# Новые Себастики

Нина Большакова

Пляжный Себастиан


Лето почти что кончилось. Во всяком случае, пляж в заливе Орхидей закрывается, сегодня последний день, когда еще работает парковка; полицейский участок открыт, и спасатели сидят на своих высоких насестах в оранжевых шортах и куртках. В заливе волнение, волны высокие, и купаться немного страшновато, непривычно, поскольку обычно в заливе никаких волн вообще нет. Поэтому сегодня Себастиан мало плавает, в основном стоит на мелководье, подпрыгивает, раскинув руки, на набегающую волну. День ветреный, нежаркий, а вода теплая и чистая, из нее вылезать не хочется.

Весь август необычный, очень далекий отлив. Открылись мели и островки, которых раньше не было видно. По дну ползают крабы, мельтешат малюсенькие рыбки; множество моллюсков в черных пуговичных ракушках.

Сегодня последний купальный день. Хотя лето официально продолжается до 22 сентября, городские пляжи закрываются в День Труда, в этом году 3 сентября, и это Себастиану очень жаль. Пловец он неважнецкий, но море очень любит. В море Себастиан испытывает настоящее счастье: прохладное, всеобъемлющее, проникающее объятие, запах соли, рыбы, струи океанской холодной воды, перемешивающиеся с теплой водой залива Орхидей. Особенно хороши ветренные, облачные, переходящие в дождь дни, как сегодня. В такие дни на пляже мало народу, в основном белокожие северные люди, которые мало что едят и пьют на пляже, и не берут с собой совсем маленьких детей в закаканных памперсах, поэтому песок и полоса прибоя остаются чистыми. Себастиан еще раз попрыгал в волнах, завернулся в голубое махровое полотенце и задремал было на шезлонге, но вдруг встрепенулся, открыл глаза и увидел: По кромке прибоя слева направо идет босой священник в черной рясе. Его голова коротко острижена, даже обрита месяца два назад, ее покрывает короткий ежик едва отросших волос. Длинная полуседая борода развевается на ветру, на груди висит православный серебряный крест на тяжелой цепи, большой крест, размером с книжку, что Себастиан выронил на песок. Священник придерживает рясу по бокам обеими руками, так что высоко открывается бледные крепкие ноги. Накатывающиеся волны льнут к его ногам, брызги оседают на рясе. На ходу священник беседует с бритым мужчиной лет сорока, черноволосым, бледным, со слегка обрюзглым лицом. Мужчина одет в сползающие с выпуклого живота холщовые короткие штаны и застиранную черно-серую тишотку, он жестикулирует, разговаривая, горячится. Вот стукнул кулаком по набежавшей волне и та покорно улеглась к его босым ногам, обросшим диким волосом. - Сон, - подумал Себастиан и прикрыл глаза. - Пляжный сон...

Он заполз обратно в дремоту, подтянул полотенце к горлу. Ещё немного посплю, а потом проснусь и поеду домой. Дома сварю крепкий кофе, выпью чашку маленькими глотками, и окончательно проснусь. Себастиан устроился поудобнее, подтянул коленки к животу и еще подремал какое-то время. Снилось все что-то текущее, неопределенно-разноцветное, скучное. - Пожалуй, проснусь, - подумал Себастиан и открыл глаза. По кромке прибоя прямо перед ним шел босой священник в черной рясе. Теперь он шел справа налево. Его голова была коротко острижена, даже обрита месяца два назад, ее покрывал короткий ежик едва отросших волос. Длинная полуседая борода развевалась на ветру, на груди висел православный большой крест на тяжелой цепи.

- Какой настойчивый сон, - подумал Себастиан и запрыгал на одной ножке, чтобы вытряхнуть видение из головы. Священник продолжал идти по кромке прибоя, теперь он говорил, а римский патриций слушал, и руки священника, занятые рясой, двигались вбок и вперед, жестикулируя, и ряса вилась вокруг его бледных ног, образуя некоторым странным образом короткую драпированную юбку.

- Смотри, какой хорошенький, - сказала мокрая подружка Себастиана Нунэ. - И перестань ты прыгать, никакой это не сон. Крест, кстати, вовсе не православный, коптский, скорее, если это вообще крест. Дай мне полотенце, я замерзла.

- Где ты была? - спросил Себастиан, - тебя так долго не было, что я почти что тебя забыл. Ты мой новый-старый сон?

- Я плавала до нового острова и обратно. Остров совершенно новый, на нем еще ничего нет, даже трава не растет. Дай же мне полотенце, наконец. - Нунэ протянула руку, сдернула с Себастиана полотенце и завернулась в него.

- Иди, пройдись, скорей проснешься.

Себастиан повернулся через левое плечо и пошел вдоль кромки прибоя. Ветер дул, волны набегали, песок уплывал из под ног, и он весь сосредоточился на сохранении равновесия. "Упадешь, и Нунэ будет потешаться неделю, старичок Себастиан завалился, ничего у него не стоит...". Он шел уже минут пять, "...сейчас зайду за волнорез и сяду на песок, отдохну минут пятнадцать и вернусь..." Он пошатнулся, развернулся влево, восстанавливая равновесие, и увидел священника. Тот сидел на шезлонге, босые ступни торчали из под рясы. Патриций стоял перед ним на коленях, священник его благославлял. Себастиан остановился, подумал, затем повернул к шезлонгу и сказал:

- Благослови также и меня, отец мой.

- Ты опоздал, Исав, ты все время опаздываешь; иди, иди, Нунэ ждет. - Священник закрыл глаза, указал рукой, - иди же, все устроится, он тебя не оставит, you are family...

Себастиан пошел назад, песок оплывал под его ногами. Нунэ дремала в кресле, завернувшись в полотенце. Себастиан сел рядом на песок, положил голову ей в колени, опустил ее руку себе на голову. Нунэ приоткрыла глаза и сказала:

- Что?

- Ты меня любишь? - спросил Себастиан.

- Любу, - уверила его Нунэ.


Квартира для Себастиана

Себастиан увидел объявление в газете про бесплатные билеты на Татзу Ниши, зашел на вебсайт и взял себе билетик тоже. Почему не взять,если дают бесплатно? Стоял мраморный Колумб на площади посреди Города, на верхушке колонны, дождь на него лился и голуби какали двести лет, а японец Татзу Ниши взял и построил вокруг статуи квартиру. Лестница, лестница, лестница, лезешь вверх на шесть этажей, открываешь дверь и входишь в квартиру, с диванами, шкафами, картинами на стенах, ничего так квартирка, вид из окна на Центральный Парк, а посредине на журнальном столике стоит Христофор Колумб. Это японец столик вокруг него построил, и Колумб на нем стоит как еврей, танцующий в субботу. Лезть по лестнице , кстати, необязательно, потому что к колонне сбоку пристроили строительный лифт, который по канату поднимет вас в квартирку.

Японец абсолютный артист и чокнутый на всю свою обесцвеченную голову, а вот как он городского голову на это уговорил? Или тот тоже артист?

- А что же будет с квартиркой после окончания экспозиции? - задумался Себастиан. -Демонтируют или сделают копию Колумба из гипса и будут возить по городам и весям, за деньги показывать?

- Вот бы мне эту квартирку, - подумал Себастиан. - Разберут ведь и выкинут, им разве жалко? Пусть стоит себе на площади, мне Христофор совсем не мешает, мы с ним поладим. А я буду здесь жить. Мне здесь очень нравится, диван мягкий, вид хороший, удобства, правда, через дорогу, но ничего, днем сбегаю, а по ночам буду ведром пользоваться. Утром солью в фонтан, никто и не заметит. Какая ни есть квартирка, а своя. А не хотят, чтобы я жил на площади, так можно и за город переехать, с такой-то квартиркой. Надоело мне по чужим углам слоняться. Старый я стал.


Китайский Себастиан

Себастиан сидел за столиком в аэропортовском кафе, пил кофе и писал себастики на своем старом тяжелом (ох!) Макинтоше. До посадки оставался еще час, самое время написать что-нибудь философическое.

Себастиан подкрутил винты внутренней настройки, почесал затылок, вспомнил ту умную мысль, которая пришла ему в голову третьего дня при чтении "Одиночества в сети" и только занес палец над кибордом, как за соседний столик село четверо китайцев, трое мужчин и женщина.

Они говорили между собой на китайском языке; Себастиан языка не знал, и не мог навскидку сказать, это мандарин или кантониз (вот какой продвинутый Себастиан, чего знает!), хотя и понимал, что пора начинать учить, и звучало это для него приблизительно так:

- Араабиааргу туау?! - Воскликнул старый китаец.

- Бурааа мирру куруыу, буруыу, дуруыу, - ответила женщина.

Разговаривая таким образом, растягивая отдельные слоги и усиливая другие, они распечатали чашки с сухим китайским супом, залили его кипятком, помешали и стали есть. Ели они этот суп вилками: вылавливали серые и оранжевые кусочки чего-то, а жидкость тянули через край. Запах от чашек поднимался совершенно несъедобный для Себастиана, но в конце концов какое ему дело, что люди едят, если он за это не платит? Мы толерантные американцы, пусть все едят что хотят. Вообще-то можно пересесть, вон и столик свободный. В ту же минуту к китайскому столу подошел пятый китаец, что-то коротко прохрипел и отошел к свободному столику с чашкой супа.

- Кона хииини араа, ата, агааара, - cказал старый китаец, встал и пошел к пятому китайцу. Посидел, поговорил, одновременно рыгая, растягивая отдельные звуки, которые, видимо, удачно совпадали физиологически с процессом пищеварения, и вернулся в свою компанию.

И тут, продолжая одновременно есть и разговаривать, все китайцы начали рыгать. Получалось нечто вроде разговора желудком, который Себастиан видел на заре туманной юности в Казанском цирке:

- Ликуррррррыыыыыыгчаа! Китаргуррыыыгрххх чаоо миаоо рыыыыгчроо!

Если бы это делал один человек, можно было бы предположить, что у него обострился метеоризм, но это делали все. Даже милая китайская дама тоненько (благозвучно?) рыгала.

- Видимо, это часть великой культуры, которую нам еще предстоит понять и освоить, чтобы вписаться в новый китайский сюжет, - подумал Себастиан. - Где ты, казанский артист? Жив ли? А вдруг да помер? Кто ж меня научит желудочному разговору?


Молочный Себастиан

Себастиан ехал в метро на работу. Мест свободных не было, и он стоял, держась за перекладину. Рядом стояли, качаясь в такт движению, другие пассажиры. Уши у них были заткнуты наушниками, отсутствующие глаза смотрели в никуда.

Если сейчас в другом конце вагона бросить гранату, подумал Себастиан, здесь никто даже не шелохнется. Так и будут покачиваться, пока не умрут, или пока спасатели не вырвут наушники у них из ушей. Поколение индиго, так вас и разэтак.

В этот момент он почувствовал, что на него кто-то внимательно смотрит. Посмотрел Себастиан налево, посмотрел направо - никого, одни зомби с наушниками.

- Может, это камера наблюдения? - Подумал Себастиан и огляделся вокруг, но не нашел.

- Замаскировались, гады! - Одобрил Себастиан, опустил глаза вниз и увидел ребенка.

Малыш сидел на коленях матери, привязанный к ней цветастым слингом. Головка ребенка возвышалась над материнской объемистой грудью. Мамаша сидела на лавке, в ушах наушники, глаза отсутствующие, что-то слушает, погружена. А ребенок, совсем маленький, месяцев шесть-семь, посасывает соску и смотрит по сторонам. Глаза живые, внимательные; изучает обстановку. Заметил, что Себастиан на него смотрит, слегка кивнул и хотел улыбнуться, да соска мешает. И тогда ребенок наклонил голову и положил соску на материнскую грудь как на полку. Поднял голову, взглянул на Себастиана и широко ему улыбнулся. Потом посмотрел на других пассажиров, на мать и снова улыбнулся; затем наклонил голову и ловко взял соску с материнской полки в рот. Пососал немного, глядя прямо на Себастиана, и отвернулся.

- Поколение индиго, - подумал Себастиан. - Приехали.


Джонсон, Андерсон и Штейн или *Как быть Себастиан?*


Себастиан пришел на избирательный участок голосовать на выборах. Ему дали бюллетень и сказали зачернить овал возле имени того, кого он хочет назначить президентом Америки на следующие четыре года. Ну и там ниже по бюллетеню еще зачернить сенатора, судей и пару конгрессменов, заодно.

Себастиан посмотрел на бюллетень и увидел там пять президентских кандидатов, а он думал их всего два, Обама и Ромни.

- Что же делать? - расстроился Себастиан. - За кого мне теперь голосовать, в свете новой информации? Я даже не знаю, эти Джонсон, Андерсон и Штейн, они кто такие? Про них ничего не говорили по телевизору. Они зеленые, либералы или независимые? Может, они вообще коммунисты? Они против права женщин на аборт, как Ромни, или за регистрацию браков гомосексуалистов, как Обама? Они за Иран или против Израиля?

Себастиан хотел было спросить, кто такие эти Джонсон, Андерсон и Штейн у членов избирательной комиссии, но они от него отбежали как от буйного сумасшедшего. Оказалось, им все равно, кто такие эти Джонсон, Андерсон и Штейн, и вообще в день выборов они справок не дают, потому что агитация запрещена.

Себастиан стал спрашивать у других избирателей, но оказалось, что им всем все равно, кто такие эти Джонсон, Андерсон и Штейн, и вообще они ничего не значат, *потому что мы голосуем за Обаму, а вот эти противные двое за Ромни, а вы?*.

В этот момент к Себастиану подошел полицейский и строго спросил, почему он метушится по участку и мешает гражданам изъявлять их избирательные предпочтения.

- Я тоже! - закричал Себастиан. - Я тоже хочу изъявлять, но я хочу делать это информированно! Кто такие эти Джонсон, Андерсон и Штейн, вы мне можете сказать?

- Какие еще Джонсон, Андерсон и Штейн? - удивился полицейский.

- Ну вот же, на бюллетене! Здесь пять кандидатов, Обама, Ромни и эти трое, Джонсон, Андерсон и Штейн, - ткнул пальцем Себастиан.

Полицейский взял бюллетень, почитал, шевеля губами, потом отошел к председателю избирательной комиссии и о чем-то с ним негромко поговорил.

- Это кандидаты от мелких партий, - сказал он, вернувшись к Себастиану и возвращая ему бюллетень, - один, этот, с краю, вроде зеленый, а два других социалист и справедливый, но кто какой, не могу сказать. В общем, вам решать. Но к другим не приставайте, а то придется вас удалить.

Себастиан отошел к свободной приватной коробочке на ножках, засунулся, сколько мог глубоко, внутрь и стал думать.

- Про Обаму и Ромни мне все уши прожужжали, а вдруг эти лучше? Просто у них денег на рекламу нет, вот и не показывали их по телевизору. Теперь уж не узнать, времени нет. Погадать, что ли? И он начал считалку, ведя пальцем по бюллетеню:

- Эники, беники, ели вареники, эники, беники, крекс! Опс, палец остановился на Ромни. Его что ли зачернить? А он мне не нравится, губки поджимает как старая баба, и вообще какой-то слишком богатый, нет, не хочу. А если с другого края посчитать? - и он завел с другого края:

- Эники, беники, ели вареники, эники, беники, крекс! Опс, палец остановился на Обаме. Этот как бы надоел, и бензина опять же нет, завтра ехать в очереди стоять. Или ладно, пусть уже будет... участок закрывается... -

И Себастиан зачернил Обаму.

На выходе из участка его ждали довольные Джонсон, Андерсон и Штейн - старик Себастиан их заметил! Они пожали друг другу руки и разошлись по домам - ужинать.

Себастиан перед концом света


Себастиан проснулся рано утром и выглянул в окно, в парк. Там стоял густой молочный туман; виднeлась только лужайкa под окном, где обычно собаки делали свои делишки, а деревьев вокруг видно не было. Но в этот ранний час собаки еще спали, и лужайка была пуста, если не считать молодой ели редкого вида, посаженной посредине и окруженной охранительным забором. Себастиан зевнул и хотел было пойти по своим утренним делам, как над елью возникло маленькое аккуратное облачко, на котором сидел, слегка развалившись, как на удобном кресле, старик с длинной бородой, в пижаме и домашних туфлях.

Старик помахал рукой, Себастиан открыл окно повыше и вежливо поздоровался.

- Как дела, Себастиан? - спросил старик.

- Да так, ничего. А как там у вас в канцелярии, уточнили календарь? - ответил Себастиан.

- Они пытаются что-то сделать, но не знаю, успеют ли. Какой-то этот набор неудачный, принял их еще по старой Affirmative action, теперь и сам не рад, но ничего не поделаешь. Только намекни про сокращение штатов, по судам затаскают. А собственно, что такое? О чем особенно жалеть? Что ни делай, все вечно недовольны, жалуются и клянчат, а только отвернись, убивают беззащитных, детей и стариков. Да ты сам знаешь, Себастиан, о чем говорить? - Верно, ерунда, в общем, но вот сейчас я буду варить кофе, могу и вас угостить. - Себастиан достал пакет с кофейными зернами, раскрыл, насыпал в кофемолку. Старик потянул носом, кофемолка зарычала, в воздухе запахло слегка пережаренными Irish cream beans. Себастиан высыпал молотый кофе в арабскую турку, купленную на рынке в Хайфе (как там пахнет пряностями! Не забыть этот запах никогда), залил водой, поставил на огонь. Выставил на поднос две чашки английского фарфора, снаружи белые, а внутри ярко-голубые, налил молока в белый молочник с голубыми цветами на выпуклом боку, достал маленькую сахарницу с витой серебряной ложечкой, положил на тарелочку маленькие теплые круассаны из микроволновки. Кофе поднялся шапкой коричневой пены над туркой, Себастиан едва успел подхватить! Разлил кофе по чашкам, отставил свою, а поднос с всем содержимым передал старику в окно.

Старик поставил поднос рядом с собой на облачную кочку, выпил глоток, взял круассан, откусил, проглотил, запил кофе...

- Будет очень жаль, - сказал Себастиан, допивая последний глоток, и принимая опустошенный поднос обратно в окно.

- Спасибо, было вкусно, и пахнет замечательно - поблагодарил старик. - В самом деле, будет очень жаль... Ладно, у меня дела в канцелярии, пока, Себастиан.

- Пока, Старик, - закрыл окно Себастиан и пошел досыпать. У него оставалась еще пара часов до работы.