Вечереет. Даже скорее уже ночь. Спать как бы и не очень хочется, и я вслушиваюсь в звуки индусских кришнаитских песнопений, пытаясь вжиться в их атмосферу, расслабленную и спокойную. Но при нашем карпатском климате, с его сырым холодом и неустроенной жизнью это вживание имеет какой-то странный, сюрреалистический оттенок. Хотя это только первое, поверхностное впечатление. Точнее чисто поверхностное, без всякого "скорее". Поверхностность как-то связано с "картинкой", с тем как музыка растекается по видимой мною комнате, упираясь как в стенку в темноту за окном. В таком восприятии пространство звука совпадает с пространством видимого, с пространством комнаты, и подобно ей же, видится чем-то внешним и почти что чуждым. Когда закрываешь глаза, и пространство заполненное предметами сменяется пространством заполненным темнотой. Но в той темноте видится уже нечто действительно от пространства, а не от расстояния. Расстояние мы ощущаем как некий аналог времени, усилия, необходимого для его преодоления. Оно, по своей сути, беспокойно и напряжено. Пространство же сродни бытию, оно вмещает в себя и меня самого музыку, и где-то там, в его глубине просвечиваются отсветы далеких гор, высочайших небес бесконечной синевы, и вмещающих в себя самое великое солнце. Далее вместе с исчезновением ощущения тела, исчезает и ощущение внешности музыки, и ее содержание реализует себя как полнота бытия Кришны, предающегося играм с пастушками-гоппи у подножия снежных гор, чьи вершины. в свете величественного, неповторимого солнца Хиндустана торжественно сияют подобно, бриллиантам чистой воды на аукционе в Сосби,. Но все в этом мире. прямых линий и быстрой еды. имеет свой конец, и великолепие южного дня с окончанием раги, сменяется тяжестью карпатской ночи, и, испытав очередную родовую травму, возвращаюсь в мир скупости и подозрений. Точное оно слово - подозрения. Есть в нем что-то неприличное. Толи подсматривание, толи зависть. Бодхисаттва предается присутствию без подозрений.