# Театральные антракты в "Марсе"

Александр Бизяк

-Люда..-я подошел к жене, приобнял ее за плечи и тихо произнес:- Крепись, родная. Мы только что отдали Крым...

Звонит приятель и предлагает вместе с ним пойти в театр.

Дурацкий розыгрыш? Подначка? Пьяный бред? Да вроде нет, голос Ариана совершенно трезв и деловит. Тем более, звонок раздался в одиннадцать утра. Ариан звонит с работы.

- Алло! Ты где?! - злится Ариан.

- Я здесь. Что ты там несешь? Какой еще театр?!

- Театр имени Ермоловой, - цедит в трубку Василевский. - Михаил Булгаков, "Бег". Премьера. Билеты у администратора. Подробности при встрече. Начало в семь. - И после паузы:- Ты знаешь, где находится театр?

- Если честно, нет. В Москве их столько...

- Помнишь закусочную "Марс"?

- Конечно! На Горького, возле Телеграфа.

- Верно. Так вот, Ермоловский - в соседнем доме.

- Так бы сразу и сказал.

- Убедительная просьба, - предупредил приятель, - приходишь трезвым и без опоздания! - И бросил трубку.

Предложение приятеля выбило меня из колеи. Я долго сидел у телефона и мучительно раздумывал. Нет, что-то здесь не так. Но что? ...

Дело в том, что с Василевским у нас давно был разработан свой эзопов язык. Если он звонил с работы, а рядом находились сослуживцы, или я звонил ему из дома, а за моей спиной назойливо маячила жена, в нашем лексиконе звучали адреса: "Политехнический музей", Ленинка, библиотека имени Ушинского, "Дом книги" на Калининском, Третьяковка, выставка филателистов на Кузнецком... Это означало: встречаемся в закусочной на Самотеке, в пельменной на Люсиновке, в пирожковой на "Тургеневской", в шашлычной на Октябрьской. Летом, в жаркую погоду, договаривались встретиться где-нибудь на воздухе, на Ленинских горах, в укромном месте (подальше от ментов). На этот случай была отработана легенда: перечитать любимых нами Сумарокова, Державина, Тредиаковского...

Если Ариан звонил из дома, его мать Ада Николаевна, женщина наивная и беспредельно обожающая сына, приходила в трепетный восторг от названных имен:

- Ах, был бы жив отец... Как бы он тобой гордился!

У моей жены Людмилы, филолога, кандидата педагогических наук, упоминание имен великих классиков восемнадцатого века, напротив, вызывало яростный протест:

- Циник! - бросала мне в лицо жена-филолог. - Литературный проходимец! Ты не имеешь права тревожить всуе эти имена! Они - предтечи Пушкина!

Я кричал в ответ, что нам с Арианом никто не запретит читать друг другу вслух Тредиаковского и Сумарокова и наслаждаться одами Державина. (На самом деле имена вышеперечисленных пиитов означали следующую версию: на водку денег нет, травиться будем "Солнцедаром"). Вспыхивал литературный диспут, переходящий в бурный бытовой скандал.

- Никаких встреч с Василевским на Ленинских горах! - заявляла мне жена.

Я запальчиво выкрикивал:

- Долой цензурные запреты! Почему Герцену и Огареву было можно, а нам с приятелем нельзя?!

- Они на Ленинских горах не выпивали! Они давали клятву!

- И мы дадим друг другу клятву.

- Какую клятву?! - жена нервически смеялась. - Завязать с портвейном и перейти на водку?

Оскорбленный в лучших чувствах, я демонстративно бросался к стеллажу, лихорадочно выдергивая с полки предтечей Пушкина. Одно незаметное для жены движение - и на дно портфеля мягко опускались две порожние бутылки, которые я прятал за томиком Тредиаковского. (В те времена, кто помнит, алкогольные напитки продавались исключительно в обмен на стеклотару).

Так, соблюдая суровые законы конспирации (хотя, как видите, случались и провалы), осуществлялись наши частые контакты с Арианом. Помимо вышеназванных шифровок в нашем арсенале имелось много других условных адресов, явок и паролей. Обнародовать сейчас я их не буду, не имею права. По закону срок давности секретной информации истекает по прошествии пятидесяти лет.

Единственно, в чем ответственно могу признаться, что в нашей подпольной алкогольной практике никаких театров не было. Ни драматических, ни музыкальных. И не только потому, что бытовало мнение, что театр отмирает, что его дни безнадежно сочтены и очень скоро его окончательно убьет кино. На этой смелой версии тогда настаивали многие, вспомните хотя бы кинорежиссера Михаила Ромма.

Я не любил театр еще и потому, что в детстве получил тяжелую эстетическую травму, от которой не оправился до сих пор. Среди многочисленных соседей нашего двора жила ведущая актриса ТЮЗа Александра К., а для обитателей нашего двора - просто Шурочка. Правда, было Шурочке уже под сорок, но об этом официально знали только паспортистка ЖЭКа и начальница отдела кадров детского театра. Все остальные, конечно, тоже знали, но не хотели в это верить. Шурочка была стройна, легка, красива и, как многие актрисы, симпатично легкомысленна. Она имела четырех мужей, изменила пятому и в результате снова разошлась. Но при этом не только не грустила, а напротив - заливчато смеялась: "Ай, оставьте! Будет утро, будет муж...". И, действительно, по утрам она редко просыпалась в одиночестве.

Шурочка была из тех натур, которые не переносят вакуума, будь то сцена, репетиция, собрание, худсовет, заседание профкома или ее широкая двуспальная кровать. Часто, просыпаясь после загульной артистической пирушки и обнаружив у себя в постели молодого незнакомого мужчину, она с любопытством смотрела на него и вдруг цитировала Пушкина: "Здравствуй, племя младое, незнакомое!" Произносилось это так непринужденно, так легко и весело, что им обоим сразу хотелось петь. И они, действительно, взявшись за руки, в постели, начинали петь. Дуэтом.

Говорили, что на гастролях то ли в Сызрани, то ли в Чебоксарах, то ли в Сыктывкаре у нее родился сын. Сынка назвали Гришей. Шурочка тогда была задействована в трех ответственных спектаклях, и Гришеньку до конца гастролей пришлось оставить у какой-то женщины в деревне. Ни имени кормилицы, ни названия деревни, ни района, ни области Шурочка не помнила.

Шурочку любили все. Но я любил ее сильнее всех. Мне тогда исполнилось двенадцать лет, я учился в пятом классе. Я ходил на все ее спектакли. "Ромео и Джульетту" не пропустил ни разу. Это была лучшая Джульетта за всю историю театра. Во всяком случае, так мне тогда казалось. Когда Шурочка, отравленная ядом, медленно оседала на подмостки сцены и в мучительных конвульсиях тихо угасала, я, не в силах сдерживать рыдание, выбегал из зала.

Я запустил учебу. Маму часто вызывали в школу. Меня таскали к завучу по фамилии Рябуха. На Совете класса грозились исключить из пионеров. Отец бил меня пластмассовой линейкой и счетами с деревянными костяшками (отец служил бухгалтером на районной продуктовой базе).

Я стоически молчал, не проронив ни слова. О моей любви не знал никто. Я мечтал только об одном: скорее кончить школу, поступить в театральный институт, а затем выйти на подмостки ТЮЗа, чтобы сыграть Ромео. Возлюбленного Шурочки. Я не учел только одного: мой путь к Ромео займет не менее одиннадцати лет. Шурочке-Джульетте стукнет пятьдесят. Но об этом я тогда не думал. Я бредил Шурочкой.

И вот как-то раз я случайно подслушал разговор актрисы с соседкой тетей Аней. Шурочка доверительно сообщила тете Ане, что давно, чуть ли с первого замужества, страдает газами желудочно-кишечного тракта. Что газы мучают ее настолько, что она едва дотягивает до финальной сцены шекспировской трагедии. Так вот откуда у Джульетты эти страшные конвульсии в конце спектакля - обожгла меня шальная мысль.

Я проболел всю вторую четверть, прихватив зимние каникулы и начало третьей четверти. Ни участковый врач, ни узкие специалисты не могли определить мою болезнь. Жизнь для меня лишилась смысла. Юная Джульетта с пучащими газами в одно мгновение превратилась в старуху Изергиль.

С тех пор театр я возненавидел.

Эту историю я так подробно рассказал только потому, чтобы стало ясно, насколько дико прозвучало предложение приятеля отправиться в театр. В довершение добила оскорбительная фраза друга: "Приходи трезвым и без опоздания". После мучительных раздумий я перезвонил приятелю:

- Ты действительно намылился в театр?

- Вполне, - ответил Ариан и загадочно спросил, - хочешь познакомиться с гестаповцем Щегловым?

- Какой еще гестаповец Щеглов?!

- Тот самый, который, прикинувшись страховым агентом, выпытывал у русской пианистки Кэт, кто отец ее ребенка.

- А что он делает в театре? Тоже страховой агент?

- Он актер.

- А ну дыхни! - приказал я Ариану.

- Да я трезв с семи утра! - взорвался Василевский. - Пойми, Щеглов играл гестаповца в "Семнадцати мгновениях весны", а сейчас играет в "Беге"!

- Но какого черта он оставляет нам билеты?

- Объясню при встрече, - оборвал меня приятель. - Все, пока! И не забудь предупредить жену!

Я перезвонил Людмиле на работу, начал сбивчиво рассказывать о страховом агенте (по совместительству гестаповце), о русской пианистке Кэт, о булгаковской премьере. Жена нервно рассмеялась:

- Уж лучше отправляйтесь на Ленинсктие горы декламировать Тредиаковского!

- Но мы действительно идем в театр!

Жена бросила трубку. Я снова позвонил:

- Обещаю, когда вернусь, перескажу спектакль до единой реплики.

- Можешь вообще не возвращаться, - ответила жена, и в трубке вновь раздались частые гудки.

На душе было омерзительно. Я проклинал Ермоловский театр с его булгаковской премьерой, гестаповца Щеглова, цензуру, зачем-то разрешившую спектакль, проклинал приятеля, затеявшего всю эту чехарду.

Но, так или иначе, в театр я поехал, все еще надеясь, что затея Ариана на деле обернется неуклюжей шуткой.

Я безошибочно нашел закусочную "Марс". Рядом с "Марсом" толпились люди. Интеллигентность публики убеждала в ее полной непричастности к закусочной. Все были заняты поисками лишнего билетика. Это были театралы.

Так вот она какая - театральная Москва, подумал я, с жадным любопытством всматриваясь в лица.

Через несколько минут в толпе я обнаружил Ариана. Отыскать его было нетрудно: всем своим обликом он резко выпадал из общей массы театрального бомонда.

Протискиваясь сквозь бурлящую толпу, Ариан настойчиво повел меня к окну администратора. Я все еще сопротивлялся, просил приятеля одуматься, предлагал закончить этот цирк. Но Василевский был неумолим.

- Запомни этот день! - укоризненно стыдил меня приятель. - Через много лет ты о нем расскажешь внукам. Они будут завидовать тебе.

Пригнувшись к окну администратора, Ариан громко произнес:

- Я Василевский Ариан Кузьмич!

Прозвучало это так, как если бы он был не Василевский Ариан Кузьмич, а Станиславский Константин Сергеевич.

- Да-да, - угодливо откликнулся администратор. - На ваше имя оставлен пригласительный билет на два лица.

Ариан пригнул меня к окошку и предъявил администратору мое лицо.

- Артист Щеглов просил вам передать, чтобы вы не беспокоились, - сообщил администратор. - Он вас обязательно найдет.

- Послушай, - спросил я Ариана, - откуда взялся этот страховой агент? Где ты мог с ним познакомиться?

- Не помню. На чьем-то дне рождения.

Прозвенел звонок. Мы медленно направились к контролю. Десятки рук тянулись к нам, вымаливая лишние билеты. Называли астрономические цены. Один фанат даже сорвал с себя замшевую куртку, предлагая за билет. Мы стоически сопротивлялись.

И тут, перед тем как протянуть билеты контролерам, мы вдруг, не сговариваясь, встали. Я испытующе посмотрел на друга:

- Решайся, Ариан! Еще не поздно...

Ариан молчал.

Я продолжал настаивать:

- Махнем билеты, закатимся в "Казбек". Ну же!

Прозвенел второй звонок.

- Молодые люди, вы заходите? - нетерпеливо спросила контролер.

Василевский встрепенулся, его скулы побелели, губы стали жесткими, в глазах мелькнули злые огоньки.

- Да, мы заходим, - решительно ответил он.

Сделав над собой последнее усилие, Ариан протянул старушке-контролеру влажный скомканный билет - свидетельство неимоверных внутренних борений.

Через секунду все было кончено. Оторван контрольный корешок, и входной билет, за который только что я мог заполучить сверхмодную замшевую куртку, в одно мгновение утратил цену.

Тяжело вздохнув, я вслед за Арианом медленно вошел в фойе.

У нас оказались прекрасные места: партер, самый центр второго ряда. Хотелось поскорее сесть, откинуться на спинку кресла, прикрыть глаза, забыться от недавно пережитого. Но, не успев расслабиться, мы услышали конфиденциальный шепот сидящей рядом дамы в дорогом вечернем платье.

- Обычно здесь сидят работники горкома партии, - доверительно зашептала дама. - Вы, молодые люди, из комсомольских органов?

- Мы из Госстраха, - раздраженно ответил Ариан.

Тут стала гаснуть люстра, в зале наступила тишина и сделалось темно. Сцена тоже была объята мраком. Так продолжалось несколько томительных минут. Ариан глухо проворчал:

- Пробки, что ли, выбило у них?

На нас неодобрительно зашикали.

- В зале есть электрики? - спросил я голосом идиота-переростка.

И тут со сцены, из темноты, донесся хриплый - то ли простуженный, то ли прокуренный, то ли с перепоя - голос. Слов не разобрать, но голос был противный. Ариан прислушался:

- По-моему, это Щеглов...

Наконец темноту пробил слабый луч софита, выхватив на сцене скупо освещенную свечами внутренность монастырской церкви. Неверное пламя вырвало из тьмы конторку, в которой продаются свечи, широкую лавку, окно в решетке, лик святого и группу серафимов с поднятыми крыльями.

Озираясь по сторонам, на авансцене появилось существо мужского пола, в буденовке и с фонарем в руке. Вглядываясь в зал, буденовец, без всякого энтузиазма, глухо произнес:

- Начинаем о революции рассказ...

- Щеглов! Это Щеглов! - воскликнул Ариан.

Я пригляделся к буденовцу Щеглову. Узнать в нем страхового агента из "Семнадцати мгновений" было невозможно, хотя что-то гестаповское настойчиво проглядывало.

Буденовец размахивал "летучей мышью" и со сцены уходить не торопился. Приставив козырьком ладонь ко лбу, он упорно вглядывался в зал. Взгляд его блуждал по лицам зрителей первых трех рядов.

Сидя в двух шагах от сцены, я услышал, как за кулисами кто-то приглушенно прорычал:

- Щеглов, покинь площадку!

Но Щеглов не уходил, продолжая вглядываться в зал.

Ариан пригнулся и, прикрыв лицо рукой, с опаской прошептал мне:

- Он ищет нас.

- Зачем?

- Не знаю, но догадываюсь...

Я тут же вспомнил слова администратора: "Щеглов просил вам передать, чтобы вы не беспокоились. Он вас обязательно найдет".

Тем временем буденовец все ближе приближался к краю сцены, рискуя оказаться в оркестровой яме. Мне стало жаль Щеглова:

- Ариан, пожалей буденовца, не прячься. У него могут быть большие неприятности.

Меня поддержала дамочка в вечернем платье:

- Молодой человек, прислушайтесь к товарищу. Вы рискуете сорвать премьеру.

На нас зашикали из соседних кресел:

- Привстаньте! Пусть он вас увидит!

Щеглов продолжал настойчиво размахивать "летучей мышью".

Ариан нехотя привстал и махнул буденовцу рукой.

У того на загримированном лице вспыхнула счастливая улыбка. Щеглов расправил плечи, стянул с головы буденовку и вытер ею пот со лба. С харкотинкой прокашлялся и зычным голосом горлана-главаря произнес свою единственную реплику:

- Начинаем о революции рассказ!

- Давно бы так... - проворчали сзади.

Прихватив фонарь, буденовец сдвинулся на задний план.

На сцену дали слабый свет, и тут же появились силуэты действующих лиц: Серафимы, Голубкова и химика Махрова. На скамейке под попоной лежал генерал Чарнота, изображая роженицу Барабанчикову.

Спустя некоторое время на сцене обозначился монах. Задув все свечи, кроме одной, он испуганно обратился к персонажам пьесы:

- Отец игумен спрашивает, документы ли у вас в порядке, господа честные?

Серафима, Махров и Голубков достали документы. Роженица Барабанчикова из-под попоны высунула слабеющую руку и положила паспорт на свой огромный выпирающий живот.

И тут послышалось бренчанье шпор и громкие шаги. На сцену вихрем влетел красный командир полка товарищ Баев. Его короткий полушубок был забрызган грязью.

- У, гнездо! - выругался Баев. - Ты, святой папаша, где винтовая лестница на колокольню?

- Здесь, здесь, здесь... - Монах в страхе попятился назад.

Баев подозвал буденовца Щеглова:

- Посмотри!

Тот только этого и ждал: прихватив фонарь, он тут же смылся в боковую дверь.

- Был огонь на колокольне? - пытал монаха командир полка.

Тот залепетал:

- Что вы, что вы, какой огонь!

- Шпионы! Я вас всех поставлю к стенке! - грозился Баев. - Генералу Черноте махали фонарями?

- Господи, да что вы! - монах перекрестился.

Вдруг я увидел, как с правой стороны от сцены чуть сдвинулась портьера, скрывающая боковую дверь зрительного зала. Дверь осторожно приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась мужская волосатая рука с зажженным фонарем. Слабый отблеск фонаря выхватил из темноты лицо... буденовца Щеглова. Сначала я подумал, что это режиссерские изыски, поиск новых театральных форм. Но, приглядевшись, понял: что-то здесь не так. Поведение Щеглова вызывало подозрение - фонарь в его руке то исчезал за шторой, то появлялся вновь. Я толкнул Ариана в бок и кивнул в сторону портьеры:

- Смотри, он подает сигналы.

Взгляды Ариана и Щеглова встретились. Фонарь в руке буденовца призывно заплясал.

- Он зовет на выход, - прошептал я другу.

- Вижу...

Ариан попытался отмахнуться от буденовца, но не тут-то было. Тот демонстрировал упрямство, сравнимое разве что с большевистским фанатизмом. Он так размахивал горящим фонарем, что ненароком мог поджечь портьеру.

- Вставай, пошли. Он не отвяжется. - Ариан поднялся. Я за ним.

Мы пробирались к выходу, спотыкаясь о мужские и женские колени, отдавливая ноги, валились на чью-то грудь, руками упирались в чьи-то плечи, дышали в чьи-то лица. Мужчины под нами тихонько матерились, женщины стонали.

Не успели мы выскользнуть в фойе, как Щеглов, не говоря ни слова, потащил нас к выходу.

На улице прохожие от нас шарахались. И было от чего. Давненько москвичи не видели на улицах столицы буденовца, да еще с зажженным фонарем.

Выскочив на тротуар, Щеглов тут же скрылся за соседней дверью. Мы бросились за ним и оказались, как вы конечно догадались, в "Марсе". Только здесь, в закусочной, беглый красноармеец перевел дыхание.

Я был счастлив столь неожиданным развитием событий. После зрительного зала вдруг оказаться возле барной стойки! Виду я, конечно, не подал, но Щеглов тут же разгадал во мне родственную душу. Отставив в сторону фонарь, дружелюбно протянул мне руку:

- Виктор.

Я искренне пожал ее, назвался.

- Мужики, - сказал Щеглов, - я свободен до конца спектакля. Появлюсь в финальной сцене. Времени у нас навалом. Так что посидим, оттянемся. Обсудим пьесу.

- Которую мы оба не читали, - усмехнулся Ариан.

- И хорошо, что не читали! - воскликнул дезертир-актер. - Я вам так ее перескажу, что ни одному Булгакову не снилось. А в антракте Чарнота забежит, Голубков заскочит. Я вас Хлудову представлю. Вы его не бойтесь. Это он на сцене страшный, а в жизни мировой мужик. А хотите, Люську с Серафимой позовем, - уговаривал Щеглов.

У меня внутри все оборвалось. Да разве мог я когда-нибудь мечтать, что встречусь за одним столом с персонажами Булгакова?! Вот только жаль, жена Людмила не поверит.

Уговаривать нас долго не пришлось. В уголке мы заняли свободный столик.

- Столик наш, ермоловский, - пояснил Щеглов. - Располагайтесь, не стесняйтесь.

Оперативно подошла официантка, молодая симпатичная блондинка. Мило улыбнулась, поздоровалась.

- Между прочим, тоже Серафима, - Щеглов по-свойски огладил официантку по ее добротному бедру. - Знакомься, Сима, это - наши.

- А вы что, у нас ни разу не были? - удивилась Серафима.

- Были как-то раз... - Я замялся. - Только смутно помним...

- Это, мальчики, случается, - рассмеялась Серафима и деловито спросила у Щеглова, - сегодня ты надолго?

- До конца спектакля. У меня в финале одна единственная реплика.

- Слава Богу! - обрадовалась Сима. - Хотя бы раз нормально посидишь. Ну, отдыхайте, мальчики. Я мигом.

Пока Серафима бегала в буфет, Щеглов конспективно ознакомил нас с содержанием премьерного спектакля. После первых трех разгонных рюмок мы с Арианом уже не только освоили сюжет и знали режиссерскую трактовку, но и ознакомились с кругом главных персонажей. А после пятой рюмки дошли и до массовки.

Смутно, но припоминаю экстравагантное появление Чарноты. Закутанный в ту самую попону, под которой он прятался в начале первой сцены на скамейке в монастырской церкви, он стремительно влетел в кафе и лихо сбросил свой маскировочный театральный реквизит. Сейчас он был в черкеске с серебряными генеральскими погонами, с револьвером в кобуре.

- Здравствуйте, гусары, здравствуйте, донцы! - закричал Чарнота, направляясь к нашему столу.

Мы с Арианом дружно встали.

- Кто такие? Почему не знаю? - наигранно сурово спросил Чарнота.

- Они со мной, - сказал Щеглов. - Я их на премьеру пригласил.

- Почему они не в зале? - удивился генерал.

Я отшутился:

- Бежим от красных, в Крым.

Чарнота смачно рассмеялся:

- От красных и на "Марс" сбежишь! Не так ли, господа?

- Так точно, ваше превосходительство! - отрапортовал буденовец Щеглов.

- Садитесь, господа, - Чарнота подозвал официантку. - Серафима, мне сто граммов коньяка!

Серафима удивилась:

- Отчего так мало?

- На двести не имею права. Роль сегодня у меня большая. Вот, на пять минут сбежал с антракта.

Тут из-за соседнего стола поднялся сухонький опрятный старичок, слегка нетрезвый, и направился к Чарноте.

- Гриша, ты меня не узнаешь?

- Мишка! Друг! - закричал Чарнота. - Амур-могила, белый гроб! А мне говорили, что ты в Кременчуге играешь, в городском театре. - Чарнота обнял старика.- Господа, прошу любить и жаловать! Миша Владиславский, великий лицедей!

- Был лицедей, теперь лакей. - Владиславский горестно вздохнул. - Служу вахтером в банном комбинате. Выгнали меня со сцены, Гриша.

- Что случилось? Ведь ты играл такие роли!

- Играл, да видно заигрался. Накануне Колчака играл, а на следующий день - Буденного. А возраст, Гришенька, уже не тот. Ну, я и перепутал тексты. Из моего Буденного такая белогвардейщина поперла, что с перепугу у меня усы отклеились.

- Амур-могила, белый гроб... - простонал Чарнота. - К стенке не поставили?

- Бог миловал, а зять подсуетился. Достал в психушке справку, что я на почве лицедейства окончательно свихнулся.

- Помогло?

- Слава Богу, помогло. Только выгнали из партии и пожизненно лишили сцены. С поражением в правах.

- В каких еще правах? - не понял генерал.

- Во всех. Вплоть до запрета на работу в драмкружках и в выступлениях на детских елках.

- Да, уж лучше к стенке... - мрачно процедил Чарнота. - Опасная у нас работа, Миша. Рисковая.

Я тут же вспомнил Шурочку, великомученицу сцены. Мою первую и безответную любовь. Где она теперь, болезная? Кого играет? Все еще Джульетту? А почему бы нет? В каком-нибудь Кременчуге. Если ее, конечно, тоже не лишили сцены. Мишу - за склероз, Шурочку - за газы.

Я еще раз убедился в своем личном неприятии театра. Прав Чарнота: театр - вещь жестокая.

- Ты-то как? - спросил Владиславский у Чарноты. - Слышал, ты в Ермоловском играешь, в "Беге"? Поздравить можно?

- С чем поздравить, Миша?! - Чарнота горько отмахнулся, выпил рюмку коньяка, занюхал Георгиевским крестом. - Твой Буденный, сволочь красная, режет сейчас у нас тылы, от Крыма отрезает.

Чарнота помолчал, потом решительно добавил:

- Драпать нужно, господа. И чем скорей, тем лучше. Лично я в третьем акте в Турцию подамся. На тараканьи бега.

Чарнота исподлобья оглядел присутствующих и глухо произнес:

- Предлагаю выпить. Стоя и не чокаясь.

На девятой рюмке в "Марсе" появился новый персонаж. Плохая солдатская шинель, по-бабьи подпоясанная тонким ремешком, суконные погоны с генеральскими зигзагами, грязная защитная фуражка. Болезненно худой, лицом совершенно белый, точно кость. Весь облик генерала возбуждал глубокий страх.

- Хлудов! - шепнул Щеглов. - Командующий фронтом.

В "Марсе" воцарилась тишина.

Генерал четким шагом подошел к нашему столу, полой шинели смахнул со стула крошки, сел.

Щеглов тут же налил ему коньяк, придвинул бутерброд с вареной колбасой. Хлудов брезгливо отодвинул колбасу и молча выпил. Решительно поднялся.

- Пора, Чарнота. Антракт кончается, - и направился к двери.

- Амур-могила, белый гроб... - Чарнота махнул еще одну рюмашку и, набросив на себя для конспирации попону, побежал за Хлудовым.


...Домой я возвратился за полночь. Людмила не спала. С каменным лицом, не проронив ни слова, она в упор смотрела на меня.

Я был серьезно пьян.

- Люда... - я подошел к жене, приобнял ее за плечи и тихо произнес: - Крепись, родная. Мы только что отдали Крым...