Текст пока не отредактирован, так что - извините за технические издержки. Он как нефильтрованное пиво - свежо, но небезупречно...
Writers Guild of America,
West, Inc. Los Angeles
Intellectual Proprty Registry
Registration #1106208
Американская Писательская Гильдия
Лос-Анджелес
Зарегистрированные права
Сертификат # 1106208
ДВЕНАДЦАТЬ
ПИСЕМ
ДРУГУ
От автора:
События, описанные в романе, не автобиографичны. Материал основан на личных наблюдениях и обобщениях. Любые совпадения случайны и носят характер домыслов.
**********************
....Не бойся ничего, что надобно будет претерпеть...
Откровение 2 : 10
Письмо первое.
Здравствуй. Я долго размышлял как к тебе обратиться, чтобы получилось тепло и правдиво. Казалось бы, чего проще начать разговор и не побояться собственной искренности. То же самое, что затеять беседу с самим собой: без фальши в голосе и без нужды показаться лучше, чем ты есть на самом деле. Я вдруг поймал себя на осторожной мысли, а получится ли, и мне на минуту показалось, что я тебя совершенно не знаю. И это после стольких лет... Прости мне великодушно мое некоторое смущение и по сему просто, здравствуй. Я не писал, хотя давно собирался, но всё как-то было не с руки. Медлил, приводил думы в порядок, вероятно, поджидая душевный настрой. Вообщем, ты понимаешь, тем более, что я привык с тобой делиться не столько новостями, а своим настроением и умозаключениями. Знаю, что не будешь удивлен, как и я сам в тот момент, когда положил перед собой лист чистой бумаги. Послания подобного рода нужны в первую очередь тем, кто берётся за их написание. Хочу разобраться в смутных догадках с твоей помошью и, зная наперед ответ, я, тем не менее, вовсе не ищу поддержки.
Всё чаще оглядываясь назад, я задумываюсь о том, как жизненные обстоятельства могут сделать человека продуктом, а зачастую - жертвой. Не те условия, в которых он находится, может, даже и не по своей воле, а то, чему не всегда под силу противостоять. Неужели так уж и нет выхода или всё то же самое заставляет думать и действовать иначе, толкает на поиск, мобилизует волю и в итоге приводит к самореализации? Ты возможно спросишь, а стоит ли вообще оглядываться? Зачем судорожно цепляться за дни, канувшие бесповоротно, которым уже не суждено повториться более никогда. Что там искать, кроме воспоминаний о совершённых ошибках? Не лучше ли смотреть только вперёд, не обременяя дух и не нагружая совесть? Что ж, может быть, ты где-то и прав, но мне кажется, что взгляд в прошлое просто необходим. Я лично нуждаюсь в нём совершенно точно. Без него для меня нет настоящего...
* * *
Многое, а справедливей сказать, всё, что происходило со мной в детстве получило свою объективную оценку и понимание потом. Тогда я был лишь участником событий и едва их очевидцем. Моя сознательная жизнь началась где-то лет в пять, а до того момента память сохранила лишь смутные очертания окружающего мира, похожие скорее на чёрно-белые фотографии из родительского альбома. Так сложилось, что первой отчётливо увиденной и запомненной мною жизненной картинкой стал типичный одесский двор на Молдаванке. В самом ее сердце. По сути дела, в этом знакомом всей стране по литературе и вечно живому фольклору городском районе каждая улица могла бы претендовать на подобное звание: такая же одинакого неприметная как и все остальные и равнозначно известная и любимая для тех, кто там родился и вырос. Мои родители жили на Госпитальной. Не взирая на новое послереволюционное название - имени Богдана Хмельницкого, улицу чаще всего именовали в обиходной речи на старый лад. Происходило это просто по привычке, без каких-либо конкретных причин и уж, тем более, без всякого тайного антисоветского умысла. Так уж повелось, что некоторые новые названия в Одессе приживались с большим трудом, не будь это сказано в качестве упрёка в чей-то адрес. Я просто констатирую факт и единственный вывод, напрашивающийся сам собой, будет звучать до нЕльзя просто: не следует пренебрегать желанием сохранять традиции.
Наш дом был построен ещё до революции, по типовому проекту, утверждённому "Одесским обществом инженеров и архитекторов" аж в 1847 году. До того момента как большевики взяли власть в свои руки и принялись налаживать новую жизнь, он был доходным и выглядел весьма презентабельно. Об этом нетрудно было судить по элементам сохранившегося первоначального декора: потолочная лепка, высокие изразцовые печи в квартирах, которые, очевидно, в своё время были подороже, так и остались, в целом, нетронутыми. Похоже, люди совсем неплохо здесь себя чувствовали. Скажи мне - где ты живёшь и я скажу - кто ты. В позапрошлом веке дом явно отражал достойное место своих квартиросъёмщиков на городской социальной лестнице и только с приходом власти рабочих и крестьян вид его изменился в соответствии с объективными пролетарскими нуждами. Квартиры слегка модернизировали и за счёт дополнительных перегородок, не предусмотренных первоначальными строительными чертежами, сообразительные красные архитекторы смогли резко увеличить количество отдельной жилой площади. При этом, правда, печь могла оказаться у соседа, но кого тогда могли волновать подобные мелочи и буржуазные пережитки? С временем на нонсенсы интерьера всё меньше и меньше обращали внимание и постепенно жильцы привыкли к несоразмерности планировки как к неизбежным в быту тараканам и клопам. Очень скоро ажурная потолочная лепка приобрела вид бесформенных бугров: при каждой новой побелеке по ней безжалостно квецали грубой щёткой, забивая с каждым разом изящный орнамент или благожелательную улыбку ангельских ликов. Плохо, когда у людей неспособных подумать о себе возникает мысль, что они абсолютно точно знают как улучшить положение других, но увы...
"...Итак, если и малейшего сделать не можете, что заботитесь о прочем?..."
Лк 12:26
Никто тогда не мог противостоять суровой необходимости текущего революционного момента и новые хозяева не замедлили внести ощутимые коррективы. Не самые лучшие, но что уж тут поделаешь? Молдаванка, как бы она того не хотела, не могла оставаться неохваченной всеобщим порывом мирового переустройства. К счастью, у горячих последователей идей товарищей Маркса и Энгельса дел было невпроворот и внешне дом остался без изменений.
Несмотря на свой солидный возраст, это довольно основательное строение никогда не представляло собой никакой архитектурной или исторической ценности и, похожее на сотни других своих собратьев, оно органично вписывалось в незатейливый ландшафт довольно неприметной части города. Я как сейчас вижу его перед собой: вход с улицы - невысокая арка с двумя чугунными тумбами по бокам в виде живого наследия засилия гужевого транспорта. Кстати, таких тумб в Одессе было в избытке и они сохранились в те годы почти повсеместно. По центру двухэтажного облупленного фасада, как бельмо на глазу, чернели широкие железные створки ворот. Трудно припомнить хотя бы одну такую металлическую конструкцию на нашей улице, выкрашенную в какой-нибудь иной цвет, кроме радикально чёрного. Естественно, и наш дом не был исключением. Ворота никто уже давно не запирал и круглосуточно полураспхнутые настежь, они едва скрывали от улицы вонючий подъезд с двумя расположенными внутри, напротив друг друга парадными. Этот полутёмный кусок перманентно сохранял неизменный специфический вид и запах, неподвластный даже сменам сезона. Мне хорошо запомнился тусклый и расплывающийся свет сразу при входе, с едва различимой тенью на веренице разномастных почтовых ящиков. Он исходил от единственной лампочки внутри где-то очень высоко под самым потолком, обсиженной мухами настолько, что цвет её впадал больше в грязно-коричневый, чем, ну скажем, в жёлтый. Главным было, не вдыхая глубоко, преодолеть это не совсем опрятное место и уже сразу оказаться в небольшом пространстве в форме замкнутого колодца.
Одесский двор... Наверное я один из немногих, кто не испытывает нежные ностальгические чувства к нему, как к нетленному символу принадлежности своей души. Много других хороших эмоций, но это. В доме их было два. Первый - с выходом на улицу и буржуйскими квартирами и следующий за ним, в глубине - для люда попроще. Там то и довелось мне провести своё детство. Выглядел он довольно обычно как и остальные одесские дворы, но в дополнение был ещё стихийно застроен сараями и голубятней посредине. Прежний хозяин, скорее всего, не допустил бы такой вопиющей анархии, но его уже давно никто не спрашивал и каждый житель норовил урвать для себя частицу незастроенной территории и как можно побольше. В результате бесконтрольного и стихийного самоуправства жизненное пространство, некогда в меру просторное, уменьшилось до минимального размера и лепить что-то ещё - означало полностью перекрыть себе кислород. К одному из углов сарайного беспредела, совсем недалеко от входа прилепилась водяная колонка с цементным отливом, которая здесь определённо играла роль центра мироздания. К источнику воды нынешние жильцы, как и их предшественники, относились очень трепетно, почти как к святыне, что, однако, не мешало им использовать его весьма универсально. Всё зависело от сиюминутных потребностей. Что там только не делали? Под краном стирали и полоскали белье, чистили рыбу, резали кур и вообще, это был настоящий оазис с живительной влагой посреди невообразимой тесноты и скученности. В особенно жаркие летние дни заботливые мамаши выносили во двор оцинкованные лохани для купания младенцев, наполняли их водой и, дав хорошенько прогреться под солнцем, сажали в эти импровизированные минибассейны своих замурзанных детей четырёх-пятилетнего возраста. Те туда уже едва вмещались, что совершенно не мешало им с полным восторгом бултыхаться и обливать друг друга с таким шумом и криком, что только глухой не мог слышать их радостного визга.
- - Мама- мама, лей на меня холодную воду! Я очень люблю моряцкую жизнь...
При этом непременно находилась какая-нибудь находчивая родительница и, пользуясь моментом всеобщей занятости, запихивала в рот своему дитю холодные вареники с вишней или вчерашний мясной биток, чтобы оно не дай Бог не схудло и не выглядело больным.
- А, что же! Так оно коники выкидывает и ничего не хочет кушать.., - деловито
объясняла она безучастной соседке, дожовывая сама то, что ей не удалось затолкать в рот своему не в меру упитанному ребёнку.
Чем не жанровая сценка советского быта самого начала шестидесятых годов? Я думаю, она бы вполне могла завоевать даже какую-нибудь поощрительную премию на выставке, посвящённой теме счастливого детства.
Мне так и не пришлось поучаствовать в этом неуёмном празднике жизни, хотя по возрасту я был ненамного старше. Во первых, бесхитростная убогость этого мероприятия уже тогда инстинктивно не вызывала во мне никакого желания сопричастности, ну, а во вторых, для водных процедур я всё же предпочитал Ланжероновский пляж, куда изредка мог попасть с родителями. Пестрая картина летних будней двора была бы не полной без вида многочисленных верёвок, с вечно развешанным для просушки бельём. Словно ванты на реях они пересекали всю обозримую перспективу и в разных направлениях, поддерживаемые шестами, трепыхались на легком ветерке паруса простыней и пододеяльников. Прачечный ассортимент периодически менялся. Освободившееся ненадолго от вываренных до белизны и отсиненных полотнищ место, тут же заполнялось предметами мужского и дамского интимного туалета в преимущественно блеклом спектре. Скудная цветовая гамма никак не баловала глаз и форма мешкообразных подштанников отнюдь не щадила эстетику восприятия. Среди нагромождений деревяных подпорок, петляя между мокрым бельем, немного повзрослевшие, гоняли на велосипедах я и мои сверстники, наматывая круги по периметру двора-колодца. Вокруг острова, слепленного из покосившихся сараев, мимо расставленных там и здесь выварок, прицепив на раму заднего колеса с помошью прищепки кусок жесткого картона, который нещадно тарахтел как плохонький двухтактный двигатель внутреннего сгорания. Скорее для острастки, чем от злобы вслед неслись ленивые окрики обеспокоенных хозяек под аккомпанемент бодро щипяшего примуса из чрева крохотных палисадников, утопающих в зелени дикого винограда. Откуда-то из потрескавшегося асфальта торчал корявый ствол, а дальше настойчиво тянулась лоза, рождая всё новую и новую поросль с девственной свежестью едва отрыквшегося листа и уже заканчивалась тонкими нежными усиками под самой крышей.
Лишеный каких-либо зелёных насаждений открытый коридор второго этажа представлял собой унылую череду входных дверей с редким сочетанием мыслимого и не лишенного паранойи стремления к хоть какой-то личной собственности. Любовно застеклённая и аккуратно покрашенная веранда вполне мирно уживалась с чужим засаленным кухонным столом. На нём, как правило, почерневший закопченый керогаз - монументальный и необыкновенно важный атрибут из всей небогатой поварской утвари. Где-то внизу смрадное помойное ведро с фанерной крышкой под колченогим тонетовским стулом. И буквально повсюду - постоянные обитатели всех видимых и потайных закутков - мухи. Мелкие и крупные, с изумрудными брюшками в неустанном движении-танце или уже навсегда завязшие в свисающей с потолка медово-оранжевой ленте липучке. Мухи полноправно контролировали всю территорию, благо их штаб-квартира распологалась тут же прямо по центру двора в виде общественной уборной с выгребной ямой, разделённой тонкой дощатой перегородкой на мужскую и женскую половину по четыре очка в каждой.
Ну, как тебе эта Молдаванская пастораль? Кстати, вполне идиллическое место по своему характеру, где только вместо молоденьких свежих пастушек и постных пастушков, играющих им на свирели, обитали мужчины поживее и понахрапистей с неизменным немецким аккордеоном и женщины с перчиком, которые томно таяли, когда их слух услаждали недвусмысленными комплиментами, наяривая под настроение "Семь сорок".
Если к этой живописной картине прибавить такие неизменные детали, как перманентную кучу строительного мусора, перемешанную с бытовыми отходами, тут же при входе да неожиданное появление из-за неё гицелей-собаколовов с длиннющими сачками в самый что ни на есть непредвиденный момент, то можешь себе представить воочию весь незабываемый колорит, который надолго засел в моей памяти.
К слову сказать, на всю эту антисанитарию и неблагородный быт никто особо не обращал внимания. Люди жили годами в тесных квартирках, воспринимая нормально и естественно окружаюшую их обстановку. Более того, нужно было поиметь за счастье обладать пропиской и жильем в Одессе даже вот в таком неприглядном месте, не изменившемся в лучшую сторону со времён проклятого царизма. Контингент обитателей по этому адресу, в основной своей массе, был не заумный и не витающий в философских сферах, а очень приземленный и практичный. Дефицит жилой площади воспринимался ими не как временное неудобство, а обязательный сопутствующий результат, неибежно возникающий с ростом семьи. Уже только от одной простой мысли, что они живут в Одессе на берегу Чёрного моря, где под боком Отрада и Аркадия, а не на мысе Кушка, омываемым водами Берингова пролива, душа уже радовалась собственному необыкновенному везению. Как это необходимо жить как все. Не играет роли - хорошо или плохо. Не просто не видеть, а самое главное абсолютно точно быть уверенным, что никому не лучше. Отсутствие предмета зависти - это уже живительный источник источающий счастье.
Та социальная прослойка, что занимала квартиры до Октябрьского переворота, постепенно трансформировалась в новые формы, но не настолько, чтобы свести на нет дух этого района. По сути дела, те же люди и те же состарившиеся, но всё ещё живые традиции. Молдаванка во времена моего детства, по всей вероятности, мало изменилась со времён легендарного Бенциона Крика и его окружения, так вкусно описанного Бабелем. Кстати, с упоминания Госпитальной улицы начинается его рассказ "Король". Помнишь, сцена со свадьбой... Не могу с уверенностью сказать, что это был наш двор, но и не буду утверждать и обратное. То, что он выглядел примерно так же, сомневаться не приходилось и не только внешне. Только слепой мог не заметить эти неподражаемые натуры, с которых хоть сейчас можно было делать продолжение правдивого рассказа, звучавшего для непосвящённых забавной одесской экзотикой. Я думаю, что мне просто повезло, если с детства посчастливилось хлебнуть этого удивительного воздуха и пребывать в атмосфере, где было больше воровской галантности и вежливых, но очень откровенных замечаний с рыбных рядов Привоза, чем желания сделать нечестный гешефт и тем самым замарать себя перед самим собой. В паре кварталов отсюда, совсем рядом, за углом на Запорожской родился незабвенный и уже совсем не книжный персонаж, а реальный Мишка Япончик, с которого, так полюбившийся, благодаря своим героям-бандитам, Исаак Эммануилович писал знаменитого главу одесского уголовного мира. Где-то по соседству по достоверным слухам проживал родной брат лихого франтоватого предводителя одесских уркоганов и героя городских преданий. Однажды мне даже случилось столкнуться с этим малозаметным пожилым человеком в крохотном магазинчике на углу Госпитальной и Запорожской. Там заправляли газированной водой алюминевые сифоны и продавали овеянные бессмертной славой папиросы одесской табачной фабрики "Сальве". Его мне показал мой давний товарищ. С ним я дружил ещё с детского сада, расположенного в пол квартале от нашего дома, на Мясоедовской. Потом мы вместе оказались в одной школе и часто вдвоём гоняли на улице.
- Смотри! - шепнул он таинственно и подтолкнул меня в бок, указывая на незнакомого старого дядьку с жёлтыми от курева пальцами. Ничем не отличавшийся от других посетителей, обычный с виду мужик как раз расчитывался у стойки.
- Ты знаешь, кто это?
Я отрицательно покачал головой.
- Брат Япончика!
Мне ровным счётом ничего не говорило это имя.
-Кого?
- Япончика! Потом тебе расскажу.
Я впялился в неприметного покупателя, не понимая всей важности его персоны. Тот вскоре вышел и непешно завернул на Запорожскую. Уже на улице, попив из изгонутого клювика свежеагазированного сифона и дав хлебнуть мне ключей от углекислого газа воды, мой дружок меня просветил тем, что своими чуткими как локаторы ушами уловил из разговоров своих родителей. Ребёнок с Молдаванки! Чтобы он что-то не знал?
- Забожись, что никому не скажешь!
Он вытаращил глаза, не в силах больше маяться с этой непостижимой тайной, имеющей смутный и загадочный для него смысл. Ею было просто невозможно с кем-нибудь не поделиться и она распирала сознание моего приятеля, готовая вот- вот вырваться наружу. Я проглотил от волнения слюну, понимая всю важность секрета, который он мне собирается доверить.
- Божусь!
-Забожись за муторшу!
Такое серьёзное заявление и ожидание магических слов обуславливали очень жёсткий регламент, что и кому говорить.
- Божусь!
-Ты не сказал "за муторшу".
Клятва должна была быть полной и отделаться половиной фразы, означало проявить неуважение к традициям мальчишеского благородства.
- Божусь за муторшу...
Я это произнёс таким тоном, каким, наверное, больше никогда и никому не присягал в последствии. Мой всеведающий приятель оглянулся, словно проверяя нет ли вокруг посторонних и только, убедившись в полной безопасности, наконец, решился.
- Япончик был королём. Не каким-нибудь захарканным фраером, а самым настоящим королём!
Из всего услышанного я, естественно, ни фига не понял, но на всякий случай посмотрел в том направлении, куда направился этот необыкновенный человек, с трудом представляя себе в образе невзрачного незнакомца ближайшего родственника всамоделешнего монарха. Там, где мои глаза напрасно его искали, конечно, уже никого не было и кроме бабки, торговавшей семечками в тени акации я так никого и не заметил.
- Смотри никому! Ты забожился, - ещё раз многозначительно заметил мне на прощанье мой товарищ. Больше он, очевидно, и сам ничего не знал да и мне стали известны некоторые подробности относительно этой легендарной личности лишь много лет спустя, когда в руках оказалась замусоленная и, зачитанная до дыр, книжка под названием "Одесские рассказы".
Я многих запомнил в лицо, как бы предчувствуя, что ещё не однажды всплывёт в моей памяти этот период жизни. Моё детство проходило среди приличных людей и совсем не имеет значения тот факт, что некоторые из них успели отсидеть в тюрьме или о них шёпотом говорили, что кто-то промыщляет тёмными делами. Ну, промышляет...? Чаще всего обыватель думает именно о неприглядной стороне жизни человека, поверив слухам или завидев у кого-нибудь на теле наколку. К слову заметить, тогда такие социальные знаки гипнотизировали как специальное удостоверение. Если теперь замысловатый рисунок на коже - явление обыденное и ординарное, лишённое всякого загадочного ореола, то тогда в начале шестидесятых накалывались только представители определённого мира и делали это отнюдь не в специальных кабинетах, да и тематика было простой и понятной без чуждых советскому человеку вытребенек. Один подобный субъект жил в нашем дворе, внизу под лестницей, ведущей к нам на коридор-галлерею, и мы с пацанами хорошо знали, что у него было две "ходки". Тщедушный и крайне спокойный мужичок, с авторитетом которого все безоговорочно считались. Пальцы и кисти рук у него были украшены трудно понятными символами, а из под белой майки, которую он неизменно носил под пиджаком виднелись верхние очертания профилей Ленина и Сталина на каждой стороне груди. Он был человеком известным и с ним при необходимости советовались, о подвигах других я мог только догадываться.
Впрочем, какая разница насколько праведно шагали своему жизненному пути мои соседи. Я им не судья, как и вообще, никому. Важно - совершенно другое.
В этих людях существовал правильный и несминаемый обстоятельствами каркас, не деформировавшийся уже много лет с тех незапамятных времён, когда здесь - в бывшем пригороде традиционно селились представители трёх наиболее популярных в Одессе ремёсел: контрабандисты, налётчики и биндюжники. Не проходимцы или какие-нибудь хлыщи и мазурики, а вполне добропорядочные граждане. Как и когда-то, так и теперь жили по установленному неписанному кодексу, по странной причине сочетавшему в себе нетленные элементы, прищученного властью бандитизма и подчёркнутое до смешного, местечковое рыцарство. Я ежеминутно находился среди этих людей: жизнерадостных, с природным юмором, говоривших на смеси наречий разных национальностей и чаще всего, без падежей, но со стержнем общечеловеческих ценностей внутри в виде неразменной монеты, пусть даже небольшого достоинства. Все понятия добра и зла у них существовали в крайне простой и доступной форме, которой сопутствует чёткая граница между белым и чёрным. Я вижу твою снисходительную улыбку по поводу этой полярности. Что ж..? Наверное, готовность идти на компромисс с собственной совестью в большей степени присуща людям образованным. Ты против? Не торопись. Очень часто для многих уровень их внутренней культуры - это не то к чему они пришли сами, выстрадали или обожглись, а чужая книжная мудрость. В ней, к несчастью, не обязательно присутствует только лучший человеческий опыт, но и неизбежные сомнения, прекрасно резонирующие с личными слабостями. Как результат - лукавство в истолковании своих поступков в поисках спасительного оправдания. Так что, подобная элементарная нравственность простых людей, меня окружавших, возможно выглядит по-детски примитивной, я не оспариваю, но нельзя не признавать её кристальную и ничем незатуманенную ясность. Именно в этой специфической атмосфере я впервые познал логичную и справедливую уличную мораль, зачастую грубоватую, но чистую и высокую по своей сути. Вопрос не стоял для меня: можно ли нарушить данне честное слово? Сама постановка была абсурдной и если кто-нибудь "божился за маму", как я тогда в будке, где заряжали сифоны - обещание его хранить точно было крепче гранита. Осознав довольно рано этот постулат, я уже никогда больше не раскидывался направо и налево поручительством своей искренности и ожидал того же от окружающих. Возможно, а скорее всего, так оно и есть, что я идеаллизирую тот нравственный климат и случись так, что мне пришлось повзрослеть среди этих людей, и я бы неизбежно заметил сопутствующие пороки, но этого не произошло. Я с ними вовремя расстался, но успел разглядеть то, что мне было необходимо увидеть.
Вспоминая то время, я ловлю себя на мысли, что с трудом могу припомнить хотя бы один серьёзный конфликт среди своих соседей. Нет, безусловно, иногда возникали споры, даже ссоры, но ничего общего с поведением пауков в банке. Кто-то мог поднять хипиш по плёвому поводу, как например, очерёдность сушки белья или помойное ведро, которое нетронутое стояло возле двери ещё с утра и к нему никто не прикасался, чтобы его вынести. Такое бывало, но никто никому не делал вырванные годы. Обсуждая недостойное поведение стороны могли громко ругаться, называя друг друга всяческими обидными прозвищами с большущей фантазией в виде очень своеобразных проклятий, но сохраняя чувство такта и меры. В чужой чайник никто не писал как и никогда не перехлёстывал через край, крайне редко прибегая к нецензурной лексике. Оскорбить при желании ведь нетрудно и не используя бранные слова. Даже самые черноротые имели совесть и оставляли весь свой пыл где-то за пределами двора, а если и выражали своё недовольство в адрес чьей-то персоны, то только в пол силы.
Пытаясь определить истоки своего мировозрения, я часто думаю об этих первых детских жизнеощушениях. По сути дела, общение с незамысловатым миром двора на Молдаванке положило первый контур на карту моего жизненного пути. Я так и остался на той стадии, когда плохо понимешь, что кроме правды может существовать что-то ещё и знаю наверняка, что любая ложь требует усилий. Я не боюсь показаться в твоих глазах наивным, потому как мы похожи, а что касается тех, кто предпочитает врать - до них мне нет никакого дела.
Народ воровал у Государства. Не по-крупному и потому наверное, успешно. "Цеховые" в нашем дворе не водились, а так... - нормальный рабочий люд. Кто-то стоял на пиве, кто-то на газировке. Я всегда потом поражался: каким образом люди умудрялись сделать деньги на стакане копеечной воды. Оказывается очень даже можно... Не так хорошо - как на пиве, но не хуже, чем на пшонке или на рачках. У каждого была своя маленькая кормушка. Этот незначительный факт был общеизвестен и не считался зазорным, а наоборот свидетельствовал об умении хорошо устраиваться в жизни. Заработать на хлеб не было большим достижением, но вот на шматик батона и на кецик масла. О..! Это уже совсем другое дело.
"...Выпьем за то, чтобы у нас всё было и нам за это ничего не было.." - звучал традиционный тост, как заклинание за рюмкой водки. Обитатели двора не представляли исключение ни по действиям, ни по по отношению к происходящему. Воровство при социализме - явление довольно занятное. Карандаш, а то и пару листов ватмана, прихваченные инженером из конструкторского бюро или из проектного института для нужд своего ребёнка, который делает стенгазету в школе, никто не воспринимал всерьёз. Даже проходная отсутствовала в таких организациях. Ну, что там украдёшь и на фиг это кому-то надо? Но как можно себе представить бесконтрольность на маслобойной фабрике или в цеху, где делают сметану? Не говоря уже, о мясокомбинате или ликёро-водочном заводе. Как тут обойтись без поста ВОХР? Вот где расхитители. А всё почему? Потому-что дефицит или продукт первой необходимости. Можно продать и нажить. Несунов к ответу! Товарищеский суд и показательное увольнение. В итоге, такая акция выглядела как битва за кусок сала или бутылку водки, но не за идею.
Муж нашей соседки работал на Привозе в зачуханном магазине скобяных изделий. Гвозди, дверные петли, шурупы на развес. Известь для побелки в бочках, да кисти-квачи, с безбожно сыпавшимся ворсом. Как этот продавец- кудесник сумел на всём этом дерьме разбогатеть, не представляю. Конечно, уровень его состоятельности измерялся по шкале принятой в те годы да и масштабы Молдаванки не могли не отличаться от столичных... Тем не менее, при его минимальной зарплате и не работающей жене - дом полная чаша. Полутёмная конура, типа нашей квартиры, но с претензией на дворец.
Модные в то время итальянские плюшевые ковры "Тарантелла" украшали стены. Не один и не два, а целых четыре! Полированный посудный шкаф-горка, производства Одесского мебельного комбината, приобрести который было совсем непросто даже при наличии денег, заполненный хрустальными бокалами и другими аксессуарами сервировочного этикета. Роскошный холодильник "ЗИЛ" с Вологодской кружевной салфеткой поверху и как верх благополучия - телевизор! Наличие этого электронного аппарата запомнилось хорошо. Он только едва-едва входил в повседневную жизнь и одна черно-белая телепрограмма была желанной гостьей в каждой семье, если, конечно, было чем принимать видеосигнал. Художественный фильм в домашнем кинозале приятно поражал удобством и доступностью. Их в программе местного телецентра обычно было два: "Жажда" - кинолента о героической операции моряков черноморцев на Одесской водонапорной станции во время Великой Отечественной войны и, естественно, "Белая акация". Эта картина навсегда осталась в сердцах одесситов полюбившейся песней и неповторимым образом Яшки Буксира, созданного Водяным. До сих пор мне трудно без волнения пересматривать старые кадры тясячу раз виденного фильма и удержаться от абсолютно непроизвольной влаги в глазах. Хотя, признаюсь тебе, моя собственная сентиментальность в данном случае для меня выглядит нормальной и мне её нечего стесняться.
Я мог иногда напроситься к своим богатым соседям в гости "на телевизор", но никогда не злоупотреблял их добротой. Но даже и это развлечение не могло конкурировать с тем, что моя бабушка - папина мама называла "голосать" на улице. Пожалуй, невозможно в полном объеме объяснить значение этого слова. Его смысл, с пренебрежительным оттенком, сводился к описанию времени, бездумно проведенного среди таких же незанятых друзей.
Моя жизнь во дворе проходила весьма активно и прерывалась разве что едой наспех и редкими немногочисленными домашними обязанностями. Одной из подобных неприятных процедур, похожией на пытку покоем, являлось держание резинового шланга во время смены воды в отцовском аквариуме. Аквариум был большой: где-то литров на сто. Втайне я гордился его размерами и редкими видами рыб в нём обитающих. В тёмной комнате за толстым стеклом его стенок вода казалась зеленовато-синей. Пузырьки воздуха слегка колыхали тонкие стебли густых водорослей и между ними неторопливо проплывали крупные треугольные скалярии. Очень изнеженные рыбки, котрые постоянно дохли. Отец их покупал не в зоомагазине и не на Староконном рынке. В конце квартала на пересечении Мясоедовской и Госпитальной жила тётя Муся, разводившая на дому живой корм и декоративных рыбок. Её полуподвальная квартира, заставленная аквариумами и здоровенными банками с тропической флорой и фануой, производила довольно безотрадное впечатление. В холодном от природы помещении, было постоянно сыро. Такое количество открытых сосудов с водой, конечно же, не могло не иметь свой эффект и не влиять на повышенный уровень влажности, но не только это причина заставляла ежиться. Свойство камня ракушечника, из которого построена практически вся Одесса хранить постоянную низкую температуру и, спускаясь в это мрачное жилище, невозможно было не прочувствовать пронизывающий могильный холод от пола и стен. Я протягивал тёте Мусе пятьдесят копеек и взамен получал поллитровую банку, заполненную кишащей там дафнией, похожей на жидкую красную манную кашу. Стоило мне повернуться к выходу, как мои глаза тут же автоматически упирались в два окна под самым потолком, уходивших куда-то вверх. Оконные рамы находились чуть выше уровня тротуара и единственной картиной за ними была узкая полоска дневного света, в которой отдельно существовали сами по себе ноги невидимых прохожих. Меня частенько посылали за кормом для рыб и каждый раз, попадая в убогую полуподвальную квартиру, я не мог отделаться от ощущения сострадания к этой семье, вынужденной ютиться в таких невероятно кошмарных условиях.
Процедура чистки домашнего аквариума происходила два раза в неделю. Пока отец медной трубкой с резиновым наконечником водил по дну, собирая рыбьи экскрименты, я должен был сидеть как истукан и держать конец шланга, направляя его в пустые ёмкости: сначала в ведро, а потом в таз, пока дно аквариума не становилось чистым. Бездарное совершенно занятие, скажу я тебе и к тому же, без права особого выбора. Уже тогда стало понятно, что обязательства и удовольствие - это не всегда одно и то же. Как тут не вспомнить замечательную мысль Ницше:
"...Наш долг- это право, которое другие имеют на нас..."
Сделав небольшую паузу, хочу поделиться тем, что мне неоднократно уже приходило в голову. Выводы, сделанные другими, ничего не стоят, пока сам их не прочувствуешь на собственной шкуре. Мы уже коснулись невзначай этой темы о бесценном опыте личного восприятия и о том, что его не подменишь ничем другим. Согласись, в этом есть смысл...
Воля родителей была неприрекаемой. Мне даже в голову не могло прийти, чтобы ослушаться. Не будучи ребёнком доставляющим много хлопот, я все же не являл собой образец поведения. Жалобы от соседей на моё поведение во дворе не сыпались как из рога изобилия, но иногда случались. Следовало наказание. Оно не носило характер "варварских экзекуций на площади", хотя я прекрасно знал, что моим товарищам частенько "дают пачек". Меня наказывали интеллигентно. Отец ставил меня в угол, где я переминаясь с ноги на ногу, мог проторчать достаточно продолжительное время. Страха перед наказанием я не испытывал и лишь естественные надобности толкали меня на заверения в своем расскаянии и обещаниях не повторять содеяных ошибок. Да и были ли ошибки? Обыкновенное озорство, не имеющее ничего общего с зарождающимся хулиганством. Действия родителей также не обсуждались, предполагая их полную правоту. Никто не вёл со мной бесполезных назидательных бесед. В результате, всё, что я понял в жизни, достигнув своего десятилетия, был тот самый собственный накопленный опыт, а он куда важнее и доходчивей любой даже самой проникновенной беседы. Уважение и послушание с моей стороны означало минимальный родительский контроль и личную самостоятельность. Таким образом, не перегруженный семейным вниманием, большую часть времени я был предоставлен самому себе. Как следствие - первые уроки принимать решения без подсказки и учиться отстаивать свои интересы. Наш двор был самый большой на Госпитальной. Он был хорошо известен в округе и когда назывался его порядковый номер все прекрасно знали о каком именно идёт речь. Около ста квартир в одном месте - это немало для Молдаванки. Было с кем там погонять и подраться, и просто провести вместе время.
Дружба в этом возрасте заязывается легко. Мои товарищи, в основном, были одногодки, за исключением одного - немного старше. Небольшая разница, даже всего лишь в год - это уже серьезный шаг в приобретенном знании жизни: как тут не смотреть свысока, чувствуя свое явное превосходство. Так бы и быть мне простым солдатом под его предводительством, если бы не столкнулись однажды наши мальчишеские интересы. Произошло это неожиданно для меня и совершенно случайно для него.
Не отличась домоседством, я облазил все возможные дырки двора. Чердаки и сараи манили таинственной заброшенностью, не пугая мышиным писком или вдруг прошмыгнувшей крысой. Тяга к открытиям и приключениям не обошла меня стороной. Чихая от пыли и порвав не одну пару штанов, я настойчиво обследовал в одиночестве самые тёмные закоулки. В углу двора находился подвал - неглубокий, но протяжённый. Даже в совершенно знойные дни его своды хранили тишину и прохладу. Оттого, наверное, я с таким сожалением относился к продавшице живого корма для рыб, ассоциативно связывая её зябкую конуру с этой тёмной и неприветливой длинной подвальной галлереей. Пологие сбитые ступени уходили под землю и из полного мрака легко сквозило. Вполне возможно, что где-то в конце мрачного коридора мог быть вход в катакомбы. Однажды, превозмогая жутковатое чувство и поёжившись, я двинулся вперед. Неяркий свет от входа слабел с каждым шагом, пока за поворотом не исчез совершенно. Капли расплавленного парафина от огарка свечи попадали на пальцы, не обжигая, а застывая белесыми полосками. Пламя колыхалось, отбрасывая мою тень на ряд запёртых дверей. Очередной поворот закончился тупиком, вернее, деревяной перегородкой. Идти дальше было некуда, но явно ощущалось какое-то пространство за забитыми досками. Отступать не хотелось, сердце забилось от предчувствия неизведанного и я, недолго думая, попытался отодрать одну из досок, но гвозди держали её на совесть. Одной рукой орудовать было неудобно. Оглядевшись и, обнаружив неподалёку ржавую консервную банку, мне удалось пристроить на ней свечу. Теперь действовать было куда сподручней, но все затраченные усилия оказались безрезультатны. Без ломика или большой отвертки было не обойтись. Еще немного покрутившись, мне ничего не оставалось как двинуться к выходу с чётким намерением вернуться и ещё сегодня же. Весь обратный путь в мозгу сверлила мысль о технической стороне проекта. Нужна была керосиновая лампа: на фонарик надеяться не хотелось - он уже не раз подводил в предыдущих экспедициях. Плоская батарейка в нём уже ослабела и белый, яркий поначалу свет быстро желтел, пока через минуты не умирал окончательно. Лампы у нас в доме не водилось. Я стал лихорадочно перебирать варианты, вспоминая все заповедные места моего посещения в надежде припомнить случайно запримеченный где-нибудь такой патриархальный источник света. В голове крутились заброшенные сараи и чуланы под лестницей, где всегда можно было разжиться полезными вещами, но увы, на ум ничего не приходило. Приготовления затянулись дольше, чем предполагалось. Прошло несколько дней, пока, наконец, лампу удалось выпросить у нашей соседки. С отломанной ручкой, с высокой стекляной колбой и полуржавым отражателем - непонятно как её только не выкинули. Неудобная для подземной разведки, но вполне пригодная для моих целей. Для пущей убедительности я пообещал поменять фитиль и вернуть полную с керосином. Этот вид топлива большой проблемы не представлял. В соседнем доме находилась топливная лавка и керосин отпускался без ограничения. Купленные мной два литра могли бы осветить все подземные лабиринты города, но у меня были далеко идущие планы. Воображение подсказывало, что за заколоченным барьером обязательно скрывается нечто таинственное и это еще больше распаляло моё любопытство. В переговорах с соседкой - взрослой женщиной я интуитивно нащупал слабое место в её психике. Возможно, ей и не очень хотелось давать взаймы принадлежавшую ей вешь, тем более, ребёнку, но возможность получить на халяву новый фитиль для лампы и чашку керосина сделало её сговорчивой. Это было моей первой успешной попыткой манипуляции чужим сознанием. То, что для очень многих на шару и уксус сладкий, я узнал значительно позже, закрепив в собственном познании одну из фундаментальных особенностей души своего ближнего. Тогда же мои действия просто диктовались желанием найти выход из сложившейся ситуации. Теперь, когда не существовало более препятствий, я был готов к продолжению экспедиции.
Ранним утром, не привлекая внимания бдительных соседей своей подозрительной экипировкой, мне удалось беспрепятственно спуститься в подвал. На этот раз я был основательно подготовлен. Две коробки спичек, фонарик, небольшая, но очень приёмистая "фомка" и даже на всякий случай финка с наборной ручкой. Её я выменял не так давно на ржавую немецкую каску и дорожил ей как зеницей ока.
Запалив лампу, мне стало сразу очевидным, что с ней значительно светлее, чем с тусклым свечным огарком. С удивлением обнаруживалось множество не увиденных здесь раннее деталей. Клети по обе стороны длинного коридора, вероятно, когда-то использовались для хранения угля. Со временем отпала необходимость его применения и через огромные щели в прохудившихся грубо сколоченных дверях виднелся всякий скарб, не потревоженный в течение уже долгих лет. В дальнем углу белел кошачий скелет со свирепо оскаленными клыками, паутина, свисавшая с каменного потолка, слегка колыхалась - ни малейшего звука только стук собственного сердца. На какое-то мгновение захотелось выбежать прочь на солнечный свет, оставив позади холод подземелья. На спине почувствовался чей-то взгляд и страх начал пробирать до самых костей. Обернувшись, скорее подсознательно, чем ожидая кого-то увидеть, я понял, что это всего лишь плод моей возбуждённой фантазии. Глаза понемногу привыкли к темноте и, наконец, отпустил страх. Теперь уже более или менее спокойно можно было двинуться вперед к цели своего путешествия. Узкий проход сужался и за поворотом опять показалась загадочная стена. Отставив лампу в том положении, чтобы как можно больше света оказалось впереди, я принялся за работу. Отыскав наибольшую щель между досками так, чтобы просунуть ломик и хорошенько поднажав, мои руки внезапно ощутили некоторое движение. Ржавые гвозди заскрипели и после некоторых усилий легко поддались. За деревяным барьером ничего не было... Пустота! Полный мрак, уходящий в неизвестность. Просунутый вперед свет, выхватывал из темноты продолжение стен и спускающийся круто вниз земляной пол. Это был вход в катакомбу. Она вполне могла меня вывести на следующую улицу, а может, и ещё дальше, следуя по никому неизвестному подземному пути. Я было двинулся вперед, но пройдя невысокий коридор, заканчивающийся развилкой, решил вернуться, памятуя о небезопасности подобных прогулок в одиночку и без веревки. Мои нехитрые инструменты лежали чуть поодаль и, наклонившись за ними, я взглядом случайно уткнулся в странную, но бесценную находку, о которой мог только мечтать каждый мальчишка. Мне оставалось только остолбенело смотреть и соображать как такое могло быть незамеченным до сих пор. В углу лежал чуть-чуть ржавый винтовочный обрез. Приклада и цевья уже не было - дерево, по всей видимости, сгнило от времени. Ствол не был отпилен, а как-то обломан и неровные края торчали по диаметру, но, в общем и целом - состояние вполне приличное. Загадкой оставалось то, как его до сих пор здесь никто не обнаружил, но в тот момент, взгвизнув от радости и едва не разбив фонарь, я выволок теперь уже мое сокровище на свет Божий. Будучи школьником начальных классов и постигнув самостоятельно латинский алфавит, я смог без труда разобрать надпись под курком - "Винчестер 1891", смахнув ладонью пыль с холодного металла. С этого момента мне посчастливилось стать владельцем самого настоящего оружия, хотя и не пригодного пока к использованию. Трудно было переоценить качество этого момента, восторг переполнявший сознание, торжество от находки и увенчавшийся успехом поиск. Наверное, подобное испытал Али Баба, промолвив заветное "Сим-Сим".
То, что переживания взрослого и ребенка происходят по разным поводам - это беспорно. Они меняются постепенно и мы с тобой можем проследить как перемещается эта точка приложения. Но вот что интересно! Как мне кажется, глубина и накал эмоций, по-моему, совершенно равнозначны вне зависимости от возраста. Тот незабываемый уровень волнения, казалось бы, от сущей ерунды, что я испытал - выглядит вполне сопоставимым с серьёзными моментами моей жизни уже вдали от детства.
Первым о находке узнал мой школьный приятель и сосед по коридору, а затем, день спустя и другие пацаны, среди которых оказался и мой будущий старший товарищ. Он, как и большинство мало чем отличался от типичного одесского мальчишки, выросшего на Молдаванке. В меру озорной, с простым и справедливым кодексом чести, с гипертрофированной тягой ко всяческим военным регалиям и оружию. Не показать обрез - означало бы не испытать удовольствия и гордости от обладания этой вешью, показать - имело обоснованный риск. Те, кто постарше вполне могли его отобрать или просто "замылить". Жаловаться потом было бы некому, а вмешивать родителей считалось "западло". Волей-неволей думать надо было самому, расчитывая на собственную физическую силу или на умение руководить непредсказуемой ситуацией. Не будучи особым крепышом, трусом я не был да и осторожничать еше не научился: поэтому без особых колебаний вынес трофей во двор. Риск себя оправдал. Тут же сбежались все пацаны.
- Дай позырить!
-Не мацай! Я первый подощёл!
-Дай мне!
Внимание было всеобщим и каждый норовил прикоснуться к вещи, принадлежавшей только мне. И какой вещи! Наконец, первое возбуждение улеглось и теперь все поочередно разглядывали, прицокивали языком и вертели в руках тяжёлую цацку. На меня смотрели с нескрываемой завистью, а я пыхтел от удовольствия, став неожиданно героем дня. Находку оценили по достоинству, несмотря на неоткрывавшийся затвор и отсутствие магазина. Как посвящение в орден и в награду за кооперацию мне уже потом, наедине мой новый старший приятель продемонстрировал чёрную хромированную кобуру со свастикой. Растегнув её и небрежно откинув крышку, он перед моим ошарашенным взором вытянул тёмно поблескивающий пистолет. Чёткая насечка по бокам, слегка потёртые углы, ствол, торчащий как орудие из башни танка: я от восхищения не мог вымолвить ни слова. Очень довольный произведённым эффектом, он с покровительной интонацией в голосе, спросил:
- - Ну как? Нравиться?
- Хочешь подержать?
Ешё бы! Кто бы отказался? Я осторожно и с почтением протянул руку. Выпуклая ручка была великоватой, но сразу чувствовалось её удобство: она просто сама ложилась в руку. Я посмотрел поближе. На боку затворной рамки были выштампованы какие-то мелкие цифры. На другой стороне опять цифры рядом с всего лишь одной крупной русской буквой "Р" и числом 38. Это ни о чём мне не говорило. Настоящего пистолета я ещё никогда не видел, разве что в кино. И вдруг, чтобы так близко. Это была какая-то фантастика.
Мой товарищ взял его в руку, заправски вытащил пустую обойму, оттянул затвор и, прицелившись куда-то вдаль, спустил курок.
- - П-38. "Вальтер".
- - Сорок четвертый год. Вот только патронов нет.
Произнёс он со вздохом. Тут же показал мне как можно быстро разобрать и собрать пистолет, рассказал со знанием дела всё, что знал сам, уловив моё пристальное внимание благодарного слушателя. Я не мог насладиться моментом и заворожённо рассматривал детали. Не скрылись от внимания заводские маркировки в виде орла со свастикой на корпусе и курке. Взвесив его в руке и ещё раз прочувствовав массивную тяжесть, я даже пытался мысленно представить как с ним выгляжу. Дав вдоволь мне наиграться, счастливый хозяин этого сокровища заметил на прощание, что лишняя болтовня неуместна.
- Имей в виду, никому ни слова. За такую игрушку может быть большой гембель.
Живо заметут, так что - полный молчок.
Мне ничего не оставалось, как тут же понимаюше кивнуть.
"...Знаем мол, сами теперь волыну имеем..."
Лишиться такой вещи было бы непростительно. Тяжело оказалось держать язык за зубами и часто, едва собираясь похвастаться перед ребятами и как-то сразу осёкшись, я замолкал. Что-то кликало в сознании, настойчиво выхватывая из глубины памяти данное слово. Так и не случилось обмолвиться никогда и никому, даже намёком.
Другое знакомство я водил уже с совсем взрослым парнем. Было ему тогда года двадцать два - двадцать четыре. Наши матери имели приятельские отношения и он, не стесняясь, иногда уделял мне внимание. Особенно привлекательным были катания на его мотоцикле. Темно красная "Ява" с хромированным бензобаком и блестящими спицами колёс выглядела просто шикарно.
- Вырастешь тоже купишь себе такую лайбу.
Он знал, что я не равнодушен к технике, тем более, к такой. Вытащив из мягкой упаковки и закурив сигарету "Астор", он неспеша мог прокатить меня, сделав несколько витков вокруг квартала. Как это часто бывает, появился первый шанс попробовать затянуться. Испортив сигарету, я понял, что заядлым курильшиком не стану. Запершило в горле и, кашлянув раз, уже совершенно невозможно было остановиться. Курить я тогда не начал. Эта пагубная привычка пришла много позднее. Вкус сигареты не запомнился, но в памяти осталась глянцевая иностранная пачка с изображением портрета мужчины с накрахмаленными буклями в овальной рамке.
Повинуясь скорей слепой интуиции, чем здравой логике мне не пришлось никому доказывать свою взрослость и независимость. Не закурив однажды в компании товаришей, я почти интуитивно осознал, что этим трудно заслужить уважение и не потерял своё лицо. Теперь я понимаю, что не всегда и не всем легко преодолеть этот барьер. Ну как можно облажаться? Например, струсить и не прыгнуть, если все это уже сделали и смотрят на тебя снизу испытывающим взглядом? Какой уже страх? Вперёд! Это было где-то очень близко. Я хорошо запомнил тот момент. Впервые мне не хотелось, вопреки беспощадной стадной логике, быть как все. Осознанно и хладнокровно. Помогло отсутствие в моей душе кумира. Подражать мне никогда не хотелось и, откровенно говоря, не было вокруг предмета восхишения. А может быть, я просто его не искал? Его не оказалось и потом. Я не боготворил известных спортсменов или музыкантов и даже к западным идолам продвинутой молодёжи был абсолютно равнодушен. Не вешал у изголовья своей кровати журнальный разворот с чьим-то портретом и если раньше я не делал это не думая, то, окончательно повзрослев, для меня стало вполне нормальным отыскивать свой собственный имидж, а не срисовывать с кого-то своё поведение и внешность.
Весь двор отчаяно увлекался настольным тенисом. Эта игра захватила всех. Нашлось небольшое место для самодельного стола и не было вечера, чтобы не услышать цокающий звук целлулоидного шарика. Ракетку держать я научился, но виртуозом так и не стал. Прошла мимо меня и "маялка" - нитяный носок, наполненный крупой и завязанный так, что получалось некое бесформенное мягкое, но увесистое тело. Нехитрое упражнение состояло в том, чтобы подбрасывать ступнёй её безостановочно, не давая маялке упасть на землю. Уже тогда, не вдаваясь в анализ, не существовало необходимости в особой проницательности, чтобы угадать всю тупость однообразного движения. Оно не требовало сноровки и ловкости, а вид дворового чемпиона предполагал его будущую карьеру, не связанную тесно с проявлением интеллектуальных способностей.
Школа плавно вписалась в размеренный ритм детства, прибавив новые впечатления и знакомства. Её двухэтажное здание, спрятанное под тенью развесистых платанов, находилось на той же улице, что и наш дом - наискосок через дорогу. Школа стала продолжением жизни во дворе. Там учились все мои товарищи, туда же приходили мои и их родители, чтобы единодушно отдать свой голос за очередного неизвестного народного депутата во время выборов. В буфете импровизированного избирательного участка, расположенного в широком школьном коридоре, продавали "Мартовское" пиво и настоящий зефир в шоколаде, превращая это важное социальное мероприятие в торжественную мессу желудка. Дефицитные продукты обеспечивали почти стопроцентную явку - принцип пряника во внутренней политике играл несомненно существенную роль.
Там же, на втором этаже находился наш класс и его окна прямиком выходили на знаменитую "Еврейскую" больницу, с историей уходившей своими корнями к самому началу девятнадцатого века. Вообще-то, официальное название этого лечебного учреждения было другим: "Городская клиническая больница Љ1", но я не помню, чтобы кто-то им пользовался. Ни врачи, ни пациенты, ни, тем более, горожане. Центральный вход с приёмным покоем и, дежурившими там машинами скорой помощи, распологался за углом на, уже упомянутой мной, Мясоедовской, а на Госпитальной, от другого входа - тянулся высокий мрачный забор почти на треть квартала. За ним в зелени деревьев виднелся морг. Воображение рисовало жуткие картины, от которых мурашки пробегали по спине и не совсем комфортабельно холодели конечности. Такое же ощущение вызывало ещё одно зловещее место - "Чумка", высокая земляная насыпь над бывшим чумным кладбищем. Ужасная болезнь посетила город в 1829 году и унесла порядка двух с половиной тысяч человеческих жизней. Мимо этого таинственного и ужасного холма я проходил с замиранием сердца, всегда инстинктивно прибавляя шаг. Я совершенно отчётливо представлял себе муки умирающих от страшной болезни и их бездыханные тела, сброшенные впопыхах, в наспех выкопанную могилу. Эти образы были навеяны картинками из книги по истории средневековой Европы. Пацаны со двора говорили, что под этим холмом закопаны несметные сокровища: земле предавали всё, к чему прикасались руки обречённых. Я поспешно сплёвывл и бормотал:
- Тьфу-тьфу три раза, не моя зараза и ничья.., - с внутренней дрожью подымая глаза к верху горы. Вселяла неизбежную тревогу и беспокойство эта близость потустороннего мира, разделенного зыбкой чертой. Непонятно было только: или кто-то незримо присутствует здесь, или - это цепенящий холод оттуда. Со смертью, может быть, не близко, но и не на большом расстоянии я столкнулся уже достаточно скоро и её дыхание оказалось страшным и впечатляющим...
Был обычный будний день с банальной чередой событий, ничего собой не предвещающих. Утром, как обычно, школа. Необременительные четыре урока, больше наполненные игрой и вознёй на переменах, чем серьёзной учёбой. Наспех сделанные уроки после в предвкушении мальчишеских дел во дворе и небольшие домашние обязанности, задержавшие меня. В их круг входило мытьё посуды и подметание полов в квартире. К труду я был приучен с детства и даже, если мне что-то не нравилось делать, это не рождало протест. Такое отношение не было тупой покорностью раба или меркантильной заинтересованностью с моей стороны в виде мелочи из родительского кошелька на мороженное - я просто чувствовал, что в жизни всегда будет существовать необходимость контрибуции и её не избежать. Едва я пристроился с веником в руке, чтобы в быстром темпе закончить эту тягостную процедуру, как вдруг раздался оглушительной силы взрыв. Совсем рядом. Вздрогнул пол и задрожали стены. Кухонное окно неожиданно распахнулось, разом повалив на пол всё, что стояло на подоконнике. В ушах зазвенело и, не совсем сообразив, что произошло я моментально бросился во двор. Те немногие, кто оказался днём дома, уже спешили узнать в чём дело. Волнение подхватило меня и мы все вместе оказались на улице. На первый взгляд всё выглядело как обычно: троллейбус на остановке, иногда проезжавшие машины. Лишь повернувшись налево, я увидел облако оседавшей густой пыли над большим четырёхэтажным сталинской постройки домом, почти по соседству с нашим. Было тихо и эту необычную тишину лишь прерывали недоуменные и испуганные голоса продавщиц, тоже выскочивших наружу из гастронома рядом. Все хором гадали о случившемся, но как и почему - оставалось загадкой. Место происшествия было очевидным, уже поредевшая пыль продолжала оседать, открывая из завесы первые картины разрушения. Минут через десять завыла первая сирена скорой помощи, затем другая, третья... Машины выскакивали из-за угла, от "Еврейской" больницы и, перекрыв дорогу, останавливались перед домом. От рёва пожарных машин все затрепетало внутри и опустилось вниз. Их приехало сразу четыре или пять. Выскочившие пожарные в брезентовых робах быстро начали разматывать шланги и оцепили дом. Зевак заметно прибавилось: они подтягивались с соседних улиц, создавая разномастную толпу, оттесняемую пожарными и появившейся милицией. В толпе незаметно поползли слухи и разговоры:
"...Взорвался снаряд, оставшийся под фундаментом после войны... Дом строили пленные немцы и это диверсия..."
Охочие до подобных зрелищ и гораздые на домыслы обыватели говорили со знанием дела, уже сами уверовав в собственные фантазии. Настоящая причина оказалась более простой и тривиальной - утечка природного газа из трубы в подвале привела к трагедии.
На следующее утро по дороге в школу было невозможно оторвать взгляд от выбитых окон и перепачканных занавесок на деревьях. Они клочьями лежали на ветках. Фасадная стена осталась cтоять и через пустые оконные проёмы виднелись полуразрушенные комнаты, со странно сохранившейся мебелью, которая была перевёрнута взрывной волной: ещё жилые до вчерашнего дня и уже такие чужие для их обитателей. Для тех, кто остался в живых. В нашем классе учился парень из этого дома. Всегда постриженный наголо, с мягким украинским выговором. Я часто заходил к нему после уроков. По чистой случайности мы не оказались в его квартире на втором этаже. В этом месте перекрытие было разрушено полностью. Погибли ученики из других классов и в школе собирали деньги на похороны. Так вдруг я столкнулся с несчастьем и людским горем. Смерть пахнула странным и неведомым до сих пор запахом венков с чёрными траурными лентами и сладковатым духом свежего пекового лака на гробах. Страх не присутствовал, но и охватить всю безмерную утрату совсем ещё юных жизней было не под силу. Печальные звуки похоронного марша с истеричным завыванием труб охватили безысходностью и как когда-то захотелось прибавить шаг и поскорее оказаться вдали от жуткого места.
Благословенно детство силой жажды нового дня. Через неделю, а может и раньше, неприятные впечатления рассеялись и от события в памяти не осталось и следа. Дом отселили и, обгородив забором, начали восстанавливать. После ремонта ещё долгое время не работал книжный магазин на первом этаже с отделом канцелярских принадлежностей да тележка с мороженым больше не появлялась под развесистым каштаном напротив широкой входной арки.
Я пристально всматриваюсь в удивительный калейдоскоп событий далёкого детства и думаю с благодарностью о месте, где жил и о людях, меня окружавших. То время представляется мне островом на расстоянии. Счастливой и самобытной страной со своей уникальной конституцией и бесконечным правом, ничем неограниченной свободы. То, что уже стало невозможным никогда потом. Хотел бы я ощутить сйчас себя так же? Нет. Как и не хотел бы вернуться в тот наивный, наполненный только солнечными днями мир. Детство подарило мне не только глубокую и чистую веру в добро и справедливость, но и научило надеяться только на собственные силы. Я рано стал самостоятельным и воспринимал это как должное. Стоило мне только сориентироваться в несложном расположении улиц, как очевидной оказалась ограниченность своего района. До сих пор география моих путешествий замыкалась поездками с родителями. Теперь каждая вылазка дарила открытие. Эти новые горизонты были несоизмеримыми с размерами двора, который вдруг стал тесным и маленьким. Так птенец, сделав неуверенно свой первый круг над спасительным гнездом, видит его уже утлым прибежищем, из которого вскоре ему предстоит улететь в просторы другой жизни. Буквально на все, ранее знакомое я уже смог посмотреть совершенно иными глазами. Оказалось, что за парком Ильича, куда меня иногда водили кататься на велосипеде, не заканчивается город и его кварталы простираются значительно дальше, чем это мне представлялось С интересом я отыскивал для себя всё новые и новые уголки, не отдавая ещё тогда себе отчёта в том, что с этими первыми шагами я познаю неведомый мне до сих пор вкус путешествия. Купив трамвайный билет, я мог запросто проехать весь круг, удобно устроившись у окна и разглядывая всё по сторонам как на экскурсии. Маршруты выбирались наугад и уже к десяти годам мне удалось довольно неплохо узнать город и не только его центральную часть. Моя бабушка жила на посёлке Котовского - в то время за городской чертой. Туда она перебралась совсем недавно, оставив свою крохотную квартирку на Молдаванке своему сыну - моему отцу. Пожертвовав своей привычной жизнью, она, женщина привыкшая с детских лет к городскому укладу, теперь входила в новую для себя роль. На какое-то время её окружение осталось прежним и иногда она брала меня с собой в гости к своим давним приятелям. Те жили на Степовой. По дороге мы вместе заходили в гастроном и я получал шоколадного жука, завёрнутого в зелёную фольгу, которого непременно выбирал на витрине среди серебряных шишек и золотых монет. Правда, такие посещения не были частыми и она, в основном, проводила время среди своих новых соседей, занятых возведением дома чуть ли не посреди дикого поля. Много позже, когда город стал лихорадочно расти этот район изменился до неузнаваемости буквально за какое-то десятилетие. Выросли корпуса многоэтажек, далеко шагнув в степь и к морю. Квартиры-клетки однотипных строений отчасти удовлетворили потребность тех, кто маялся годами в коммуналках. Многие, правда, очень скептически относились к переезду к чёрту на кулички, но соблазн иметь собственную кухню, а не ютиться возле своего стола среди пяти-шести других был велик. Не говоря уже, о такой сказочной роскоши, как совмещённый санузел. Не тёмный, завешанный идивидуальными туалетными сидушками чулан, где на стене тесно от выключателей и лампочек, принадлежащих каждому жильцу, а личная, пусть даже крохотная, ванная комната. Белый фаянсовый унитаз и такого же цвета мойка, как награда за все перенесённые многолетние неудобства. Приходилось выбирать между насиженным местом в городе, где тебя знала каждая собака и ты мог сказать всё и о всех, и жизнью среди новых соседей, зачастую из окрестных сёл, в высотке с непревычным видом из окна на такие же унылые блочные коробки. Но это было потом, а тогда... Из новостроек на всю округу возвышалась одна единственная четырёхэтажная школа, а всё остальное - частный сектор с приусадебными участками. Там люди "строились". Вся округа представляла собой вновь спроектированные улицы, которые назывались "линии" и множество уже возведённых одноэтажных домов, пока ещё без окон и дверей. То там, то здесь желтели они как кубики с добротными толстыми стенами из камня ракушняка, который, как ты уже знаешь, традиционно использовался для строительства в Одессе. Крыжановка был рыбный колхоз, а не пляж, как теперь. Вниз с обрыва сбегала круто к морю грунтовая дорога: безумно пыльная - летом и размытая дождями - зимой. Наверху находился магазин: ни дать-ни взять - сельмаг, с тем же скудным ассортиментом продуктов, где продавцы знали в лицо всех своих постоянных покупателей, как и водится в деревне. В Лузановку от магазина тянулась одноколейка и попадая в "посадку" на берегу лузановского пляжа, невозможно было вдоволь надышаться незабываемой и удивительной по вкусу смесью морского и степного воздуха. Кемпинг напротив трамвайного кольца через Николаевскую дорогу ещё даже не был в проекте и на его месте в заболоченной низине рос камыш, служивший прекрасным убежищем для полчищ комаров.
Лузановка находилась на краю света. Далеко... Расстояние мне пришлось испытывать нутром, неоднократно прочуствовав каждый метр на собственном довольно неприятном опыте. От Пересыпского моста шел автобус, от поездок на котором выворачивало все кишки. Не обладая с малолетства хорошим вестибулярным аппаратом, я с содроганием садился на коричневое дермантиновое сиденье, предугадывая скорые желудочные спазмы и надвигающююся муторность. С визгом закрывалась единственная входная дверь и за окнами начинали мелькать унылые и однообразные жилищные строения, вросшие криво в длиннющую, как собачья песня улицу, вперемешку с фабричными корпусами. Заканчивался очередной квартал и на пересечении кварталов вдали вдруг возникала синяя полоска моря. Я жадно вглядывался туда на подступающей тошноте, но эта свежесть моментально проподала как видение с началом ряда следущих покосившихся домов. Опять остановка, визг дверей, позывы к рвоте и неотвязная мысль - когда же закончится эта жесточайшая пытка. До Ярморочной площади, находившейся на середине пути, меня кое-как ещё хватало, после - сплошные позывы к рвоте.
"Бр-р-р..."
Я не мог подумать без содрогания об очередной поездке, так отвратительно они на меня действовали. Легко представить мой серо-зелёный цвет и полумёртвое состояние при выходе из автобуса. Только отдышавшись, я мог кое-как продолжать свой путь. Дальше уже было полегче. В невысоких зарослях дикой маслины ходил двухкабинный трамвай, вполне обеспечивая нужды и оборот малочисленных пассажиров. Низко разросшиеся ветки хлестали по полуоткрытым окнам, скрежетали и гремели колёса на поворотах, а приближение несущегося вагона было слышно задолго до того, как его железный красный с жёлтой полосой бок, показывался сквозь буйную зелень. Несмолкаемый стрекот саранчи стоял в плотном немного пыльном воздухе. Я жадно заглатывал эту живительную свежесть, наполненную ароматами степи, чувствуя как постепенно проходит мерзкое внутреннее состояние и стихает головная боль. И вскоре, уже совсем поправившись, бодро выскакивал с подножки на последней остановке, попадая в другую, совершенно не похожую на городскую жизнь. Постепенно замолкал шум отошедшего трамвая и уже в наступившей тишине доносился откуда-то собачий лай и иногда голосил что-то перепутавший петух. Через полчаса вагон, сделав круг, опять с железным лязгом отправлялся в обратный путь в Лузановку к конечной остановке автобуса и к пляжу на самом краю города.
Как и большинство Одесских благоустроенных пляжей, Лузановский имел свой парадный вход. Он начинался с широкой аллеи, имевшей по бокам высокие клумбы-урны, довольно ухоженные и беленые ежесезонно гашеной известью. Асфальтовая дорожка вела к кассам катеров пригородного сообшения - зданию небольшому и несуразно помпезному, выстроенного в стиле социалистического неоклассицизма с архитектурными излишествами. Выкрашенное в яркий песочный цвет, оно хорошо просматривалось с моря на фоне зелени лесопосадки. Лестница, ведущая вниз к причалу имела невысокую балюстраду с двумя огромными каменными шарами на постаментах, завершаюших эту пионерско-курортную композицию. Добротная металлическая конструкция причала уходила в море и было приятно ступать по шероховатому деревяному настилу, с видневшейся внизу водой сквозь просветы между брусьями. Отсюда отходил прогулочный катер и первой его остановкой был Одесский порт. Катер ходил строго по расписанию с промежутком в каждый час и мне безумно нравилось вступить на покачивающуюся палубу и ждать, когда за кормой покажутся буруны от работающих винтов. Путь морем несравненно отличался от жестокой пытки в рейсовом автобусе. За бортом шипела, вспениваясь волна и через какие-нибудь сорок минут два матроса палубной команды уже бодро вытаскивали сходни на причале в порту, на "старом" морвокзале. Собственно, "нового" пока ещё не было, как и специального причала для швартовки катеров.
На открытой корме сидеть было значительно приятней, чем париться в надстройке за мутными стёклами окон. Катер обязательно сопровождала пара чаек, планируя над водой и вглядываясь зорко в пенный след, выискивая рыбу.
Летом до прихода катера на пирс никого не пускали, зимой же с окончанием навигации, причал был постоянно открыт и это служило прекрасным местом для прогулок, куда я часто ходил с бабушкой. По мнению многих одесситов и я полагаю не без основания, морская вода имеет профилактические свойства. Это убеждение и мою бабушку не обошло стороной. Если у меня вдруг заболевало горло, а такое периодически случалось, лечение было предельно простым и как ни странно - предельно эффективным. Зачерпнув с причала в бидончик богатой йодом моской воды, уже имелось средство для полоскания и совершать эту процедуру мне предписывалось три раза в день, укрепляя тем самым слабые миндалины до посинения.
В тот памятный январский день живительный источник здоровья и стал целью нашего визита в Лузановку. Погода стояла довольно холодная. Серое низкое небо и пронизывающий ветер делали это безлюдное теперь место ещё более неуютным. Хорошо запахнувшись и засунув руки в карманы, вполне можно было пройтись до самого края пирса и даже там постоять, наблюдая как волны плещутся внизу, разбиваясь на мелкие брызги. Водяная пыль пахла морской травой и было приятно ощущать на губах её солоноватый привкус. Пока бабушка совершала свой моцион, прогуливаясь вдоль берега и напевая что-то себе под нос, я уже успел наполнить алюминевый бидончик и присел на широкий кнехт. Мерно подымаясь и опускаясь, волна обнажала покрытые мелкими и крупными ракушками сваи, двигалась вперед и с шумом накатывала на песок. Вдруг в метрах пятидесяти я увидел что-то круглое правильной формы, то выныривавшее из воды, то опять уходящее в тёмную пучину. Присмотревшись повнимательней, уже вполне можно было различить на поверхности почти затопленный ржавый шар с торчащими в сторону рожками. Происхождение предмета теперь не предстовляло загадки. Точно такой же нам показал однажды экскурсовод в музее обороны города во время школьной экскурсии. Мои оноклассники ещё долго рассматривали морскую мину на квадратной тележке и фотографии с эпизодами военных будней. Это была точь в точь такая, только не на платформе, а в море, после осенних штормов оказавшаяся у самого берега. Пока я сбегал и с волнением попытался объснить бабушке об увиденном, смертоносный пришелец исчез. Стало смеркаться и напрасно мы вдвоём вглядывались вдаль. Ночью, проснувшись, мне явственно с тревогой виделось, как мину в сантиметрах проносит мимо железных стоек причала и вот вот раздастся взрыв. К счастью, ничего такого не произошло и мой рассказ посчитали пустой фантазией.
Так не сложилась моя детская героическая биография, не превратив обыкновенного мальчика с Молдаванки в доблестного школьника, спасшего Лузановский пляж от неминуемой опасности. Моё горло прошло через несколько дней, но навсегда запомнилась медленно вращающаяся в воде бугристая мина - грозное свидетельство прошедшей войны. Через неделю подошли к концу зимние каникулы и пора было возвращаться домой. Я ещё не знал, что назревает переезд в другой город и что уже совсем скоро мне придётся распрощаться с привычным окружением и очутиться в другом конце страны, но об этом в следующем письме.
Письмо второе.
Здравствуй! Наверное, моё прошлое послание оказалось длинней, чем я того предполагал. Писал на одном дыхании, хотел выговориться, но как теперь понимаю, всего сразу не сказать. Надеюсь, ты не против долгой беседы? Впрочем, торопиться нам особо некуда.
Мне вдруг пришло в голову что, тебя и меня всегда сближало то, как мир нас воспринимал. Мы как-то не имели до сих пор случая поговорить на эту тему, но каждый ощущал такое с детства. Припоминаешь? Я говорю о почти совсем незаметной сначала, но все больше прогрессирующей и болезненной непонятности своего состояния. Нельзя сказать, что я был белой вороной, но где-то к годам одинадцати-двенадцати стала проявляться всё более очевидно некоторая разобщённость с подростками моего возраста в интересах, желаниях и даже в поступках. Я вдруг обнаружил, что отличаюсь от большинства. Не лучше и не хуже. Другой. Это открытие никак не повлияло на мою жизнь, разве что я стал больше времени проводить в одиночестве. Кажущееся высокомерие - на самом деле было иной реакцией и эта непохожесть не могла не быть незамеченной моими сверстниками. Первый конфликт с обществом. Другим быть непростительно всегда, а особенно, в такие годы. Общество не терпит тех, кто не такой как все. Тех, кто активно восстаёт против обезличивания или просто молчит, ничего не подтверждая, но и не отрицая. Бороться с этим не надо: пустое. Постепенно дороги расходятся сами собой, отдаляясь друг от друга и уже теряются навсегда в разных направлениях. В детстве это всегда болезненный процесс, оказаться неожиданно для самого себя на развилке, но это именно то, чем меня наградила судьба. Приходилось драться и быть битым, сохраняя достоинство и утирая кровь. Как парадокс - моя личность даже привлекала и я никогда не оставался в тени. Это был начальный опыт самоидентефикации: познание горечи испытаний и вкуса их преодоления.
Жизнь в новом месте оказалась непохожей на мою прошлую, на Молдаванке. Странно было слышать новые выражения из местного диалекта и то как все говорят - "Ну и чё?", вместо привычного - "Шо с тово?". Впрочем, здешние пацаны в чём-то не сильно отличались от моих прежних приятелей. Не прошло и месяца, как я приобщился к прежде незнакомым дворовым играм типа "Лапты" и "Чижа" и уже довольно скоро ходил гулять вместе с ними в берёзовую лесопосадку возле железнодорожной насыпи. На довольно высоких солнечных склонах по обе стороны рельсов росла душистая земляника, которую я никогда не видел в своей одесской жизни и собирать её было принято нанизывая как шашлык на жёсткий стебелёк колоска, сорванного тут же. Впервые попробовал берёзовый сок - настоящий, нацеженный прямо со ствола дерева. Узнал как необыкновенно ароматно пахнет черёмуха во время цветения и попробовал горько-сладкие ягоды рябины после первых заморозков. Всё казалось в новинку, но открытия каждого дня входили в сознание неожиданно быстро. Правда, продолжало оставаться странным находиться среди соседских мальчишек разного возраста, проводивших вместе время, где младшему могло быть десять а старшему - пятнадцать лет и у того уже начинал пробиваться пушок над верхней губой. Во дворе, где я провёл своё раннее детство, это не было принято. Там пятнадцатилетние уже держались особняком и выглядели значительно взрослее. Со своей собственной пачкой сигарет, с плетёным из цветной проволоки кольцом-перстнем на пальце и с проснувшимся вниманием к противоположному полу, который стремительно вытеснял прочие мальчишеские интересы. Юг! Скорое и быстрое поспевание. Здесь же, на другой широте жизнь текла медленней, но и в ней уже срабатывали инстинкты. Как-то в одну из очередных прогулок в лесопосадке мы - компания из четырёх человек наткнулись на развалившуюся под деревом женщину. Было неловко смотреть, как она спала здесь с задранным подолом. Рядом валялись пустые водочные и пивные бутылки, промасленная газета. Самый старший из нас Колька - пятнадцатилетний рыжий парень заправски подошёл к ней и сунув руку под юбку с мерзкой улыбкой отметил:
-Голая!
Баба что-то невнятно промычала и продолжала находиться в той же позе, бестыже раскинув ноги в стороны. Похоже, она была пьяна в умат и не могла толком пошевелиться. Тот, кто её привёл сюда, уже успел беспечно намылиться, оставив эту несчастную здесь одну в бессознательном состоянии на произвол судьбы и на милость случая.
- Ну, кто хочет попробовать? - наш самый умудрёный в житейских делах товарищ так же мерзко продолжая улыбаться, обвел взглядом нас, застывших в смущении.
- Не дрейф, робя.., - он засмеялся.
Мы продлжали стоять, как вкопанные.
- Ну тогда я.
Он задрал бабе юбку и скинув брюки, стал пристраиваться на её бесчувственном теле. Та что-то пыталась проговорить, но ей едва удавалось шевелить языком. По всей вероятности, она даже не понимала, что происходит. Колька дернулся пару раз и слез, с гордостью затягивая ремень на штанах.
- Вот, сучара!
Он заправски сплюнул в её сторону.
- Так, чуваки... Увидели и забыли. Поняли?
Мы в оцепенении кивнули. Вскоре уже забыв о своём взрослом приключении, он вместе с нами стрелял из рогатки по пустым бутылкам, которыми мы разжились там же. У меня надолго осталась в памяти эта нехорошая сцена и потом позже, уже многое осознав и прочувствовав, я с неизбежностью этого вывода понял, что не всегда мужчина - это обязательно рыцарь и далеко не каждый испытывает жалость и сострадание к женщине, а не пользуется ситуацией.
Моё отношение к коллективному виду отдыха сразу же определила первая поездка в пионерский лагерь. Это произошло достаточно рано, но с того самого момента и навсегда стало абсолютно понятно, что такого вида и качества времяпрепровождение совершенно не доставляет мне никакого удовольствия и лучше более не проводить подобные эксперименты над своей личностью. Все эти бойскаутские штучки, начиная собственным перочиннным ножичком и заканчивая умением развести огонь без помощи спичек, были совершенно не моей стихией. Я не видел смысла в определении сторон света без компаса, но и с этим инструментом не было никакой необходимости в ориентировании на местности. Причём, всем вместе, группой! В моём характере стремительно начали проявляться все признаки индивидуализма. Мне до сих пор не кажется это свойство натуры противопоставлением общественным интересам. К ним я неосознанно питал полное равнодушие уже с раннего возраста, испытывая недоверие к тем, кто ретиво проявлял такие чувства. К тому времени семья переехала из Одессы в другое место, где уже в новой школе я не избежал участи с гордостью носить красный галстук. "Пионер - всем пример"
Кому всем? - хотелось мне спросить у вожатого, вспоминая как наш старший товарищ Колька оседлал бесчуственное тело распластанной на земле пьянчуги. А ведь он тоже был недавно пионером. Или другие пацаны, которые хулиганили по-взрослому, не взирая на свой красный галстук повязанный вокруг шеи. Сщибали ударом ноги кассу-автмат в трамвае, чтобы разжиться деньгами или шманали карманы тех, кто поменьше и послабее с той же самой неприглядной целью. Да уж, внучата Ильича...
Нельзя так безответственно относиться к идее. Любая организация должна объединять тех, кто в ней состоит только по убеждению и этот принцип не подменить никаким другим. Ну какие, на хрен, убеждения могут существовать у дестилетних? Понятно, что никаких. Пожалй, мы с тобой ещё вернёмся к этой теме, а пока расскажу ка я тебе о своих впечатлениях того периода жизни.
С наступлением летних каникул вопреки собственному желанию, но по родительскому усмотрению, а скорее всего, ввиду отсутствия альтернативы мне приходилось отбывать повинность пионерлагерного отдыха и там дважды с одинаковым отвращением проводить почти месяц.
Лагерь распологался в сосновом лесу на берегу небольшой речушки. Если бы не все эти домики, не мачта посредине с красным флагом, не территория, обнесённая забором - то место могло выглядеть даже очень живописным. Первым делом со мной провели инструкцию о том, как не быть укушенным клещём и не заболеть клещевым энцифалитом. Начало было многообещающим и я бодро начал своё пионерское лето с другими ребятами, которые вовсе не ощущали себя друзьями по несчастью с мальчиком, во взгляде которого сквозил вопрос "Зачем я здесь?". По хорошо отработанной схеме дни были расписаны так, чтобы никто не скучал, но не индивидуально, а все вместе. И пошло-поехало: кто не спрятался - я не виноватый. Утро начиналось с линейки и подъёма флага. При этом мало замечалось радостных лиц, вдохновлённых перебитым сладким утреннным сном, включая пионервожатых, туго соображающих в такую несусветную рань целесообразность своего здесь присутствия. Однако они молчали и, делалая счастливый вид, с постной миной кумекали, что проспав завтрак, они вполне реально могут остаться голодными до обеда. И это было только начало дня. Боже мой, как меня коробил грохот барабана в руках неумелого барабанщика и чахоточные потуги горниста. А пение хором пионерских песен и разучивание идиотских речёвок?
"..Кто идёт? Мы идём!
Кто поёт? Мы поём...!"
Кто мы? Кто конкретно? Круговая порука или всеобщая безответственность? А может, так легче прожить - в куче? Все как один... "Один" - лучший или "один" - худший? А, если среди нас кто-то лучше, то извиняюсь, на фиг ему нужны те, кто хуже?
Ты заметил, как природа чётко распределяет особей? Сельдь - в косяке, акула - в одиночку . Не существает стаи орлов, но ворОны - всегда вместе. Бараны в стаде и отчего-то сам по себе горный козёл. М...да... Тогда мне такие аналогии ещё не приходили в голову.
Я с недоумением оглыдывался вокруг, прикидывая куда бы мне от всего этого деться. От купания по свистку в периметре деревяных мостков, именуемого "лягушатником"; от отрядных сборов, где сознательные пионеры несли какую-то околесицу... Вся эта хренотень по расписанию была настолько назойливой, что возникала вполне естественная потребность хоть ненадолго быть предоставленным самому себе. Спальные домики, пропитанные насквозь неистребимым запахом зубного порошка, смешанного с запахом печенья отпадали напрочь. Там вечно к чему-то готовились, занимая при этом всё мыслимое пространство. Наконец, отыскав относительно уединённое место в лесу, я с наслаждением откидывался на траву и просто глядел на проплывающие облака. Мне нравилось смотреть как они медленно движутся в синеве неба, в прозрачной высоте, не сдерживаемый никем и ничем. Сейчас надо мной, а может быть позже над домом или над другим приятным местом. Это навевало грустное настроение и желание оказаться поскорей и подальше отсюда. Я читал. Так проходило пару часов и как расплата за неучастие в очередном мероприятии - неизбежное объяснение с пионервожатым, как правило, совершенно молодым человеком или девушкой, имеющим самое смутное представление о психологии и о детской душе, но обличённых властью и возможностью командовать.
День медленно угасал, за ним приходил следующий - очень похожий на предыдущий и вот, наконец, наступала самая долгожданная и сладкая минута - расставание. С удовольствием собирая вещи в брезентовый рюкзак, я с улыбкой прощался с теми, с кем делил комнату и с ужасом и сочувствием смотрел на тех, кто оставался на следующюю смену. Однако, мои волнения были абсолютно беспочвенны. Подавляющее большинство ребят от всей души радовались звонким пионерским будням. Они с головой окунались в эту жизнь и с неистощимой энергией принимали в ней самое активное участие. Загорелые и отдохнувшие они еще долго потом вспоминали все эти события, описывая их по мере способностей в школьных сочинениях на тему "Как я провел лето"
Писал и я, но умалчивая о своих впечатлениях. Вряд ли бы мне удалось их полнокровно сформулировать, а если даже и представить мою преждевременную готовность изложить на бумаге свои мысли, то что бы я поведал и какую реакцию это бы вызвало?
Думаю, что моих преподователей выводы такого характера отнюдь не обрадовали, прочти они мои откровения. Школьник, который сторонится коллективного отдыха и не хочет участвовать в пионерских мероприятиях - это тревожный сигнал. Либо недоработка учителей или неблагоприятная атмосфера в семье. Чуждые замашки, которые вполне могут перерасти во что-то более антисоветское. Никто бы даже и не подумал, что я просто другой. Индивидуация личности, как форма признания структуры сознания в тот период времени была неактуальна и наверное, даже шла вразрез с марксистко-ленинской идеологией. Я чувствовал, что мне гораздо комфортабельнее быть самому по себе, но декларирировать это совсем необязательно.
Очень плавно, как-то само собой в сознание вкралось и прочно там укрепилось чёткое разграничение между тем, что думаешь и тем, что можно говорить. Вернее, лучше замалчивать свои мысли, если они не соответствуют принятой точки зрения. Парадокс существования двух истин: одной внутренней, где вещи называются своими именами и другой казённой, похожей на газетную передовицу, где все как один, не был более для меня чем-то странным или противоестественным. Такая манера воспринимать и реагировать вошла в моё сознание сама собой. Будучи нормой жизни, подобное положение вещей не вызывало недоумения, а потому и лишних вопросов. Незаметно для себя я стал юным участником представления, в котором было занято всё население страны. Существовали, конечно, некоторые неподконтрольные сферы, где молодые и пытливые умы вдруг замечали "голого короля", но такие моменты не случались часто и не были в избытке. На уроках в школе гуманитарные дисциплины иногда давали пробой. Наиболее уязвимым предметом в этом смысле оказалась литература и ощушение подвоха во мне проснулось уже в классе седьмом. В двенадцать-тринадцать лет мозг подростка очень пластичен и по особенному восприимчив к фальши. Тот интеллектуальный потенциал, что я набрал за несколько лет позволил мне безошибочно определить лживость в определениях. Как не крути, но невозможно переписать заново труды классиков для идеологических нужд и литература воспитывает чаще несогласных, чем послушных. Самостоятельный выбор чтения был для меня уже делом не новым и разница в школьной трактовке даже програмных произведений и моей собственной виделась всё более ощутимой. С изумлением я читал учебник и впечатление складывалось такое, что группа горе-сочинителей этого опуса пыталась с уверенностью судить о вещах мало доступных их пониманию. Или эти люди бессовестно лгали, или их представления о человеческой душе были донельзя искажены. Я поначалу недоумевал, но уже очень скоро понял, что весь этот идейный бред ни имеет никакого отношения к великой русской литературе. Абсурдные по своей сути выводы не только не стыковалось с очевидной мыслью автора, но безапеляционно преподносились под таким соусом, что единственным выходом было махнуть рукой. Сплошной шаблон: положительные герои, отрицательные - ну как дети могут вникнуть в то, чем писатель переболел в своей душе? Трудно было понять, к примеру, какого рода связь с народом может иметь личность и для чего эта связь нужна? Высосанная из пальца проблема, выдуманная в недрах министерства образования. Меня даже осенило и напрашивающийся вывод оказался удивительно прост. Я решил поделиться своими идеями с одним из практикантов пединститута, работавших в нашей школе. Парень он был распологаюший и вёл раз в неделю занятия литературного кружка. В свободной беседе, которая время от времени возникала между нами я вдруг высказал довольно крамольную мысль, совершенно не опасаясь за последствия. По моим наблюдениям эта пресловутая связь нужна личности, как средство для достижения своих собственных интересов, а сила индивидуальности заключается в умении манипулировать толпой. Звучали мои соображения, скорее всего, иначе, но к этому сводился смысл. Практикант не то чтобы смутился, но как-то покраснел и тяжело задышал. Теперь уже стало неловко мне. Я понял, что сболтнул что-то не то, но я так думал! Мысль не была оскорбительной, если бы её не втискивать в рамки истории советской власти и не расставлять соответствующие акценты. Это был мой взгляд на историю человечества, а вовсе не обзор какого-то конкретного промежутка времени в отдельно взятой стране. Я мог быть неправ и мои знания могли быть очень поверхностными, но молодой человек даже не пожелал вступить в полемику и опровергнуть мою точку зрения. Побоялся? Не захотел ненужных слухов? А может быть, думал точно так же и уже обжёгся? Всё оставшееся время его практики при встрече мы оба делали вид, что ничего не произошло. Так и распрощались.
Учителя в школе были не занудливые, напротив некоторые из них вносили заметное оживление в процесс обучения и воспитания. Так преподователь немецкого языка по совместительству играл в местной оперетте и даже показывал нам театральные афиши со своим участием в спектакле. На его уроках царило заслуженное оживление и даже тем, кому плохо давались все эти премудрости чужой речи, слушали разинув рты. Вообще, учёба не казалась обременительной. Времени хватало на всё. Именно тогда я впервые познакомился по радио с "Голосом Америки". Его нещадно глушили и откровенно говоря, новости оттуда ещё как-то мало меня интересовали. Мой самый близкий товарищ был радиолюбитель. С его помощью я собрал свой первый и последний транзисторный приёмник. Продолжения это не имело, а так и заглохло на уровне мальчишеских опытов, как коллекционирование марок или этикеток со спичечных коробков. Каждый отдал дань подобным увлечениям. Он же меня и посвятил, что можно не только слушать эфир, но и оказаться там самому. Теперь мы уже с ним вместе пристроившись возле его передатчика связывались с такими же умельцами.
- Внимание. Говорит "Северный олень". Кто меня слышит, ответьте.
Такие позывные неслись радиоволнами из его комнаты. Сквозь сильные помехи и жуткий треск минуту спустя уже кто-то отвечал.
- Северный олень, тебя слышу. Будем работать на этой частоте. Как моя модуляция?
Я не имел ни малейшего представления о чём идёт речь, но было интересным поучаствовать в такой новой игре.
- Модуляция отличная. Предлагаю тебе послушать кое-что из моих записей.
Мой дружок ставил на проигрыватель гибкую ластинку из толстой пластиковой плёнки, изготовленную в местном салоне звукозаписи и уже кто угодно мог наслаждаться песнями "Битлз" и "Роллинг стоунз". Однажды во время очередного радиосеанса он случайно заметил через окно подъехавшую машину-фургон похожую на хлебный, с антенами на крыше. Он жутко побледнел и бросился отключать всю свою аппаратуру. Я не понял причину такой внезапной спешки.
- Пеленгатор. Если они меня засекли, то заберут все радиотехнику и оштрафуют родителей.
Не знаю, были ли его опасения напрасными или нет: в квартиру, к счастью, никто не постучал и странная на вид машина вскоре отъехала. Он ещё долго оставался под впечатлением и по-видимому, не мог больше ни о чём думать. Ему уже успели объяснить, что его действия называются радиохулиганством и влекут за собой административную ответственность. Невинное с виду развлечение могло закончиться весьма плачевно. Дома он оставаться не хотел. Дело было зимой и весь остаток дня мы провели на набережной реки. Её всю сковало льдом и лишь посредине виднелись узкие тёмные полыньи.
Довольно скоро я научился кататься на лыжах и уже на приличной скорости летел со снежных гор, осваивая всё более крутые склоны. Морозный воздух только свистел в ушах во время короткого спуска. Ни о чём подобном даже подумать было невозможно в условиях мягкой одесской зимы, но я очень скучал за родными улицами и за той необыкновенной атмосферой приморского города, что была мне близкой с раннего детства. Прожив в другом городе пять лет, семья вернулась обратно. Опять новая школа, где пришлось в очередной раз притираться с новыми товарищами и учителями. Приятельские отношения так и не переросли в крепкую дружбу: сказались переезды и отсутствие периода времени, связанного общей детской памятью. Встречаясь потом, мы всё более отдалялись друг от друга, пока в один прекрасный день связь не оборвалась совсем.
Два последних лета перед возвращением прошли в Одессе у бабушки. Она уже давно закончила "строиться", но как это бывает - остались недоделки. Помогать по хозяйству нормально в подростковом возрасте, тем более, мне было кому и где. Свой дом и небольшой приусадебный участок - это всегда хороший кусок работы: то подвязывать виноград, то собирать вишню. Работа находилась всегда и я не отлынивал. Мне всегда были рады и я сполна чувствовал к себе такое отношение. Бабушкин муж не был моим родным дедом. Это был её второй брак. Относился он ко мне хорошо и я не мог его упрекнуть в какой либо предвзятости. Впрочем, не было поводов и с моей стороны, как у подростка с ровным и покладистым характером. Уже выйдя на пенсию и сохранив былые связи, муж моей бабушки смог без особых хлопот заниматься пчеловодством, выбрав последнее в качестве своего увлечения. Восторга от возможности участвовать в этом процессе мной не испытывалось да и к вкусу меда я отношусь более, чем прохладно. Всю позднюю весну и половину лета ульи перевозились с места на место в зоны сезонного цветения и там в лесопосадке мы обычно распологались на несколько дней. Если и существует какая-нибудь область человеческой деятельности в преклонном возрасте, то эта, по-моему, самая хрестоматийная. Скука неимоверная. После второй поездки уже не было сил дождаться мгновения опять очутиться в городе и, улучив возможность, оказаться на море.
Море. Я был покорён водной стихией с первых дней моей сознательной жизни. Очарование этим необыкновенным меняюшимся переливом красок, этим запахом соли и и воды с горчинкой, криком чаек и шумом прибоя предопределило навсегда мои дальнейшие пристрастия и вкусы. Море присутствовало с тех пор во мне всегда, где бы я не находился. Голубую кромку воды почти бессознательно взгляд отыскивал везде, даже если её там никогда не существовало. Это видение было частью моего сознания и если случалась разлука, то она носила временный и вынужденный характер. Море я всегда ощущал по-своему и отражение собственной сопричастности в душе не имело ничего общего с тем, как кто-то там проводил время. Не пляжная толкотня со своей подстилкой на Ланжероне среди разомлевших на солнце тел. Не преферанс под пиво и бутерброды "на плитах" в Аркадии. Нет. Даже очень постаравшись, невозможно отыскать в памяти сцену с шумной компанией и моим присутствием там на фоне песка и воды.
Мне повезло и последние летние школьные каникулы перед окончательным возвращением родителей в Одессу я уже мог самостоятельно проводить время на берегу. Особенно приятными были утренние посещения. Место выбиралось всегда одно и тоже - в Крыжановке. Туда обычно приходили баркасы местного рыбколхоза с утренним уловом. Свежая рыба укладывалась в плоские ящики под гомон налетавших чаек. Они нещадно дрались за отходы, выбрасываемые рыбаками тут же в воду. Я видел как среди даров моря попадались морские коньки, иглы и другая прочая случайная живность. Аккуратно всё отсортировав, рыбаки часть продавали подоспевшим вовремя хозяйкам. К десяти утра всё уже обычно заканчивалось и вместительные деревяные баркасы лебёдкой затягивались на ржавые слипы. Специальная тележка по рельсам спускалась к самой воде и уже оттуда с лодкой назад на песок. Тут же на шестах сушились сети и громоздилась пустая тара, между которыми теперь деловито прохаживались примолкшие чайки, выискивая чем бы ещё поживиться. К полудню оживал ветерок и сдувал свежую, слегка подсохшую рыбью чешую. Недалеко от берега из воды торчала полузатопленная баржа. Искупавшись, было здорово лечь на горячую палубу и слышать как где-то внизу в открытом и занесенным песком трюме плещется вода и поскрипывает трос на баке. Господи! Стоит мне только закрыть на секунду глаза, как моментально оживает эта незабываемая картинка. Это было то время, когда жизнь кажется бесконечно длинной, а собственное в ней присутствие необыкновенно важным и значительным. Такие ощущения не заставляют думать о грядущих днях, с беспокойством. Они только настоящее и ты с замиранием сердца испытываешь тихий восторг от этого счастливого ожидания. Именно тогда мне впервые случайно попался в руки томик Станюковича и, уже не отрываясь, взахлёб, я просто проглотил его полное собрание сочинений. Романтические события будоражили воображение и долго бередили душу, заставляя вглядываться в линию горизонта и переживать ещё и ещё раз прочитанное. Я даже закупорил записку в бутылку и отправил её в плавание. Всё как положено: горсть песка на дно, чтобы торчало из воды одно только горлышко, смола вокруг пробки. Так и носит её где-то по воле волн - моё обращение в будущее.
Дни летели быстро и вблизи уже маячил скорый отъезд к родителям, как вдруг разнеслась неожиданная весть о вспышке эпидемии кишечно-желудочных заболеваний и даже случаях холеры! Слово это звучало напоминанием о страшноватых детских впечатлениях возле Чумки. Город немедленно закрыли на карантин, жёстко ограничив сношения с внешним миром. Те, кому требовалось уехать, должны были проходить так называемую "обсервацию" в течение тридцати дней. До начала школьных занятий оставалось чуть более недели, но этот срок уже не играл никакой существенной роли. Очень было похоже на то, что придётся сидеть в Одессе до окончания карантина, который по прогнозам мог затянуться до середины октября. Пляжи закрыли, по причине найденной в море "холерной палочки". И без того невкусная вода из крана теперь просто разила хлоркой и даже кипячёной сохраняла мерзкий запах. Хлеб обжигали на огне в качестве профилактической предосторожности, ежеминутно мыли руки и следовали прочим рекомендациям санэпидемстанции города. Информация о том, насколько серьёзным в действительности было положение дел находилась вне сферы городских новостей да и вряд ли эти данные могли быть обнародованы. Я по-прежнему посещал не сильно людный прежде и совершенно опустевший теперь пляж, не особо печалясь о затянувшихся каникулах. Попав в Лузановку, я был поражён. Меня окружала странная и необычная картина - никого. Всё как-будто вымерло. На сотни метров вокруг ни одного человека, только ослепительно яркий песок и синее море. Совершенно невероятно и жутко романтично.
Но всё рано или поздно заканчивается. Как и обещали, почти в срок сняли карантин и появилась возможность благополучно улететь домой. Это был мой первый самостоятельный перелёт и даже пересадка в Москве. В школе меня встретили как героя, но на следующий день интерес пропал. Все очень выросли и изменились. Я с удивлением смотрел на нескладных подростков с длинными руками, нелепо торчащими из ставших вдруг коротких рукавов. У многих поменялся голос. Наверное, это же случилось и со мной. Гораздо больше ошущалась собственная внутренняя перемена. За неполные пять месяцев была прочитана уйма книг. Бессистемно, запоем, но не без разбора, а буквально впитывая страницу за страницей. Книги я отбирал сам, причём не пустые - про шпионов и разведчиков, а серьёзную классическую литературу. И не скуки ради. Погружаясь в другой мир, я трепетно открывал первую страницу и мысленно прощался с героем как с новым другом в конце книги. Мне были близки и понятны взрослые чувства и мысли, как и ощущения людей много старше меня. Сопереживая, я научился тонкости восприятия, опережая свой возраст не на один год. Окрепли в сознании представления о добре и зле, правда, они носили пока идеальный характер, оторванный от уродливых реалий. Это время научило размышлять и не делать поспешные выводы, что избавило меня потом от юношеского максимализма, так свойственного в этом возрасте. Этот процесс самообразования и самовоспитания надолго, если не навсегда, привил мне тягу к самоанализу и позволил сделать окончательный вывод, что значительно легче избежать необдуманных поступков, чем позднее с сожалением признаваться самому себе в нечаянных ошибках. Четырнадцатилетний возраст показал полную готовность к самостоятельным решениям и пожалуй, такое созревание не было преждевременным.
Беззаботное время продолжалось. Детство постепенно сдавало свои позиции и на смену привычным интересам уже пришли совсем иные. Появились другие мысли и вместе с ними так необходимые моей натуре симпатии. Душа требовала точку приложения и я на всю жизнь остался глубоко и безмерно признателен девочке, к которой испытал когда-то первое неподдельное чувство. Его отзвук до сих пор мерцает незатухающим теплом в благодарной памяти. Любовь к женщине - это уже взрослый мир и вряд ли мужчина может быть к нему полноценно готовым, не пережив в детстве значительных сердечных потрясений. От наивного, но искреннего рисунка к великому полотну. От раскрывающегося бутона робкой нежности к зрелой всепоглощающей чувственности. Я бы не стал тем, кто я есть, не отворив тогда с волнением и надеждой дверь в это святилище.
Жизнь подростка - череда ожидаемых открытий. Они кажутся мне и теперь не лишёнными своего вкуса. Первые совместные вечеринки мальчиков и девочек с небольшим количеством алкоголя и игрой в бутылочку на пустой квартире. Не страдая ни от каких комплексов, а наоборот, полному живого интереса ко всему мне чрезвычайно нравилось участие в подобного рода мероприятиях. При всей моей привязанности к книгам, я не был книжным червём и никогда не подменял свой собственный опыт чужим восприятием. Эти забавы носили очень безобидный и целомудренный характер и вообще, то, что тогда имелось в виду под словом нравственность, было в порядке вещей.
Комсомольский значок по возрасту сменил красный галстук...
Ну, вот мы незаметно и подобрались к продолжению той самой темы об участии в идейных сообществах. Я естественно, не был первым, кого удостоили этой чести, но вскоре подошёл и мой срок. Комсомол стал последней в моей жизни массовой организацией, в которой я формально состоял. Профсоюз не в счёт. Это отдельная тема о присутствии добровольного волеизъявления в принудительном порядке. Только пожалуйста, не нужно делать вид, что не понимаешь. Оплачиваемый отпуск, больничный лист? Ну, да... Незыблемые завоевания, только всё это существовало за счёт моего и твоего, кстати, урезанного заработка. Не те несчастные копейки, что каждый из нас платил в качестве профсоюзных взносов, а значительно более серъёзные суммы. Эта непонятная структура не защищала мои интересы, а была плохо выполненной декорацией к скучному спектаклю. Стоять на страже моих профессиональных прав и бороться против кого? Редкая по своей бездарности комбинация. Кстати сказать, сегодня я прекрасно обхожусь без всей этой мишуры и с подозрением отношусь к всякого рода рабочим лидерам. Слава Богу, наши пути не пересекаются. Однако, ближе к делу.
Как и обычно, тупость массовости привалировала над идеей и факт вступления в ряды передовой молодёжи ровным счётом ничего не значил. Он не определял политическую принадлежность и был как обязательная прививка против оспы. Даже след остался, только не на предплечье. Теоретически в комсомол никто никого силком не тянул, но на молодого человека косились, если вдруг на заданный мимоходом вопрос о его предполагаемом членстве в рядах авангарда передовой молодёжи вдруг получали отрицательный ответ. Для того, чтобы участвовать со всеми на равных в достижении своих целей лучше было иметь эту красную книжицу. Серьёзно такое никем не воспринималось, лишь абсолютно полное равнодушие к происходящему фарсу. По сути дела, это была очередная кормушка для тех, кто там заправлял. Ничего дурного в том нет и я никоим образом не осуждаю тех, кто сумел поставить себе на службу общественные интересы. Обыкновенная политическая карьера. Весь мир так жил и живёт, спекулирая своей совестью и если человек не брезгует таким видом заработка, то какие проблемы? Мои взгляды по поводу полной надуманности широкомасштабного мероприятия не были неразделёнными. Тысячи подростков плевать хотели на свои билеты и принадлежность к ВЛКСМ и нас такими сделала система. Вспомни октябрят и пионерию - тех самых "внучат Ильича"... Та же дорога, где все как один... Касаясь вопроса о равных возможностях, замечу, что несмотря на присутствие на лацкане пиджака значка с ленинским профилем, это вовсе не означало, что от старта до финиша всех отделяла та же самая прямая. Некоторые даже и на старт то не могли попасть: какое там говорить о забеге? Дети царей, то бишь номенклатурных работников имели свою дистанцию, ну что это мусолить? Как говорится, что позволено Юпитеру... Партийная аристократия - это почище наследственной голубой крови. Таким "шульцам" как я оставалось только надеяться только на собственные силы, что с одной стороны совершенно было неплохо и я убедился в этом на личном опыте. Правда, тогда мне казались некоторые вещи не совсем справедливыми, но в итоге, условность понятия справедливости очевидна. Даже поделив всё поровну, при раздаче кто-то окажется первым, а кто-то последним... Это я понял потом, а пока на комсомольском собрании с удивлением пытался понять, кто из нас более безнравственный: эти молодые люди по ту сторону стола, застланного кумачём с неизменным на нём графином воды посредине, которые неумело представляют, что они последователи идей вождя или я, подыгрывая им и воспринимая весь этот бред. Как и любая государственная система, советская была в меру циничной. Не более и не менее другой. Как и везде, шаг за шагом, будучи по-своему лицемерной, она учила и меня своим правилам игры. Уроки не пропали даром и как результат, к совершеннолетию отношение к собственному месту в обществе приняло почти законченные формы. Некоторые иллюзии пока ещё оставались. Восторженность юной души ещё не опустила меня на землю, где на досуге поразмыслив, предстояло определиться окончательно и бесповоротно. Подходящий случай не заставил себя ждать. После окончания школы я подал документы в ОВИМУ. Абривеатура означала Одесское Высшее Инженерное Мореходное Училище. Святая наивность. В это привилегированное учебное заведение лишь бы кого не брали и при конкурсе не менее семи человек на место, я мог надеяться только на чудо. Его не произошло. На медицинской комиссии меня забраковали. Вполне безобидный, а самое главное, идеальный со всех позиций вид отсева. Не подкопаешься. За полгода до этого в районом военкомате, точно на таком же осмотре военные эскулапы признали меня совершенно здоровым и на моём личном деле появилась пометка ВМФ - Военно-Морской Флот. Не увидев себя в списках, допущенных к вступительным экзаменам, я сильно удивился: выходит - служитиь на море можно, а работать нельзя? Странно... На самочувствие мне жаловался не доводилось, но очевидно, у врачей училища была другая точка зрения. Я не испытываю обиды и даже признателен за преподнесённый урок. Тогда впервые по-настоящему прозрев и оглянувщись, мне вдруг сделалось очень понятным, что в стране, где человеку дано право и любить и защищать, а при необходимости даже умереть за неё - можно всё, но не всем. Детские мечты разбивались о жёсткую и безжалостную действительность, но этот крах воспринимался абсолютно спокойно. В принципе, не возбранялось конечно искать обходные пути или прошибать головой стену, но я прекрасно оценивал свои шансы и хорошо понимал - ещё одна неудачная попытка и реальный шанс загреметь в армию на два, а то и на три года не за горами. Ничего страшного в том не было, но провести всё это время только в казарме тоже не сильно хотелось. Надеяться, как всегда приходилось только на самого себя и сознание ограниченного выбора придавало уверенности в возможных принятых решениях. Свою любовь к морю я сохранил. Этот глубоко интимный диалог никому не был подвластен. Интуиция и вера подсказывали, что рано или поздно мои руки лягут на штурвал и я займу место на капитанском мостике.
Письмо третье.
Спешу продолжить. Кстати, привет! Такое впечатление, что мы и не расставались. Ты наверное, хочешь спросить: сбылись ли мечты? Ну, а как ты думаешь? Конечно, сбылись, но я никогда не был пустым прожектёром. Ты же знаешь, мы с тобой относимся к тем самым неисправимым реалистам, кто не витает попусту в облаках, а хладнокровно и целенаправленно думает о возможных путях претворить желаемое в осязаемую действительность. Да это случилось. Не сразу. Уже в другой стране и на другом континенте я стал капитаном. Когда по радио мне приходится запрашивать место в порту или корректировать с лоцманской службой якорную стоянку, меня всегда приветливо спрашивают.
- Как дела, шкипер? Вы к нам надолго?
Роджер. ( Конец радио вызова. мор. амер. Прим. авт.)
В море, с мостика под названием "Portuguese bridge" я облокотившись о блестящий лакированный планширь, часто вглядываюсь в пустынный горизонт и думаю о непредсказуемых странностях и поворотах судьбы. Наверное, ничего в жизни не происходит случайно и всё предопределено свыше. Для меня не было причины никому ничего доказывать, даже самому себе. Я всё про себя давно знал, как безошибочно уверен в своих достоинствах и недостатках сейчас.. Я не родился стариком, но очень рано повзрослел, будучи ещё совсем ребёнком. К счастью, мне не нужно было опираться на постороннее мнение, как и беспокоиться по поводу, что обо мне скажут. Чем раньше приходишь к выводу о бесполезности таких переживаний, до которых ровным счётом никому нет дела, кроме себя самого - тем лучше. Это не проявление пассивного эгоизма: каждый имеет свой взгляд на собственную персону изнутри и чаще всего, он не совпадает с тем что думают окружающие. Разобравшись с этим, неплохо определиться и с тем, что нельзя предавать собственные желания. Ни под каким видом. Такого жизнь не прощает. Каких бы невероятных усилий не стоило достижение личных целей - надо всегда крепко помнить, что поддавшись раз, потом можно будет долго сожалеть о проявленной слабости. Не нас ли учили замечательному пионерскому лозунгу - бороться, искать, найти, не сдаваться? Жаль только, что не все и не всегда помнят полезные уроки, пусть даже набившие оскомину. Как я уже успел тебе заметить, мне стыдно быть неблагодарным судьбе за все препоны и преграды на собственном пути. Они закалили и научили относиться правильно к не всегда благоприятным обстоятельствам. К слову сказать, обстоятельства, чаще всего, складываются не так как хочется. Для меня, во всяком случае, такой расклад - довольно обычное явление. И ещё к слову, прошло без малого тридцать лет. Но они не были проведены только в томительных и бесплодных ожиданиях.
А пока я постпил в ОМУ - Одесское Мореходное Училище, на факультет Механизация портовых перерузочных работ или в простонародье, Механизаторский. С идеей перевестись позднее на Судомеханический факультет вскоре пришлось расстаться. Руководство этого учебного заведения не предусматривало подобные преценденты, что окончательно поставило крест на на моей несостоявшейся карьере моряка советского торгового флота. Не суждено было вступить на чужую далёкую землю с советским паспортом. Я так и не узнал жизнь в плавании под бдительным оком помполита и не познакомился досрочно с ассортиментом припортовых магазинов в группе из трёх человек, мучительно прикидывая, что приобрести на мизерную валюту. Система сама подталкивала меня сделать правильные выводы и строить жизнь в соответствии своих потребностей. Они не были из ряда вон выходящими, но кое-что мне хотелось.
Я никогда не был антисоветчиком в силу непоколебимой уверенности, что не существует идеального политического строя или формы правления. Везде находятся свои положительные или отрицательные стороны и на тот момент, лично для меня Советский Союз не был осью зла применительно к собственной жизни. Обобщения хороши для социологов, где мнение одного человека не имеет принципиального значения, а в данном случае я отвечаю только за самого себя. Это МОЁ! отношение, которое я никому не навязываю и его необязательно разделять. Без особой прозорливости мне не составляло труда отдавать себе отчёт в недоработках государственной машины и видеть все её недостатки. Да, всё прогнило, но пока не сыпалось и необязательно было воспринимать всерьёз идеологию власти, а просто считать её пустой болтовнёй. Кстати, как показал потом опыт, любовь к разговорам и обещаниям интернациональна, а порча и коррозия разъедает всё, что им подверженно в любом полушарии и на любой широте. Быть необъективным - это самый скорый путь признать неспособность к масштабности оценки и замечать только то, что выгодно - это спекуляция своей совестью. Недостойно ни мальчика, ни мужа. Таких досадных ляпов вполне можно избежать, научившись беспристрастно анализировать события и окружающую обстановку, а не огульно хаять всех и вся, подменяя причину обстоятельствами, которые всегда удобней видеть. Власть не может быть без насилия, причём формы принуждения достаточно разнообразны. Порядок или анархия - третьего не дано: в противном случае сначала будут снимать шапки в тёмной подворотне, а потом и головы. Другое дело, что должен быть свободный выбор, гарантирующий право и возможность человеку решать, что ему лучше. Шагать в ногу с колонной или отдать предпочтение идти в стороне. Никому не мешать, но и быть уверенным, что тебя тотчас не станут палкой загонять обратно. В конце концов, не знать по кому сверять шаг хочет далеко не каждый...
В это спокойное время брежневского застоя жизнь была прогнозируемой, а потому безопасной, делая преодолимыми неизбежные сопутствующие издержки. Вообще, привести государство к стабильности - это большая заслуга. Отрицать несомненные социальные дивиденды жизни в эти годы было бы несправедливостью. Бесплатное медицинское обслуживание и образовние, плюс доступное жильё - это далеко не пустяк. Ну, сколько найдётся таких одиночек, кого это не волнует? Любой нормальный человек беспокоится если не за себя, то за свою семью или своих близких. Правда, при этом хорошо промывали мозги, но стоит ли на такое обращать внимание? А где их не промывают? Мне было по барабану... А тебе? Ну, вот видишь, мы в своей тогдашней жизни хорошо научились отличать праведное от грешного. С другой стороны, даже те самые принципы, которые пытались нам с тобой навязать, уже не выглядели столь незыблемыми и неоспоримыми, да и в методах убеждения уже прослеживалась лень и всякое отсутствие неистового огня. Пламенная идея отгорела и вместо неё остались теперь тлеющие и постепенно угасающие головёшки...
Некогда необыкновенно важное учение, в основу которого было заложено всеобщее равенство и социальная справедливость, для моего поколения стало полнейшим бредом и было неловко думать, что кто-то мог когда-то пожертвовать своей молодостью и даже жизнью, отстаивая утопические идеи. Из таких как я не получаются Павлики: ни Корчагины, ни Морозовы. Я бы без раздумий оказался на стороне своей семьи и наверное, разделив её участь, нисколько не сожалел об этом и уж совершенно точно, не проявил бы столько энтузиазма на стройках социализма. Я не научился врать и думаю, что лучше честно признавать в себе отсутствие общественных идеалов и комсомольской романтики, чем делать вид, что такие качества существуют. Это чище - распознать хорошо заметную самому себе черту, имеющюю уже давным давно такой опробованный ярлык как мелкобуржуазная психология, чем клясться в преданности и "держать дулю" в кармане. Для меня это были всегда оторванные от жизни символы: ими привыкли потчевать ещё моих родителей и хотели скормить мне, как залежалый шоколад, едва надкусив который, вместо благородной горчинки чувствуешь протухшую горечь.
"...Кушай-кушай...", - без всякого стеснения по инерции мне подсовывали то, от чего впору отравиться и забывая, что символ - это не обязательно явление классовое. Идеология была уже мертва и только слепой мог не видеть неизбежного разложения этого трупа. Вместо того, чтобы спокойно похоронить и справить достойную панихиду по усопшему, с высохшим от старости покойником продолжали носиться как со святыми мощами, не решаясь подобно всему остальному миру сотворить себе золотого тельца и уже открыто ему поклоняться. Впрочем, жизнь всё равно брала своё. Плакатное братство ничего не имело общего с умонастроениями простых граждан, которые не только не питали искренние и тёплые чувства, а наоборот, предпочитали любовь на расстоянии к своим сомнительным родственникам в крепкой многонациональной семье. Нерушимая, на словах, дружба между народами оказалась блефом, но её по инерции продолжали тусовать в замусоленной колоде со всеми остальными великими идеями. Моральный кодекс строителя коммунизма был добротный чертёж машины, обречённый с момента рождения так и остаться на бумаге, потому как в природе не существует такого совершенного человеческого материала. Как оказалось, все люди слеплены из тех же самых достоинств и недостатков и у общества идентичные пороки, вне зависимости от формы правления или мест пребывания. Сакраментальной ошибкой тех, кто неосмотрительно намеревался переустроить мир, было игнорирование бесценного опыта Моисея. Вообще, лучше всего в таких делах оглядываться на историю. Это тот самый случай, когда чужой опыт может быть хоть как-то полезен. Библейский пророк не случайно водил сорок лет народ по пустыне... И если уже совсем начистоту, то думаю, что Господь по великой милости своей уберёг еврейского пророка от разочарования, не дав ему войти в туда, где по идее, не обременённый своим прошлым человек, должен был строить новую жизнь. Это моё личное трактование пятикнижия и я вполне допускаю, что ты можешь быть с ним не согласен.
Возвращаясь к тем дням, замечу, что во мне и многих других продолжал жить собственник с неистребимым инстинктом товарно-денежных отношений. Мы как бы находились в плохих доспехах, забрало шлема которых было постоянно опущено и скрывало истинное лицо. Сверкающие латы, очевидно, выглядели для их создателей красиво и защищали от неприятеля, но при этом сковывали все естественные движения. Такое при всяком удобном случае хочется поскорей сбросить с себя и вздохнуть полной грудью. Ну, нельзя же только и делать, что ждать ежечасно отовсюду подвоха и видеть в другом, кто не так думает - врага. Хорошо бы очнуться и сыграть отбой тревоги. Штык в землю и позаботиться о другом, как например, уравнять возможности в игре "государство-граждане". Вспомнить, наконец, о правилах честного обмена. Я был готов отдавать по способностям, не утаивая ничего, но и хотел в то же время взамен удовлетворить свои потребности. Причём, делать это уже сейчас и без подсказки, ЧТО мне нужно и что мне нужно в ПЕРВУЮ очередь.
"...Разве я не властен в своём делать что хочу?"
Мф 20 : 15
Это была моя справедливость думать и решать самому! Представления о ней так и остались без изменений. Кто знает, если бы их не пытались втиснуть в Прокрустово ложе советского мироиозмерения, как бы сложилась моя жизнь.
Прости за это невольное отступление. Я уверен, что мы ещё вернёмся ко всем этим вопросам. Раньше или позже ты вероятно тоже старался разобраться, что пытались навесить и тебе. Надеюсь, ты не был смущён от своих открытий? Думаю, что нет. Кстати, ты не забыл, что и в других странах повсеместно делают то же самое, заботливо опекая мировозрение, чтобы никто, не дай Бог, не растерялся от собственных выводов? Всегда помнишь об этом. Вот и прекрасно. Значит, смело можно продолжать всё по порядку.
Жизнь курсанта ОМУ меня особо не тяготила. То есть, я бы не стал впадать в такую крайность, чтобы назвать её приятной и увлекательной, но и отчаиваться причин тоже не было. Учиться и жить мне предстояло в окружении отнюдь не интеллектуалов, хотя среди моих новых знакомых нашлись и очень неглупые ребята. Большинство молодых людей были иногородние и как естественный результат неоправданного и ничем не подкреплённого превосходства - территориальное разделение теми, кто вырос в этом городе на "одесситов" и "чертей". На провинциалов смотрели свысока, а те поначалу держались как-то прибито, хотя, по правде сказать, многие из тех, кто приехал и не имел одесской прописки, совершенно не отличались от своих местных сокурсников. Это искусственная грань незаметно и сама собой быстро стёрлась, довольно скоро уступив место нормальным взаимоотношениям. Вместе пили дешевое вино, вместе ходили в самоволку и "отмазывали" друг друга на вечерней проверке. Показательно как скоро один, не лишённый юмора наш товарищ, очень метко подметил градацию даже среди одесситов. В роте оказались два парня с посёлка Котовского. Этот район необычайно разросся и уже теперь входил в городскую черту, оставаясь, по сути дела, даже не окраиной с трудно понятным статусом, а просто примыкающей территорией. Естественно, эти двое претендовали на соответствующее к себе отношение. Ещё бы: одесситы! Призошло это невзначай и уже окончательно сблизило всех.
Была очередная самоподготовка на военной кафедре - время, которое мы должны были посвятить своему будущему званию офицера запаса. Военная кафедра находилась в Сабанских казармах. Здание, построенное ещё в начале девятнадцатого века, как помещение для хранения зерна, было позднее переоборудовано для нужд обучения будущих пехотных командиров, потом лётчиков, позже моряков и с тех пор здесь безраздельно царствовал уставной дух. Гулкие сводчатые коридоры хранили прохладу зимой и летом, в аудиториях же напротив - было очень уютно, в особенности, в промозглые ненастные дни. Толстые стены хорошо сохраняли тепло и во время занятий трудно было удержаться, чтобы не поплыть в обволакивающей дрёме после раннего утреннего подъёма. Самоподготовка - это другое дело и здесь, как правило, народ бодрствовал и редко кто клевал носом. Целую пару шёл трёп, как обычно ни о чём. Беззлобно поддевали друг друга, находя в такой словесной дружеской перепалке средство от скуки. Деться всё равно некуда и хочешь не хочешь, а два академических часа отсидеть надо. Как-то незаметно коснулись темы мест проживания, ставшей к тому времени уже неактуальной. Тут то и прозвучали слова, которые рождаются случайно и тот, кому они принадлежат даже порой и не подозревает об их истинном смысле. Они были обращены к этим двум.
- -Так где вы говорите, ваш адрес в Одессе?
Те с гордостью, не ожидая подвоха, дружно ответили:
- Посёлок Котовского.
Парень, что дискутировал, немного помолчав, переспросил с утверждающей ноткой в голосе.
- Вы имеете в виду поселение Котовского?
Вся аудитория, не сговариваясь грохнула от хохота. Это было исчерпывающее определение, в один момент разграничивавшее Одессу как город и её сельский сателит. Никто не обиделся и смеялись все вместе. С хорошим настроением вскоре покинули самоподготовку и пошли на пиво. С тех пор в роте пользовались только этим словосочетанием, настолько оно пришлось на слух.
В отношении дисциплины и внутреннего распорядка первый год учёбы отличался повышенным давлением, потом с приходом младшего курса внимание было направлено, в основном, на новичков. Взаимовыручка и солидарность сближала, несмотря на совершенно разные интересы. Будучи отличником учебы, я, тем не менее был злостным нарушителем устава внутреннего распорядка и предпочитал проводить своё свободное время вне стен экипажа. Не раз кто-то выручал меня и я без колебаний делал тоже самое.
Образовательный процесс начался с поездки в подшефный колхоз на сбор винограда. Это имело, наверное, и воспитательный смысл - сплотить незнакомых молодых людей и дать возможность притереться к друг другу. Тут-то и произошёл один случай, который мог закончиться для меня весьма плачевно, но так сложилось, что Бог меня миловал и я даже заслужил уважение своих новых товарищей, что и предопределило ко мне их последущее отношение. Всем курсантам выдали новую синюю хлопчато-бумажную форму и яловые ботинки. Имевшие нестерпимый запах, они плохо сгибались при хотьбе и с незапямятных времён носили прозвище - "говнодавы". Одетый во всё новое и подпоясанный ремнём с латунной бляхой с якорем, остриженнй наголо, я производил совершенно жуткий вид, мало чем отличавшийся от других салаг. Строем на работу в поле, строем на завтрак и ужин. От такого расклада чувствовалось, что тупею на глазах. Процесс сбора урожая не имел ничего общего с известной картиной Карла Брюлова "Итальянский полдень", где красивая итальянка с оголённым роскошным плечом кокетливо подхватывает тугую и налитую, как она сама виноградную гроздь. Здесь всё было куда прозаичней. Длиннющие ряды невысоких кустов, где нужно было ползать или сгибаться в три погибели. Норма - тридцать ящиков в день на двоих, холод по утрам и жара к полудню: удовольствие, скажем прямо, ниже среднего. Какой уж там пленительный пейзаж на заднем плане и поэтика единения с плодоносящей лозой. Но куда деваться? Вперёд и с песней! В первую неделю с непривычки ныло всё тело, потом немного пообвыкнув, стало полегче. Я старался не думать о месте своего пребывания и о тех условиях, в которых оказался. К концу дня усталось брала своё и хотелось просто упасть и физически отдохнуть. Где уж тут до мудрствований... Утренняя команда "Подъем" вырывала сознание из сладкого сна и уже с тоской представлялось однообразие нового дня, жаждав его скорейшего завершения. Старшиной в роту назначили мерзкого вида молодого человека. Я заметил его раньше, на вступительных экзаменах. Одетый в военную форму с погонами младшего лейтенанта, он резко выделялся среди абитуриентов в гражданской одежде да и выглядел постарше. Держался этот субъект как-то неестественно свободно: громко разговаривал и смеялся, обнажая кривые редкие зубы. Шрам на правой скуле, оттопыренная нижняя губа, втянутый подбородок: весь его облик сквозил чем-то необыкновенно неприятным.. Не нужно было обладать даром физигнономиста, чтобы не ощутить перед собой нечто постороннее и отталкивающее. Бывают лица, а бывают рожи и именно второе определение подходило к нему как нельзя более. Увидев его в новой курсантской робе, я удивился:
"Офицер...? Что он здесь делает..?"
Впрочем, мне было не до предположений, вполне хватало собственных впечатлений и дум. Его то и назначили старшиной роты. Поначалу всё было относительно спокойно. Организационный период и всё такое, но вдруг этот фрукт начал подавать другие признаки жизни.
То ли по своей армейской привычке, а скорее из-за подсознательного инстинкта униженного в своё время, он стал отыгрываться на нас. Отвращение он вызывал у всех, этого никто прямо не показывал, но и близких друзей он себе так и не завёл. Однажды после очередного сеанса муштры, которую он пытался ввести в распорядок и заключавшейся в тупой тренирвки вскочить с постели и одеться за сорк пять секунд с последующим обратным действием, мы уже расслабившись, наконец, стали усыпать, как вдруг зажёгся свет и прозвучала команда:
- Подъём!
Это уже было на грани издевательства. Не понимать всю неуместность подобных действий мог только кретин или человек с расстроенной психикой. Во первых, это не армия, где основа дисциплина и бесприкословное подчинение. Мореходное училище хоть и было закрытым учебным заведением, но всё равно оставалось гражданским институтом. Только идиоту было непонятно это, как и то, что рота устала и впереди будет новый рабочий день. Все вскочили и поспешно начали уже в который раз одевться. Эта гнилая образина стояла и с ухмылкой смотрела на часы. Когда мы, наконец, тяжело переводя дыхание, построились и наступила относительная тишина у меня само собой вырвалось:
-Пидор ё....й.
Сказано это было негромко, но он услышал. Его приросшие мочки ушей шевельнулись и сам он как-то дёрнулся, словно кто-то стегнул его хлыстом. По всему телу прошла конвульсия, как от удара током. Теперь уж воцарилась полная тишина и прошёл сон. Он нервно обернулся и встретился со мной глазами. В них была зверинная затравленность и тревога. Мне даже стало его на мгновенье жалко, но лишь на самый короткий миг и я тут же понял, что не стану просто жертвой его злопамятсва. Этот ублюдок явно хотел раздувания скандала в назидание остальным. Для меня этот неприятный инцендент мог обернуться отчислением из училища с дальнейшей передачей документов в военкомат.
"Вот незадача..."
Однако, дело было сделано и мне даже не пришлось испытать чувство сожаления или досады. Он так достал, что я пожалуй, даже облегчился. Что-то изнутри взорвало мою плоть и кровь, выплеснуло за край, интуитивно отыскав единственно правильные слова. Оставалось ждать дальнейшего развития событий. Ночные тренировки закончились и конфликт оказался в центре внимания. Моя персона вдруг обрела ореол спасителя и мученика. Дело промурыжилось ещё несколько дней, пока командир роты - капитан третьего ранга не принял решение, без сомнения, делавшее ему честь. Я должен был публично извиниться. Ну, что тебе сказать? Даже не пришлось усмирять свою гордыню. Насколько ты можешь представить, все до единого прекрасно понимали, что это для меня единственный выход. Фарс. Сказал, плюнул и растёр. На вечерней проверке я вышел из строя, обвёл всех глазами и повернувшись в полоборота к старшине, произнёс четко и членораздельно:
- Прошу прошения за то, что я назвал вас пидор ё...й.
Зависла напряжённая пауза. Формально я извинялся, вот только построение фразы носило явно издевательский характер. Это было очевидно и такого оборота не ожидал никто. Он побледнел. Я прямо смотрел ему в глаза, абсолютно спокойный, уже не думая о последствиях и только видя его поганую харю. Кто-то хлопнул дверью и атмосфера сама собой разрядилась. Командир роты, воспользовавшись замешательством, тут же взял инициативу в свои руки. Дядька он был неплохой и сам по-видимому не особо питал расположения к этому типу. Он выступил вперёд и подытожил:
- Товарищи курсанты, я очень рад, что ваш товарищ признал свою ощибку. Надеюсь, этого больше не повторится.
Построение закончилось. Он не имел ни малейшего желания мусолить эту мою выходку, прекрасно понимая, что любое продолжение будет только на руку этому горе-старшине. Спектакль был окончен. Я вернулся в строй. Стоявший в задней шеренге малознакомый парень похлопал меня по плечу.
- Хорошо ты этого штымпа поддел.
Сказал он едва слышно. Командир роты завершил перекличку.
- Разойдись!
Через полчаса прозвучала команда отбой, но я ещё долго не мог уснуть, переживая случившееся. Мне просто повезло. Окажись на месте командира роты другой, возможно и неплохой человек, но просто занятый чуть-чуть побольше своими личными делами и сценарий мог стать совершенно иным. Взяв на себя ответственность, он сам разрешил конфликт, не прибегая к помощи выше стоявшего начальства. Это был поступок личности и офицера. Он наверное, бы и сам с удовольствием проехался по его поводу.
Проучившись в ОМУ уже некоторое время, мы довольно скоро составили для себя достаточно объективный портрет каждого из наших наставников и определились с их повадками. Теперь я знал точно, что встреча достойного человека - это событие. О нём помнишь и со временем понимаешь, как редко такое происходит. Командир безусловно, был из их числа. Незаметный своей молодцеватой выправкой, где пуговичка к пуговичке. Вовсе нет. Что-то в нём было от Толстовского Тушина. И даже фамилия. Не звучная, а самая, что ни на есть обыкновенная - Петров. Сколько таких в России. Не счесть. Мы называли его за глаза "Петручио" и каждый из нас полспудно знал, что он не даст никого в обиду.
Самое интересное, что история на этом не закончилась и имела в последствии своё логическое завершение. Не прошло и полгода, как я вернувшись из учебного корпуса в экипаж, узнал, что старшина бесследно исчез. Вернее будет сказать, спасся паническим бегством. Об этом говорила вся рота. Причина для столь поспешной ретировки оказалось не простой и банальной, но ошеломительной для большинства. Оказавшись гомосексуалистом, он предложил кому-то из курсантов своё покровительство в обмен на интимные услуги. Так, во всяком случае, говорили. Каким-то образом это выплыло наверх. То ли торг не состоялся, а быть может, что-то ещё, но, во всяком случае, эта новость разнеслась с быстротой молнии вплоть до начальника училища. Тут уж закрутилось. Ничего подобного в истории этого учебного заведения ещё не случалось. Постыдный факт прогремел как гром среди ясного неба. Могу только представить какими словами пользовались на уровне частных бесед наши преподаватели и воспитатели. Куда мне с моей скудной фантазией...
Такого рода инценденты не рассматривались сквозь пальцы и не спускались на тормозах. Другая сексуальная ориентация, как бы назвали педерастию сейчас, имела тогда совершенно другую моральную окраску. Его действия, как старшего и обличённого властью, могли быть рассмотрены, как преступление против закона. На этот счёт в угололовном кодексе существовала глава с соответствующей статьёй. Мужеложство, как противоправное действие имело и негативную моральную подоплёку и виделось в плоскости гнусного извращения. Тем более, в армейской или флотской среде. Окажись он в экипаже хотя бы на минуту и я бы не позавидовал его участи. Наиболее ревностные сторонники морали бросились в аэропорт и на вокзал с кличем:
- Мочить гада!
Но увы, он как-будто растаял. По информации, которая потом просочилась, этот "клиент" был комиссован из армии по той же самой причине. Я стал героем дня - все хорошо запомнили наше недавнее столкновение. Парадоксально, но я не испытывал той же нетерпимости. Наши с ним дороги больше не пересекались: он меня не замечал да и мне не было до него никакого дела. Гомосексуалисты встречались и раньше. Этот факт неестественных человеческих взаимоотношений сушествовал для меня запредельно далеко, без осуждения или отвращения. Полное равнодушие к этому знанию. Меня не охватывало пакостное чуство от мысли, как эти люди пользуют своё тело и наши привязанности всегда существовали в разных измерениях. В душу не вкралось ни злорадство, ни торжество над поверженным врагом. Не было и сострадания. Не ненавидел, но и не сопереживал. Полное безразличие. Он не стал хуже от этого открытия. Назвал я его так, как на Молдаванке, желая унизить использовали это бранное слово и его сексуальная ориентация здесь совершенно ни при чём. С таким же успехом на его месте мог оказаться кто угодно. Первое, что пришло в голову как реакция на издевательство. Моё обострённое неприятие ничтожества ещё не раз играло со мной злые шутки. Даже научившись быть сдержанным, у меня так и не получилось думать иначе о человеке, который обладая даже самой малой властью, использует своё положение, чтобы унизить другого. Когда бы это потом не происходило, меня продолжало коробить как и в первый раз. Не знаю, оказался ли я среди себе подобных в этом отношении, скорее всего, мало кто задумывался в тот момент настолько серьёзно, но в общей массе ребята, с которыми я делил пребывание в стенах училища, мне импонировали своей ясной оценкой происходящего. Чем-то она напоминала моё дворовое детство, такие же простые и чётко очерченные понятия. Мы все были примерно одного возраста, за редким исключением трёх человек, прошедших уже армейскую службу. Неудивительно, что и реакция на многое чаще всего совпадала. Не на человеческую паталогию, в этом случае я противник слепой и незамедлительной жестокости, в которой я вижу проявление инстинкта стада. Оправданная, с одной стороны, реакция, как природный закон выживания вида. Я же к такому отношусь по-своему, но увы, далеко не у всех то же самое восприятие. У этого несчастного оказалось зверинное чутьё, что и помогло ему избежать скорой расправы. Другому повезло меньше.
В роте был вор. Об этом знали, но на кого подумаешь? Все вроде нормальные молодые люди. Исчезновения личных вещей не происходили регулярно, но иногда случались. Поскольку, всё имущество хранилось в баталерке, именно там и обнаруживали пропажу. Подозревать кого-то конкретно было очень сложно. Там часто крутились старшины и их приятели, пользуясь изоляцией этой комнаты. Опять таки, баталер и его окружение. Несмотря на замок на дверях, это был, по сути дела, проходной двор. Неприятно было чувствовать рядом собой нечистого не руку и сознавать, что этот человек возможно в эту минуту находится рядом или делит с тобой место за столом.
Пороки такого рода редко остаются тайной. Прошло некоторое время и догадка, кто воровал вылезла наверх. Я не присутствовал при этом драмматическом моменте. Осталось для меня неузнанным как произошло задержание с поличным. Суд оказался коротким, но правым. Я увидел этого парня на следущий день. Его распухшее лицо было трудно узнать. Желающих помахать кулаками оказалось предостаточно. Его отметелили от души, позабыв всяческое милосердие. Как часто это бывает, вором оказался последний, на кого можно было подумать. Отличник учёбы и вообще, очень тихий и незаметный тип. Немного отлежавшись после побоев, он незаметно "слинял" и больше его не видели. По вполне понятной закономерности курсантская среда выдавливала из себя всё по-настоящему негативное, что мешало жить. Стихийно, но справедливо, не оставляя никакого шанса. Такое самоочищение было естественным и наверное, единственно возможным в этих условиях. Я часто потом думал, что этого человека заставило воровать нехитрый курсантский скарб? Несчастные пару рублей, что были припасены кем-то на отпуск, чтобы повидать престарелых родителей? Так и остался мой немой вопрос к самому себе без ответа. Да и он сам, скорее всего, не смог бы объяснить. Ну, не корысти же ради? А, если так, то обидели больного. Грех. С другой стороны, что лучше? Признать его психическую неполноценность и лишить всех остальных сознания, что вина ненаказуема? Необязательная неотвратимость кары за содеянное? Не думаю.
Продолжался нелегкий первый год пребывания в "бурсе". Бурса. Так традиционно среди курсантов называлось наше учебное заведение. Экипаж, где мы жили, находился в десяти минутах ходьбы от учебного корпуса. Это - если по прямой, по Канатной улице. Нас же водили обычно строем в обход - по Маразлиевской. Ухоженная и благородная улица, с парком со стороны моря, она превращалась ранними утренними часами в строевой плац для прохождения восьми рот молодых людей, горланящих хором песни под аккомпанемент духового оркестра. Музыканты с трубами шли впереди и от звуков военно-морских маршей испуганно взлетали голуби из под козырьков крыш. Покружив недолго над нами, они опять занимали свои насиженные места По команде "Рота" мы должны были чеканить шаг и казалось, что подмётки вот-вот оторвутся от ботинок, яростно припечатывающих мостовую. Возле памятнику Кобзарю строй редел. Часть курсантов отправлялись в Сабанские казармы и оставшиеся еще уверенней и громче соперничали со звуком литавров. Подобное сомнительное единение духа не доставляло мне ровно ничего, кроме раздражения и я с грустью отмечал, что утренние часы могли бы быть проведенны с большим удовольствием и смыслом. Минуя Нахимовский переулок, мимо входа в парк Шевченко, с виднеющейся стеной Карантинного мола, мы вскоре оказывались перед входом в серое здание "учебки". Можно было вздохнуть и расслабиться.