# Моя последняя война

Марк Яковлевич Азов

Марк Азов

МОЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА


-Ну, вот, ты и проиграл свою войну, - сказал он.

- Какую войну? Где война?- я с трудом расклеил глаза.

Ничего, кроме коробочек с лекарствами на столике.

- Ты их выстроил двумя колоннами, - усмехнулся он.- Это твои боевые порядки?

- Кто вы такой, и где вы прячетесь?

- А я и не прячусь. Взгляни на календарь.

- А-а...Тогда понятно.

- Давай побеседуем.

- А ,что, еще есть время?

- Немного. Но на этот раз тебе не увильнуть. Где та твоя шапка-невидимка?

- Это вы о чем?

- О той самой ,с малиновым околышем.

- Ах, вот ты кто. Тот самый снайпер.

- Тот снайпер, ты знаешь где. Оттуда не возвращаются. Теперь я за него.

- Откуда ты знаешь про фуражку?

- Я знаю все. Мы смотрели сквозь один и тот же прицел , и я, и снайпер, одновременно.

- Выходит, я и тебя провел.

- Меня не проведешь...

- Да уж...

Рявкнул телефон.... Я схватил трубку.

- С днем рождения тебя. До ста двадцати!

Разогнались.

Я без всякого энтузиазма прошелся по боевым порядкам своих лекарств. Сглотнул пару таблеток, запил из стакана.


А, и правда, где та фуражка? Наверно. бросил тогда в кювете, там ее и затоптали...А какая была фуражка, ну, не фуражка, а мечта! Тогда еще даже генералы таких не носили.

В офицерских фуражках, с гордой высокой тульей, и лихим закругленным маленьким козырьком, нам , детям Страны Советов, изображали белопогонников ( они же золотопогонники)- царских сатрапов и белогвардейскую сволочь. У командиров Рабоче-Крестьянской Красной Армии фуражки были куда скромнее: лепешка с козырьком. Зато из хорошего сукна ярких цветов. У пограничников верх и околыш цвета первой весенней зелени , у войск НКВД - верх ядовито- сиреневый, кавалеристы щеголяли в синих, летчики в фиалковых цветах, артиллеристы ограничивались пугающе черным, а у пехоты был скромный "защитный" верх, зато малиновый околыш..

Война все эти цвета стерла. Даже лаковый козырек, типа штыковой лопаты, позеленел... А нам, наскоро сделанным лейтенантам, выпускникам училища в Ашхабаде, вообще, выдали пилотки, и будь здоров..

Но наш выпуск совпал по времени с событием выдающимся: наш советский паровоз, который "летел вперед" рассчитывая на "в коммуне остановку", внезапно резко подал назад и стал откатываться ко временам "православия, самодержавия и народности". Потому что партия - наш рулевой ( в одном усатом лице) решила, что под российским имперским флагом советскому колхознику будет сподручнее массово помирать на полях сражений, - и армии вернули погоны. Таким образом, мы, первые из выпускников злосчастного училища смертников, получили не петлицы с кубарями, а погоны со звездочками. И ощутили себя , представьте, не белогвардейской сволочью - золотопогонниками, а белой костью, голубых кровей господами юнкерами, произведенными в офицеры. Нам, "бабочкам-однодневкам" только фуражек с высокой тульей не хватало для дурацкого счастья

И надо же, что в то самое время, в том же азиатском Ашхабаде помирал полуголодной смертью эвакуированный еврей-шапочник, который сподобился еще в царские времена шить фуражки и господину приставу, и приезжему штабс-капитану, да мало ли еще кому.

И новоявленные господа-юнкера, не все, конечно, а самые книжные из нас, тайком потянулись к коморке шапочника....Мы подарили ему большой кусок счастья на старости лет, а он построил воздушные замки для наших лопоухих голов.

- Может, в моих фуражках, вы припомните фашистам, товарищи военные, что у меня пол Мелитополя было родичей?

На последнем построении мы стояли еще в пилотках. Начальство так и не узнало , что из ворот, опутанных колючей проволокой, оно выпустило не очередную серую скотинку, а бравых подпор-р-ютчиков из старого кино.

Научный факт, еще сэр Ньютон доказал: фуражка давит на голову, а не голова - на фуражку. Когда поезд, набрав ход, оставил вокзал позади, и почухал степью , мой друг Ося , с глазами счастливого барана, первый вытащил свою фуражку из "сидора", надел набекрень и высунул голову в окно,- знай наших. Думаю, каракумские скорпионы были первыми и последними свидетелями его триумфа. Ветер шутя- играючи сдул этот курносый парусник с его стриженной головы, фуражка еще некоторое время пыталась лететь, ныряя, наперегонки с поездом, пока не отстала безнадежно. Но ветер не на того напал. Ося сорвал стоп-кран. Поезд тормозил невыносимо нудно. Ося выскочил, как был, в кальсонах на подножку... Но ничего, кроме хвоста поезда уже не увидел. А сопровождающий, командир роты, так матерился , что даже грохот двинувшегося состава, не заглушил потока русской речи. Так была потеряна первая из фуражек. А головы ? Пока их еще только кружило...

За три дня в Москве, в резерве, я настолько привык носить фуражку не в вещь-мешке, а на голове, что и думать о ней забыл, когда очутился в прифронтовой полосе на дороге, ведущей в Ад, там так и было написано "Дорога ВАД"( Военно-административная дорога), то есть по пути к месту службы, которое предстояло еще найти. Место это на условном языке называлось "Хозяйство Ушакова". И даже столбики попадались с такой надписью. Но я-то знал, что никакое это не "хозяйство", а особая отдельная гвардейская ордена Суворова и еще кого-то бригада резерва главного командования, на минутку.

И вот, в поисках "Хозяйства Ушакова", я набрел на какого-то дядю в кожаном пальто без погон. Дяденька оказался весьма осведомленным, любезно показал мне кратчайший путь, но, на прощанье, посоветовал снять фуражку и заткнуть ее себе поглубже.

- Это почему же?

- Потому что командир бригады, тот самый Ушаков, настоящий тиран, сатрап и самодур. Все его офицеры, до начштаба и до замполита включительно, должны ходить в пилотках, а фуражка на всю бригаду одна, вот такая , как на мне, с брезентовым козырьком и "цвета каки",- (на дяде был такой же головной убор, как на всех довоенных портретах Сталина).- Только сам самодур Ушаков щеголяет в такой вот сраной шапке, которую он называет короной. Если этот сатрап увидит тебя с малиновым околышем, я просто представить не могу, что он с тобой сделает.

- А что он может сделать? Дальше фронта не пошлет.

Я был молодой, свободолюбивый, в училище во время поверок при звуке моей фамилии правофланговые автоматически кричали: "На гауптвахте". Так неужто теперь в офицерском звании я буду шапку ломать перед каким-то сатрапом , коронованным полувоенным картузом?

Резиденция командира бригады помещалась в автофургоне. Там пили спирт старшие офицеры, от майора и выше, с засунутыми за ремни пилоткам . В центре восседал полковник, Герой Советского Союза. Матерчатая фуражка лежала перед ним на столе.

Я, конечно, сразу узнал того добродушного дядю в кожане, который любезно послужил мне проводником по дороге в Ад. Но что мне оставалось делать, не прикладывать же руку к непокрытой голове. Вскинул к малиновому околышу:

- Для прохождения службы прибыл...

- А слушать советы старших не привык. За то, что одет не по форме, пять суток ареста.

- Есть пять суток!

Устав я знал на зубок. Офицеров на губу не сажают, мне теперь положен домашний арест.

- Прикажете ехать домой, товарищ гвардии полковник?

- Кр-р-ругом! После войны отсидишь... Умный? Посмотрим, какой ты умный .

А я, как только вышел из фургона, сразу понял., какой я дурак, да еще в в колпаке . Ведь даже тыловые крысы сменили "повседневную" форму на полевую. И я спрятал фуражку в мешок поглубже, а на свою повинную балду напялил пилотку...

Поди знай тогда, что фуражка спасет мне жизнь.

C "хозяйством Ушакова", я, не ужился даже в пилотке, и пришлось пропахать животом пол Европы в составе других, не столь элитных подразделений. Но под конец войны довелось свести шапочное (подчеркиваю это слово) знакомство с воинской частью, куда более отборной, привилегированной, я бы сказал, изысканной... но со стороны противника.

На нас была брошена последняя надежда рейха - дивизия "Великая Германия", и один из полков ее, полк сопровождения ставки фюрера, атаковал нас в лесу, где в прежние времена прусские юнкеры благородных кровей охотились на оленей. Сейчас от их заповедного леса остались лишь изуродованные культи деревьев, торчащие из песка, усыпанного хвоей и гильзами. Ко мне подошел чудом уцелевший немец в шляпе с пером и убитым зайцем в руках, егерь, попросил подписать бумагу, что его подопечного-зайца не браконьер подстрелил , а советская артиллерия. Но нам было не до зайцев, мы сами поджали уши, потому что фрицы устроили нам своеобразную психическую атаку. Где-то справа, потом слева, показалось даже позади нас, заиграли тирольские рожки...Тата-тата...Тата-тата...Печально замирающая и вновь оживающая музыка пилила наши души. Как потом оказалось, они катались по окрестным дорогам на пожарных машинах с прерывистыми сиренами, каких у нас еще не было. У многих подвело животы. Мы лежали у ящиков трофейных гранат с длинными ручками и ждали неминуемого.... Но в котле оказались не мы все-таки, и мы увидели их вживую, с поднятыми руками и растерянными лицами. Великаны- блондины в куртках голубоватого оттенка, опушенных легчайшим белым мехом. В высоких несокрушимых ботинках, огромных, как пароходы, бриджах и гетрах. Наши косопузые "славяне" нагрузили одного такого верзилу связками мин для миномета, он нес, не сгибаясь. а они плясали вокруг, чумазые и весьма довольные. Фриц тоже улыбался, он как будто участвовал в игре, и на его белых холеных щеках высоко над толпой, цвел пятипалый румянец, будто крепкая нордическая девушка приложилась...

И, надо же, навстречу попался генерал, в расстегнутой бекеше, смушковой папахе, со свитой из штабных офицеров и упоенный победой. Он, не долго думая, приказал "славянам" разгрузить пленного великана, и выпустить из первой линии траншей прямо на нейтральную полосу.

- Пущай бежит, а мы постреляем.

Все штабные, сопровоздавшие генерала, вынули свои пукалки и принялись пулять в убегавшего фрица. Они никогда не учили солдат по настоящему уходить от пуль, солдат должен густо бежать и громко кричать...А то, что проделал с ними дрессированный немец, ничем, кроме цирка, не назовешь. Он уходил зигзагами : падал в одном месте, вставал в другом, совершенно неожиданном...Так и ушел к своим.

"Славяне", лишенные тягловой силы, сплюнули, матернулись, закинули мины на загривки и пошли, утопая в песке.

Но если бы все так и закончилось плевками в сторону генерала....В полях, на холмах, на шоссейной дороге наш порыв неожиданно захлебнулся - мы получили бой, в котором от нашего полка осталось 11 ( я не шучу) одиннадцать "активных штыков".

Но это потом. А пока, срочно латая оборону, по батальонам разбросали полковую разведку, связь и всех, кто попадет под руку. Мне было приказано бежать в батальон, где из офицеров уже не было никого, кроме самого комбата.

Туда вела прекрасная дорога, какие умели строить и беречь только немцы. Темно-синяя лента непорочного асфальта на кремневой "подушке" и длинные канавы- кюветы с двух сторон. По кювету я бежал, почти не пригибаясь...Но то, что я уже видел впереди, не внушало оптимизма. Впереди был всего-навсего перекресток. Эта дорога пересекалась другой такой же, и там уж с этим кюветом придется попрощаться . Надо будет выскочить наверх и пробежать совсем немного по асфальту, чтобы нырнуть в другой кювет...Но, легко сказать пробежать. Мимо смерти не пробежишь. Там, на кресте дорог, я уже видел лежащих, раскинув ноги в пыльной кирзе или даже в обмотках, наших "славян", а еще целый взвод, в горбатых гимнастерках, залег в кювете, и командир, чуть не плача, тыкал наганом в спины, пытаясь выгнать на лобное место, открытое всем ветрам ...Никто не хотел умирать...

А у меня было время подумать, меня в спину наганом не тыкали. Я скоро понял, в чем дело. Снайпер пристрелял это место. И снайпер не простой. Он бил иногда очередями, очень короткими, но... Солдаты Великой Германии уже бросали такое оружие. Я видел. Легкая, изящная, как музыкальный инструмент, самозарядная винтовка с широким диском и оптическим прицелом. У этого инструмента безотказного убийства были две откидные ножки, "подсошники" - так это у нас называлось. Нетрудно было догадаться, что сейчас фриц упер "подсошники", может, даже вонзил в землю, установил прицел намертво в одной точке и там ожидает нас, перебегающих насыпь. Дождался - нажал на крючок. На ловца и зверь бежит...А умирать не хочется...

И "мозга" в этих случаях работает на предельных оборотах Как бы заставить фрица оторвать от земли "подсошники", чтобы хоть на мгновение сбить ему прицел? Для этого он должен начать нервничать...А с чего ему нервничать? Не в него же целятся...А что, если... Если перед ним замаячит такая цель, какую нельзя упустить, потому что нельзя упустить ни за что!

Я достал из противогазной сумки, в которой все свое носил с собой,...да. да, ту самую фуражку . Мелитопольский шапочник , наверно, икнул в это время в гробу или в койке. Его кустарное изделие вступало в поединок с оптикой самого Цейса. Я надел фуражку , помаячил над краем кювета и побежал...

Я еще оставался дичью, но уже видел глазами охотника и думал его головой.

Когда над кюветом мелькнул, пропал и снова показался малиновый околыш, немец подумал - не мог он так не подумать, когда все вокруг зеленые - что это, по меньшей мере, генерал... Важная птица вот-вот взмахнет малиновыми крылышками в кружке прицела. Сердце охотника, должно быть, задрожало, и сладкое ожидание залило патокой мозги. И он ждал, уже с нетерпением, не сдвигая с "подсошников" свое оружие, когда, наконец, начальственная фуражка обозначится в кольце прицела вместе с ее носителем. О том, что я могу передумать, повернуть и не выскочить на дорогу, ему не приходило в голову. Война не променад перед завтраком: туда сюда. Идешь - иди.

А я повернул...Фуражка метнулась в обратную сторону. И он вырвал "подсошники" из земли, разворачиваясь мне вдогонку. И, когда я , крутнувшись, взлетел на асфальт, ствол клюнул в его руках, очередь прошла на уровне ног, две пули стесали кожу с гармошки сапога. Я этого не успел заметить, спрыгивая в кювет уже по ту сторону ока смерти...

Зря он меня упустил . Пшеничное поле, на краю которого он лежал, сразу за перекрестком расширялось, доходя до шоссе, и перекрывало ему обзор. Он не увидел и не услышал, стреляя, кто подползал уже так близко, что видел белые детские волоски елочкой на шее атлета.

Любители жестокой прозы могут дальше не читать.


Я отсчитал 30 капель, долил воды в рюмочку

- Но почему ты говоришь, что я проиграл войну ?

- Потому что эту войну выиграть невозможно.

- Все-то ты знаешь. Ты кто, Бог?

- Всего-навсего, ангел смерти. Вспомни, сколько лет протекло?

- Столько не живут.

- Это ты сам сказал, учти.

- Но я живой, между прочим.

- Потому что я еще не решил, куда прицелиться. Снайпер , примитивное существо, целит в лоб, промеж глаз, в висок, в крайнем случае. А мне приходится выбирать: печень, легкие, селезенка, двенадцатиперстная кишка, поджелудочная железа...? Может, простата? Ну-ка повернись.

- Смешно, право: тогда снайпер вообразил себя ангелом смерти, теперь ангел смерти работает снайпером.

- Смеется тот, кто смеется последним. - ангел был явно не склонен шутить.- Снайпер не воображал, а был мною...Работал за меня. Короче: он из моей команды.!...И сейчас пришло время посчитаться с тобой.

- Вот и давай подсчитаем. Сколько еще человек он бы лишил жизни, твой волшебный стрелок?

- Еще пятнадцать, минимум, успел бы до конца войны.

- Но не успел Значит счет все равно в мою пользу.

Матрас подо мной вздохнул и распрямился - должно быть, мой невидимый собеседник наладился уходить.

- Ты знаешь, я вернусь непременно.- пообещал он.- Есть война, с которой нельзя придти живым, хотя она называется жизнью .

- Ты прав, -согласился я. Но ведь можно выиграть по очкам.


-