# Миша пришел из школы

Нил Борисов

МИШКА ПРИШЕЛ ИЗ ШКОЛЫ   1.   Мишка пришел из школы весь красный и в слезах. Его мать Ангелина Семеновна, женщина уравновешенная и привычная к нервозности своих мужчин, спокойно, не спеша задавать вопросов, велела помыться и переодеться. Уже на кухне, когда мальчишка, наевшись борща, слегка утихомирился, она села напротив и предложила:   - Теперь, если хочешь, можешь рассказать, что с тобой стряслось.   - Мама... - и замолчал.   - Что, Миша?   Мишке было 15 лет, он учился в восьмом классе и последние пару месяцев посещал секцию бокса. Отец был против.   - Мозги даны человеку не для того, чтобы молотить по ним боксерской перчаткой, - сказал он Мишке, но тот настоял на своем.   Отец был доцентом на кафедре высоких энергий.   - Ну? Ты расскажешь или нет?   Наконец, Мишка выдавил из себя эту фразу: "Не хочу быть евреем".   Помолчали.   - Миша, что случилось?   Он повторил, что не хочет быть евреем.   - Миша, по-моему, ты должен рассказать мне, что произошло. Если хочешь, поговорим позже. Когда успокоишься.   - Скажи мне, пожалуйста, почему все дети, как дети, а я обязан быть евреем? А ты? Скажи, пожалуйста, кто сделал тебя еврейкой? Ты что, обязана?   - Я не еврейка, - призналась Ангелина Семеновна. - Я русская.   - Ты русская? - удивился Мишка. - Ничего не понимаю. Если ты русская, то почему я должен страдать?   - Послушай, Миша, все очень просто. И никто не должен от этого страдать. Твой отец еврей, а по закону ты носишь его фамилию Каплан и национальность.   - Каплан - это еврейская фамилия?   - В общем-то, да, еврейская.   - Но ты тоже Каплан.   - Я тоже Каплан, потому что, когда мы поженились, я взяла фамилию любимого человека. Но почему вдруг? Что у тебя случилось?   - На секции, после занятий.   - Что - на секции? Ты хочешь рассказать или нет?   - В раздевалке пацаны разговаривали о том, что случилось в Праге.   - Я надеюсь, ты не встрял в этот разговор? Мы с папой просили тебя в эти темы не встревать. Ты знаешь, почему.   - Я не встревал. Только слушал. Не могу же я заткнуть уши, когда другие разговаривают.   - Никто не просит тебя затыкать уши. Но при чем тут Прага?   - Витька сказал, что все это жидовские дела.   - Причем тут? Какая связь?   - Другие тоже стали говорить, что все неприятности от евреев, и что евреи затеяли в Праге контрреволюцию, а от этого большой вред Советскому Союзу.   - Миша, за окном уже шестьдесят восьмой год. Не сталинские времена, и вы уже большие мальчики, и пора, наконец-то, научиться понимать, что к чему. В Чехословакии была попытка совершения контрреволюционного переворота. Наши войска по просьбе чехов вошли в Прагу, чтобы навести революционный порядок. Евреи тут не при чем.   - Все это я уже слышал. А пацаны говорят, что во всем виноваты евреи и контрреволюция - от евреев. Я не смолчал и сказал, что при чем тут евреи. То же самое, что говоришь ты.   - Я говорю дома, а ты - там. Не нужно было.   - Но это же правда. Я не знаю и не понимаю, почему дома одно, а в школе другое.   - Ну, и что же дальше?   - Кривой - в смысле Игорь - сказал, что я защищаю врагов, потому что я сам жид. Ну, я не стерпел и дал ему в глаз.   - Не нужно было.   - Я не стерпел. Ну, поднялся крик, и зашел Пал Борисович.   - А это кто?   - Ну, это, который там у них вроде администратора или завхоза. Не знаю.   - И что?   - Ну, он стал разбираться. А они, в смысле пацаны, стали орать, что я ни за что вроде бы Кривого - того. Я объяснил Пал Борисовичу, что был за разговор, а он все равно стал ругать не их, а меня. Он говорит: Игорь же правильно сказал. Я говорю: что ж тут правильного? И понеслось. А Пал Борисович спокойненько так говорит: Не зря все вас, евреев, не любят...   - Ладно, Миша, ты сейчас очень взволнован. Пойди полежи на диване. Скоро отец придет. Мы вместе решим этот вопрос.      Когда Мишка проснулся, он услышал мамин голос из кухни:   - Но почему? Чем они это мотивируют?   - Чем мотивируют? - ответил папа вопросом на вопрос. У него, вообще, такая привычка, на вопрос отвечать своим вопросом. - Говорят: скажи спасибо, что мы тебя только увольняем. Могло быть и хуже. Сергей Сергеич говорит: ты же знаешь, как тебя тут все уважают, но никто же не виноват, что ты такое ляпнул. Ты, говорит, уж лучше не спорь. И вообще, говорит, ты же должен понимать, что в такой обстановке вам, евреям, лучше не высовываться. Я, говорит, не о себе, ты же знаешь, говорит, что у меня этих предрассудков нет, но начальник первого отдела... и все такое.   Мать и отец увидели, что Мишка стоит в дверях.   - Поспал, немного, сынок? - улыбнулась ему мама. - Добро. Иди, посиди с нами.   - Почему тебя уволили? - спросил Мишка.   - Честно?   Опять - на вопрос вопросом. Вот привычка!   - Если честно, то я виноват.   Отец посмотрел ему в глаза и положил руку на плечо.   Мишка освободился от его руки.   - Почему евреям нельзя высовываться?   - Миша, об этом нельзя говорить накоротке. Нужен долгий разговор.   - Тебя же уволили. Значит, времени у нас много. Не увиливай от ответа.   И вообще, почему ты не говорил об этом прежде?   - Согласен, давно нужно было.   - Говори сейчас.   - Хорошо, но предупреждаю, что за один раз мы во всем не разберемся.   - Это так сложно?   - И ужасно запутано.   - Скажи, пожалуйста, ты был на войне?   - Почему ты вдруг об этом?   - Ответь.   - Не был и не мог там быть. В мае 1945 года мне еще и семнадцати не исполнилось.   - Мог бы пойти добровольцем. Или разведчиком, как Валя Котик.   - Я учился в десятом классе. На Урале.   - А дедушка был на фронте?   - Мой отец полковник. Он конструктор танковой техники. Конечно же, он бывал на фронте, но, в основном, он нужен был в конструкторском бюро. Фронту нужны были хорошие танки.   - Выходит, правильно говорят, что евреи не хотели воевать и прятались в тылу.   - Глупости говорят. Брат моего отца был майором и служил в артиллерии. Он погиб при взятии Киева. Другой его брат вернулся с войны без глаза. Тетя Рива была военным врачом, в медсанбате. У нее медаль за оборону Ленинграда. В Восточной Пруссии ее ранило в грудь. Ты доволен? Я удивляюсь, что ты веришь этим гадостям.   - Но так все говорят.   - Наверняка не все, а только некоторые, но даже если бы так говорили все, ты-то должен понимать, что это неправда.   - Тогда почему они все врут? Должна же быть причина.   - Ты прав, когда кто-то врет, то скорее всего у него для этого есть причина. Или, как минимум, оправдание. Или, как минимум, предлог.   - Пал Борисович говорит: не зря же евреев все ненавидят. Я не хочу, чтобы меня все ненавидели. Не хочу быть евреем и не хочу быть Капланом. Придумайте мне что-нибудь другое.   - Ты ничего о евреях не знаешь.   - А откуда мне знать? В школе этому не учат, ты об этом тоже не говоришь. Может дед расскажет? Про танки он уже много рассказывал, а про евреев? Или он тоже ничего не знает? Ну, купи мне книгу о евреях, чтобы я знал хотя бы, кто они. Про индейцев я знаю, про китайцев тоже. А где книга про евреев?   Мама и папа посмотрели друг на друга.   - Ты записал меня в свои евреи, которых все ненавидят, но даже не объяснил, кто вы такие. Скажи честно, ты сам знаешь, кто такие евреи?   Папа тяжело вздохнул.   - Я думаю, твой дед лучше меня расскажет тебе об этом. Он третьего года рождения.   - Кривой сказал, что все евреи космополиты. Кто такие космополиты?   - Ну, - сказал папа, - космополитом называют человека, который... Как тебе сказать?.. Ну, это, когда человек как бы никто. Сказать, что рыба, так нет, не рыба. Но в то же время не мясо.   - Значит, мы с тобой не рыбы и не мясо?   - Нет, но я же не сказал, что мы космополиты.   - Но вот, вы с мамой говорите, что я не русский, а еврей, но я не могу быть евреем, если не знаю, что это значит. Выходит, правильно сказал Кривой, что я космополит. Я не рыба и не мясо. Это противно, и не зря они нас ненавидят.   - Погоди, - сказал папа. - Это все очень сложно. Мы с тобой должны разобраться.   - Должны, ты прав. Давай начнем с того, что ты скажешь, за что тебя уволили из университета. За то, что ты еврей или за то, что ты космополит?   - За это не увольняют. Так было двадцать лет тому назад. При Сталине. Тогда, действительно, за это увольняли.   - С тех пор быть космополитом стало нормально? Например, мне это не нравится. Пока мне кажется, что еврей и космополит, это одно и то же.   - Ты не прав.   - Тогда объясни, кто такие евреи.   Мама, которая до этого времени молча теребила передник, что указывало на полную растерянность и потерю ориентиров, вдруг сказала:   - Я бы хотела помочь вам обоим, но, честно говоря, не знаю как.   - А ты запиши нас на свою национальность, - предложил Мишка.   - Даже если бы это было возможно, я бы не согласился, - сказал папа.   - Почему? Если ты будешь русским, то, по крайней мере, будешь знать, кто ты такой.   - Я и так знаю, кто я. Мы, я думаю, самый древний народ из живущих на Земле. И нам есть, чем гордиться.   - Возрастом?   - Ты знаешь, каков процент евреев среди лауреатов научных и музыкальных премий, среди...   - Все это, папа, я уже много раз слышал, но какое это имеет отношение к нам с тобой? Лично тебе дали не премию, а выгнали с кафедры.   - Кто тебе сказал, что меня уволили за это?   - Я так понял.   - Сёма, похоже на то, что не без этого, и ты это знаешь, - сказала Ангелина Семеновна. - Миша, вообще в нашей стране нет ксенофобии, то есть нетерпимости к другим национальностям. У нас все-таки Советский Союз, а не Америка какая-нибудь.   - А что же это была за история с космополитизмом, о которой вы мне тут говорили? Послушайте, родители, по-моему, вы уже сами запутались.   - Ничего мы не запутались. Я никогда не чувствовал враждебного отношения ко мне со стороны...   Папа не договорил и почему-то пожал плечами.   - Я не знаю, что чувствовал ты, а я сегодня почувствовал, что быть евреем плохо, а если еще к тому же не знаешь, за что на тебя такая напасть, то это уже совсем черт знает что, и я не понимаю, почему нельзя было сделать так, чтобы я, как мама, был русским, и чтобы мне этими глупостями не морочили голову.      2.   Позвонили. Папа открыл дверь.   Это был дед, Ян Моисеевич. Дед фигурой и всем обликом напоминал каким-то образом переживший годы и дороги дореволюционный прабабушкин шифоньер. Роскошная шевелюра цвета, как говорят французы "перца с солью", руки, которыми, по словам его сына, "впору на тепловозостроительном заводе не карандашами по ватману, а чугунными болванками вместо крана оперировать".   - Почему дед, который во время войны проектировал танки, после войны переключился на тепловозы? - спросил однажды Мишка.   - А почему ты думаешь?.. - начал отец.   - Папа, ответь пожалуйста.   Отвечать вопросом на вопрос у отца было автоматическим приемом для продления времени или попыткой совсем уклониться от ответа.   Дед не переключался. Едва закончилась война, его, ведущего конструктора танкостроительного завода, обвинили черт знает в чем и влепили десятку, из которой он отишачил на лесоповалах восемь лет, после чего оказалось, что отменили, точнее говоря, сократили только срок, а судимость и лишение прав оставили. Он еще не мог уйти на пенсию, и друзья в руководстве завода по строительству тепловозов подсказали кому надо, что он им позарез нужен, как специалист. Тем более, что он и был выдающимся конструкторам - золотая голова и золотые руки.      Это был человек такого объема - во всех отношениях - что если бы он вошел в кухню, оттуда пришлось бы вынести мебель. Или всем срочно эвакуироваться в комнату и продолжить разговор, один из тех семейных коллоквиумов, которые, нечаянно или по какой-то причине начавшись, никогда не прекращаются, а потом, спустя годы, об этом снова и снова вспоминают и опять выясняют и пытаются ответить на вопросы, не имеющие однозначных ответов.      ........................................................................................      - Ты заешь, Сема, в том, что говорит твой сын, есть какая-то горькая правота, - сказал Ян Моисеевич. - Ты прав, Миша. Я бы на твоем месте... То есть, ты должен понять, что на моем месте это выглядело бы дико, но я пытаюсь поставить себя в твою ситуацию, и скорее всего я подумал бы и сказал бы то же самое.   - Ян Моисеевич, я от вас этого не ожидала, - удивилась Ангелина   - Что ты такое говоришь, папа? Как можно? - растеряно сказал Семен Янович, но дед продолжал излагать свою мысль, не обращая внимания на реплики:   - Мы вписали в Мишкины бумаги слово "еврей", но не позаботились о том, чтобы как-то объяснить его значение. Собственно, он, как и другие, не придавал этому никакого значения, потому что, в самом деле, какая разница, что написано в этой графе? Мы все считаем, что это не важно, но...   Дед остановился и огромным, искореженным какой-то травмой пальцем описал в воздухе замысловатую фигуру.   - ... но наступает момент, когда по морде наносится неожиданный удар, выясняется, что морда по определению жидовская, и тогда изо всех темных углов выныривают мысли. И заметьте, даже если ударивший ничего такого юдофобского не имел в виду...   - Что значит "юдофобский"? - перебил Мишка.   - Вы видите? Он даже слов таких не знает. А как мы теперь объясним нашему Мишутке, что к событиям, происходящим сейчас на улицах Праги ни евреи, ни еврейство, как таковое, никакого отношения не имеют, но в раздевалке спортшколы или в научно-исследовательском институте, или в общественном туалете - где угодно - сама собой рождается мысль: это они, без них не обошлось. И с другой стороны - стоит уволить с работы или посадить в лагеря еврея, как не только евреи, но русская женщина Ангелина первым делом хватается за ту же мысль. Сами знаете какую.   - Так что же мне делать? - серьезно спросил Мишка.   - Откуда мне знать, что тебе делать? - неожиданно и дед тоже, как папа вопросом ответил на вопрос. - Я могу только сказать, что меня бы на твоем месте это заставило задуматься. В самом деле: что это значит? Кто виноват в том, что ты до сих пор ничего не знаешь об этом? Виноваты мы с папой, но главный виновник - я.   - Так исправляйтесь, - предложил Мишка.   - Пора, - согласился дед.   - С чего начнешь?   Ян Моисеевич, который сидел на диване, откинулся назад, так что его голова легла затылком на спинку, запустил пальцы в шевелюру "соль с перцем" и все долго ждали, с чего он начнет. Потом он выпрямился, оглянулся по сторонам, взял зачем-то со столика белую вязаную салфетку и положил ее себе на голову.   - Миша, я прочту тебе одно стихотворение, которое помню с детства. Язык тебе не знаком, но это сейчас не очень важно.   - А при чем тут салфетка?   - Видишь ли, по традиции моего народа читать эти стихи с непокрытой головой... как бы тебе сказать?.. неприлично.   Он медленно, нараспев произнес:   "ШМА ИСРОЭЛ, АДЕНОЙ ЭЛОКЭЙНУ, АДЕНОЙ ЭХАД..."   - Но что это значит?   - Это значит, что, когда читают это стихотворение, перебивать нельзя. Придется начать сначала.   И он опять произнес:   "ШМА ИСРОЭЛ, АДЕНОЙ ЭЛОКЕЙНУ..."   Он говорил тихо, но его голосом и странными звуками и словами постепенно заполнялась комната, и почему-то, очевидно из-за сквозняка, но возможно также потому, что слова в комнате не умещались, распахнулось окно.   "... ЭВЭШААРЭХА", - закончил дедушка, а папа неожиданно для самого себя сказал: "АМЭН".   Ян Моисеевич закрыл ладонями лицо и заплакал.