свободы я хватил. Так легкие можно сжечь чистым кислородом.
После болезненного разрыва с любимой и безболезненного разрыва с семьей, после окончания лицея и попытки поступить в консерваторию, оставив в спящем городе друзей, грязной дождливой осенью я бежал. На Восток. Я бежал по стране - за мной гналась моя Родина. Гналась, чтоб убить меня на одной из своих бесконечных войн.
Я был одинок и подавлен. Я был болен.
Триединство распалось. В голове однообразно и безнадежно царил хаос, мысли метались, сталкивались и бились на режущие осколки. Душа впала в кому, закуклилась и твердым неживым камешком лежала на дне. Тело валялось на полке внутри железной коробки вагона и ползло, и неслось сквозь огромные пространства, безучастно лежащие вне. Диссонанс между реальностью и действительностью был мучительный. Хотелось разрушить его, но не было воли. Полубред сменял полусон. Так шло время.
Сквозь вагонное стекло плоскость абцисс-ординат казалась плохо нарисованной декорацией. Вот уж воистину: весь мир театр, а люди в нем... не актеры даже, а марионетки. Все связаны между собой ниточками отношений. Все дергаются, дергают друг друга - это и называется жизнью. Любое движение, слово тех, кто рядом, не окажется безнаказанным для тебя. И наоборот. Полнейшая зависимость.
А если дать марионетке абсолютную свободу? Свободу мысли, действий, чувств. Что будет, если перерезать ниточки?
Естественное стремление к абсолютной свободе, если двигаться в правильном направлении, оборачивается противоестественным (ли?) стремлением к смерти. Ну да лучше прочесть об этом у Сенеки Л. А. Хотя бы в таком попсовом варианте, как "Письма к Луцилию".
Мне же стремиться к свободе относительной, по молодости лет казалось недостойным, и, я бы даже сказал, унизительным.
Какой великолепный, солнечный и тёплый был октябрь в Сибири. Дни стояли прозрачные до звона. Голубовато-хрустальные, как прелюдии Шопена. Пока ещё незнакомый мне город исцелял меня последним осенним теплом, красно-желтым кленовым листопадом от слякоти и неудач Европы. Что-то неопределимое было в этих днях, какой-то надрыв, какая-то искусная искусственность.
Это было начало. Начало моего свободного падения. Парения. Полёта. Начало времени без обстоятельств. Сколько всего случилось потом.... Но какое было начало! Голубовато-хрустальное как прелюдии Шопена.
Я занял номер в четвёртом этаже самой дешевой гостиницы. Маленькая комнатушка, оклеенная обоями невыяснимого цвета с пятнами самого разнообразного происхождения, размера и окраски, с сохранившимся только у потолка ботаническим орнаментом. Узкий тамбур при входе с чугунной раковиной и дверью в туалет. Вместо вешалок в стены вколочены разнокалиберные гвозди. Мебель из прессованных опилок с идущей трещинами и буграми, местами облупившейся полировкой. Собственно и мебели-то: шифоньер, с варварски ампутированной левой дверцей, тумбочка, она же письменный стол, она же стол обеденный, два стула с прожженной в одном и том же месте - точно посередине сиденья - обивкой и кровать, от рождения панцирная, но в процессе эволюции решетку сменила дверца шифоньера.
Сама гостиница - серый пятиэтажный барак с единственным входом - подъездом посередине. Два других подъезда замурованы сразу и до тех пор, пока будет стоять это творение функциональной архитектуры. Изнутри каждый этаж пронизывает прямой, во всю длину здания, коридор. На первом этаже административные и прочие службы, никогда не работающий буфет и круглосуточно работающий ларёк с водкой и сигаретами. В дальнем конце коридора - душевая, весьма достоверно имитирующая интерьер пытошной смутного времени: стены седые от плесени и выступившей из-под краски отсыревшей извёстки, зарешеченное маленькое окошко под потолком, склизкий каменный пол с вонючими сливными отверстиями-ямами, дном своим имеющими мезозойские пласты. Из артефактов, не относящихся к эпохе - четыре проржавевших душевых соска. Функционирует, разумеется, один.
После двадцати двух посторонним вход запрещен, нагревательными приборами и кипятильниками не пользоваться, смена белья - вторник.
Романтическое название гостиницы - "Дом артистов цирка" - естественно проистекало из ее ведомственной принадлежности. С гастролями очередного шапито в "Дом" вваливалась весёлая и пьяная толпа циркачей.
В каникулы свозили сюда из районов детишек на соревнования, спартакиады и прочие экскурсии. Педагоги с бешеными глазами, бегающие с этажа на этаж, дабы отделить мальчиков от девочек, девочек от мальчиков, козлищ от агнцев, злаки от плевел - эфемерный заслон могучему детскому либидо.
В демисезон останавливались матери новобранцев, до последней дозволенной провожающие своих чад.
Были здесь и более-менее постоянные жильцы: чурки, торгующие анашой, проститутки, артисты. На чурок раз в месяц устраивались облавы, но под раздачу попадали все - тогда приходилось просыпаться от хлещущего света ментовского фонаря.