# Роды под зонтом

Александр Бизяк

Каждый год в сентябре приходит осень. Так было при царизме, при советской власти, в перестройку и сейчас. Т/О "Экран" ЦТ, как и любое другое предприятие, работало по одним и тем же производственным канонам социализма. Осенью шла закладка урожая будущего года - составлялись тематические планы.

Из серии "Записки сценариста"            Каждый год в сентябре приходит осень. Так было при царизме, при советской власти, в перестройку и сейчас.   Т/О "Экран" ЦТ, как и любое другое предприятие, работало по одним и тем же производственным канонам социализма. Осенью шла закладка урожая будущего года - составлялись тематические планы.   Попасть в темплан для любого сценариста считалось делом подвига, чести и отваги. И реальных перспектив на гонорар.   О, эти проклятые два месяца четвертого квартала, когда верстался, стократно обсуждался и наконец-то утверждался план! Интриги, анонимки, подковерная возня, нужные звонки начальству, жалобы, наветы ... Коллеги по творческому цеху писали на своих же сотоварищей; жены сценаристов доносили на мужей - беглых алиментщиков; мужья изобличали жен, погрязших в богемной круговерти "сладкой" телевизионной жизни.   Необходимо было пройти три круга дантевого ада, чтобы попасть в темплан: мясорубку сценарного отдела, худсовет Объединения и, наконец, "чистилище" у товарища Мамедова. Кабинет его располагался на десятом этаже, за двойными массивными дверями. Мы называли их "Вратами ада". Оттуда, точно из могилы, никогда не доносилось ни единого звука. Там-то, в мрачной тишине телевизионного сатрапа, ставилась окончательная точка тематического плана.   Где-то в середине декабря утвержденный план с десятого "спускали" на шестой этаж в "Экран". Мы, точно коршуны, слетались на добычу, отыскивая в нем свои фамилии.   Потом, перебежав дорогу (на красный свет!), мчались в парк имени Дзержинского и в шашлычной устраивали разнузданный алкогольный шабаш. Для кого-то - праздник (остался в плане!), для кого-то - тризна (из плана вылетел). Но напивался каждый - и победитель, и неудачник.   Это был единственный счастливый день в году, когда, вернувшись вечером домой разобранным по винтикам, я не встречал со стороны жены не только бунта (о, этот бунт жены - бессмысленный и беспощадный!), но примирение и взаимопонимание. Супруга страдальчески смотрела на меня и осторожно спрашивала: "Ты со щитом или на щите"?      В тот вечер я вернулся "на щите". Жена вздохнула тяжко, помогла мне снять дубленку на искусственном меху, протянула шлепанцы, коротко спросила: "Кофе или чай"?   Мы сидели за кухонным столом. Я жадно пил чай, костерил Мамедова, главного редактора "Экрана" Жданову, начальницу сценарного отдела Зину Ожиганову, замзавотдела Сашку Айзенбаха... Жена сочувствовала мне и повторяла: "Успокойся. Все они не стоят твоего мизинца". Я соглашался и, размазывая пьяную слезу, умиротворенно затихал.   Жена вела меня к постели, укладывала спать...      На следующий после вчерашней тризны день меня вдруг вызывает Айзенбах и кладет передо мной темплан:   - Открой 9-ю страницу.   Я открываю и читаю: "Серия портретов наших современников". Двадцать шесть так называемых "бесхозок" - перечень профессий, которым нужно было подобрать героев. Мартиролог состоял из хлеборобов, сталеваров, партийных вожаков, профсоюзных лидеров, врачей, работников милиции, военнослужащих Советской армии, шахтеров, представителей вымирающих на Крайнем Севере народностей, чабанов и хлопкоробов Средней Азии, ну и так далее. Всех не перечислишь.   - Выбирай любую тему, какую пожелаешь, - говорит мне Айзенбах.   Я был польщен вниманием редактора к моей персоне. С Айзенбахом мы числились в хороших отношениях, он считал меня крепким сценаристом и мог доверить ответственную тему.   - Я подумаю и завтра дам ответ, - сказал я Айзенбаху.   - Решать тебе, старик. Но учти, что завтра будет поздно. Темы расхватают, останутся огрызки. Столби сейчас.   Я задумался. Перешерстил в уме знакомых мне по журналистской практике имена приемлемых героев. Признаюсь, что спускаться в шахты, карабкаться на нефтяные вышки, лететь на Крайний Север к юкагирам и оленеводам, к рыбакам Камчатки или на погранзаставу в Кушку не очень-то хотелось.   И тут я вспомнил родной Волоколамск, где в районной газете "Заветы Ильича" я намолачивал на круг до пятисот газетных строк в неделю. В памяти всплыла главврач местного роддома Татьяна Николаевна Залетова, женщина удивительной судьбы, мать троих детей (двоих из них она взяла из Лотошинского детдома), орденоносец, депутат районного Совета.   Я сходу предложил Залётову.   Айзенбах спросил:   - Она член партии?   - Обижаешь, Саня. Я когда-нибудь беспартийных предлагал?   - Ни разу, - согласился Айзенбах.   - Притом учти, что Залетова работает в глубинке, в ста десяти километрах от Москвы.   - Тоже мне, глубинка, - усмехнулся Айзенбах.   - А ты поживи в Волоколамске. Хотя бы с месячишко. Я поглядел бы на тебя. Супруг Залётовой - директор передового леспромхоза. Непьющий. Любящий отец и муж. Одним словом, образцовая советская семья.   Айзенбах задумался. Почесал в затылке.   - А знаешь, старина, Волоколамск - это то, что нужно. Там погибли легендарные панфиловцы.   Я с недоумением взглянул на Айзенбаха и добавил:   - А в селе Петрищево повесили Космодемьянскую.   - Но ведь Петрищево находится под Рузой?   Я пояснил, что Руза и Волоколамск - соседние районы.   - Отлично! - загорелся Айзенбах. - Эстафета героического подвига: на фронтах и в мирной жизни.   - По масштабам замысла - не меньше, чем "Война и Мир". Ты не находишь?   Айзенбах меня одернул:   - Напрасно иронизируешь. Да, "Война и мир". Но на современном документальном материале.   Он порывисто поднялся, подошел к окну. Горячим лбом прижался к холодному стеклу, разглядывая торчащую напротив телебашню, и, наконец, сказал:   - А знаешь, вытанцовывается очень даже неплохой фильмец. Давай, варгань сценарий.      Вечером я пришел домой навеселе. На этот раз жена встретила меня уже без всякого взаимопонимания:   - Сколько может продолжаться тризна?!   Я, находясь под впечатлением от разговора с Айзенбахом, попытался закружить жену по комнате, но она меня довольно грубо отпихнула.   Я обиделся:   - Погоди сердиться. Ты сначала выслушай.   - Что на этот раз?   - Я получил заказ!   - Что, на телевидении уже дают предновогодние заказы?   - И еще какие!   - Снова шпроты?   - А вот и нет!   - Сервилат?   - Да при чем здесь сервилат? Напряги фантазию! Смелее!   - Неужели красная икра? - неуверенно произнесла супруга.   - Еще смелее!   Жена растерянно смотрела на меня. Мне стало жаль ее.   - Я получил заказ на трехчастевую документалку!   - Не может быть...   - Представь себе. Фильм-портрет об акушере-гинекологе Залётовой.   - Какой еще Залётовой? Из Волоколамска?   - О ней.    - Почему Залётова? Что общего у тебя с акушером-гинекологом?   - Садись и слушай.   Так как час был поздний, мы перебазировались в спальню.   - Теперь можешь исповедаться, - позволила жена.   - Только не жди подробностей интимного характера.   - Ты рассказывай, а я сама определю...   И я приступил к рассказу.      В газете "Заветы Ильича" на мне были культура, быт и медицина. Район готовился торжественно отметить День медицинского работника. Мне поручили написать статью о родильном доме.   Так я познакомился с Татьяной Николаевной Залетовой.   Узнав, что я из районной газеты, Татьяна Николаевна первым делом повела меня на крышу показать течи в проржавевшей кровле (деньги на ремонт райздрав не выделяет) и гнилые водостоки. "Пятый год ругаюсь с областным начальством, а толку - сами видите. Скажите, может женщина лечь на родильный стол, если на нее с потолка стекает ржавая вода? Ей что, прикажете под зонтом рожать?!". Мысль о родах под зонтом меня, признаюсь, позабавила. Перехватив мою улыбку, Залетова обиделась: "Вы не улыбайтесь, а лучше напишите об этих недостатках".   Грохоча каблуками по железу, Залетова увлекла меня на крышу боковой пристройки, где располагалась прачечная. Здесь дела были еще плачевнее. В нескольких местах зияли черные провалы, сквозь которые виднелись доски чердака, уставленные тазами и корытами.   Затем, спустившись вниз, Татьяна Николаевна повела меня в свой кабинет для деловой беседы. Я первым делом обратил внимание на потолок. Он был сухой, без протеков (наверное, сказалось то, что кабинет располагался на первом этаже, и дожди сюда не проникали).   В кабинете - рабочий стол, два телефонных аппарата, мягкое кожаное кресло, диван, на окнах тюлевые занавески. Миниатюрная скульптура "Мать и дитя" (подарок местного ваятеля, у которого жена здесь разрешилась тройней).   Главврач распорядилась принести нам кофе и ванильные сухарики. Я достал блокнот. Приготовил фотоаппарат.   Залетова начала рассказывать:   - Несмотря на временные трудности и недостатки, роддом функционирует, при том неплохо. План по роженицам выполняем и даже перевыполняем. Женщины рожают много и активно. Особенно зимой, в период спада сельскохозяйственных работ. Хорошо налажена просветительская деятельность. Организация родовспоможения в районе считается одной из лучших в области. Но главное, чем мы гордимся: почти на нет свели аборты. По этим показателям в стране мы занимаем второе место, после Ямало-Ненецкого Округа. Там женщины вообще не делают абортов.   Тут распахнулась дверь, и в кабинет влетела молоденькая девушка, в халатике, открывающем симпатичные коленки, и в марлевой повязке на лице.   - Татьяна Николаевна, вас ждут в родильном зале! Полозкова, кажется, надумала рожать.   - Ну, наконец-то!    Залетова сорвалась с места. Обернулась на ходу:   - Простите, вернусь - договорим. Очень трудный случай. А, впрочем, я забираю вас с собой.   - Куда? - не понял я.   - В родильный зал.   - Зачем?! Да ни за что на свете!   - А я вам говорю - идемте, - тащила меня за руку главврач. - Вам приходилось видеть роды?   - Не видел, и видеть не хочу.   - Вы журналист, вы обязаны. Идемте! Девочки вам подберут халат. Только фотоаппарат оставьте...   Пока мы поднимались на второй этаж, Залётова конспективно рассказала мне о роженице Полозковой:   - Случай исключительный. У роженицы узкий таз. Рожать ей противопоказано. Мы ее не раз предупреждали: можно ждать летального исхода. И для нее, и для ребенка. Не послушалась. Три года назад она уже рожала. Ребенок получил серьезные родовые травмы черепа. Теперь опять рожает.   Что я мог ответить?!      На ходу на меня набросили халат.   - Только не говорите роженице, что вы корреспондент, - предупредила Татьяна Николаевна. - Я вас представлю консультантом из Москвы. Роженицы консультантам верят больше. Приведешь ей консультанта, а у нее, дурёхи, от одного его присутствия, глядишь, и плод пошел. Так что я на вас надеюсь, товарищ консультант. Не подведите...      На негнущихся ногах я вошел в родильный зал.   Женщина лежала на спине, с обнаженным громадным животом, и отчаянно стонала. На лбу ее выступили капли пота.   У меня внутри все похолодело.   Татьяна Николаевна представила меня как известного специалиста из Москвы, которого вызвали для консультации.   Роженица с мольбой посмотрела на меня, схватила мою руку (я не успел увернуться) и прижала к животу. Мне показалось, что он вот-вот лопнет.   - Скажите, доктор, я рожу?   - А куда вы денетесь, голубушка? Обязательно родите!   Почему я ляпнул про "голубушку"? Наверняка, начитался Вересаева.    Я попытался высвободить руку, но не тут-то было. Полозкова ухватилась за нее, как утопающий за своего спасителя.   И тут ее тело жутко напряглось. Родильный зал огласился воплем.   - Плод пошел! Головка показалась! - закричала ассистентка.   Татьяна Николаевна с большим трудом выпростала мою руку:   - Теперь уходите...      Не помню, как я покинул родильный зал. Я вышел в полисадник, повалился на скамейку, закурил.   Через час меня позвали. Я вернулся в кабинет Залётовой. Главврач счастливо улыбалась.   - Поздравляю! Полозкова родила. Мальчик. Два девятьсот. Молодая мама просила передать вам благодарность.   - А мне за что?   - Она уверена, что если бы не вы... Так что, поздравляю с первенцем.   Я растерялся и не знал, что ей ответить. У меня было такое чувство, как будто бы не Полозкову, а меня только что сняли с родильного стола.   - Ну что, товарищ журналист, продолжим разговор? - спросила Татьяна Николаевна.   - Да нет уж, на сегодня с меня хватит...         P.S. Ровно через девять месяцев состоялась телевизионная премьера документального цветного фильма "Человек родился!". Картина получила вторую категорию, я - гонорар.   Фильм рассказывал о главвраче Волоколамского роддома Татьяне Николаевне Залетовой, о ее супруге и соратнике по общественной работе Василии Петровиче Залётове. В фильме были три синхронных интервью: с руководством Волоколамского района, с бывшим командиром партизанского отряда и с беременной дояркой совхоза "Холмогорка". О проблемных роженицах с узким тазом, о родильном зале, об абортах, о сгнивших водосливах и дырявой крыше фильм не рассказал. Потому как эти темы, от греха подальше, я в сценарий не включил. ----------------------------------------- Напечатано в газете "Вести", приложение "Окна"