Десять последних дней мы провели вместе. Этот срок назвал он:
- Приезжай, мне оставаться после 19-го - ни-ни...
Мама потом заметила: - Как будто у него был билет на это время!
***
Сколько себя знаю, папа всегда был рядом. Кроме последних двадцати лет, когда сбежала из-под его опеки - хотелось пожить собственным умом. Иначе он подстилал "соломку" везде, где я могла упасть. Дочь, урожденная им в 44 года, неизменно казалась маленькой...
Помню себя совсем крохой - может быть, года полтора, - папа надевал на меня носочки в сиреневую полоску, платье с переливающимся узором и хлопал в ладоши: пляши! Ты голубка теперь... А я верю и рада стараться!
Он носил меня то на плечах, то на голове. Или ляжет на спину, ноги согнет в коленях, посадит меня на носочки, и подбрасывает, и подбрасывает. Я хохочу! А уж на руках подбрасывал - до самого потолка!
Спала я тоже с папой - до пяти лет. Укладывая, мои руки возьмет в свои, чтобы не шевелилась, и начнет рассказывать. День - сказку, день - историю.
В детском сознании все переплелось: пушкинский петушок, предсказатель будущего, возвышался, конечно же, над древней Казанью. Будущее хану предвещала дочь-умница Сююм-бикэ. Ее образ, в свою очередь, сливался с Прекрасным Иосифом из Библии, любимым сыном Иакова. Это он разгадал злому фараону сны...
И все персонажи отцовских рассказов - это была я... ведь папа часто повторял: - Будь умницей, если хочешь, чтобы я тебя любил.
Ум был лучшим достоинством в глазах отца. И потому он хотел дать мне имя той самой казанской княжны. Cверстниц звали новомодно Эльмирами, Регинами, Альбинами... А у меня традиционное имя с фарси - Нурия. Обижалась на маму: за что я-то страдаю?!
- А если бы Сююм-бикэ? - возражала мама.- Или Нури-Эсма? Это я еще как-то отстояла первое имя бабушки, иначе отца было не переубедить...
Бабушку-тезку я не застала - она умерла за три года до моего рождения. О ней рассказывает мама - со смешанным удивлением, восхищением и непониманием. Как-то она застала свекровь, семидесятилетнюю старуху, - так полагала мама в свои двадцать лет - танцующей перед зеркалом!
А поводом было новое платье. И духи! - папа часто дарил ей подарки, торопился воздать сыновний долг. Когда деда, потомственного священника сослали в Туркестан, детей хотели забрать на перевоспитание в коммунистическом духе. Старшие - тетя, дядя и папа - разбежались по разным городам, лишь бы не в приют, а бабушку с двумя малютками выселили из дома. До возвращения папы на родину - через четверть века! - она так и скиталась по чужим углам.
Несколько рассказов отца о том времени прочно врезались в мою детскую память. Сразу после побега он торговал питьевой водой на железнодорожной станции в Бугульме. Бежал осенью, без вещей, да и то, что было на нем, со временем обменял на еду. Когда подморозило, босоногого мальчика в одной рубахе колотило не на шутку.
Одна сердобольная русская женщина, наблюдая страдания двенадцатилетнего сироты, предложила стать ее сыном. Детей у нее не было, а, видимо, хотелось.
- Я кричал: нельзя! Мне нельзя! - рассказывал папа. - Был соблазн обрести дом, но воспитание не позволяло. "Ты же кяфер, это грех!" - отвечал я ей, а сам просто ревел...
Женщина, вероятно, привязалась к нему сердцем - из дома принесла сапоги, теплую одежду, еду. Тем и спасла отцу жизнь.
В детстве очень хотелось поделиться всем, что у меня есть, с этим мальчиком. Трудно было отождествлять его с папой, но он был близкий и родной...
А еще хотелось сказать "спасибо" той доброй женщине...
***
Мое же детство было вполне благополучным. Мы жили в просторном доме с большим яблоневым садом. У папы была машина "Победа" и мотоцикл "Урал". Дома из мебели стояли дубовые шкаф и стол, кожаный диван, венские стулья, на окнах висели бархатные портьеры - всё основательно. В чулане не переводились туши мяса, мешки с рисом, мукой. И непременно бочки с квашеной капустой, солеными огурцами, медом. Папа даже хлеба покупал по пять булок за раз, чтобы всего было вдоволь!
По специальности отец был военным летчиком. Учился авиации по поддельному паспорту. Как и его брат - в Казанском финансово-экономическом институте. До начала финской войны они скитались по всему Советскому Союзу - от пожара до пожара, - получая, как погорельцы, новые документы. Но вскоре обнаруживались настоящие жильцы и приходилось скрываться дальше.
Тетя вышла замуж, сменила фамилию, тем самым избежала участи братьев. Ее брак вряд ли был по любви...
Эта самая тетя хотела, чтобы я пошла в музыкальную школу - слух есть, и голос тоже... вдруг сценическое будущее?
А папа возмущался: - Мой ребенок?! Развлекать публику?! Ни-ког-да!
Хотя домашние концерты, когда я выступала на стуле, слушал с удовольствием. Он и сам играл на баяне, и пел замечательным баритоном. В основном, грустные татарские песни. И если только выпьет, запевал "Калинку" или "По диким степям Забайкалья".
Со временем папа отказался от курения и спиртного, стал вести праведный образ жизни. Молился пять раз в день, постился. Редко-редко, и то укрывшись одеялом, - чтобы Бог не видел? - сбивался на русские частушки или какую-нибудь веселую моряцкую песню. Мама в такие минуты озадаченно округляла глаза и тихо вопрошала: "Еще чего?". А папа прервется тут же и говорит:
- Душа тоскует... понимаешь? Душа...- Было странно слышать подобное из уст скитальца, наконец, вернувшегося на родину. Его душа, вероятно, тосковала по молодости...
О том, кем мне быть, родственники спорили часто. Сама, конечно же, мечтала стать артисткой - как и многие девочки моего детства. Или певицей. Или и то, и другое вместе. Моей главной фантазией было прямо в кинозале подняться с места, побежать по спинкам сидений и с ходу влететь в кадр! И повернуть сюжет в нужное русло! Зрителей потрясти своими талантами так, чтобы говорили: надо же, ведь она только что сидела здесь! А мы и не догадывались...
***
Однако папа был против каких бы то ни было иллюзий относительно будущего.
- Ты пойми, - говорил он доверительным полушепотом, - нам не дадут! Не позволят! Это не наше время и не наша страна... Правительство - сволочь! Грабит собственный народ...
Но я же хочу стать артисткой-певицей-ученым-писательницей-журналистом!
- И я хотел, - продолжал папа. - На небо спокойно смотреть не мог - так хотелось летать... Не дали же! Фашисты... Выбери что-нибудь для жизни. Женщине хорошо быть бухгалтером, например.
Бухгалтером! Скажет тоже... Это как у него в конторе тетки что ли? Толстые, с накрашенными губами и в синих нарукавниках. Кудрявые все как близнецы... Не-е-ет, я такой не буду!
Если для жизни, то... тогда уж геологом. Или... архитектором. Ну, на крайний случай учительницей литературы!
***
На вопрос о будущей профессии маминым подружкам отвечала совершенно иначе.
- Я буду работать на кондитерской фабрике. И есть все время шоколад! - выдавала бойко. И, самое главное, искренне.
- Тебя что же, любимый папочка не кормит шоколадом? - тетки явно дразнили.
После некоторого замешательства - ведь кормит же - добавляла:
- А я хочу коробку шоколада! Чтобы не кончался.
- Ооо, столько на работе есть нельзя, - подзадоривали меня дальше, - уволят!
- Тогда... куплю коробку с первой же зарплаты, - не терялась я.
Много лет подряд - и когда училась в институте, и когда уже работала, - встречая меня, мамины подруги регулярно спрашивали: купила я все-таки свою коробку шоколада или нет?
Я - не купила. Купил папа. Когда сдала первую сессию и приехала на каникулы. Коробка оказалась гораздо более скромных размеров, чем я представляла. В ней было плиток двадцать или тридцать, уже не помню. Он преподнес ее скромно, не подчеркивая, что осуществляет мою подзабытую детскую мечту: - Кушай после обеда, полезно для мозговой деятельности.
Я послушно отламывала понемногу, заучивая интегралы и дифференциалы. Последние плитки даже подернулись серым налетом несвежести - так надолго хватило этого шоколада...
***
Телевизор купили тоже в марте. Год какой был, не помню, кажется, я уже училась в школе.
Спорная была покупка: папа сопротивлялся. Он утверждал, что это дополнительный источник скверны. А мама переживала: дети растут обделенные... Говорят, хорошие фильмы показывают.
Споры я слышала, но понять о чем речь не могла: телевизора еще не видела! В кино, конечно, мы ходили часто. Но тогда трудно было представить, что это чудо может быть домашним. И рукотворным! - Нажал кнопочку и вот оно!
Мама, видимо, не очень верила, что уговорит отца. Потому никоим образом не дала нам, детям, понять о важной покупке - мало ли... сорвется.
И вот плетусь я с улицы - очень хорошо помню свое настроение в тот день, - надоел посеревший снег, колючий ветер. Мне еще пришлось обходить жутко большого быка - на нашей улице не редкость, - набрала в валенки снега. Вдобавок зудились ладони - весенний авитаминоз, сколько ни ешь моркови...
Дома родители копошились вокруг большого серого ящика с надписью "Рекорд". На все вопросы в один голос отвечали: - Сабр! (Терпение).
Легко сказать... тем более я смутно стала догадываться, что... из него, может быть, птичка вылетит!
***
Нет, не птичка. В одну секунду в наш дом ворвалась другая жизнь! На экране девушки с розами на лбу собирали яблоки! И пели удивительными (как сейчас понимаю, оперными) голосами!
- Это кто?! Это где?! - закричала я от неожиданности.
- Украинки... Украина, - ответил папа сдержанно. Было очевидно, что в споре с мамой он проиграл.
Боже мой... живут же люди! У нас зима, у них - лето! Яблоки, конечно, и у нас растут, но мы же не собираем их в красивых платьях! Зацепишься за сучок, порвешь...
А у этих красавиц такой заботы, похоже, нет... И розы... Зачем им на лбу розы?! Чем непонятнее, тем больше хочется! Ленты по бокам тоже пусть будут!
Невыносимо было смотреть на чужое лето на исходе надоевшей зимы. Телевизор я поняла как окошко, которое открывается каким-то волшебным образом, и показывает жизнь других. Сию минуту.
Это тогда у меня возникла мысль: раз на свете есть Украина, где круглый год райская жизнь, ее надо найти!
С того дня и до конца детства на вопрос "кем хочу стать", я отвечала:
- Украинкой!
А потом лишь стеснялась этого, но в душе продолжала хотеть...
***
Не скажу, что испытывала неудобства от того, что татарка. Папа постарался в пользу культуры и истории - с национальным достоинством все было в порядке..
Да я и сама была круглой отличницей. Еще бы, мне школа дорого досталась! Для зачисления в первый класс двух месяцев не хватило - я же родилась в ноябре. Так верила, что примут! Ведь читать и писать умела, и была акселератка, как тогда начали говорить о долговязых детях. Увы...
Это был тяжелый год. Дома оставаться одна боялась, в детский сад уже не брали. До обеда, пока брат с сестрой в школе, мама просила присмотреть за мной соседку. Иногда отвозила к своему брату в деревню. Жизнь у дяди - отдельная история. Хоть и обходились там со мной как с хрустальной вазой, я очень скучала по дому. Но время пребывания в деревне зависело не от моих капризов, а от того, на сколько хватит отца - жить без меня...
И когда, наконец, пошла в школу, была готова принять все ее условия. Учеба давалась легко, сложнее было подчинить дисциплине вольный образ жизни . Но я очень старалась жить правильно. По двадцать минут жевала утренний бутерброд, потому что столько длился завтрак маленького Володи Ульянова. Хлеб уже совсем размякнет во рту, а я смотрю на часы, прежде чем проглотить - надо растянуть время.
Помню, как после очередного чтения о жизни Ульяновых я "отделилась" от семьи. В тот раз учительница процитировала, что
"...Володя ел из отдельной чашки", что "...у него была отдельная посуда".
Дома достала из посудного шкафа тарелку, чашку, ложку и водрузила эту композицию на самую верхнюю полку в гостиной, где раньше стоял портрет бабушки - не перепутали бы! Родители долго не могли убедить меня "вернуться". Потом папу осенило, что книга эта была написана после революции для просвещения неотесанных мужиков! Которые ели из общего котла.
- Эх, засоряют ангелу мозги, - вздыхал он.
В восемь вечера, как правило, папа громко читал житие святых. Не знаю, как старшие брат и сестра, а я слушала библейские истории как сказки. Ничего общего с нашей жизнью в них не было, а до прозрения мне было далеко. В моем восприятии история пророков легко уживалась с увлекательными историями пиратов или даже с любовными историями. Если таковая попадала в руки.
В дедушкиной мечети - уже без минарета - располагалась теперь библиотека. Там работала приятная на вид женщина, но суровая по нраву. Я прибегу с прочитанной книгой - скорее дайте новую! - она не верит: что-то быстро читаю. Заставляла пересказывать содержание... Лишь после этого подбирала мне очередную книгу и просила не спешить.
Жажду впечатлений трудно было утолить: успевала прочитывать книги и брата, и сестры. Как же иначе - где-то большая жизнь, Украина (!), а я буду в час по чайной ложке к ней подбираться?!
***
Но... все прогрессивное было связано с телевидением. В девять вечера смотрели программу "Время". Папа громко объявлял момент тишины. Сам почему-то садился подальше от телевизора. Если кто помнит времена Брежнева, в начале всегда - сводки с полей, заводов, буровых скважин. Цифры-цифры... Мы, дети, лишь пережидаем - потом будет художественный фильм! А папа сильно волновался...
Сначала смотрел и качал головой, потом начинал вздыхать. На пятой минуте перечисления успехов не выдерживал: - Нет правды на свете! То встанет, то сядет и, обращаясь к маме, говорит: ложь! Ну ведь ложь все это! Неужели никто не видит?!
Заберется ногами на стул, сядет на спинку и уже оттуда вскидывает руки: совести у них нет! Фашисты...
- Все! - кричал в конце, - выключайте телевизор! Всем спать! Такое телевидение вас только развращает!
Мы, без сил против воли отца, ложились в постель - с фонариком - и читали под одеялом ...
***
Одно время я увлеклась Максимом Горьким. Не потому, что нравился или посоветовал кто-то, нет... На хорошие книги в библиотеке была очередь. Пока ждешь, надо было что-то читать.
А еще Горький был без ударений. В татарской школе вся литература испещрена ударениями. Без них трудно правильно произносить. Папа же говорил: учи русский так, чтобы знать лучше самих русских! Тогда у тебя будет шанс показать и ум, и другие способности.
Вот я и читала Горького. Вслух. Когда дома одна. Смотришь в книгу и аж земля уходит из-под ног - ориентиров-то нет! Но я была решительна, как будто наверняка знала, что произносить надо так, а не иначе... Пока читала, видимо, не только язык выучила - успела заразиться революционными идеями. Папа откровенно горевал: что из меня будет? Дома - одна мораль, в школе - другая...
Вот с таким бардаком в голове я вступила в свою юность...
***
С этих самых юных двенадцати лет, как потом я узнала, началось мое диалектическое "отрицание отрицания".
Папа, как пережиток капитализма (привет Горькому!), на продажу выращивал зеленый лук. На православную Пасху, а потом и на майские праздники, он пользовался огромным спросом. Базар в Бугульме заваливали зеленым луком, и он весь распродавался! На пирожки.
Весна в Поволжье капризная, чтобы лук вырос к Пасхе, надо поколдовать над ним. Это было по отцовской части, а мы включались на последнем этапе предпродажной подготовки.
Папа подкапывал лук, отряхивал корни от земли и в больших тазах подтаскивал его в баню. А мы - мама, сестра и я (брат обычно прогуливал это мероприятие), - убирали пожелтевшие перышки, подрезали корни. И непременно в прохладном помещении, чтобы не завял, и осторожно, чтобы не полопались нежные перья. И так, пучок за пучком, килограммов двести за раз! Тяжелый труд...
Но игра свеч стоила. За удачный базарный день можно было заработать сто рублей! Среднемесячный заработок по тем временам. Отец обещал нам всем по желанной покупке и слово свое держал.
Но мы все равно неохотно поддерживали его рыночные затеи. А их было достаточно. После лука начинались ранние огурцы. Потом морковь. К осени другая забота - куда деть яблоки. А весной - картошку...
Сельский образ жизни нам не очень нравился. Тем более, что у нас была квартира в центре Альметьевска! Папа там ночевал лишь один день, прежде чем решить, где жить:
- Чтобы я согласился на общежитие! - он так называл многоквартирные дома. - Один сосед орет пьяные песни, другой храпит! Нет уж. Я - в своем доме! На своей земле! И добровольно ее не покину!
Так мы остались жить в деревне. Двадцать километров, которые отделяли от заветного города, так и не были преодолены нашей семьей. Квартиру сдали государству...
***
Но посещение самого рынка - это было интересно. Хотя брал нас папа неохотно. Во-первых, нужно было вставать в четыре утра. Пока нас поднимут, пока погрузка - уже пол-пятого. Надо было торопиться, чтобы занять хорошее место...
Папа мог в одну минуту передумать ехать на ближайший рынок в Альметьевске и отправиться за пятьдесят километров в Бугульму - "Бугульма наша!". Он ее всегда предпочитал, несмотря на отдаленность - наши корни оттуда. И к началу базарного дня в шесть утра успевал доехать и разложить товар на витрине.
Рядов лука, помню, бывало видимо-невидимо. Покупатели ходили от продавца к продавцу, пробовали перышки, качали головой, рассуждали. Папа не ждал, когда к нему подойдут, а зазывал по всем канонам рынка:
- Подходи народ, свой огород, половина сахар, половина мед!
Я в такие минуты пряталась под стойкой - стыдно. Ну какой мед в луке? Вранье же... И что мы за барыги такие?!
Улыбку на лицах покупателей папа все же вызывал. Его хороший русский тоже играл немаловажную роль.
Уж не знаю, отчего зависит удача, но на базаре она сразу дает о себе знать. С легкой руки первых покупателей распродавался или пропадал наш труд. При любом исходе часам к восьми папа давал денег и отпускал гулять - купить воды, булочек, ирисок.
Мой первый самостоятельный поход по базару закончился в цветочном ряду. Продавали удивительной красоты тюльпаны! С ними нельзя было расстаться... Я ничего лучше после украинских яблок еще не видела... Забыв про жажду и несостоявшийся завтрак, скупила у бабушек все, на что хватило денег. И вернулась к папе с видом, как будто жар-птицу поймала. Его лицо сначала вытянулось от неожиданности, а потом он изрек огорченно:
- Эй, балакай, как ты будешь жить в этом мире? Сначала - хлеб, потом - музыка...
("балакай" - деточка)
***
На самом деле, красоты в моем детстве хватало.
Взять хотя бы восход солнца в холмах. Это незабываемое впечатление, когда день уже наступил, а солнце все еще интригует...
Только в первую секунду появления из-за вершины можно увидеть его огромный оранжевый диск. Потом оно становится огненным шаром с трудно различимыми границами.
Вечером так же внезапно садится за холмами и наступает бархатная темнота. Когда луна кажется больше и звезды ярче...
И этот бенефис солнца я наблюдала в окно каждый день.
Из дома выйду на крылечко - рядом моя собственная клумба. Папа отвел мне землю - метр на полтора - для экспериментов. Одноклассница Дания (с ударением на последний слог) поделилась семенами цветов - родственники прислали из Ташкента. Я не очень верила, что из них что-то вырастет. Но семена проклюнулись, быстро пошли в рост, и даже вытянулись до метра. И дружно зацвели! Это оказались шафраны и циньи, как потом я узнала. А тогда были просто разноцветным чудом, к рождению которого я была причастна.
Отец возле них останавливался надолго и перебирал свои четки:
- Хвала Аллаху... из одной и той же земли из крошечных семян рождаются такие несхожие растения... такой невиданной красоты...
Дальше на пятнадцать соток начинались папины эксперименты: яблони, скрещенные с грушей, сливы, привитые к вишням...
Сад родился благодаря или наперекор обстоятельствам. Родители работали в городе, на нефтяных предприятиях, жили в пригородной деревне. Раз они имели неплохой заработок, землей пользоваться для пропитания не имели права! Так, во всяком случае, решил сельсовет.
Ну и отрезали нас от земли! Неважно, что ей никто другой не мог пользоваться - участок-то на нашей территории! - главное, чтобы мы пользу не извлекали. И так живем как буржуи... недобитые.
Под пользой подразумевалась, вероятно, картошка. Второй хлеб страны. И когда папа засадил участок фруктовыми деревьями, власти ничего против не имели - баловство.
Апорт, полосатый анис, башкирский красавец, антоновка... И еще много других забытых названий... Они звучат как язык детства. Яблони - на удачу, яблони именные - каких только у нас не было...
Ранетка цвела первой розоватым цветом. Еще без листьев, покрывалась роем пчел и гудела как живая. Папа подводил меня, трусиху, к ней и стоял рядом как гарант. А сам, к моему ужасу, подсаживал пчел на руки и ноги. Так он лечил непроходимость сосудов, заработанную в лагерях. Положительный эффект, очевидно, был - со временем врачи сняли страшный диагноз.
Плоды сначала краснели - кислые еще! Потом начинали сизеть... И лишь когда станут цвета фуксии, они наливались медовой сладостью. Уже глубокой осенью такая благодать все еще радовала глаз...
Ох, не только русский мужик ленив и нелюбопытен, татарин тоже... Папа предлагал и соседям саженцы яблонь, груш, вишни... Но многие ограничивались привычными рябиной, черемухой, акацией... А их дети лазили потом к нам в сад, ломали яблони - к глубочайшему возмущению отца.
***
Когда мы, дети, разъехались, сад стал обременителен родителям. Много паданки, мух... Деревья спилили собственноручно.
Но по одной яблоне каждого сорта, а так же вишню, иргу, крыжовник, восьмидесятилетний папа потихоньку пересадил ближе к дому, для мамы:
- Ты молодая, и останешься, когда я уйду. Но и ты состаришься, будет трудно ходить... А так выйдешь, и хоть по ягодке сорвешь - для души...