ШТРИХИ К ПОРТРЕТАМ ЛИЦ, ДЕФОРМИРОВАННЫХ СИСТЕМОЙ - 1, 2
НИКОЛАЙ - отставной летчик сельскохозяйственной авиации, мужчина видный и не обделенный разнообразными способностями. На пенсию вышел очень рано, налетав установленный лимит часов. Родился Николай в глухой белорусской деревеньке, унаследовав от предков крепкое здоровье, плотное сложение, голубые глаза и любовь к белорусским песням. Эти песни под собственный аккомпанемент на гитаре, он охотно исполнял в застольях, после принятия "на грудь", что также делал весьма охотно.
Мы жили в одном подъезде и встречались довольно часто не только за праздничным столом. Собеседником Николай был никудышным: слова рождались у него с большим трудом, с каким-то тяжелым придыханием, как будто дрова колол. Он не был начитан и образован, но биографией обладал интересной, и все ее факты принадлежали сфере мне незнакомой.
Покинуть село, крепостной, по сути, советский крестьянин, мог только через службу в армии или через систему ПТУ (производственно-техническое училище). Николай попал в художественно-промышленное училище, где проявил успехи в декоративном искусстве, главным образом - в росписи стен интерьеров. Затем окончил летное училище, и десяток лет поливал наши поля и нивы всяческой химией.
На пенсии Николай, по его собственным словам, вернулся к "художеству", а проще - подрабатывал оформлением сельских клубов, колхозных контор, а позже и реставрацией храмов божьих. Руки у него были в полном порядке: легко овладевал новыми умениями, будь то изготовление витражей или реставрация фресок. Такие работы, как правило, выполнялись артелью и требовали много времени. Разбогатеть на этом деле Коле не удалось, т.к. был он натурой щедрой в смысле погулять, и достаточно конфликтной, чтобы долго жить в трудовом коллективе.
Но вернемся к авиации. Оказывается, воздушные отряды этих земледельцев трудились по всей территории СССР: в конце зимы они концентрировались в Средней Азии и постепенно, с наступлением тепла, двигались к европейской части страны. В каждом конкретном территориальном отделении летчик получал карту полей, заполнял цистерны раствором и совершал челночные вылеты. По словам Николая, число вылетов и объем работ зачастую выполнить было достаточно трудно, и тогда полеты выполнялись не по схеме, а удобрения или ядохимикаты сливались, куда ни будь поближе.
- Но ты же травил землю, воду и людей! - изумился я.
- А что я ложен был оставаться без зарплаты и премиальных? - в свою очередь удивился Николай.
Как мог крестьянский сын, за которым поколения хлеборобов, так относиться к земле и людям? Его воспитывали не враги отечества из-за бугра, он не был диссидентом и врагом строя. Его формировала или скорее деформировала и сделала циником советская система.
ЛИПА - жена Николая, была заметно старше супруга и весьма уступала ему по габаритам. Она обладала хорошим музыкальным слухом и слабеньким тонким голоском. В ее репертуаре были печальные городские романсы и "вагонные" сиротские песни послевоенных попрошаек. Надо отметить, что среди гостей семьи, большинство составляли люди с большим стажем участия в художественной самодеятельности, и импровизированные концерты за столом были явлением обычным.
Трудно себе представить, что эта миниатюрная, седеющая брюнетка с доброжелательной улыбкой многие годы возглавляла областной кожно-венерологический диспансер. Пикантность этой должности заключалась не только в том, что ей приходилось оказывать помощь и узнавать деликатные подробности о сильных мира сего. При советской власти диспансер был официально обязан свои статистические отчеты отправлять непосредственно в КГБ. То ли бойцы невидимого фронта таким образом заботились о здоровье народа, то ли это был сбор компромата на потенциальных клиентов мне неведомо. Само собой разумеется, что такие важные стратегические государственные тайны доверить можно было далеко не каждому. Была Липа, конечно же, членом партии большевиков. А вот ограничивалось ее ли сотрудничество только официальными отчетами, мы уже не узнаем никогда.
Еще загадка: Липа просто обожала рассказывать политические анекдоты и знавала их великое множество. Что это было: откровенная провокация или компенсация за неприятное и вынужденное общение с органами? Все мы были немного деформированы системой. Нельзя же, в самом деле, подозревать каждого, а с другой стороны - стучали-то как раз "друзья", симпатичные компанейские ребята.
ШТРИХИ К ПОРТРЕТАМ ЛИЦ, ДЕФОРМИРОВАННЫХ СИСТЕМОЙ 3,4
Мы учились в разных классах и вращались в разных компаниях, но нас объединяла общая страсть - волейбол. Эта игра в послевоенные годы по популярности вполне могла соперничать с футболом. Площадки для "диких" команд сооружались в парках, скверах, дворах и прочих более или менее подходящих местах. Не было никаких тренеров или инструкторов, но зато - море энтузиастов. Игра шла "на высадку", т.е. проигравшая команда уступает площадку следующей шестерке случайных игроков. Такое можно было наблюдать и в больших городах, и в поселках.
Почему именно волейбол был так распространен в конце сороковых годов, объяснить трудно, как трудно объяснить всякую моду. Не последнюю роль, видимо, сыграла доступность и демократичность этого вида спорта. Имелась вытоптанная до бетонной твердости, школьная площадка, два столба, сетка без троса и кирзовый мяч со шнуровкой. Не было понятия о разминке, отработке отдельных элементов техники или тактики. Мы и слов-то таких не знали. Но зато гулкие удары по мячу эхом отзывались где-то внутри и заставляли ускорять шаг туда, где шла игра. Дальше речь пойдет совсем не о волейболе, а о судьбах двух его обожателей.
ДАВИД очень любил волейбол и знал о нем больше нашего, но играл из рук вон плохо: ни координации, ни роста, ни реакции. Поиграть ему удавалось чрезвычайно редко, зато он знал правила игры и судьей был бескомпромиссным. У него было красивое лицо, хорошей формы голова с крутыми колечками черных волос, нос с умеренной горбинкой, большие черные глаза и добрая улыбка. А вот фигура несколько кургузая и движения суетливые. Парень рано осиротел и рос в многочисленной семье родственников, простых людей, озабоченных добыванием хлеба насущного. Тем более непонятно откуда корни его не показной интеллигентности и нравственности. Выраженный гуманитарий - Давид был не только книгочеем, он, единственный на всю школу, любил читать газеты и интересовался вопросами внешней и внутренней политики государства, международными событиями. Прирожденный оратор, он одинаково хорошо владел русским и украинским языком. Ему нравилось выступать на собраниях, делать доклады и т.п. Очень хотел стать юристом. Но эти поползновения пресекались уже на этапе приема документов на заочный юрфак. Заочные юридические школы предназначались совсем для другого контингента. По причинам материальным стационарная учеба исключалась, а подобрать что-либо другое, подходящее не получилось.
Найти работу в местечке можно только на фарфоровом заводе, да и то в цеху, на подхвате: квалификации-то нет. Тем не менее, парень от станка с подвешенным языком был просто обречен, со временем, попасть в профком. Но и здесь карьера не заладилась. Какому скажите, руководителю хотелось иметь принципиального и, что еще страшнее, абсолютно непьющего человека в профсоюзном комитете? Для окружающих Давид был непонятен, раздражал своей непохожестью на обыкновенного работягу, стремлением к "умным" разговорам. Да и просто ли водить компанию с абсолютно непьющим человеком? А ведь он еще и с женщинами не общался и женат ни разу не был. Ну, а раз не такой, раз не похож, значит - чужой или чудаковатый. Объект для шуток не всегда безобидных, тем более что делать это безопасно: в ответ только улыбка.
Длительное пребывание не на своем месте не шло на пользу нашему герою. Он опускался, был небрежно выбрит, еще более небрежно одет, глаза потускнели, волосы поредели и покрылись изморозью. Даже речь засорялась газетными штампами и теряла былую выразительность. Изредка он оживал, когда случалось провести экскурсию по цехам и музею завода с вековой историей. Относился он к этой работе серьезно, даже если экскурсантами были я и мой пятилетний сын. Все этапы производства, цифры роста и прочие показатели, легко удерживались в памяти. Но такая работа случалась не часто. Лучшие моменты в его жизни, это выезды на республиканские и всесоюзные выставки достижений фарфоровых заводов. Свои хрупкие экспонаты он бережно доставлял по месту назначения и комментировал каждый стенд, каждую фигурку с большим знанием и любовью.
Когда начались политические и экономические потрясения, когда зарплату рабочим выплачивали чашками и тарелками, Давид оказался в числе тех, кто в наименьшей мере был способен к выживанию. К тому времени родственники и большинство соседей с улицы Шолом-Алейхема уже репатриировались в Израиль, а он жил одинокий, больной, не востребованный. Такая вот печальная и тихая драма с летальным исходом...
ВАСЯ газет не читал, как, впрочем, и книжек тоже. Зато он располагал потрясающей фигурой древнегреческого эфеба. Разве что кисти рук были непропорционально велики. Ради такой рельефной мускулатуры современные культуристы годами трудятся в спортивных залах и пожирают вёдра протеиновых препаратов. Под тонкой кожей можно было видеть не просто прекрасно развитые грудные мышцы, но и распущенные веером отдельные их пучки. Прямые мышцы живота были четко поделены на дольки, как плитка шоколада. И это не было горой мяса, как у современных "качков", а выглядело изящно, гармонично, сочеталось с отличной координацией движений. Описываемая красота не стоила Васе ни капли пота: так природа захотела. Дарит же она кому-то абсолютный слух или выдающуюся способность к шахматным комбинациям.
Надо признать, что все эти прелести воспринимались Васей естественно и спокойно. Нарциссом он не стал. Да и окружающие никаких восторгов не выражали. Еще не было телевидения, не было и понятия "культуризм" или "бодибилдинг". А на волейбольной площадке, где у каждого было свое излюбленное место, Вася любил подачу. Откуда он знал столько вариантов непонятно, но делал это великолепно. Мог подать планирующую, нацеленную, "чешский драйв" и т.д. Ошибался при этом крайне редко. Что еще интересно, играл он всегда уверенно и ровно, ему не нужно было вдохновение, кураж. После игры Вася любил импровизировать на школьном турнике. Значительно позже я мог понять, что многие элементы, которые легко им выполнялись, входили в программу гимнастов-разрядников.
Гораздо хуже, чтобы не сказать совсем плохо, обстояли у нашего героя дела с речью. То ли язык у него был слишком большой, то ли по другой причине, но ворочался он во рту с заметным трудом. В те памятные годы в каждой школе функционировал драматический кружок, и везде ставили инсценировку "Молодой гвардии". Юношей, как правило, не хватало, и Вася был мобилизован на роль полицая. После нескольких недель репетиций, он сумел гаркнуть: "Не извольте обеспокоиться, господин офицер!". При этом глаза его были так страшно выпучены, а лицо перекошено, что дальнейший ход спектакля был под угрозой срыва, всем хотелось ржать, не взирая на арест Олега Кошевого. К счастью этим словесная часть роли у Васи была исчерпана, и действие продолжалось по должному плану. Зато как сидела полицейская форма на его молодецкой фигуре!
Будущее Васи вполне могло бы состояться в качестве циркового гимнаста, натурщика или виртуоза-крановщика. Но по иронии судьбы он попал в военно-политическое училище по целевому списку. Были в той системе так называемые целевые наборы в разные престижные учебные заведения. Попавший в список проходил без всяких конкурсов и отборов туда, куда следовало, будь то МГИМО, ВГИК и т.п. Партийные бонзы охотно посылали в эти питомники своих деток, выращивая новую элиту без дополнительных проблем. Васин папа обретался в райисполкоме, вот и порадел родному человеку. Каков бы ни был уровень армейского политрука или начальника солдатского клуба, но его инструментом должно быть слово. И не только матерное. Мы уже знаем, что "глаголом жечь сердца людей" у Васи не получалось по определению. От таких непосильных напряжений, происходящих по причине резкого расхождения между личными возможностями и требованиями начальства, он запил горькую. Подлинный конец истории Васи-политрука мне неизвестен, но легко предсказуем.
Хорошо бы поменять наших героев местами. Давид приумножил бы славу многочисленных местечковых комиссаров прошлого, а Вася легко нашел бы себя в коллективе фарфорового завода. Однако фишки на игровом столе расставляла Система и если она даже промахнулась, что для нее значат два маленьких винтика в таком огромном механизме? Это просто рутинное дело, незаметная для посторонних, маленькая драма двух маленьких людей из глубокой провинции. В стране советов героем может стать любой, кому прикажут. И все одинаковы, как спички в коробке, а кто думает иначе, тот гад, диссидент и место ему в Гулаге.