# Карина

Александр Георгиевич Асмолов

В лазурной бухте на Карибских островах,

Под солнцем жарким, в мареве душистом

Весь в парусном убранстве, словно в кружевах,

Корвет собою любовался в отражении волнистом.


Изящный корпус, рубка, тонкий такелаж,

Форштевень, как блестящий шлем легионера.

Один лишь вид его корсара приводил в кураж,

Желанье им владеть у знатока - миллионера.


Он был похож манерами на франта в Тюильри,

И был стремительным в атаке, как пантера.

Любил понежиться на водной глади до зари,

В мечтах своих, роднясь с героями Гомера.


Он в жаркой схватке первым шел на абордаж,

Сосной канарской, словно в латы облаченный,

Среди врагов он сеял панику, и даже саботаж,

Фортуны баловень и на удачу обреченный.


В походах дальних он команду выручал не раз,

Легко лавируя меж рифов и ловушки избегая.

Свои проблемы он скрывал от любопытных глаз,

Слывя счастливчиком, пробоины по ночам латая.


Укрывшись от побед среди лазурных вод,

Уютной бухты под названьем "Слёзы крокодила"

Он наслаждался тишиной, и звездный хоровод

В мечтах его кружил, но грусть не проходила.


Он долго ждал, когда в полночной тишине

Дверь скрипнет, огонек сигары загорится,

И кэп, с бутылкой рома и без шпагой на ремне,

На полубаке с вахтенным разговорится.


Как он любил его охрипший баритон,

И след на палубе его ступней горячих.

Когда ладонью к мачте прикасался он,

Так нежно, словно жил среди незрячих.


Давно по побережью странный шёл смешок,

О тайных чувствах у корвета к капитану.

Но ничего поделать он с собой не мог,

Хотя молва волной соленой поливала рану.


Корвет не верил в предсказанья и судьбу,

Что корабельная душа не поддается страсти.

Но если шторм за жизни начинал борьбу,

Он кэпу позволял с размаху резать свои снасти.


Бывало, в битве с каравеллы залп дадут,

Чтоб капитанский мостик разнести на части.

Он на волне взлетал, подставив днище под салют,

Собою, прикрывая капитана от напасти.


Он стал товарищем на рейде и в строю,

Он с кэпом породнился на просторах океана.

Он за него отдал бы жизнь свою,

Но тень меж ними встала из ночного ресторана.


Однажды, на Ямайке празднуя успех,

Команда с капитаном веселилась до упаду.

Он, как всегда, был лучше и трезвее всех,

Но взгляд испанки сердце кела заманил в засаду.


Корвет тогда почуял грусть в его руках,

Лежащих на штурвале как-то безразлично.

Они в тумане заплутали, словно в облаках,

Хоть кэпу сей маршрут известен был отлично.


Потом корвет своё название сменил,

По воле Кэпа на корме "Карина" появилась.

Тогда он терся о причал, что было сил,

Но имя на корме и в сердце кэпа зацепилось.


Он ревновал, страдал и рвался в бой,

В безумии безвременно ища кончину,

Но управляемый любимою рукой,

Он кэпа не увлёк с собой в пучину.


Корвет не смог предать свой идеал,

Простил ему "Карину" и влеченье.

Лишь Кэп отправился на портовой причал,

Он без причины затонул, где даже не было теченья.


Исчез бесследно у Ямайских островов,

Молва гласила, что была на то причина.

И сколько ни искали, беден был улов -

Всплыла одна дощечка и именем "Карина".