1

Нет, не мигрень,

Но подай карандашик ментоловый...

За птичьими, за перистыми льдами

Сквозных пустынь жемчужная заря.

Я так давно уже обуглен днями,

И льдинами затерт, как остов корабля.

Нет, не при мне для царственной услады

Сойдутся дни, витийственно шумя.

Мои мигрени, что твои награды,

Меня нагонят и без спросу одарят.

И вот тогда, в пылу вселенской дрязги,

Карминами да янтарем горя,

Я буду сокрушен как именинник царский,

Что утром не дожил до завтрашнего дня.

2

Листаю книги в глыбких подворотнях...

Листаю книги и молчу

На сонмах языков известных.

Кожевник смерит кожу по плечу,

Шагренью не скупясь железной.

Железный век! Кирпичная тоска,

Да чай крутой за бредом бесполезным.

И в кольцах дымных - чтоб наверняка -

Висит сонет о страхе неизбывном.

Что лодочник, что серая река! -

Подруга серых асфоделей

Мы в урны опускаем суррогат

Свобод обещанных и страшной черной тени.

И сумерки в бушлатах ледяных,

И зябкой дрожью сколотый прохожий

В библейский уместились акростих,

Где мир у основанья строк изложен.

3

Не сравнивай, живущий несравним...

Нет равенства равнин и нет сличенья ливней,

Разлука давняя разрухе не судья.

В господних коробах, где каждый не излишен,

И корольку назначат встречу у огня.

Воскресший день не терпит исчисленья,

Чтит листьев бред и вольности обряд.

И - третий - лишний - в ряд, в наряде искупленья -

Равняясь на себя, пока не уличат.

У истины улик, у искушенья истин,

В безумстве беглого, мятежного огня,

Ты будешь обращен и оглушен как нищий,

Глаголами имен и страстью корабля.

4

Ах, ничего я не слышу и бедное ухо оглохло...

Ах, ничего я не вижу и бедное небо сурово,

Только еще между листьев укрыться в ложбине,

Мягко-уютной как старые детские сказки.

Пусть бы и дождь к нам стучится по царственной крыше -

Занавес мокрый, он нас защитит от сомнений.

Лампу жасминную мы бы зажгли между делом.

День бы как день протянулся в двойной Поднебесной,

Лаской угодной совсем никого не смущая.

Там, в междуречье дыханья и царственной речи,

Шепот страниц отличить от шелеста листьев дождливых,

Веток стреноженных быстрые, точные вести.

Все бы до края тянуть, осторожно глотая,

Дальних побегов в руках ощутив тяготенье,

Рядом с собою - надежды смущенной земли.

Зренье тогда б мы отдали имущим и быстрым,

Нам бы и малого царства было б довольно.

5

Садится в сани нищий правовед...

Садится в сани нищий правовед.

А на дворе метель, метель - и слава богу.

И можно между крыльев пролететь

Иль проскользнуть - без воронья - в дорогу.

И править миром помутившимся умом

Над хаосом и бездной нищей жизни.

Вчерашний мир пургою погребен

В незыблемых полях мертвеющей отчизны.

И не видать ни прав людских, ни вед.

И не до этого - ни света, и ни края.

Все унесло в пучине ледяной

За берег берегов, в страну незнаний.

6

Власть отвратительна как лапы брадобрея...

Уж стужа бьет ненастные часы

И отбивает лапы брадобрея.

Заносит душу, вьюгою кричит.

Душа как птица, но лететь не смеет.

Грохочет ветер крышей ледяной,

У власти гробовой на все свои законы.

Заносчивость метели. Бреющей тоской

Снесен, как бритвой, для забавы новой.

Ох, свежая ты, царская игра...

Свежеет кровь у тех, кого освежевали.

И наливается венозная злоба

Сплошною дрянью, брызжущей расправой.

Всё в круге первом, внесен стар и млад.

Пуржит, летит, сбивает с ног на сердце.

Скорей бы к дому - чей-то ближний брат

Души не чает, лишь бы отогреться.

Оттаять, охнуть, горе возвести

Глаза, слепые от упорства вьюги.

А в белом вареве Вселенския торги

За душу бедную... Держитесь, други!

7

Пора вам знать - я тоже современник...

Пора вам знать - я сам когда-то в праздник

Ботинки ваксил и горнисту подпевал,

И гордо выправив косоязычный галстук,

В лихом восторге руку воздевал.

Сколь стройно, полинейно и повзводно,

Пооблачно, перед портретами горя,

Настраивалась жизнь на горизонты,

В маёвках райских и аврорах октября.

Я сам твердил этот соблазн упрямый

Расчислить бездну в планов громадьё.

И самозвано звонко веруя в программы,

Садил и вырубал, и рушил, и стерег.

Уже в экстазе пел я подвиг зоркий,

Уже фанфары спешились у ближнего конца...

А после, в воздухе разреженном и горьком,

Принес я в жертву сына и отца.