# И было утро, и был вечер

Моисей Исаакович Дорман

Моисей Дорман          И Б Ы Л О У Т Р О,    И Б Ы Л В Е Ч Е Р          Воспоминания и размышления бывшего офицера Красной Армии о Второй мировой войне,    о фронтовых буднях, о друзьях, об отношениях между людьми на войне, о солдатском долге    и о любви.             СОДЕРЖАНИЕ       " Известная вам жена" ..............................1    Отдых ....................................................26    Прощай, знамя! .........................................92    Я вернулся, Ева .........................................110    Время утрат ..............................................121    Эпилог .................................................... 157             "ИЗВЕСТНАЯ ВАМ ЖЕНА"       В январе 1995 года собрание участников Второй мировой войны г. Реховота (Израиль) решило устроить к маю большую юбилейную выставку, посвященную 50-ле-тию Победы. Собравшиеся обратились к ветеранам с просьбой передать юби-лейной комиссии фронтовые фотографии, письма, наградные документы, га-зеты, "боевые листки" и пр. И тогда я вспомнил о своем "архиве", хранящем-ся на антресолях в большой красной конфетной коробке.    Я вожу эту коробку за собой всю свою долгую суматошную жизнь. С места на место, из города в город. Пришло время навести в "архиве" порядок. Возможно, сохранилась моя фотография 1943 года, когда я был еще курсан-том 1-го Ростовского артиллерийского училища, или фотография 12 мая 1945 года в Градце Кролевом под Прагой. Тогда у нас, наконец, по-настоящему закончилась война.    Архивную коробку я нашел сразу. Развязал шпагат, высыпал бумаги на стол. Среди старых писем и фотографий лежал розовый измятый конверт. Незнакомый почерк, мой фронтовой адрес: "Полевая почта 31040". Письмо из Конотопа, Черниговской области. Я вздрогнул - письмо не мне, а Гоменюку В.С., моему командиру!    Сразу отчетливо вспомнил: наш фронтовой почтальон вручил мне этот розовый конверт в декабре 1944 года для передачи Гоменюку, находившемуся тогда на излечении в санбате. Я машинально сунул письмо в свою полевую сумку. Раз-ных приключений, переживаний и забот было предостаточно. В суете фронто-вых будней о письме я забыл. Потом был бурлящий май 1945-го, "Победа со слезами на глазах". Началась новая жизнь, круговорот иных событий, надежд и начинаний...    Так и пролежало у меня дольше полувека не дошедшее до адресата пись-мо в розовом конверте.    Война долго казалась мне лишь отдельным, хотя и затянувшимся кровавым происшествием, лишь преходящим эпизодом жизни. Было и прошло, переме-лется, позабудется, перестанет волновать. Увы, война не отпускает, она оста-лась во мне навсегда.    Удивительно, - все давно пережитое кажется теперь более значительным, и оно волнует даже сильнее, чем в дни молодости. Да, недаром говорят: "Большое видится на расстоянии". Сегодня, уже далеко за порогом старости, жизнь, вообще, воспринимается как один быстротечный удивительный сон, как странное, щемящее видение.    Я держу в руках взволновавшее меня письмо, измятый листок бумаги, исписанный черноглазой, улыбчивой, наивной девчонкой Зиной, сидевшей рядом и разгова-ривавшей со мной од-нажды, шестьдесят пять лет тому назад, на пе-редовой у села Пистынь, что за Коломыей, в Карпатах.    Вот оно, это письмо, и я читаю (содержание, стиль и орфография сохране-ны).       "Здравствуйте, многоуважаемый муж Василий Степанович Гоменюк!    Шлем вам свой пламенный привет и горячий поцелуй и низкий поклон от вашей жены Зины Сергеевны Гоменюк и вашей дочьки Светланы Васильевной и вашей изве-стной вам теще Валерье Спиридоновны и нивестки Любви Осиповны и ее сына Ва-дима Святославовича и внука Адольфа Вадимовича и вашего дяди Лукьяна Василье-вича Колбасенка и его жены Хрыстины Спиридоновны и их детей Евгенье Лукьяновной и Нины Лукъяновной и Ревмира Лукьяновича и от вашей известной вам Тети Лу-керье Спиридоновны и ее дочерей Светланы Федоровны и Эльвиры Федоровны и от известного вам вашего любимого дяди Архипа Никифоровича Продольного и его же-ны Галины Спиридоновны и от дочки Вилены Архиповной шлем вам свой горячий по-целуй и низкий поклон и желаем вам всего наилучшего в вашей офицерской жизни и желаем вам прожить хорошо с вашими фронтовыми подругами и друзьями.    Передаем вам привет и досвидане от всех ваших родственнков. От известной вам вашей жены Зины Сергеевны и от дочьки Светланы Васильевной и вашей теще Вал- ерье Спиридоновны и вашей нивестки Любви Осиповны и ее сына Вадима Святос-лавовича и внука Адольфа Вадимовича и вашего дяди Лукьяна Васильевича Колбасенка и его жены Хрыстины Спиридоновны и их детей Евгенье Лукьяновной, Нины Лукьяновной и Ревмира Лукьяновича и от вашей тети Лукерье Спиридоновны и их дочерей Светланы Федоровны и Эльвиры Федоровны и от вашего дяди любимого Архипа Никифоровича Продольного и его жены Галины Спиридоновны и их дочьки Ви-лены Архиповной и низкий поклон от всех знакомых.    От 5 ноября 1944 года. Известная вам жена Зина Сергеевна с горячим приветом".    Это безыскусное, наивное послание из невероятной дали, из моей давно отшумевшей юности, свидетельство давно отпылавших страстей и пережитых трагедий, взбудоражило меня. Эх, Зина, Зиночка, ты, наверно, и не догадыва-лась, какую роковую роль невольно сыграла летом 1944 года на передовой у села Пистынь, что под Коломыей.    * * * Наша дивизия отличилась в тяжелых февральских боях вокруг Корсунь-Шевченковского котла. Затем она вновь отличилась в марте 1944 года при ос-вобож-дении Проскурова, за что удостоилась почетного наименования Проскуровской. Наступление продолжалось весь март и апрель, но из-за нашей крайней усталости, из-за весенней распутицы и возросшего сопротивления немцев продвигались мы все трудней и медленней. Наконец в мае через Коломыю мы вошли в предгорье Карпат.    Потери были огромны: от полков остались неполные батальоны, от баталь-онов - роты и даже взводы. Наш противотанковый дивизион тоже нуждался в срочном пополнении.    В марте под Проскуровом во второй батарее, где я служил командиром ог-невого взвода, случилось ЧП: во время боя исчез командир батареи старший лейтенант Салтыков. Через несколько часов его обнаружили в стожке полусг-нившей соломы. Он выглядел очень странно: испуганно озирался по сторонам и бормотал что-то невнятное. Пришлось отправить его в сопровождении са-нинструктора и командира взвода управления в санбат. Вернувшись из санба-та, сопровождающие рассказали, что Салтыкова отвезли в госпиталь для вы-яснения: действительно ли он тронулся умом или придуривается? Тогда и ре-шат, лечить ли его как сумасшедшего или отдать под трибунал за дезертир-ство.    Салтыков в дивизион не возвратился, и командиром батареи назначили ме-ня, а на освободившееся место командира огневого взвода взяли младшего лейтенан-та из армейского резерва.    В середине мая моя батарея заняла оборону северо-западнее села Пистынь на гребне высоты, которую в штабе почему-то назвали "Кобыла". Так определил-ся передний край, - пехоты впереди не было. От нас к немцам шел пологий спуск, поросший густым кустарником и высокой травой. Дальше, на западе, поднималась высокая гора с островками негустого леса. Вокруг все утопало в зелени и благоухало.    Первые дни под Пистынью прошли тихо. Не только мы, но и немцы, види-мо, выдохлись. Целостного фронта здесь не было - сплошные прорехи, дыры. Проникнуть в тыл ничего не стоило: пехоты нет, вокруг леса, кустарник, мест-ность сильно пересеченная - горы, долины, холмы и овраги. Не только развед-ка, целая дивизия в тыл пройдет - никто не заметит. Ночи были темные, таин-ственные, тревожные. Тогда особенно остро ощущалась опасность.    В конце мая нас доукомплектовали до полного штатного состава. Теперь в батарее тридцать человек и четыре пушки-сорокапятки. Между первым и четвертым орудием почти полкилометра. По ночам большая часть людей бодр-ствует - на постах и в секретах недалеко от пушек. Орудийные площадки под-готовлены для круговой стрельбы: мы ожидаем нападения с любой стороны. Для ближнего боя готовы картечь, гранаты, два ручных пулемета РПД и, ко-нечно, личное оружие. Перед нами, рядом - нейтральная полоса, ничейная земля.    Наступило затишье, и оказалось достаточно времени, чтобы отрыть глубо-кие ровики и орудийные площадки, оборудовать укрытия для сна и отдыха, об-ложить брустверы дерном и устроить хорошую маскировку.    Нередко шли дожди, ровики и укрытия заливало. Однако на "Кобыле" вода долго не задерживалась, стекала в долину. Весенний ветерок разгонял тучи, пригревало солнце, и мы быстро обсыхали. На обратном скате высоты, чуть пониже огневых позиций, на пепелище чернела печь с высоким дымоходом и полусгоревшая бревенчатая банька. Солдаты устроили там кухню: кипятили воду, варили суп из концентрата и местной картошки.    В тылу батареи в долине, у самого края обширного сада, приютился ста-рый приземистый бревенчатый дом, крытый дранкой. Он сильно потемнел от времени и оброс зеленым мхом. Рядом - сарай, за ним хлев, загон для скота, колодец с журавлем.    Хозяйка дома - газдыня - Ганна была черна лицом, неопрятна и печальна. Она рассказала мне, что хозяина - газду - и сына угнали немцы, а свою дочь она отправила к тетке в Коломыю. "Здесь опасно, - солдаты ходят", - сказала она. Ей и самой страшно, но что делать? Нужно присматривать за домом, ого-родом, - другого выхода нет. Были у них две коровы, овцы, но солдаты забра-ли. Какие солдаты, она не знает. Мой ординарец, немолодой, мудрый ефрей-тор Никитин, давно разменявший пятый десяток, полагает, что муж и сын баб-ки Ганны угнали свой скот в горы, чтобы там спасти его. До осени они перебь-ются в горах, а там, даст Бог, фронт пройдет, и скот уцелеет. Хитрые мужики.    Прошло недели две. Фронт заметно укрепился. Бреши постепенно запол-нялись свежими войсками. К нам на батарею зачастили полковые и дивизион-ные разведчики. Днем они подолгу лежали под кустами или пробирались на нейтральную полосу и, затаившись, наблюдали в бинокли передний край нем-цев, высматривали огневые точки, заграждения, проходы. Ночью разведчики уходили в поиск, а возвращались до рассвета где-нибудь на соседнем участ-ке, иногда с "языком", иногда с раненым товарищем, "пустые".    Как-то вечером, сидя со мной в укрытии, лейтенант из дивизионной разведроты рассказал, что недалеко от нас, в полосе 115-го полка, на нейтраль-ной территории, в густом лесу притаилось небольшое село, точнее, хутор. Там всего несколько домов.    Хозяева очень богаты: у них много коров - молока и масла девать некуда.    К "лесным куркулям" наладились ходить наши солдаты и немцы. Хозяева откупаются от этих и тех молоком, сметаной и маслом. По утрам туда идут наши братья-славяне, а к вечеру заявляются фрицы. Солдаты привыкли, друг друга не трогают. Немцы наладились даже менять свои эрзац-сигареты на наш табачок и махру. Русские якобы кричат: "Эй, фриц, ходи сюда, Гитлер ка-пут!", а те - в ответ: "Гей, Иван, кам-кам! Сталин капут!". Говорят, что наши даже устраивают с немцами общий перекур. Разведчики много интересного знают. Они, кстати, установили, что на нашем участке недавно появились также вла-совцы и мадьяры.    Затишье на фронте постепенно расслабляет и понемногу деморализует. Так, во всяком случае, было летом 1944 года в Карпатах. Некоторые, в основ-ном старые солдаты, стали поговаривать, что, видимо, начинается братание, а это верный признак скорого окончания войны. Ленин, дескать, сам призы-вал солдат к братанию. Одним словом, началось у нас некоторое брожение умов, появились слабые надежды на мир.    Однажды в самом начале июня, под утро разбудил меня дежуривший у пуш-ки солдат-татарин Давлетшин:    - Комбат! Комбат! Война кончился! Читайте газету!    Он протянул мне какую-то газету большого, как у "Правды", формата, не то что наш армейский листок "За Родину!":    - Кто дал тебе эту газету?    - Никто не дал. Сверху упал. Самолет летал. Много газет тут упал.    На первой странице - огромные красные буквы: "ЗА МИР И СВОБО-ДУ!". Со сна ничего не понимаю. От неожиданности что-то дрогнуло во мне. "Неужели, наконец, мир?" Я быстро поднялся, протер заспанные глаза и стал внимательно читать.    Под красным лозунгом - воззвание какого-то генерала Синельникова: "Вступайте в ряды РОА - Русской Освободительной Армии!". На второй стра-нице - фотографии власовцев в казарме, в столовой, у клумбочки с цветочка-ми. В конце последней страницы жирным шрифтом набрано: "Прочти и пере-дай товарищу! Эта газета является пропуском в плен и рекомендацией для за-числения в ряды РОА".    - Да ты что, Давлетшин, читать по-русски не умеешь? Это же власовская газета! Не шуми и не буди людей! Все газеты, которые упали около огневой, подбери и утром отдашь мне. Смотри, это немецкая пропаганда. Наверно, скоро сюда прибежит "Смерш", будет тебя допрашивать: "Где взял газету? Кому давал читать?" "Никому не давал, кроме комбата", - так скажешь. По-нял?"    - Ай, жалко! Думал, мир будет. Свобода, да? Не сердитесь, что будил.    Конечно, утром, ни свет, ни заря - звонок из штаба: "Организовать на участ-ке батареи прочесывание местности. Газеты и листовки - все до единой - соб-рать, сосчитать и составить акт. Приедет из "Смерша" и со всем разберется. Соб-ранные газеты передать ему. С личным составом батареи провести воспита-тельную беседу".    - Есть! Будет сделано!    Часа через три, действительно, заявился на батарею особист. Беседовал наедине со мной и с солдатами. Никакого криминала не обнаружил. Скинул собранные нами га-зеты в поджидавший его внизу "виллис" и уехал.    На передовой было, в общем, спокойно. Впрочем, спокойствие на фронте всегда относительно. Происшествия местного значения случались почти ежедневно.    В одну из "спокойных" ночей немецкие разведчики добрались до третьей батареи, стоявшей правее нас на соседней высоте. Они сумели тихо, не выз-вав тревоги, вырезать расчет левофланговой пушки, а командира орудия сер-жанта Самылина увести с собой.    Утром на огневой позиции обнаружили четыре трупа: кого - с перерезан-ным горлом, кого - с пробитой ножом грудью. В стороне нашли еще пилотку, подписанную Самылиным, как было принято, изнутри химическим каранда-шом. Немцы не только утащили Самылина и унесли личное оружие, но и ука-тили с собой пушку, что потрясло всех! То была тщательно продуманная и чет-ко выполненная диверсия.    Рядом с огневой Самылина в сторону немцев тянулась почти незаметная твердая грунтовая дорога. По ней они тихо, на руках, и укатили нашу сорокапятку весом 570 кг. С немцами, скорее всего, были и власовцы. Они, видимо, обманули наших солдат-новичков, заговорив с ними по-русски. Чисто сработали, профессионально.    Естественно, командира взво-да - младшего лейтенанта Знаменского - отдали под трибунал. Суд продол-жался полчаса. Выяснилось, что в ту ночь Знаменский спал и посты не прове-рял. За такую преступную халатность его разжаловали в рядовые и отправили в штрафбат.    Через несколько дней, когда почти все забыли уже и Самылина, и Знаме-нского, для поддержания дисциплины был объявлен важный приказ по диви-зии. Всех известили, что трибунал приговорил к расстрелу старшину и солда-та из соседнего 115-го полка за "братание с фашистским врагом".    Расстрел устроили показательный. Каждая часть, в том числе и наша, по распо-ряжению политорганов направила на эту акцию по два представителя: сержанта и солдата. Приказом замполита дивизии было предусмотрено, что эти представители, возвратившись в свои части, проведут беседы с личным составом и расскажут, за что и как расстреляли предателей: старшину и сол-дата.    Провинившиеся, как установил трибунал, ходили на "нейтралку" по молоко и масло. Там они встречались с немцами, но в бой с ними не вступали, быва-ло даже, мирно беседовали. Такие действия, сказано в приговоре, есть пре-дательство Родины. За это полагается высшая мера наказания - расстрел пе-ред строем.    Старшина принял смерть молча, глядя в небо. Солдат же ползал на коле-нях, плакал, просил помиловать и отправить в штрафную, чтобы кровью иску-пить вину. Он был совсем молод, пережил оккупацию, не успел еще окончить школу. Только в феврале его мобилизовали. И вот... Он кричал, что многие хо-дили по молоко, а с них ничего не спрашивают, они будут жить.    Какой-то офицер подскочил к нему, пнул сапогом в лицо и поднял на но-ги... После залпа солдат упал, но продолжал дергаться. Тот же офицер прист-релил его из пистолета - в затылок. К расстрелянным сразу же подошел во-енврач и объявил, что оба преступника мертвы, можно закапывать.    Кто знает, сколько человеческих душ убивал и калечил каждый день и каж-дый час войны? А до Победы оставалось еще долгих 330 дней и ночей!       * * * Помню яркое утро 6 июня 1944 года - мой день рождения. Мне исполни-лось 20 лет. Начался день хорошо. Из штаба передали долгожданную весть: союзники открыли наконец второй фронт! Победа стала ближе. Дожить бы...    После полудня к подножию нашей "Кобылы" подкатил штабной "виллис". Кто-то из солдат громко позвал меня:    - Комбат! К нам Макуха идет и с ним какой-то начальник!    Я вылез из укрытия. Начальник штаба дивизиона, официально - старший адъютант капитан Макухин, медленно поднимался к нам. Рядом с ним - нез-накомый немолодой офицер, высокий, статный, усатый, красивый. Новенькая комсоставская гимнастерка, фуражка с лаковым козырьком, начищенные до блеска хромовые сапоги, кавале-рийская, особо ценимая франтами, портупея. В левой руке - аккуратный чемоданчик и шинель. Ко всему - три ордена и две медали. Вид строгий, внушительный.    Макухин на батарее - гость редкий, с зимы не появлялся. Значит, у него важное дело. Я, как положено, доложил начальнику штаба части: "Обстановка спокойная, потерь не имеем, боеприпасов полный комплект, огневые позиции - вот они, на гребне высоты". Он пожал мне руку:    - Привез вам командира батареи. Вот - капитан Гоменюк.    - Как, как? - не расслышал я.    - Гоменюк Василий Степанович, из госпиталя, после ранения. А это, - он обернулся к капитану, - твой командир взвода.    Капитан молча протянул мне руку. Вот оно, важное дело - новый комбат. Макухин к пушкам идти не пожелал. Он вытащил из планшетки карту, дал мне карандашик:    - Уточни положение батареи.    Я отметил на его карте наши позиции.    - Ну, вот и все, капитан. Принимай у него батарею. Познакомься с личным составом, с обстановкой. Вечером доложишь. Действуй! А я пошел, дела.    Так началось мое знакомство с капитаном Гоменюком.    - Пойдем, лейтенант, в твой блиндаж. Там поговорим, познакомимся с людьми. А потом посмотрим местность, огневые позиции.    - У меня своего отдельного блиндажа нет.    - А как? Ты же был командир батареи! Где ты находишься?    - Со вторым расчетом. А телефонисты рядом ровик себе отрыли. И все. Я не генерал, чтобы оборудовать себе отдельный блиндаж.    - Непорядок, непорядок. Подрываешь авторитет офицера и дисциплину.    - А дисциплина у нас хорошая. Нарушений и ЧП не было. Хотите со мной поговорить, давайте присядем здесь, на ящики. Ничего, - это стреляные гиль-зы. Удобно, светло.    - Ладно, придется навести порядок. Давай, показывай свою документацию!    - Э-э, какую документацию? Список личного состава по форме и учет матери-аль- ных ценностей по вещевому снабжению и боепитанию - все у старшины. У ме-ня ничего нет. Всех людей я знаю напамять, наличие боеприпасов тоже. Тягачи отогнали к штабу, приказ был. Там целее будут. А пушки - вот они на огневых. Все! Хотите, я продиктую вам список личного состава. Придет старшина - свери-те.    Я чувствовал, что капитан чем-то не доволен, но не мог понять, чем? Он по-сидел минуту молча, потом вытащил из полевой сумки большой блокнот и ка-рандаш:    - Давай списочный состав. Начнем с тебя.    - Пишите. Фамилия, имя, отчество, год рождения, национальность...    - Имя-отчество у тебя странное.    - Какое есть. Ничего странного. Нормальное, еврейское.    - Да я сам понял, что ты еврейской национальности. А что, - Моисей, Исак - святые ваши, что ли?    - Вроде того. Просто древние имена. Между прочим, Исаак пишется че-рез два "а".    - Вообще, не играет значения. Но грамматически нужно два "сэ".    - Играет, играет. В личном деле два "а". Так и пишите.    - Раз попал в армию, да офицером, надо называться по-русски, Миха-илом, что ли.    - Имя дается один раз на всю жизнь. Не надо меня крестить. А в армию я не попадал, а пошел добровольно из Военно-механического института, артиллерийс-кого факультета. Институт военный, дает отсрочку от призыва. Чего вы хотите?    - Ладно, не кипятись. Горячий, видишь ли. Пошли дальше. Первый расчет... Память у меня была хорошая, и я продиктовал Гоменюку списочный состав батареи.    - Товарищ капитан, зовите сюда людей, скажите, что положено, и закончим с этим.    - Сам знаю. Иди собери личный состав. А передачу закончим со старши-ной. Звони в штаб и гони его срочно сюда. Понял?    - Понял, понял. Иду.    Так в первый же день знакомства мы не понравились друг другу.    Когда все свободные от дежурства собрались, Гоменюк хорошо поставлен-ным командирским голосом объявил, что с сего дня вступает в командование батареей, а лейтенант возвращается к своему взводу. Новый комбат строго предупредил, что не потерпит никаких нарушений воинских уставов и поряд-ка. Нарушителям никакой пощады не будет! Потом он сказал, что раньше ко-мандовал гаубичной батареей в артполку РГК (Резерв Главного Командования) и прибыл сюда после тяжело-го ранения, полученного на Курской дуге.    - Какие есть жалобы?    Все молчали. Кое-кто начал чиркать кресалом, готовясь раскурить цигарку.    - Отставить курение!    Молчание затянулось, и капитан приказал разойтись по местам. Потом мы осмотрели огневые позиции. Я рассказал об особенностях местности, выбран-ных ориентирах, скрытых подходах, опасных направлениях и других деталях.    - Лейтенант, теперь иди в свой взвод, а мне пришли ординарца.    Он вытащил пачку "Казбека", взял папиросу и стал стучать мундштуком по коробке. А я направился к своему взводу.    Ординарец Никитин ждал меня. Ему не нужно было ничего объяснять: он знал, что переходит к Гоменюку. Никитин был очень симпатичен мне природ-ным тактом, умом и естественной добротой. Я постоянно ощущал на себе и ценил его заботу. Не раз он выручал меня. К нему, единственному из солдат, я обращался на "Вы" - исключение из правил фронтового этикета.    - Никитин, мне жаль, что нам приходится расставаться. Я написал о Вас своим родителям. Получил недавно письмо от матери. Она просит передать ее, ну, материнскую благодарность. Вы мне много помогали и по службе, и по дружбе. Я, само собой, хочу сказать Вам спасибо.    Я, как мог, горячо и благодарно, пожал ему руку.    - Да чего там, лейтенант. У меня сын на фронте. Гляжу на Вас, а думаю-то о нем. Вот оно и получается. Мы же рядом служим. Гора с горой не сходится. А человек всегда может. Так что, Бог даст, свидимся еще. Бывайте здоровы. Ваш сидор (вещмешок) и одеяло у Воловика.    И он отправился к своему новому начальнику.    Не успел я еще осознать происшедшей перемены, вернулся Никитин:    - Комбат приказал выделить от каждого расчета по два человека с инстру-ментом. Будут срочно делать ему блиндаж. Старшим назначить командира орудия из ваших.    Делать нечего - послал я Воловика с тремя солдатами. Шанцевый инстру-мент - лопаты, пилы, топоры и ломы - есть в каждом расчете. Работать солда-ты умеют.    Тем не менее, к ночи выполнить приказ комбата не успели, потому что ве-лено было строить блиндаж особый: в полный рост, стены обшить и к тому же накрыть двойным накатом. Для этого пришлось разобрать по бревнышку недогоревшую баньку, что стояла в тылу батареи. Работы было очень много. И хотя трудилась вся батарея, сооружение укрытия для комбата закончилось лишь поздним вечером следующего дня.    Этот огромный блиндаж с отсеками для телефонистов и ординарца по-казался всем нелепой барской прихотью. У нас командир батареи всегда находился при одном из орудий. Гоменюк же, по-видимому, привык сидеть на своем НП (наблюдательный пункт) в персональном укрытии, вдали от огневиков. Его высоко-мерие и неразумная требовательность вызвали удивление и глухую непри-язнь.    Сержант Воловик, человек горячий и искренний, пожаловался мне ночью:    - Надсмотрщик какой-то, а не комбат. Вот нашелся надзиратель на нашу го-лову. Шкура. Не хочет жить с нами вместе, как другие комбаты. Дистанцию держит.    - Он привык так в своем гаубичном полку, - пытаюсь я смягчить Воловика.-Осмотрится, разберется, осознает, что такое прямая наводка. Может, и пере-менится.    - Не похоже. Сволочь он - сразу видно.    Командир второго орудия Воловик - москвич, парень образованный, куль-турный. Перед самой войной окончил учительский институт, готовился препо-давать историю и географию в люберецкой школе. Не успел. Ему 26 лет. И же-ниться он тоже не успел, о чем теперь сожалеет. Воловик близок мне, и мы доверяем друг другу.    Первым расчетом командует старший сержант Батурин. Это совсем другой человек: грубый, жесткий, самолюбивый и недоброжелательный, но командир тол-ковый, волевой, самостоятельный. Ему уже 37 лет. Работал токарем в Че-лябинске, на тракторном заводе. С ним я держусь настороженно, официаль-но, опасаюсь подвохов.    Так двадцатый день рождения запомнился мне навсегда. Июньская ночь была тепла, на небе - ни облачка. Брезент, служащий крышей нашего "блин-дажа", сняли. Я лежал на спине и смотрел на звезды. Время от времени то слева, то справа раздавались пулеметные очереди. Трассирующие пули яр-ким пунктиром прорезали чернильную темень, накрывшую землю и притаив-шихся в ней людей. Немцы для собственного успокоения то и дело запускали осветительные ракеты. После них ночь казалась еще темней.    Я смотрел на звезды и думал, что молодость уходит, "распечатан" третий десяток.    И казалась тогда несбыточной мечта - дожить до тридцати. Часто возника-ло предчувствие, что умру я на огневой от раны в живот. Повидал я такие тя-желые смерти, и приснилось мне однажды именно так. Причем сон был столь ярким и убедительным во всех деталях, что был воспринят мною как проро-ческий, вещий.       * * * В июне продолжалось затишье. Новый комбат укреплял дисциплину: запре-тил игру в карты, требовал уставного обращения, пресек отлучки в село за яб-локами и картошкой. Он часто уходил с Никитиным в штаб, и я, как положено, оставался "старшим на батарее".    В июне же у нас случилось необыкновенное происшествие: комбат привел на батарею женщину. Прямо на передовую. Он поселил ее в "хитром домике" у бабки Ганны под присмотр Никитина.    На вопросы солдат Никитин отвечал коротко, без подробностей:    - Жена к комбату приехала на побывку.    - Не дури нам голову, Никитин! - удивлялись солдаты. - Какая может быть жена здесь, на передке? Какая побывка? Скажи честно: ППЖ (полевая походная жена) или какую местную подобрал? Может, хозяйкина дочка? Бабка Ганна могла привезти. Хороший ей зять будет. Ха-ха.    - Говорю - жена, значит, жена. Не вру.    Всем было интересно посмотреть на комбатову жену. Наших дивизионных ППЖ мы, конечно, знали. Это были "законные" ППЖ..    У командира дивизиона была наш фельдшер, старший лейтенант медслужбы Женя, между прочим, дочка полковника, начальника артиллерии дивизии. Она очень хороша собой, даже в военной форме. Однако как медик ничего не стоит: небрежна, невнимательна, на передовой во время боя не появляется. Как-то она делала нам прививку (под лопатку) то ли от тифа, то ли от столб-няка. После уколов у всех образовались на спине нарывы и поднялась высо-кая температура. Говорили, что скисла вакцина, а, кроме того, Женя колола всех одной и той же грязной иглой.    Макухинская ППЖ числится радисткой. Радиостанции же у нас нет. Поэто-му она иногда дежурит у штабного телефона. Это толстая, сонная, хмурая де-ревенская девка, тихая и как будто чем-то напуганная. Помню ее очень свет-лые, почти белые волосы и круглое лицо, усыпанное веснушками. Она окон-чила в своей деревне всего восемь классов. В начале войны убежала в город, заявилась в военкомат и упросила военкома принять ее на воинскую службу. Получила направление в учебный полк связи, где готовили девушек-связис-ток. Оттуда она и попала к нам, когда в 1942 году дивизион формировался под Москвой.    А еще помню Татьяну Васильевну - ППЖ капитана Вишневского, замести-теля командира дивизиона. Это была солидная женщина лет тридцати, если не больше, настоящая, опытная, дипломированная медсестра. Она часто по-являлась на передовой во время боя, умело перевязывала раненых. Держа-лась просто, но строго. Ее все уважали и обращались только по имени-отче-ству, что свидетельствовало об истинном почитании.    В конце лета, будучи уже командиром взвода управления, я оборудовал КП (командный пункт) дивизиона на окраине Пистыни. Работали мои солдаты и несколько мест-ных жителей, которых прислал по нашему требованию комендант села.    Днем метрах в двухстах от КП на дороге остановился штабной "виллис". К нам направился капитан Вишневский - проконтролировать работу. В машине остались водитель и Татьяна Васильевна. Капитан убедился, что КП почти го-тов, и передал приказ командира: к ночи перевести сюда всех разведчиков и часть связистов.    Капитан уже возвращался к своей машине, когда начался артналет. Снаряд разорвался между КП и "виллисом". Вишневский упал. К нему бросились Татьяна Васильевна, водитель, я и один из солдат. Капитан лежал в луже кро-ви. Он был жив, но сильно покалечен.    Татьяна Васильевна наложила жгуты и быстро перевязала его. На нее бы-ло больно смотреть. Перевязывая, она шептала сквозь слезы: "Только не уми-рай, Витя! Только не умирай!" Она попросила меня передать Макухину, что ос-танется с Вишневским до конца, что в любом случае сюда больше не вернет-ся, потому что беременна; будет ухаживать за Вишневским и растить ребен-ка.    Позже я узнал, что из санбата раненого капитана сразу увезли в армейский госпиталь. Татьяна Васильевна уехала с ним, и следы их затерялись.....    Все были уверены, что комбатова жена - всего лишь новая ППЖ.    В день, когда она объявилась у нас, Никитин прибежал ненадолго за про-дуктами и сразу же возвратился в "хитрый домик". Гоменюк ушел с батареи за полночь, не сказав мне ни слова. Утром он появился в расположении, про-шелся по огневым, доложил в штаб, что на батарее все в полном порядке, и возвратился в "домик". Позже кто-то из солдат, ходивший к бабке Ганне по воду, узнал, что капитанову жену зовут Зинкой. Солдат через открытое окно слышал, как Зинка плакала, а капитан обзывал ее дурой.    На следующую ночь капитан опять ушел в "домик", сказав мне на проща-ние:    - Остаешься за меня. В случае чего срочно вызывай! Бегом! И чтоб ника-ких лишних разговоров! Все понял?    Ночью, как уже не раз бывало в последнее время, внезапно разгорелась перестрелка на участке первой батареи. Окопавшийся слева от нас взвод ПТР - всего три ружья - открыл бесприцельный огонь. Командир взвода Алимов, стоя в полный рост позади своих солдат, истошно кричал:    - Болшэ агня! Болшэ агня! Пуст ани баятся!    Ко мне из комбатова блиндажа прибежал телефонист:    - Комбата - к телефону!    Я скомандовал Батурину: "Быстро, кого-нибудь - за комбатом, в домик!" - и кинулся за телефонистом.    В трубке не очень трезвый, как мне показалось, голос майора:    - Ты спишь, что ли, телефонист? Давай комбата!    - Береза - два. Слушаю, - ответил я, слегка запыхавшись.    - Что там у тебя, Гоменюк? Что за шум?    - Перед нами все спокойно. Все на местах. А слева у самой дороги - пуле-метная и автоматная стрельба. Может, разведка напоролась, не знаю. У нас тихо.    - А кто это говорит? Ты, Гоменюк?    - Нет, не он. Он сейчас подойдет.    - Узнал тебя. Ты что это по старой привычке докладываешь! Давай капита-на сюда! Немедленно!    Командир дивизиона длинно выругался и еще нервно добавил:    - Давай, мать его за ногу!.. Быстро!    Комбат задерживался. Дальше по линии пошел изощренный командирский мат, и майор бросил трубку. Через несколько минут прибежал запыхавшийся Гоменюк:    - Ну! Что тут у вас случилось?    - У нас все в порядке. Но только что звонил майор. Спрашивал обстановку, вас требовал. Я сказал, что Вы отошли, сейчас подойдете. Он с минуту подож-дал и бросил трубку.    - А чего ты ему еще наговорил?    - Больше ничего.    - Иди! Я тут сам разберусь.    Остаток ночи капитан провел на батарее, а утром ушел в свой домик. За-тем появился Никитин и взял у старшины продукты: он теперь себе и капита-ну готовил сам. Воловик сидел рядом с укрытием на ящике, хлебал из котел-ка чай и грыз сухарь:    - Ну, как, Никитин, провел ночь, пока комбат тут по телефонам разговари-вал и дисциплину укреплял? Хорошая у него жена или как?    - Бросай, Воловик, эти разговоры.    - Нет, ты скажи правду. Неужели всю ночь стоял на посту, как евнух турец-кого султана? Охранял молодую жену и свечку держал?    - Тебе, сержант, все шутки да шутки. Как не надоест?    - Не серчай, Никитин, не надо. Я просто так, не удержался. Сам не знаю зачем.    Давай, помогу тебе этот ПФС (продовольственно-фуражное снабжение) отнести да и воды у вас наберу. Капитан еще не опечатал колодец?    Возвратился Воловик не скоро. Веселый, довольный:    - Капитан спит как сурок. Молодая жена скучает. Никитин стряпает. Она совсем девчонка... Не жена ему, - а внучка. Ей сказки рассказывать - будет слу-шать. Особенно, если на руках носить. Любопытная и разговорчивая. Спраши-ваю: "Как приехала?" Отвечает: "Знакомый от Василя Степановича приезжа-ли, передачу привезли и все рассказали, как сюда ехать". Отчаянная девка. Хочет стать боевой подругой и медсестрой при дедушке. Ночью будет помо-гать ему по нужде. Ха-ха!    Солдаты пристают к Воловику с расспросами, плоскими шутками и советами:    - Заметит капитан, что ты его жену в кусты водил - конец тебе. Он такой. Лихой.    - Никуда я ее, к сожалению, не водил. Там Никитин на посту. Не дремлет -охраняет, как "катюшу" на огневой. В саду на лавке посидели, поговорили немного. Вот и весь роман. Вообще, ребята, жаль мне ее. Простая она и на-ивная, хотя уже 18 лет. Я за полчаса выпытал про всю ее жизнь. Все байки принимает на полном серьезе. Шуток наших не разумеет.    - Эй! Да она, небось, влюбилась в тебя. Ученицы часто в учителей влюбляются. Ты ей в самый раз будешь. Колись, Воловик! Было дело?    - Если честно, то понравилась. Доверчивая и ласковая. В умелых руках, мо-жет, и станет хорошей женой. А так... Не в нашего коня корм.    - Не то говоришь. Капитан, похоже, ее в ежовых рукавицах держит. Все бу-дет ладно.    - Она уже родила дедушке дочку. А он ей аттестат не высылает. Может, он в ЗАГСе не на том месте печать поставил? На вещевой книжке. Во - хитрец. Ха-ха.    - Какие-то знакомые наговорили ей, что на фронте каждому офицеру пола-гается по боевой подруге. Вот она и хочет записаться к нему в такие подруги.    - Ты, Воловик, не насмехайся. Любит она его, вот и боится, как бы чего не вышло.    - Ты, небось, уговорил ее остаться за подругу. Тогда и тебе достанется.    - Ну, и жеребцы вы, братцы! Не завидуйте, никакого греха не было. Ники-тин с нас глаз не спускал. Все к лучшему. Но приласкать ее очень хотелось. Очень!    Воловик помолчал немного, улыбка с его лица сошла, и он добавил:    - Все вам выложил. Раскололи вы меня, как на допросе в гестапо.    На батарее капитан появился в полдень и сразу по вызову ушел с Никити-ным в штаб.    Вскоре подоспел обед. Воловик отпросился на минутку в "домик". Не прошло и получаса, как он явился на батарею с Зиной. Тут мы и увидели ее вблизи. Все, кто был свободен, пришли к нам в укрытие, чтобы посмотреть на жену комбата. Она показалась нам истинным чудом. Думаю, все тогда поза-видовали капитану Гоменюку.    Воловик усадил ее на ящик из-под снарядов.    - Товарищ лейтенант, - обратился он ко мне, - я пригласил от всех нас Зи-наиду Сергеевну пообедать с нами. Вместе. Вы не возражаете?    - Нет, конечно, - что я мог еще сказать?    - Видите, Зиночка, я же вам говорил, что боевые друзья Василия Степано-вича будут рады познакомиться с вами. А вы такая красивая и стесняетесь.    Она испуганно смотрела на нас широко раскрытыми глазами и сияла юной цветущей красотой. Невысокого роста, черненькая, краснощекая, с яркими гу-бами и большим улыбающимся ртом, - такой сохранилась она в моей памяти.    Давно мы не видели так близко молодых женщин. Очень хотелось дотро-нуться до нее. Не сон ли это?    Воловик был сильно возбужден. Да и всех нас присутствие красивой взрос-лой девочки как-то взволновало.    Наводчик Ковалев, наш нештатный повар, принес Зине полную миску супа и кусок хлеба. Готовил он вкусно, и неудивительно, - до войны работал по-мощником шеф-повара в хабаровском ресторане:    - Кушайте, Зинаида Сергеевна, на здоровье. После войны приезжайте с ка-питаном к нам в Хабаровск. Я поваром работал в "Амуре". Это большой ресто-ран. Буду жив, - опять стану там работать. Угощу тогда вас настоящим блюдом.    Подошел Воловик с фляжкой и двумя кружками. Была, оказывается, у него заначка водки. Он налил понемногу в обе кружки и протянул одну Зине:    - Давайте, Зиночка, выпьем за ваше здоровье и за нашего лихого команди-ра, чтобы не брала его ни пуля - дура, ни штык - молодец!    - Ой, та я ж не пила водку сроду.    - Ну, не пейте. Пригубите только. Прекрасному полу пить не обязательно.    Она все же чуть-чуть отпила, скривилась. Видно было, что ей противно. По-том она ела, отставив манерно пальчик, а мы улыбались, любуясь ею, и, ка-жется, становились немного человечнее и чище.    Затем пошли вопросы. Главный - откуда родом, не землячка ли? Где рабо-тала? Не страшно ли здесь?    - Так я после школы работала немного в госпитале санитаркой. Там лечи-лись Василь Степанович. У Конотопи. Как сюда ехать, люди добрые рассказали. Из Коломыи солдаты довезли. Сказала, что к мужу очень нужно, они и при-везли.    - Оставайтесь, Зиночка, у нас, - говорит Воловик. - Ребята у нас хорошие, офицеры справедливые, добрые. В обиду вас никому не дадим. Будете наша боевая подруга, санинструктор и мать- командирша. Согласна?    - Нет-нет. Не буду я ваша боевая подруга! Хочу поступить к вам медсестрой, раненых спасать. Пусть только покажут, как спасать. В школе мы проходили са-нитар-ное дело... Да. Но Василь Степанович, наверно, не разрешат мне.    - Не хочешь подругой, будешь сестрой милосердной. А капитана мы все попросим, и он разрешит тебе спасать раненых. Он нам как отец родной, а ты тогда будешь мать наша. Получится дружная семья.    - Вы шутите, наверно? Смеетесь надо мной?    - Нет, Зиночка. Мы говорим серьезно, но немножко смешными словами, чтоб не было скучно. Был у нас санинстуктор, но его ранило, потому что лез, куда не нужно. Спасал. А тебя мы побережем. Потому что ты хорошая, жалко тебя потерять. Это точно.    - Я еще сама попрошу Василя Степановича, чтоб записали меня в штабе.    - Ой, Зиночка, там враз запишут. Как только наш главный командир тебя увидит, сразу возьмет на карандаш, поставит на учет и пристроит, как захо-чет. Он у нас и бог, и царь, и воинский начальник. У него самого жена - бое-вая подруга и лейтенант медслужбы в одном лице. Очень знающая особа. Она тебя всему научит. Дело, в общем, нехитрое, женское. Будешь спасать, кого положено.    Воловик был в ударе, никогда его таким не видел. Зина не сводила с него глаз и слушала с большим удовольствием. Стало почему-то жаль ее, и я ре-шил прекратить эти игривые разговоры.    - Кончаем. Нам было приятно познакомиться с Зиной. Проводи-те ее до дома. Они с капитаном сами решат, как поступить.    Воловик подставил Зине локоть:    - Пойдемте, Зиночка, домой. Вам надо отдохнуть от этого шума. Может быть, вам с нами скучно или неинтересно? Но мы хотели, как лучше.    - Ой, с вами не скучно. Но надо идти, а то Василь Степанович заругаются.    К локтю Воловика она не прикоснулась, и они ушли: высокий стройный мужчина и маленькая пухленькая женщина-девочка. Старший сержант Батурин был раздражен:    - Какого черта Воловик здесь комедию ломал? Фраер. Кавалер нашелся.    Некоторые возражали:    - Ничего плохого Воловик не сделал. Он по-доброму пошутил. Ну, немного поухаживал. Так ведь мужчине положено. Да и чего ей одной весь день в из-бе сидеть? А посмотреть капитанову жену все хотели. Ну, познакомились - и все по-людски.    Возвратился Воловик серьезный и задумчивый. К нему кинулись солдаты с вопросами:    - Ну, хоть поцеловал?    - Отстаньте, жеребцы! Вы же видели - ребенок она. Наивная. Пропадет с нашим говнюком. Ей еще в куклы играть. Не все она, конечно, говорит. Жаль.    Батурин зло посмотрел на Воловика и процедил сквозь зубы:    - По-дурному балуешься, Воловик. Зря играешь! Прознает капитан про эти твои шуры-муры, капец тебе! Понял? Попомни.    Капитан появился на батарее лишь к вечеру. Хмурый, ни с кем ни слова. Ушел в свой дом за полночь. Ближе к утру меня разбудили:    - К телефону!    - Слушай, пока ищут Гоменюка, что там у вас? - командир дивизиона гово-рил мирно, ровно.    - Спокойно. Все на местах.