# Окно в небо

Ильясаф Годович Азарьев

Из серии "Еврейская слободка Дербента"


Сегодня выходцы из еврейской слободки Дербента проживают во многих странах мира. Судьба разбросала их кого куда, но заветная мечта каждого из них - снова, хоть на короткое время вернуться на свою малую родину. Слободка воспитывала нас на улице, развивая волю к жизни, инстинкт самосохранения, подготавливала выживать в весьма непростых жизненных условиях того времени. Употребление вина в юном возрасте было не рисовкой пацанов, а знаком нашей готовности к реальной взрослой жизни. Стремительный исход с насиженных мест, с родной стороны - невероятная история горских евреев, некогда компактно проживавших на территории размером всего-то в несколько футбольных полей. Но это была их вселенная, безграничная во времени и пространстве, в которой уместилась вся их жизнь от начала зарождения и до последней дороги в небытие.


Моё детство, отрочество и юность прошли на слободке. В тринадцать лет, как и все пацаны со Слободки согласно законам иудаизма я стал мужчиной, но мама почему-то этого не замечала, продолжая зазывать меня на обед или ужин, если я терял время, когда рубился в футбол с пацанами. В пятнадцать влюбился по уши в самую красивую девчонку на свете. Ирина Островская, дочка военного врача, воспитанная и интеллигентная, а я горский еврей, отъявленный, дерзкий до безрассудства, пацан из еврейской Слободки, территории, в которой жестко культивировались законы Моисея. Беззаботное, прекрасное и счастливое время моей прошлой жизни.


Многие парни, с которыми я когда-то играл в футбол на Слободке, добились значительных успехов в жизни. Они разъезжают сегодня на дорогих автомобилях, имеют дома и виллы, их внуки учатся в престижных университетах США и Европы. Но есть и такие, которые горько сожалеют, что, поддавшись общей эйфории, неосознанно покинули Слободку, тем самым потеряли нить и смысл своей дальнейшей жизни. Я не историк, но оказался невольным участником и свидетелем трагических, порой труднообъяснимых поступков, не свойственных сути национального духа еврейского народа. Я расскажу вам свою историю жизни на Слободке, взаимосвязанную со временем и процессами, происходящими во времена массового исхода горских евреев из Слободки.


Мой отец уходил из жизни на моих глазах. Я мучительно переживал и глубоко страдал от одной мысли - на что и каким образом я буду благородно хоронить своего отца, не имея на это средств. Я испытывал чудовищное унижение чести и достоинства горского еврея, не сумевшего в 25 лет выполнить должным образом своё главное предназначение перед отцом - почётно провести его в последний путь. Самое главное, что я усвоил из этой истории, что жизнь без смысла, без содержания и без цели приводит к тому, что в последнюю дорогу тебя будут собирать и провожать чужие, пусть даже очень добрые люди.


Отец скончался в возрасте сорока девяти лет. Он был добрым и любящим отцом, моим Богом, но болезненным человеком в последние годы своей жизни. Близко знавший моего отца человек рассказывал мне, что отец был деловым и решительным человеком, он много зарабатывал, но немало и тратил, был большим транжирой. В моей памяти бесконечные застолья в нашем доме, в котором принимали участие главные руководители города, прокуратуры и милиции. Такова была реальность жизни делового человека во времена развитого социализма. Да и мама моя под стать отцу не жалела денег на мои обновки; меня одевали в самые дорогие тусовочные одежды, которые закупались у местных спекулянтов в три дорого. Казалось, что такая кайфовая жизнь будет продолжаться вечно, ничто, никакая сила не сможет остановить это радостное, полное счастливых ощущений течение моей жизни. Это потом, спустя много лет, я понял, что мое транжирство имеет генетическую основу. Мои родители, сами того не ожидая, наградили меня этим приятным недугом, который приводил в восторг и восхищение моих родных, близких и друзей.


Мне казалось, что с уходом отца закончилась и моя жизнь, но старый, мудрый и всеми почитаемый раввин, терпеливо своей кропотливой работой над мои сознанием вводил меня в реальность существующего мира.


- Тебе надо продолжать жить, сынок, - напутствовал он меня своим спокойным, монотонным, располагающим к доверию голосом после каждодневной моей поминальной молитвы - Кадиш - в синагоге.


- Твой отец всегда будет с тобой, помни и никогда не сомневайся в этом, - сказал он мне напоследок, - он был настоящим мужчиной, храни имя и образ отца своего в сердце своем, живи достойно и не посрами имени его, и всё у тебя будет хорошо, сынок. Тогда я впервые понял необходимость и важность духовного наставника в жизни каждого молодого человека. Сегодня, обращаясь к Всевышнему, я прошу его лишь об одном. "Господи будь наставником над сыном моим, огради его от необдуманных поступков и болезней".


Полмира плачет, полмира смеётся - это изречение в полной мере описывало нашу повседневную жизнь в то удивительное время на Слободке. Евреям дали полную свободу выезда из России. Слободка пировала и одновременно горевала, пышно провожая своих сыновей и дочерей неведомо куда. Никто из слободчан ни разу не усомнился в правильности принятых ими решений. Никто из них ни разу не засомневался в том, что там в Израиле их и их детей ждёт счастливое будущее. Ведь Израиль по библейскому преданию - это Земля, текущая молоком и мёдом. Легко верится в то, во что хочется верить. Но оцепенение прошло быстро, когда реальность оказалась намного грустнее, чем рисовалась в фантастических мечтах и ожиданиях моих земляков, которые с огромным трудом привыкали к реалиям новой жизни. Но жизнеутверждающие традиции евреев взяли верх, и на этот раз старшее поколение поступилось своим настоящим ради будущего своих детей.


Люди целыми кланами и семьями покидали родные места и то, что они оставляли навсегда, самое святое, священное, которое почитаются евреями всех мастей и цвета кожи - могилы отцов и матерей, не удерживало их от этого лавинообразного исхода. Слободка гудела, как пчелиный улей, она походила на огромную барахолку; мужчины суетились в поисках хоть какой-то информации, о дефиците товаров на израильском рынке, женщины же выметали всё из своих подвалов и гардеробов в надежде продать хоть что-нибудь, пусть даже за ничтожную цену. Во дворах громоздились деревянные ящики разных размеров, которые поглощали в себя всё то, что могло иметь хоть какую-то ценность в Израиле. Возле каждого дома рядами на земле были выложены, а кое-где небрежно разбросаны ковры, одежда и домашняя утварь. Все продавалось за бесценок. Дома, которые наши родители строили ценой неимоверных усилий, вкладывая в них всю свою жизненную энергию, рискуя порой своей свободой, становились легкой добычей для представителей народов южного Дагестана, которые массово спускались с гор, заполняя улицы города Дербента и Слободки.


Мой дядя, младший брат моего отца, живший своей семьёй в отцовском доме, также как и все жители Слободки интенсивно готовился к иммиграции в Израиль. Двор был забит сотнями комплектов постельного белья и других вещей, которые, как он предполагал, можно будет с выгодой продать в Израиле. Но когда во дворе я приметил целую дюжину печатных машинок с латинским шрифтом, которые бережно укладывались вперемежку с постельным бельём в ящики, изготовленные из ценных пород дерева и тщательно отобранной первоклассной древесины, стало ясно, он не был готов к иммиграции. Ведь все, кто уже прошел этот путь, сообщали своим друзьям и родственникам, чтобы они сваливали налегке, с долларами в кармане. Соседи и друзья подшучивали над ним, советуя ему забрать с собой, прежде всего, свой пивной павильон, в котором уникальная система водоподготовки совершенно не влияла на качество его разливного пива.


- Я продаю свою часть дома, - как бы невзначай сказал он мне.


- Как это ты продаешь дом моего отца? - возмутился я и продолжил, - этот дом построил мой отец, а тебя он приютил как младшего брата, моя мама кормила и обстирывала тебя, делала все, чтобы ты чувствовал себя наилучшим образом. А сейчас в знак глубокой благодарности ты оставляешь сына твоего старшего брата без жилья.


- Хотя бы в память дедушки, твоего отца, и твоего старшего брата, моего отца, в благодарность моей матери, женщина, которая каждый вечер пред тем как твой отец ложился спать, омывала ему ноги, этот дом должен остаться единым, и неделимым, нельзя, чтобы чужие люди переступили порог нашего двора. Но он был непреклонен. Жадность, крохоборство и деньги напрочь отбили память у моего дяди. Я попытался обсудить это со страшим братом своего отца, неформальным главой нашей большей семьи.


- Как же так, - задал я дерзкий вопрос старшему брату отца, - я же единственный сын Вашего брата, именем которого Вы клялись над куском хлеба, которого Вы почитали и любили, и сейчас Вы меня оставляете без крова. Вам же известно, дом наш построен моим отцом, и он по праву должен принадлежать мне. Но получил жесткий и удручающий ответ: "Тебе надо забрать свою мать с собой в Россию, там вам будет гораздо комфортнее жить". Они так и не признали мою мать, в их сознании она так и осталась "детдомовской". Я уехал в Россию и начал свою карьеру с первой своей ударной комсомольской стройки, таково было желание моего покойного отца, он хотел, чтобы я жил среди русских людей.


-Они великодушны, добры и большие профессионалы, - говорил мне мой отец.

Но это уже совсем другая история.


Перед отъездом я долго стоял у открытой калитки моего родного дома. Я рыдал от своей беспомощности и безысходности, от несправедливости и бесчувственного отношения ко мне и моей матери, от того, что больше никогда не увижу живым родное лицо своего отца. Заглянув в последний раз во двор, я погрузился на двадцать лет в прошлое. Мне показалось, что я, мальчишка пяти лет, стою в центре большого двора напротив старого саманного дома. Напротив дома были сараи, в которых содержались аж две коровы и теленок, я их пас. Во дворе стаями прогуливались горделивые индейки. В птичнике, наполненном соломой, происходило что-то неладное, куры сторонятся агрессивных петухов. Войдя в дом, который делился на две небольшие части, а в середине была огромная печь, я как обычно в детстве повернул налево в комнату, в которой мы семь мальчишек разного возраста спали в ряд на полу. В середине комнаты в потолке было единственное окно в небо. И ночами я интуитивно подымал голову вверх, вглядываясь в окно, в котором мерцающие звезды на ночном небосводе зазывали меня во вселенную, открывая передо мной огромный мир возможностей.


Некто спросил: "Правильно ли говорят, что за добром надо платить добром". Индийская пословица дала ясный и четкий ответ на этот вопрос: "Если когда-нибудь увидишь, что река потекла вспять, это значит, что где-то, кто-то, добром ответил на добро".