# Романтический сюжет в стимпанковском антураже

Дмитрий Апрель

Дмитрий АБРОСОВ


Романтический Сюжет в стимпанковском антураже

к А.М.


Накинув на плечи шотландский плед,

поднесённый вышколенным стюартом,

он кладёт на сукно горсть золотых монет,

отставляет коньяк и бросает карты.


Встаёт из-за ломберного стола,

скрывая досаду от проигрыша за словами:

- Господа, у меня игра совершенно не шла -

на руках и в голове одна... бубновая дама.


Принимая молчаливое согласие от

партнеров, выходит на палубу, в ночную стынь.

Закуривает, облокотившись на фальшборт,

На баке четырехтрубного парохода. Один.


Не чувствуя аромата табака, смотрит вниз.

В бездну, что одновременно отталкивает и манит.

В голове какая-то дурацкая мешанина из

дурных предчувствий и ненужных воспоминаний.


Сегодня утром, на прогулочной палубе он увидел ту,

Которую знает очень давно. И вот что странно:

он не думал о ней никогда. Но, валяясь в бреду,

в бурском фургоне со скверной раной,


он отчетливо видел её. И только её.

Вдалеке поначалу. Но после всё ближе, ближе...

Поворот головы, губы, глаза... Но в тот раз вороньё

осталось голодным. Вопреки всему, выжил.


И ещё как-то раз, то же самое, в Индокитае.

В приступе лихорадки. Но обошлось опять...

А потом он о ней старательно забывает.

И не помнит. Не думает. Да и к чему вспоминать?


***

Вот как-то раз "Ведомостях", с утра,

в разделе светской хроники, прочёл о званом бале,

на котором А. М., красавица, наследница et cetera,

без устали и до утра "блистала".


И вроде, ерунда и, вроде бы, пустяк.

Но мир вдруг потускнел и выцвел постепенно.

Ну, средство против этой хвори известное - коньяк.

Он вспоминал о том, как будучи студентом,


вошёл в один весьма почтенный дом в столице.

Его рекомендатель, майор в отставке, помещик костромской

реформой разоренный, письмо составил сослуживцу,

что был больших чинах и милости, но "в доску свой".


В письме, конечно, майор писал о том, как молодыми

они с землей мешали английского дворянства цвет,

о "тонкой красной линии", стоящей перед ними,

о блеске юности, огня в дыму и стали, и эполет.


Прочтя до самого конца письмо от друга,

слезу суровую смахнул украдкой генерал,

потом представил гостя домочадцам: супруге

и дочери. Вот так он в первый раз её и увидал.


В том году ей исполнилось только одиннадцать лет.

- Je suis très heureux de vous rencontrer, - в реверансе

закончила фразу. - Moi aussi, mademoiselle - в ответ.

Он стал преподавать ей фехтование и танцы.


И так ласково принят был он, но по прошествии года

покинул страну, и уехал в какой-то далекий край.

Молодость так своеобразно определяет свободу:

упереться куда-то. Ну, да вольному - воля, спасённому - рай.


А потом, на Ривьере в южной Франции он был замечен

случайно на улице. Разумеется - приглашён на обед.

Давний знакомец, друг семьи, "Ах, какая приятная встреча!"

Ей тогда уже было неполных семнадцать лет.


- Мы слыхали, Вы были в Египте с профессором Петри...

- Но ведь там крокодилы! - Да, таскал золотишко

из пирамид. - А берберы? - Пустяк. Вот пустынные ветры,

жара, мошкара и вечно хлюпающие подмышки -


настоящее зло. - А крокодилы?! Вы видели крокодила?

- И даже ел. Крокодил уступает в кровожадности комару.

- Крокодил на обед! Tres charman, очень мило!

А в голове крутилось: "Я иду по ковру, я иду, пока вру".


- Maman, ce que je peux aller ce soir à danser avec

mon maitre? Маман кивнула - Oui, ma cherie. И пригубя

кюрасо, - я надеюсь на Вас, молодой человек -

она так ветрена, не отпускайте её никуда от себя!


- Je vous invite... - Нет, я приглашаю Вас, - сказал он.

И они танцевали. Боже мой, как они танцевали!

Это было похоже на небыль. Это было похоже на сон.

Так что замерли все, кроме оркестра, в курортном воксале.


Как статуэтка из воска, она кружилась и таяла в вальсе,

глаза сияли восторгом. Она была так хороша!

И крепко ладонью сжимала его горячие пальцы,

и радостно замирала на грани боли душа.


А после, поднимаясь по тропинке в пансион,

они болтали весело о разных пустяках,

И в голове безудержно звучал вальс "Songe d"Automne".

Ведь в музыке всегда есть больше, чем в словах.


Она сказала будто себе "Maintenant", а потом ему:

"Не нужно сейчас на меня смотреть!

Мне нужен от Вас один, лишь один поцелуй"...

Дети часто играют в любовь и в смерть.


А назавтра он был уже на пути в Касабланку.

И добравшись до телеграфа, отбил сообщение в Ниццу -

в цветочную лавку с доставкой. Разбитым пером на бланке

написал "В благодарность за..." И перевернул страницу.


***

Так вот, тот день, что начат был с газет и коньяка,

закончился, естественно, прескверно:

абсентной горечью, царапиной от шпажного клинка.

И надобно еще домой добраться до Шпалерной.


Извозчик причитал: "Да как же это, барин?"

И в такт его словам ему кивала лошадь,

дорогу освещал на облучке фонарик...

В иных воспоминаниях нет ничего хорошего.


***

И он обо всём забыл. О лицах и именах.

На то есть дела: коня положить, лечь самому,

крепко конскую морду закутать в шемах,

когда надвигается пустынный самум.


Проще без воспоминаний терпеть хамсин,

пока он рисует затейливые вензеля

на жарких сухих покрывалах пустынь,

арабской вязью выводит: "Хамду Лилля".


Лучше занять себя чем-то в муссон,

когда приходится жить в воде и водой дышать,

и кожа на ощупь становится, как мокрый картон,

и кажется даже, будто размокла душа.


Жизнь перевалила, если не за полдень, то за треть.

Правила стерла, взамен привычки дала:

посмотреть в сапоги перед тем, как их надеть,

почуяв людей, карабин перекинуть на луку седла.


Никогда не показывать спину, и не оставлять следа,

не обещать ничего, не надевать ярмо,

пить, там где пьет твой конь - там чище вода...

В редкий приезд домой он получил письмо:


"Здравствуйте, мой учитель, наставник, мой друг,

Моё детское божество. Надеюсь, Вы не забыли

свою бездарную ученицу..."... Вдруг

строчки письма как-то странно поплыли.


"Я надеюсь, Вы в добром здравии и в порядке Ваши дела..."

"Я выхожу" (зачёркнуто) "У меня намечается брачный союз..."

"Я не знаю, чего я от Вас ждала. Ничего не ждала.

Но теперь навсегда расстаюсь. Остаюсь


Ваша маленькая А. М." Вот так.

То, что сбыться никак не могло, того и нет.

Тогда он понял, что судьбой ему подан знак.

И оплатил билет на пароход в Новый Свет.


А теперь он стоял на палубе, на ветру,

с вялой брезгливостью думая о судьбе.

И лейтмотивом: "Я иду по ковру... Да кому я вру?!

Бессмысленно вру столько лет самому себе".


Не зная чем ещё помочь своей беде,

он в сердцах про себя произнёс: "Вот чёрт!

Утонуло бы это всё вот в этой солёной воде!"

В салоне играл оркестр. Корабль взял крен на борт.


А потом, когда ночь перестала быть томной,

и дирижёр музыкантам сказал: "Мы играем в последний раз.

Нам, друзья, уже не спастись, так уйдем достойно!",

над чёрной водой Атлантики грянул тот самый вальс.


Бали - Формоза. 2015 год.