# Конь с катетером

Александр Бизяк

Лизи срывается с алькова и, нагишом, бесстыдница, бросается ко мне. Я насилу вырываюсь из ее объятий, становлюсь на четвереньки и заползаю под кровать. - Алексис, в чем дело?! - Тебе не попадались мои шпоры? - Так ты за шпорами пожаловал? А я-то думала...- Лизи выхватывает из-под подушки шпоры и швыряет мне в лицо. Насилу увернулся.

Истинным ценителям русской    литературной классики        Смотрю в зеркало и вижу в нем ... гусара. Кивер с заячьим султаном, эполеты с вензелями лейб-гвардии гусарского его величества полка, аксельбанты, штаны-чакчиры с красными лампасами, галуны на ментике в шелковых шнурах, шпага, кисточки на ботиках...      Что за чертовщина?      Придвигаюсь ближе. Физиономия - моя! И папиллома на щеке, и родинка на подбородке, и бородавка. А вот усы и бакенбарды не мои. И этот шрам у правого виска... Против бакенбардов и усов не возражаю. Мне они вполне к лицу. Но вот откуда шрам, убей - не помню. Перебираю в памяти баталии, в которых воевал француза. Бородино? Малоярославец? Вязьма? Павлово-Посад? Березина?.. Стоп, припомнил! Смоленское сражение. Ну, как же ... Шестое августа. Четыре тридцать пополудни. Барклай де Толли отдает приказ к атаке. Ну, наконец-то! Притомились ждать. Мы шашки наголо, и в бой. "Бей французов, спасай Россию!".      Рядом мчится взводный Ситников. Глаза навыкате, ноздри раздуваются, уши прядают, храпит, как жеребец, скулы в каплях пота. Вижу, как дрожит его рука после ночного кутежа, но шашку держит крепко. Рубака, истинный гвардеец! И тут - удар клинком в висок. Кубарем вылетаю из седла. Правая щека залита кровью, бакенбарда - в клочья. Она-то, кстати, и спасла меня от смерти. Я только тогда уразумел, для чего гусарам бакенбарды. А я-то думал, для балов и обольщенья дам.      Лежу на поле брани, в яблоках конского навоза. Он еще горячий и пахучий, и над ним струится зыбкая, едва угадываемая струйка пара. Из-под яблока вылезает жук и переползает мне на грудь. Медленно, с опаской ползет по ментику, пошевеливая усиками. Не имею сил согнать его. И тут я замечаю, что две передних лапки у жука отсутствуют. Где он потерял их, как?.. Возможно, что попал под лошадиное копыто, но каким-то чудом увернулся? Здравствуй, брат мой, инвалид Смоленского сражения...      Надо мной высокое голубое небо, не ясное, но все-таки неизмеримо высокое, с тихо ползущими по нему серыми облаками. Боль в виске незаметно отступает и приходит чувство беспредельной внутренней гармонии, простой и непонятной прежде истины: как же я не видел прежде этого высокого родного неба? И как же счастлив я, что, наконец, узнал его. А остальное все пустое, все обман...      Смоленское сражение в разгаре. А я, беспомощный, лежу на поле брани и тихо сам с собою и с жуком веду беседу.   Разрывы канонады, пушечные ядра, ржание коней, крики командиров, стоны, русский мат, перемешанный с французским...      Да мне ли вам рассказывать? Кто воевал в двенадцатом, тот знает. Кому не довелось, прости его Господь.      ...Гляжу в трюмо, придирчиво проверяю амуницию. Вроде, всё на месте. Напоследок окропил своим любимым шипром носовой платок, натянул поглубже кивер, взбил бакенбарды, расправил щеточкой усы, по-кавалерийски щелкнул каблуками и.. не услышал звона шпор. Гляжу, а ботики без шпор. Да как же так?!      Хватаю колокольчик.      Сей же миг появляются дворецкий и Дуняшка, ядреная деваха в цветастом сарафане. (Поди, отъелась на господских пирогах).   - Шпоры где?! - кричу.   - Прошу пардону, барин, - говорит Дуняшка. - Но вы изволили прибыть домой без шпор.   - Быть того не может, дура!   - Простите, граф, - подтвердил дворецкий, - но вас и вправду на рассвете привезли без шпор. Графиня закатила гранд-скандал, не допустила вас до спальни.   - Я вам в кабинете постелила, а вы мои коленки принялись хватать... - добавила Дуняшка.   - Ну, а ты?   - Насилу вырвалась.   - Да ты и впрямь законченная дура! Беги к Захару, вели карету подавать. Меня Ростовы дожидаются. По пути к Лизи заеду, в алькове шпоры поищу.   Дворецкий ахнул:   - Да неужто вы в альков в шпорах сиганули?!   - Торопился, братец ...   - Ну, барин... Истинный гусар!   - Истинный гусар, любезный, не в постели проверяется, а в бою с французом.   - Вот и я про то. Иная баба трех французов стоит.   - Моя, пожалуй, пятерых заменит...   - И в кого такой пошли вы, Алексис? - журит меня дворецкий. - Помню, батюшка ваш, светлой ему памяти, тишайший был старик. С утра, бывало, запрется в кабинете, нарукавнички свои атласные наденет и долбит костяшками на счетах. Точно дятел. К ужину не дозовешься. Уж так любил бухгалтерское дело...   - Ты вот что, братец, - обрываю я дворецкого. - У Николя Ростова пирушка затевается, так ты скажи графине, чтобы рано не ждала, и что выпивший приеду.   - Ну, это уж само собою...    - Да гляди, ей про Лизи не проболтайся.   - Как можно, барин... Я вас подводил когда?   - Ну, то-то...      Карета у подъезда. Захар на облучке.   - Куда прикажете изволить, барин?   - На Ленинский гони.   - На Ленинский не можно, барин. Он с утрева ишшо закрыт.   - По какому случаю?   - Делегацию из Персии встречают.   - Что за делегация?   - Мне не докладали.   - Осточертели эти делегации...   - А правду мужики болтают, - дознается кучер, - будто во дворце ихнего персидского царя из земли фонтаны керосиновые хлещут? А вокруг павлины ходют?   - Павлины, говоришь?..   Я сел в карету.   - Трогай! Дуй в объезд по Профсоюзной. В Коньково перестройся в правый ряд и поверни на Краснофлотскую.   - Сызнова к мамзель Лизи?! Так мы ж надыся от нее...   - На минутку. Я только шпоры заберу.   - Второго дня, когда вы кивер у нее забыли, тоже обещались на минуту. А я ваше благородие до самых петухов прождамши...   - А ты подискутируй у меня, павлин!       Я отпираю дверь своим ключом, врываюсь в будуар к Лизи. Она еще в постели.   - Алексис!   Лизи срывается с алькова и, нагишом, бесстыдница, бросается ко мне. Лебяжьими руками обвивает шею, целует в бакенбарды и усы, заливчато смеется.   Я насилу вырываюсь из ее объятий, становлюсь на четвереньки и заползаю под кровать.   - Алексис, в чем дело?!   - Тебе не попадались мои шпоры?   - Так ты за шпорами пожаловал? А я-то думала...- Лизи выхватывает из-под подушки шпоры и швыряет мне в лицо. Насилу увернулся. (Мало мне одной смоленской травмы)...   - Держи свои железки!   - Но как, проказница, ты умудрилась снять их? Я и не заметил...   - Куда тебе было заметить? Вконец меня загнал. А в следующий раз, когда ложишься с дамой, изволь разуться! А то влетаешь в будуар и сходу прыгаешь в седло. Но будуар - не эскадрон, а я не верховая лошадь. Ты полюбуйся на мои израненные ноги!      И вправду, на белоснежных Лизиных ногах проступают свежие глубокие царапины.   - Прости меня...   - Не здесь, в постели...   Я отбиваюсь:   - Не сейчас, голубушка... Не время...   Но куда там. Если Лизи чего захочет - и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет, и в постель затащит.   Я проявляю слабость и сдаюсь. В конце концов, напиться у Ростовых я еще успею.   Лизи тем временем срывает с меня ментик, кивер, ботики, штаны-чакчиры...   - Кальсоны снимешь сам! - И, широко раскинув руки, точно с обрыва в реку, бросается в смятую после вчерашнего свидания постель...      В вечерний час на Поварской не протолкнуться. Обочины забиты экипажами. Пришлось тащиться к площади Восстания. С трудом нашли стоянку.   Бегу назад на Поварскую. Взлетаю на крыльцо, сбиваю с ног привратника, врываюсь в залу.   Кого здесь только нет: уланы, кирасиры, егеря, драгуны, гусары, гренадеры... Голубые ленты, шпаги, эполеты, ордена... Раскаты смеха, пунш, шампанское ...   За ломберным столом уединилась генеральская компания: Шаховской, Милорадович, Паскевич и Раевский. Играют в домино.   Раевский вбивает доминошную костяшку в стол:   - Рыба, господа!      Меня увидел Николя. Бежит навстречу. Раскрасневшийся, в расстегнутом апаше, слегка уже хмельной.   - Штрафную Алексису!   Подает бокал с шампанским и бутерброд со шпротами.   Шампанское я выпиваю, шпроты игнорирую.   -Чудак, да ты отведай! - наседает Николя. - Дефицит. Из Риги. Мне вчера кузен прислал с проводником курьерского.   - Прости, я только от стола. Обедал у Лизи.   Николя смеется и грозит мне пальцем:   - Знаем, мы твои обеды у Лизи. Le marcheur! (Ходок)   Из-за колонны появляется Андрей Болконский. Чуть обвислые рейтузы. Погасший взгляд, сутулый, исхудавший, хромает, опирается на трость...   - Ба! Князь Андрей! А мне сказали, что на тебя прислали похоронку.   Князь грустно улыбается, качает головой.   - Ну, как же, я в романе о тебе читал.   - Не верь писакам. Как видишь, выжил. Всем смертям назло... Только не пойму, зачем ...   Андрей вздохнул, отвел глаза.   - Что-нибудь в семье?   Андрей молчит.   - Неужто старый князь Болконский умер?   - Хуже, брат...   Я тяну Болконского к столу.   - Выпей и расслабься!   Андрей до хруста в пальцах сжимает набалдашник трости.   - То-то и оно, что не могу!   Я растерялся:   - Что значит, выпить не могу? Разве так бывает?   - Представь, бывает. Доктора не разрешают.   - Ну, знаешь... Верблюд, и тот раз в месяц пьет...   - А я четвертый месяц на сухом пайке!   - Не могу представить...   - То-то и оно! А ты мне про верблюда...   Повисает неуклюжая, томительная пауза. Я чувствую, как теряю к Андрею интерес. Ни отвязаться с ним, ни побузить, как прежде...   - Ну, если так, то я пойду?   - Иди, конечно.   - Ты только правильно пойми меня, Андрей...   Болконский горько усмехается:   - Да чего уж там, конечно, понимаю. Трезвенник гусару не товарищ...   Я беру Андрея под руку, веду к свободному диванчику. В соседнем кресле сладко дремлет полковник-отставник. Старику уже под пятьдесят. И тоже инвалид, но без руки. Я трясу его за плечи.   - Пардон, могу я к вам фронтовика пристроить? Я должен ненадолго отлучиться.   - Отчего же, - проснулся ветеран. - С компаньоном веселее. А то сижу один, как филин. А ты ступай, гусар, не беспокойся. Я пригляжу за ним.      Я укладываю князя на диванчик. Прикусив губу от боли, Андрей с трудом вытягивает раненую ногу. Безучастно смотрит в потолок, молчит.   Из-за стола доносится бабаханье шампанских пробок, пьяный гогот, звон бокалов... Гусары пьют.   Склоняюсь над Андреем:   -Может, минералку принести тебе?   - Издеваешься?! Умоляю, уходи.   Я быстро ретируюсь. На душе дурной осадок. Корю себя: предатель... бросил раненного друга... спихнул на инвалида-старика... Но не стану же я таскать Андрея по гостиной на себе...      Вливаюсь в пьяный коллектив гусаров. Между тостами украдкой контролирую Андрея. Как он там? Его увечный компаньон свесил голову на грудь и дремлет. А ведь обещался приглядеть за князем. Вот тебе и фронтовое братство...   Андрей недвижим, глаза прикрыты, рейтузы на коленях пузырятся. Забытый всеми, никому не нужный...   Лежит, прижавши трость к груди. Наверное, боится, чтобы не стянули. Возможно, он и прав. Как это ни прискорбно, но и в семье гусар не без урода. Помню случай, когда у генерала Костенецкого на плацу во время смотра из ножен умыкнули саблю. Скандал был страшный. Вся Москва гудела. Хотя, чего уж на гусар грешить, если Лизи распрягла меня в алькове...      - А вот и третий!   Раскатистый, знакомый голос. Обернулся - Долохов. Уже до чёртиков поддатый и потому счастливый. Под мышкой трехлитровая початая бутыль.   Рядом с Долоховым - незнакомый юнкер. Его штормит.   - Знакомься, Алексис. Племянник Колотушин, из Орла. Тетушка в Москву на выездку прислала. Необъезженный еще. Ты погляди, каков рысак. Мои кровя!   И вправду, племянник Колотушин - чистейшей долоховской породы. И рост - косая сажень в холке, и обхват груди, и масть гнедая на загривке. Сытый, копытом по паркету бьет...   - Поднатаскаю на пирушках, в Преображенский полк определю. Застоялся он в Орле. - Долохов треплет племяша по холке.   - Служу Отечеству! - гарцует Колотушин и теряет равновесие.   - Стоять! - приказывает Долохов. - За бокалами сгоняй. Не из горла же пить гусарам.   Колотушин бросается к лакею. Ноги спьяну заплетаются. Чистый иноходец!   Долохов, подняв бутыль, провозглашает:   - Господа! Предлагаю вылезти в окно и выпить на карнизе!   - Слабо тебе! - кричат гусары.   - Ах, так?! Тогда глядите! - Набычившись, Долохов, разбегается к окну. Вползает животом на подоконник и начинает дергать шпингалет. Тот не поддается.   Подбегает Пьер Безухов:   - Долохов, нехорошо. Ты пьян. Опомнись!   Долохов отпихивает Пьера:   - Не встревай, масон! - И бьется головой о раму, точно муха о стекло. С шестой попытки вышибает раму. Звенит разбитое стекло. Долохов, залитый кровью, сползает на паркет. Голова в стеклянной крошке.   В зале паника. "Воды, - кричат, - воды!".   В воздухе запахло гуталином. Это появился Ржевский. Лихой, молодцеватый, в начищенных до вони сапогах.   - Ахтунг, господа! - командует поручик. Бросается к окровавленному Долохову. У того изо рта, как бивень у слона, вылез обломок зуба.   - Ты в порядке? - спрашивает Ржевский.   - Помираю, батюшку зови...   - Не помрешь. Голова на месте. Хотя, на кой она тебе? Главное, что руки-ноги целы.   - Батюшку зови, - канючит Долохов. - А тетке отпиши в Орел, что погиб я смертью храбрых. Где погиб, придумай сам.   - Да уж навру, не беспокойся.   - Колотушина усынови, - продолжает Долохов.- Он добрый малый. А то, что не умеет пить, научишь...   - Научу, не сомневайся. Еще наказы будут?   - Да вроде всё сказал...- И тут лицо его скрутила судорога. Нижнюю губу оттянуло к подбородку, верхнюю потащило к носу. Из зияющей горящей глотки вырвались всего три слова:   - Рому дайте... Напоследок...   И затих.   - В этом доме есть аптечка? - Закричал поручик. - Крепостных зовите! Пусть йоду принесут!   Сбежалась челядь.   - Яду нет... - лепечет белая от страха крепостная девка. Худая, как оглобля. Грудя под сарафаном - как соски у кошки. Не сравнить с моей Дуняшкой.   - Да не яду, дура, йоду! - рявкает поручик.   - Йоду тоже нету. Фрол на Пасху две флаконы выдул.   - Это ж с какого такого бодуна? - растерялся Ржевский.   - Так ведь Христос воскресе. Вот Фрол на радостях и выпил.   - Уж лучше б "Солнцедара" тяпнул.   - Как же, будет он травиться "Солнцедаром", - усмехается прислуга.   - Не такой уж он дурак, твой Фрол. Тогда неси зеленку.   - Он и зеленку вылакал...   - А зеленку-то зачем? Для коктейля, что ли?   - Какая там коктейля! Он как только яду выпил...   - Йоду! - злится Ржевский. - Йоду! Сказывай, что дальше было.   - А дальше глаза у Фрола из зенок-то и вылезли. Хрипит, как Змей Горыныч. Вдохнул, а выдохнуть не может. Затребовал зеленку, чтобы горло залечить. Ну, я и принесла. Он потом до самой Троицы зеленью харкался.   - И все-таки дурак твой Фрол.   - Так и я про то.   Очнулся Долохов:   - За батюшкой послали?   - Колотушина послал.   - Терпежу нет. Причаститься не успею...   - Не успеешь, мне покайся. Батюшка придет, я ему перескажу.   - Только прогони всех, - стонет Долохов. - Незачем им слушать про мои грехи.   Мы дружно бросились к столу. Трижды выпили за упокой души страдальца. Хотели по четвертой, не хватило...   Ржевский присел над умирающим.   - Ну, давай выкладывай, что там у тебя?   Тот, в горячечном бреду, стал молоть про какую-то убиенную процентщицу старуху, про внебрачного ребенка в Костроме от местной белошвейки, про саблю, которую украл у генерала Филимонова и загнал ее бродяге на Хитровке... Что состоит в каком-то тайном обществе у декабристов ...   - А царевича Димитрия случаем не ты зарезал в Угличе?   - Не помню, пьяный был... - отвечает Долохов, а у самого из-под другой скулы вылезает вторая окровавленная кость.   - Мы его теряем, господа! - развел руками Ржевский. - Не началось бы заражение крови. Дайте водку про промывки раны.   - Водку выпили, - говорят гусары.   - Тогда коньяк тащите.   - И коньяк прикончили.   - Портвейн?   - И портвейна не осталось.   - Ну, хотя бы что-нибудь осталось спиртосодержащее?!   - Разве если что компот...   - Алкаши, а не гусары... - выругался Ржевский и заметался по гостиной. Вдруг остановился, подозвал служанку с кошачьими сосками. - А ну, поди сюда, красавица. Тебя как по имени?   - Родня Агашкой кличет, а господа Агнией зовут.   - Агашка, ты доить умеешь?   - Доить? Кого? - растерялась крепостная.   - Жеребца!   Агния зарделась:   - Шутить изволите? За что вы так?..   - Разговорчики в строю! Стану я с тобой шутить... Сбегай на конюшню, отбери жеребчика, который порезвее, да хорошенько отдои его.   Агашка отшатнулась в ужасе.   - Барин, да вы что удумали?! Я хоть и крепостная, но и у нас есть собственная гордость...   - Молчать, когда поручик Ржевский говорит! - Со стола схватил ведерко, инкрустированное жемчугом, вытряс из него мокрые от растаявшего льда крахмальные салфетки, протянул Агашке. - В него нацедишь.   - Так ведь оно же для шампанского...   - Действуй, как велю!   - А если конь лягаться станет?   - Не станет. Он тебе еще спасибо скажет. Ты сама-то мужика имеешь?   - Третий год с Иваном Кузьмичем живу.   - Ну, тебя ли мне учить?   Глашка в ужасе остолбенела:   - Да как же можно, барин?! Мы люди православные...   - Дура, я велю тебе мочу спустить у жеребца, а ты про что? - оскаблился брутальный черт.   Агния повалилась на паркет и принялась неистово креститься:   - Господи, прости меня, охальницу! А я-то, грешница, про это самое подумала...   Ржевский смачно рассмеялся:   - Не казнись, деваха. Все мы грешные по этой части. А кто не грешный, пусть бросит в меня камень. Верно говорю, гусары?      Гусары одобрительно заржали. Кроме Пьера. И не потому, что не был он гусаром, а потому как про это самое слыхом не слыхал, и был бы камень под рукой, уж точно запустил им в Ржевского.   - Ладно, будет. Бери, охальница, ведерко, - приказал поручик, - и галопом на конюшню!   Агашка поднялась с колен, ведерко в руки и тощим задом попятилась к дверям.   - Ты в своем уме?! - налетел на Ржевского Безухов. - Не зря тебя не любят в высшем свете: "Пришел поручик Ржевский и сразу всё опошлил". Девку опозорил ни за что. Шаман ты эдакий.   - Это я шаман?! - Ржевский хватает Пьера за жабо. - Таким манером, если хочешь знать, я самого Багратиона на ноги поставил!   - Ты ври, да не завирайся.   - Не мешай, масон, - кричат на Пьера. - Пусть Ржевский пулю отольет. Давай, поручик!   - На кой мне пулю отливать? - обиделся поручик. - Сам Кутузов отписал в реляции царю: "Судьбу Бородино решил поручик Ржевский. За подвиг сей прошу Вашего соизволения пожаловать ему Святую Анну".   - Фельдмаршал врать не станет. Давай, рассказывай! - торопят Ржевского гусары.   - Ну, коли так, излагаю в тезисах, - соглашается поручик. - Сидим в окопе Шевардинского редута. Французы бьют картечью, голову не высунуть. Тут приполз к нам нарочный от Багратиона. Сует записку. "Ржевский, выручай, голубчик! Мне снарядом раздробило ногу. Боль такая, что темно в глазах. Не вижу дислокацию противника. Вспомнил твой народный лошадиный способ. Приезжай немедленно. Судьба баталии в твоих руках. Багратион".       Я верхом на Росинанта. Мчусь на командный пункт. От свиста пуль закладывает уши. Заготовить конскую мочу нужно загодя, не теряя ни минуты. На поле боя вижу гильзу от снаряда. Свесился с седла, хватаю на ходу. Да только чем ее привяжешь к конскому початку? Проявляю смётку: снимаю с жеребца уздечку и привязываю ею гильзу. "Давай-ка, братка, брызни. Не за себя прошу, за Багратиона". Росинант пялит на меня горячий глаз, понимает с полуслова. Слышу, в гильзе стало булькать. Молодчина, Росинант! У французов паника. Побросали ружья. "Святая мать Тереза! Жеребец с катетером!". Противник - дёру. Так и прискакал к Багратиону. Спешился, отвязываю гильзу, и бегом в палатку. Тороплюсь, пока моча парная. Взрезаю саблей набрякшую в крови брючину полководца вместе с генеральскою лапмасою. Промываю рану жеребячьей жидкостью, густо посыпаю порохом и перетягиваю ногу шелковым шнуром от ментика. У Багратиона, как у агашкиного Фрола, из зенок глаза повылезали. Не прошло и получаса, как Багратион опять в строю. Приготовился командовать, а надобность отпала. Росинант своим катетером всех французов распугал. Виктория была за нами.       Когда царю доложили о победе, он воскликнул: "Ай да Ржевский, ай да сукин сын!".   Я восторженно кричу:   - Господа, да здравствует поручик Ржевский!   Дружное "Ура!" покатилось по гостиной.   Долохов открыл глаза: