# Щит Давида. Сбор. Глава 4.

Людмила Душкина

Фантастико-изотерический мини-роман в 5 главах.

С благодарностью Первому Настоящему Читателю

ГРИШЕ ЭСМАНУ


## Глава 4.


С Б О Р


С появлением Виолетты в жизни обитателей маленького

Второго Мира начались большие перемены.

Её явление было, подобно явлению природы, мощным и неотвратимым. Она, как весенний ветер, принесла с собой пробуждение к жизни, надежду и ожидание радости.

Все словно стряхнули с себя долгий зимний сон - всем захотелось размять затекшие от долгой спячки конечности и пощипать молодой травки на зеленом лужке. Они все вдруг как-то сблизились, стали друг к другу мягче и внимательней. Как-то вдруг нашлись у них общие занятия, общие интересы.

Теперь они часто, все вместе, сидели по вечерам у костра на берегу озера, и никто никому не мешал. Разговаривали мало, в основном молчали, думая каждый о своем...

Иногда Виолетта пела. Голос у неё был удивительный, необыкновенной чистоты и красоты. Пела она разные песни, со словами и без слов, но все её песни, может быть благодаря исполнительнице, трогали за сердце, поднимали из его глубин что-то надежно запрятанное, сокровенное...

Поначалу она пела одна. Потом, как-то само собой получилось, что к ней присоединился Изя. Его несильный голос оказался очень приятным и точным и удивительно сочетался с сильным голосом Виолетты, который не только не забивал его, а даже как-то поддерживал.

Потом, неожиданно для всех, вдруг запела вечно молчащая Большая. Пела она всегда без слов, вплетая сверкающую нить своей собственной мелодии в общий узор, который ткали в два голоса Виолетта и Изя.

После своей болезни она как-то изменилась, стала проще и доступней и, вроде бы, даже меньше ростом. Её ослепительная красота перестала быть ослепительной, теперь это была просто красота женщины, уже не очень молоденькой, уставшей и вполне земной. Возле рта и в уголках глаз у неё обозначились морщинки, но они не только не портили её красоту, а, наоборот, придавали ей глубину и завершенность.

Лева, превращенный Виолеттой при помощи ножниц (по её определению!), из деда Мазая в Ивана-царевича, не пел - не умел петь "голосом". Он пел сердцем, которое мягчело и послушно следовало за всеми песенными переливами, выжимая слезы из глаз.

Миша тоже не пел. Но не потому, что не умел, он очень даже умел! Просто стеснялся.

Большеглазая, которая стала частым гостем на их вечерних посиделках, всегда лежала, свернувшись калачиком, на коленях у Виолетты, не мигая, смотрела на костер, и огонь, отражаясь в её огромных глазах, рисовал причудливые картины иных миров...


И как-то во время одной из таких "душевных" посиделок Изина рука сама собой поднялась и опустилась на плечи Большой, и она не дернулась, не отстранилась, и рука так и оставалась лежать на плечах, и все восприняли это естественно, как само собой разумеющееся ...


*


Сегодня Лева проснулся с ощущением праздника в душе - вчера Большеглазая принесла весть, что на огороде зацвела картошка и Виолетта сказала, что самое время её окучить!

Еще одной из перемен, произошедших с приходом Виолетты, был огород, который они "разбили" в Первом Мире, недалеко от озера. Нашли хорошую, ровную поляну, освободили её от травы, от корней (тяжелый труд!), вскопали, сделали грядки (всё путём!), и посадили картошку, которую Виолетта, по счастливой ошибке, прихватила с собой вместо вареной. Картошки было немного, но, опять, же по указанию Виолетты, они разрезали её на кусочки - на один "глазок", каждый кусочек положили в аккуратно сделанную (на "полштыка"), лунку и присыпали землей.

Лева, как человек, далёкий от сельского хозяйства, не очень верил, что из этой затеи может что-либо получиться и поэтому, когда появились первые росточки, для него это было настоящим чудом!

Со страстью и восторгом неофита он кинулся засаживать огород.

Очень уважая себя за сметливость, Гурин "сам" посадил зубчики чеснока и они взошли!

Потом Виолетта дала ему какие-то семена, он их посеял, и они тоже взошли, оказавшись петрушкой и укропом!

Потом Большеглазая принесла в зубах (откуда?), большой желтый огурец, Виолетта объяснила Леве, как сделать семена, и через какое-то время к их ежедневному рациону добавились молоденькие, зелененькие, хрустящие огурчики.

Левиному восторгу не было предела! Он, сугубо городской житель, никогда даже не мог себе представить, какое счастье может подарить непосредственное общение с землей. На его глазах "творилось" Чудо, и он, обычный человек, Лев Гурин, ученый-теоретик, был его со-Творцом!

Приходя на огород, он, как ребенок, бежал к своим грядкам, осматривал их, здоровался с каждым кустиком и каждым листиком, он набирал в ладони влажную землю, подносил ладони к лицу и вдыхал её запах, ни с чем несравнимый аромат Жизни! И сердце его таяло и наполнялось счастьем.

Вообще, надо сказать, в последнее время он чувствовал себя очень счастливым человеком, почти "абсолютно" счастливым. Почти.

В глубине его оттаявшего сердца, в самом центре, продолжал оставаться маленький нетающий кусочек льда - обида на Изю. И он, этот острый, колючий кусочек, ковырял ему сердце, не давая поверить в то, что он окончательно простил своего друга.


Снаружи доносились голоса, смех и пение Виолетты.

Лева потянулся, резко спрыгнул с кровати, для разминки поиграл мышцами и вышел наружу.

Возле горящего очага, от которого уже потягивало чем-то вкусным, сидели Игнат с Изей, И, смеясь и подбадривая Мишу: "Давай, дружище, ну же, не посрами наше мужское достоинство!".

Миша, увязая в песке, изо всех сил пытался догнать Виолетту, которая, одетая в такие же, как и у них, мягкие синие штаны с надписью "LEE" и ярко-красную футболку с портретом неизвестного присутствующим человека, на большой скорости, с песней, "давала" вокруг озера круги на велосипеде.

Невдалеке, на камушке, с улыбкой наблюдая за происходящим, расположилась Большая.

Уже давно она сменила свой экзотический наряд на такие же синие штаны и клетчатую ковбойку, и сейчас удивительно напомнила Льву девушку-студентку из того, далекого, несуществующего, Главного Мира. И опять что-то настойчиво стукнулось к нему в сердце, и льдинка в глубине тут же отозвалась, шевельнулась, и сердце заныло, заболело...

Но Лёва знал, что надо делать - он прижал, придавил ноющее сердце рукой, изо всех сил встряхнул головой и, увернувшись от мчащейся Виолетты, прыгнул в воду и поплыл, размашисто, не останавливаясь.


Большая сидела на берегу и смотрела на свою семью.

В какой-то момент времени, не так уж и давно, она вдруг поняла, что "все они" - её семья. Семь "я".

Да, её просьба была услышана и исполнена и теперь у неё есть "семь я", как раз столько, сколько нужно, чтобы постичь и понять Предначертанное. Да, теперь их семеро, и им открыт путь к Духовной мудрости.

Поняв смысл их общего со-Единения, она больше не оценивала своих партнеров по их качествам, понимая, что все они теперь единое, в котором каждая часть, в том числе и она сама, находится на своем месте, гармонично дополняя остальные. А перестав оценивать, приняв их такими, какими они были - полюбила их всех вдруг и сразу.

Она больше не считала себя ни значительной, ни "единственно избранной". Ей, у которой никогда не было семьи, было хорошо с ними, потому, что они были её семьей.

Её непомерно раздутое "эфирное" тело стало уменьшаться, и, естественным образом, она постепенно стала приобретать (в глазах окружающих), нормальные человеческие размеры.

И, удивительное дело, это нисколько не ослабляло её, наоборот, высвобождало силы, словно она перестала делать значительную часть какой-то ненужной, напрасной работы.


Взгляд Большой отвлекся от Виолетты с Лохматым, переместился к костру и остановился на одной из семи "частей" её "я".

Эта "часть", и она это признавала, была особенной, отличной от других.

Словно что-то почувствовав, "он" тут же поднял голову и их глаза встретились.

Сердце Большой сначала сладко замерло, а потом бешено заколотилось.

Изя улыбнулся и помахал рукой.

Она помахала в ответ, и горячая, жаркая волна охватила её тело.

Она видела плешь, проступающую сквозь седеющие волосы, грузное, далеко не спортивное тело, покрытое жирком, морщины и красные прожилки, покрывающие его лицо - она видела всё это очень хорошо, просто отлично! И, тем не менее, при всем "этом", он казался ей необыкновенно красивым! Что-то в нем было такое, что с невероятной силой притягивало её. Что? Она не знала. Что-то непонятное ей, необъяснимое.

Большая несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, успокаивая волнение.


Сегодня они все собирались идти на огород, она тоже, хотя, если честно, сам огород интересовал её мало, вернее, совсем не интересовал, она просто хотела пойти "за компанию".

Но ночью Большая получила информацию, "служебную" информацию, и у неё возникло неотложное дело.

Для выполнения "дела" ей нужно двое помощников, и сейчас она прикидывала, кого выбрать.

Собственно говоря, относительно одной кандидатуры вопрос даже не обсуждался, "его" она при любой возможности брала с собой. Предстоящее дело было ответственным, очень ответственным, а он был далеко не лучшим помощником - это она тоже знала. Пожалуй, изо всех он был наиболее слабым, но ей очень, ну очень, хотелось взять Изю с собой!

Вторым номером идеально подходила Виолетта (Большеглазая тоже подходила идеально, но она, как всегда, где-то гуляла сама-по-себе).

Виолетта вообще для всего подходила идеально, но было одно "но", из-за которого она не могла взять её с собой - в последнее время путь, проложенный через озеро, стал опасным, само озеро стало опасным.

И Большая подумывала о том, что путь через озеро надо убрать, "запечатать", и проложить новый. Но это было целое дело, и она всё тянула и тянула с ним.

Поэтому сегодня они пойдут на огород с Виолеттой, так ей, Большой, будет спокойней. Пойдут "этим" путем в последний раз, окучат свою картошку, а потом, не затягивая, она проложит новый.

Наиболее подходящей кандидатурой, после Виолетты, был Игнат и Большая остановила свой выбор на нём.


Лева лежал на воде и рассматривал звездный рисунок, ставший родным и хорошо знакомым. Вот-вот должно было взойти солнце, и звезды, бледнея, одна за одной, исчезали на светлеющем небе.

Сердце, "удавленное" работой, больше не ныло, оно стучало несколько учащенно, но ровно и спокойно.

Звезды почти все погасли, и Гурин перевел взгляд на полосу леса, растущую на противоположном берегу.

Озеро было небольшим, он лежал как раз посередине, и ему было одинаково хорошо видно оба берега, и "наш" и "тот".

Между ним и лесом по берегу пронеслась на велосипеде неутомимая Виолетта.

Миша, не выдержав такой гонки, уже давно оставил свои бесплодные попытки её догнать и, посрамленный - что совершенно не портило ему настроения - лежал возле костра, вывалив язык и тяжело дыша.

Лева вспомнил, как после очередного похода в Первый Мир, а ходила она туда, так же как и Розовая Кошка - когда вздумается, Виолетта появилась на берегу с новеньким сверкающим велосипедом в руках, вызвав у присутствующих некоторое недоумение и даже смех.

Дело было в том, что Первый Мир был буквально "набит" различными механизмами и предметами техники, как знакомыми, так и совершенно незнакомыми, старыми и просто новехонькими. Но все они были абсолютно бесполезны - по неизвестным и непонятным для наших друзей причинам, ни один из них не работал. Машины, не смотря на полные баки, не заводились, колеса у тележек не крутились, а ружьё Игната отказывалось стрелять.

Всё это, с некоторым превосходством старожил, было тут же доложено Виолетте.

На что она ответила, что "лично ей об этом ничего не известно", подоткнула юбку, села на велосипед, засмеялась, сверкнув своими великолепными зубами, и, на изумленных глазах всех присутствующих, покатила по песку, словно это была хорошо укатанная проселочная дорога!

После этого случая, он, Лева, убежденный материалист и реалист, настолько уверовал в её сверхъестественные способности, что даже решился задать ей давно мучавший его вопрос - как ей, Виолетте, удалось напоить их всех одной бутылкой водки?

На что она, удивленно посмотрев на него, ответила: "Уж если Он смог двадцатью ячменными лепешками накормить досыта сто человек и всех их чад и домочадцев, то что для Него напоить "одной" бутылкой столь малую группу людей?".

Ответа Лева не понял, но, как, ни странно, был им вполне удовлетворен.

Вообще, надо сказать, у Виолетты была несколько необычная манера отвечать вопросом на вопрос. И это, что самое удивительное, нисколько не раздражало - не то, что категоричные ответы Игната. Наоборот, это делало спрашивающего как бы сопричастным к ответу, не ставило точку, и хотя и беспокоило, но оставляло возможность для раздумий и поисков. Так, на вполне, казалось бы, конкретный Левин вопрос: "Виолетта, ты - верующая?" - она ответила- "А ты - нет?" - чем ввергла его в долгую полосу размышлений...


Из-за невидимого Леве горизонта прорвался первый лучик и внезапно, отразившись от чего-то на "том" берегу, попал Леве прямо в глаз.

Лева зажмурился, и, ещё порядком "ослепленный", бросил заинтересованный взгляд на "тот" берег.

И вдруг (или ему опять показалось?), на границе песка и леса, он увидел неясный, маленький синий силуэт!

Лева дернулся и напряг глаза, что бы получше рассмотреть интригующее видение, но, в этот момент, между ним и лесом опять пронеслась Виолетта и, когда она пронеслась, он уже ничего там не увидел (а, может быть, там ничего и не было?).


*


Огород встретил их буйным цветением. Над бело-розовой пеной цветущей картошки жужжали пчелы.

Весна ушла, природа уже несколько привяла и припылилась. Но здесь, на огороде, за которым они регулярно ухаживали, все было свежим и зеленым.

Лева, никогда в жизни не видавший цветущей картошки, пришел в неописуемый восторг.

Виолетта, привычная к подобным зрелищам, восторга не испытывала но и удовольствия не скрывала - цветение и впрямь было многообещающим.

Что касается Миши, то его, как и Большую, не слишком интересовала картошка, да и весь огород в целом - огурцов он не ел, а петрушка, на его вкус, пахла просто отвратительно!

Пошел он сюда только ради компании и, что уж греха таить, в надежде поймать несколько бабочек. Но бабочки исчезли вместе с весной, и Миша был сильно этим разочарован. Но компанию "не ломал", работал вместе со всеми, смирился и постепенно вернулся в хорошее расположение духа.

И сейчас, лежа на изумрудной траве возле бьющего из-под земли ключа, если и щелкал зубами на пролетающих мимо мелких букашек, то вовсе не ради гастрономического интереса, а исключительно ради охотничьего.


Солнце стояло довольно высоко, они уже окучили картошку, повыдергали сорняки, полили грядки и присели возле родника отдохнуть и перекусить перед обратной дорогой. Денек выдался на редкость - солнечный, но не жаркий. А здесь, в тенечке, было вообще замечательно! Клонило в сон. Но Виолетта, памятуя указания Большой, "рассиживаться" не дала.

Лева ещё раз обошел свой огород, попрощался со своими "подопечными", нарвал домой зелени и огурцов, и все тронулись в обратный путь.

Лодка была на месте (да и куда она денется?). И, тем не менее, это порадовало Леву. В последнее время он ощущал какую-то тревогу, когда приближался к озеру - и вроде бы всё было, как и раньше, но все-таки что-то было "не так". Вот и сейчас... Гурин оттолкнулся веслом и они поплыли.

Лева уже привык к метаморфозам, которые происходили с лодкой и были напрямую связаны с количеством пассажиров, плывущих в ней - чем больше пассажиров - тем больше лодка. Сегодня лодка была маленькой - на троих.

Лев греб стоя, пользуясь одним веслом. Весло было широким и очень удобным, замысловатый путь хорошо изученным и лодка легко скользила по воде.

Тревога постепенно отпустила, Гурин расслабился, и все шло хорошо, и так же хорошо все бы и закончилось, если бы не бабочка!

"Экземпляр" был просто великолепен! Огромная, яркая, необыкновенно красивая, откуда она взялась на середине озера? Это навсегда останется загадкой. Покружив перед носом не верящего в свое счастье Миши, бабочка села на Левино плечо.

Не владея собой, Миша прыгнул и передними лапами толкнул Гурина в грудь, не сильно толкнул, совсем легонечко!

Но "расслабленный" Лева качнулся, потерял равновесие и, не выпуская из рук весла, упал и сразу ушел под воду, даже кругов не осталось.

И вслед за ним, ни секунды не раздумывая, прыгнула Виолетта, никогда в жизни не видевшая "большой" воды, жительница самой сухопутной деревни в мире с романтическим морским названием Малая Моряковка.


*


Уже почти совсем стемнело, когда на берегу озера во Втором Мире появились, выйдя из каменной хижины, Большая с друзьями. Уставшие и голодные, но очень довольные сделанным, они спешили к родному костру.

Маленький Второй Мир встретил их непривычной тишиной и темнотой. Только голос волн, тихий и шуршащий, да свет звезд, слабый и далекий... Ни смеха, ни песен, ни ярко горящего огня на берегу...

Сердце Большой тревожно сжалось и чувство вины сдавило горло - за дневными заботами она совсем забыла о них, даже ни разу не проверила - где они? Что они? А ведь могла, умела! Что происходит с ней в последнее время? Непростительно, ох, как непростительно!

Она послала Игнату мысленное указание ждать её "здесь"! Никуда отсюда не выходить до её особых распоряжений. "Ни-ку-да-не-вы-хо-дить"! Развернулась - и снова вошла в хижину.


*


Гурин, хороший, опытный пловец, при падении не растерялся и успел набрать в легкие воздух.

Во-первых, он плавал всю свою жизнь и чувствовал себя в воде так же удобно, как и на суше. А во-вторых, он отлично знал, что озеро не глубокое - при определённом освещении в хорошую погоду даже можно было видеть разноцветные камешки на его дне. Поэтому своё падение с лодки он воспринял, как веселое приключение.

Не выпуская из рук весла - вещь-то нужная, лови потом - он ловко перевернулся головой вниз и, выставив вперед весло, чтобы оттолкнуться, по инерции пошел по направлению дна.

Дна, столь хорошо видимого с лодки, не было!

Решив больше не играть, Лева попробовал перевернуться, чтобы всплыть наверх.

Перевернуться он не смог. Какая-то неведомая сила, сковав все его движения, тянула вниз.

Воздух в легких кончался и, вот тут, он "по-настоящему" запаниковал. А паника, как известно, плохой помощник.

В глазах у него потемнело не столько от отсутствия воздуха, сколько от страха и, понимая, что захлебнется, он не удержался и сделал вдох!

Воды вокруг не было...


*


Из каменной хижины, теперь уже на берегу другого озера, в Первом Мире, в темноту ночи вышла Большая.

Вокруг было тихо и пусто. Полная Луна, только недавно поднявшаяся из-за горизонта, казалась огромной и отливала каким-то тревожным красноватым светом.

Посередине озера, в спокойной воде которого отражались звезды, одиноко покачивалась пустая лодка.

Сердце Большой опять сжалось в предчувствии беды.

При её умении "провести" лодку до берега было делом пустяковым и, через какое-то, довольно короткое время, лодка, завершив свой извилистый путь, уже приближалась к берегу.

Еще издалека она заметила, что на дне лодки "что-то" лежит.

При ближайшем рассмотрении это "что-то" оказалось Мишей, неподвижным и вроде бы даже не живым.

Большая подтянула лодку, прыгнула в неё, наклонилась над Мишей, всматриваясь, и положила руку ему на лоб.

Лохматый открыл глаза и посмотрел на неё взглядом, полным смертной тоски и боли.

Не убирая руки, она сосредоточилась, соединилась с ним сознанием, что для неё тоже было делом бытовым и привычным, и, через несколько мгновений, уже знала о том, что произошло.

Она сосредоточилась и расслабилась одновременно, и, используя свое Знание, попробовала проникнуть вслед за Львом и Виолеттой.

"Это" дело оказалось, к её удивлению, гораздо более трудным, даже невыполнимым. Её Знание натолкнулось на какую-то преграду, словно непреодолимая стена встала на её пути, не давая "её" Знанию соединиться с "тем" Знанием, которое было по ту сторону стены, стать Со-Знанием.

Тогда Большая попыталась хотя бы "просканировать" ближайшие миры, отлично понимая, что ищет иголку в стоге сена, устала и, оставив свои бесплодные попытки узнать то, что было закрыто от её вмешательства, легла на дно лодки рядом с Мишей, обняла его за шею, и заплакала.

Пёс повернулся на бок, тоже обнял её передней лапой, и начал мягким языком слизывать слёзы, катящиеся по её лицу.

Так они и лежали, обессиленные, раздавленные чувством вины и утраты, а с неба на них равнодушно смотрела огромная круглая луна, струящая тревожный красноватый свет.


*


После второго глотка воздуха в глазах у Гурина просветлело, страх ослабил свою железную хватку, и паника тут же поджала хвост.

Воды вокруг действительно не было. И что же было вокруг?

А вокруг был какой-то непонятный "перламутровый" туман. И он, Лев Гурин, в далеком недавнем прошлом ученый-физик, знающий ответы почти на все вопросы, с огромной скоростью летел куда-то в этом тумане, судорожно, как последнюю соломинку, сжимая в руках весло, и не имел ни малейшего представления о природе этого тумана.

Туман был плотный и непроницаемый, и невозможно было определить его границы.

Лев, искренне считая себя полным идиотом, использовал весло, чтобы "оттолкнуться от тумана" и изменить направление движения - хотя какое это имело значение? И "это" ему, к его полному удивлению, удалось!

Он перевернулся, и с той же скоростью полетел в противоположном направлении.

Через какое-то время Гурин вдруг понял, что он никуда не летит и не летел, что это туман вокруг него движется с большой скоростью, а он вниз головой (почему "вниз"?), неподвижно висит на месте.

Лева опять перевернулся, на этот раз, по его представлению, "вверх" головой, но ощущение подвешенности "вниз" осталось.

Он перевернулся ещё раз, и ещё, пытаясь избавиться от этого неприятного ощущения, и ему, вроде бы это даже удалось, но комфорта не добавило.

Потом Гурин понял, что ошибся, что все-таки это он летит в тумане, а сам туман - неподвижен.

Потом он опять понял, что ошибся, что это, все-таки, туман движется, а он - неподвижен. Потом просто перестал что-либо понимать, опять перевернулся, и опять, и опять...

Голова у него закружилась, и Лев потерял сознание.


*


На берегу озера в тихом и пустом Втором мире, на сером песке, обняв колени и положив на них голову, сидел Изя и бездумно смотрел на серую воду, в которой отражалось серое небо. Просто сидел и смотрел.

Дни шли, и Мир, который после исчезновения друзей почернел, постепенно стал устойчиво-серым, словно посыпанным пеплом.

Расхожая привычная народная мудрость, что горе объединяет - на этот раз оказалась полной глупостью. Горе пришло - и разделило их. Это радостью можно поделиться, потому что радость нужна всем, да и человек в радости становиться щедрым. А горе, оно только твоё, и ты сам должен хлебать его полной ложкой и выхлебать до конца, до донышка, чтобы освободить место для радости. И у каждого едока своя миска, и своя ложка, и своя похлебка, так что бери ложку - и вперед!

Рядом с Изей, положив голову на лапы, лежал Миша и тоже смотрел на воду. Он тоже все это время хлебал своё горе, считая, как впрочем, и каждый, что его миска - самая большая, а горе - самое горькое.


Игната и Большой во Втором Мире не было. Они ушли по делам. Кроме горя была ещё и работа, которую надо было делать, не смотря ни на что. И они, Воины Духа, железной рукой отодвинули от себя горе, они не могли, не имели права, остановиться и начать хлебать, пока не станет просвечивать дно, поэтому они просто выплеснули его из своих мисок, а миски разбили, не оставив места для горя.


Где всё это время находилась Большеглазая, не знал никто, она тоже куда-то исчезла, что, впрочем, было делом обычным - кошка, она и есть кошка, чтобы гулять "сама-по-себе".


*


Гурину снился сон: он лежал на поляне рядом со своим огородом, на мягкой зелёной травке, подставив лицо ласковым солнечным лучам. В траве стрекотали кузнечики. По яркому голубому небу плыли облака, одно причудливей другого.

Лежал он давно и неподвижно, и один из глупых кузнечиков, видимо посчитав его безопасной частью природы, вдруг вспрыгнул ему на грудь. От неожиданности Гурин дернулся и проснулся.

Над ним было яркое голубое небо, по которому плыли облака, одно причудливей другого. На груди у него сидел кузнечик, с любопытством глядя ему в лицо. Лежал Лева, по-видимому, уже давно - тело затекло, а пальцы, в которых он все ещё сжимал весло, свело судорогой.

Увидев (или почувствовав), его пробуждение, кузнечик стреканул в траву.

Лева разжал пальцы, оперся на онемевшие руки, с большим трудом сел и осмотрелся.

Лев, конечно, не знал, где находится, но то, что он увидел, понравилось ему гораздо, гораздо больше, чем "перламутровый" туман!

Он сидел на мягкой изумрудной траве, плотным, без проплешин, ковром покрывающей ровную, плоскую как блюдо, предгорную долину.

За его спиной, метрах в пятистах, были голые отвесные скалы из синего камня, отполированного временем, вершины которых терялись в облаках.

На горизонте изумрудную долину ровной полосой обрамлял лес.

Никаких признаков цивилизации Лев не заметил.

В некотором отдалении, на траве, соперничая белизной с облаками, неподвижно лежали... шары, побольше и поменьше, некоторые совсем маленькие, а некоторые - достаточно большие, но все идеально круглые. Сделаны они были из какого-то мерцающего, даже "светящегося" белого материала.

Происхождения шаров Гурин, разумеется, не знал, но что-то ему подсказывало, что они не искусственные, что это что-то природное. Уж очень они чем-то (чем?), напоминали ему куриные яйца.

Не видя вокруг ничего опасного, Лева встал, чтобы размять затекшее тело, по которому бегали мурашки.

Вдруг один из шаров, самый большой, лежащий метрах в двадцати от Гурина, задрожал, покрылся, словно яичная скорлупа, трещинами и раскололся, выпустив на волю сверкающее облачко, состоящее из маленьких разноцветных шариков.

Разбросанные взрывом, шарики довольно быстро сбились в кучку и неподвижно повисли над расколотым шаром, который продолжал распадаться всё на более мелкие кусочки, пока не стал маленьким бугорком беловатой пыли.

Ещё какое-то время сверкающее облачко повисело на месте, потом шарики, словно приняв какое-то коллективное решение, с тихим жужжанием дружно двинулись в направлении леса, заметного на горизонте.

Пораженный необычностью и красотой увиденного, Лева остолбенело стоял на месте, с грустью провожая взглядом уходящее сверкающее облачко.

И "облачко", словно уловив его нежелание расставаться, остановилось и опять повисло неподвижно.

Потом от него отделился один шарик, самый крупненький, как показалось Леве, и двинулся в его направлении.

Подлетел и, словно в нерешительности, остановился в паре метров. Размером он был с тэнесный мячик. Мягкий и пушистый, даже какой-то... "беспомощный", он вызвал у Гурина умиление и невероятно сильное желание к нему прикоснуться, приласкать. И Лева протянул навстречу малышу раскрытую руку, приглашая к встрече, показывая, что тому нечего бояться.

И, словно преодолев нерешительность, "пушистик" рывком снялся с места, ткнулся в Левину ладонь и тут же отскочил обратно, вырвав из ладони кусок мяса!

Ошарашенный Гурин, даже не успев толком почувствовать боль - укушенная рука тут же повисла парализованная - обалдело смотрел на крохотный жующий окровавленный ротик, а к нему, возбужденно жужжа, уже приближалась вся сверкающая стая.


*


На берегу озера в Первом Мире стояла Большая и смотрела на воду.

Вода в озере больше не была ни зеленой, ни игривой. Она была неподвижной и черной, как антрацит.

Собственно говоря, озеро тоже уже не было озером. После того, что случилось, она проложила новую дорогу в Первый Мир, более безопасную, и уничтожила "иллюзию озера", созданную когда-то ею самой. И теперь озеро было тем, чем оно было - "дырой" без дна, уходящей неизвестно куда.

Да и само место, не прикрытое иллюзией, выглядело совсем по-другому. Сейчас это была котловина, обрамленная отвесными голыми скалами, и на самом дне этой котловины, далеко-далеко внизу была "дыра", наполненная чем-то черным, издалека похожим на воду.

Большая каждый день проверяла состояние "воды" в котловине. Вода не всегда была черной - когда-то она вообще не была черной! Временами она светлела, становясь почти прозрачной, или приобретала какие-то оттенки - но сегодня она впервые была абсолютно черной и из котловины ощутимо тянуло жаром. Всё это очень встревожило Большую.

Используя своё Знание, она многократно усилила алый поток энергии Матери, проходящий через её "корневую чакру" и индиговый поток энергии Отца, проходящий через её темя, а сама стала сосудом, дав им возможность смешаться. И когда они встретились и, смешавшись, вспыхнули Очищающим Фиолетовым Пламенем, она, обжигая руки, взяла это Пылающее Солнце и бросила в бездну, наполненную Мраком!

Потом долго, безо всяких мыслей, обессиленная сидела на берегу...

Прейдя в себя, увидела, что "вода" в озере просветлела и больше не выглядела такой тревожащей.

Тем не менее, тревога у неё не прошла, она отлично понимала, что это ненадолго и что "прорыв" может произойти в любой момент. И что тогда будет? Что будет, если она не сможет остановить и нейтрализовать эти разрушающие энергии и они прорвутся здесь, на Портале, на её "участке", и уйдут в другие Миры, испепеляя всё на своем пути?

И первым будет Главный Мир, Мир, откуда пришли её помощники - ведь это он - причина происходящего!

Большая вздохнула - что толку задавать самой себе "риторические" вопросы? Ведь она отлично знала, "что" будет! Исчезнувшие цивилизации, мертвые, сожженные, навсегда безжизненные планеты, висящие в пустом Космосе, как "напоминание" - мало ли она сталкивалась с "этим" за время своей практики?..


Сейчас, когда они с Игнатом фактически остались вдвоём - Изя и Лохматый не в счет, они с головой погрузились в свое горе, которое стало для них смыслом жизни - им было трудно, очень трудно! Игнат был хороший помощник, опытный и понимающий, но их было только двое! Двое! И рассчитывать они могли только на себя!

Как она радовалась появлению Виолетты! А ты, Большеглазая, боевая подруга, ты-то где? И ты, Иван-царевич, колючий как кактус и жутко упрямый, что с тобой? Да и вы, смакующие свое горе, словно "божественный нектар"? Где вы все? Что осталось от нашей семьи, от наших семи "я"?..

Нет, она не жаловалась - ей вообще могли не прислать помощников, дело вовсе не в том, что ей трудно, а совсем, совсем в другом! Ей, ещё не так давно полностью самодостаточной, не хватало их самих! Ей не хватало вечерних посиделок, песен у костра, Изиной руки на плече, их общих походов на огород, смеха и молоденьких хрустящих огурчиков на столе...


Большая вздохнула, утерла слезы рукавом ковбойки, лихо высморкалась при помощи пальца (Виолетта научила), встала и пошла домой.


*


Прожевав, воодушевленный "пушистик" ринулся в новую атаку.

Но Лева уже успел подготовиться и встретил его веслом, зажатым в правой, здоровой руке. И встретил, надо сказать, хорошо.

Гурин, в общем-то, спортивный парень, член ОСОВИАХИМ, никогда не играл в теннис, считая этот вид спорта буржуйским, но этому удару мог бы позавидовать любой опытный теннисист!

Однако Лева даже не успел порадоваться своему триумфу, потому что другой "пушистик", незаметно подкравшийся сзади, клюнул его в ногу.

Падая, Лев успел здоровой ногой отразить нападение ещё одного, но его не спасло даже то, что нога была в ботинке - она мгновенно онемела и перестала работать.

И теперь Лева лежал на земле, недвижимый, с единственной работающей рукой, сжимающей весло.

Как и тогда, в далеком, несуществующем Главном Мире, он отлично понимал, что победитель уже определен и игра, как и тогда, в той далекой гонке по осеннему лесу, ведется только на время.

И, может быть, именно поэтому, он, как и тогда, всецело отдался самой игре, уже нисколько не заботясь о её исходе.

Противник напал, и Лева, рассмеявшись, принял веслом ещё одну подачу, направив мячик далеко за пределы поля противника, потом ещё одну, и ещё...

Словно озадаченные столь неожиданным и упорным сопротивлением, сверкающие "пушистики" снова сбились в кучу, и, тихо жужжа, вели совещание.

Потом, видимо приняв решение, стая медленно двинулась по направлению к нему, одновременно растягиваясь в ленту. "Мячиков" было много, гораздо больше, чем ему показалось вначале.

Паралич, распространяясь по всему телу, уже достиг и здоровой руки, в которой Лева, сам не понимая как, всё ещё продолжал сжимать весло.

Собрав всю свою волю, Гурин попытался приподнять руку, но это ему не удалось.

И тогда он, сделал последнее, что мог ещё сделать - набрал побольше слюны и плюнул в ближайшего "пушистика". И попал! От неожиданности обнаглевший "пушистик" отпрянул назад, облачко тормознулось, и Лева выиграл ещё несколько мгновений.

И вдруг, в самую гущу нападающих, с гортанным криком, врезалось что-то синее!

Мгновенно забыв о его существовании, разбросанные ударом "пушистики" кинулись на новую жертву, закрыв её от глаз Гурина. И только солнечный лучик, отразившись от серьги в маленьком ухе, блеснул, прорвавшись через плотное кольцо очаровательных убийц.

А со стороны скал к Леве прыжками неслась Розовая Кошка, разъяренная и огромная, размером с корову!

Подскочив, Большеглазая остановилась, присела на задние ноги и издала предупредительное шипение. Пушистый хвост, описывая дугу, яростно хлестал её по бокам, разбрасывая искры.

И бандиты поняли. Они отпрянули, оставив на земле неподвижное, безжизненное тело маленькой Синей Охотницы.

Кошка ещё раз угрожающе зашипела, потом, как котенка, аккуратно взяла Гурина зубами за шиворот, и понеслась к обратно к скалам.


*


Изя проснулся и, как обычно, заученным движением протянув руку, взял ложку и придвинул к себе миску с недохлёбанной с вечера горькой похлёбкой - своим горем.

Зачерпнул полную ложку, поднес её ко рту - и вдруг понял, что больше не может сделать ни одного глотка - не может! Что он объелся и его тошнит от этой горечи!

Толчком отодвинул миску, спрыгнул с кровати и потянул носом воздух - с улицы аппетитно пахло "флотскими". Вдруг почувствовав зверский голод, словно не ел уже как минимум сто лет, откинул полог и вышел на улицу.

Возле очага, как обычно, хлопотал Игнат.

На берегу озера, как обычно, дожидаясь завтрака, щека к щеке сидели Миша и Большая и смотрели на воду, и она, как обычно, обнимала его за шею.

Как обычно, дул легкий ветерок и волны с тихим шелестом накатывались на берег.

Всё было "как обычно".

И в то же время все было "не обычно"!

Флотские, которые готовил Игнат, имели вкусный, манящий запах, вызывали желание поесть.

Вода в озере, чистая и прозрачная, вызывала желание искупаться.

Сидящие на берегу друзья вызывали желание сесть рядом.

Появление сразу стольких желаний вместо единственного - умереть, овладевшего им после исчезновения Виолетты и лучшего друга, почти брата, было очень, очень необычным!

Изя приветственно махнул Игнату рукой, и провожаемый его внимательным взглядом, направился к озеру.

Они не повернулись к нему навстречу, только Миша поприветствовал его слабым движением хвоста.

Изя давно не видел Большую. Да, он встречался с ней почти каждый день, да, при встречах он смотрел на неё - но он её "не видел"! Изя не видел никого и ничего, кроме собственного горя. Он втянулся в горе, словно в наркотик, и едва не стал его вечным рабом.

А сейчас, глядя на Большую, он её "видел"!

Она выглядела постаревшей и очень уставшей, а в глазах у неё, когда она подняла голову, Изя увидел печаль...

Сердце у него сжалось, он опустился перед ней на колени, бережно взял её руки в свои и начал целовать, плача и бормоча: "Прости, прости меня... я скотина... эгоистичная скотина... самая распоследняя свинья... прости меня, милая... прости...".

Она отняла руки, обняла Изю за шею и прижала его голову к своей груди. Он, все также стоя на коленях, тоже обнял её...


Игнат с Мишей уже и позавтракали, и убрали за собой, а они все сидели и сидели, не разнимая объятий, словно боялись опять потерять друг друга, и небо у Изи над головой больше не было серым - оно было голубым. И "бывшие серые" волны, теперь ярко-бирюзовые, с тихим шуршанием накатывались на а ныне "янтарный", песок, не так давно тоже бывший серым.

В этот же день, но уже вечером, они впервые за долгое время разожгли костер, и, как прежде, все вместе, долго сидели на берегу.

Когда через несколько дней Изя опять вспомнил о своей недохлебаной горькой похлебке и пододвинул к себе миску, он с большим удивлением обнаружил, что похлёбки в миске стало гораздо меньше, словно кто-то, воспользовавшись его отсутствием, отъел из миски изрядную порцию.


*


Вблизи неприступные скалы оказались не такими уж и неприступными - кое-где их рассекали глубокие трещины. По одной из таких трещин Большеглазая и начала подниматься, не выпуская из зубов свою ношу. Трещина была крутой и узкой, она очень спешила и Гурин, тело которого постепенно обретало чувствительность, пересчитал боками все выступы.

Наконец долгий подъём закончился, и она выскочила на маленькую, относительно ровную каменную площадку, расположенную перед низким входом в пещеру.

На площадке, подогнув ноги по-турецки, сидела улыбающаяся Виолетта.

Рядом с ней, положив голову ей на колени, закрытые оборванной юбкой, лежал черноволосый кудрявый юноша, одетый в красные спортивные трусы с полоской. Он был без сознания и с перевязанной грудью. Повязкой, как отметил Лева, послужил оборванный подол Виолеттиной юбки.

Появление Розовой Кошки, конечно же, было для него неожиданностью. Но встретить здесь Виолетту, да ещё и не одну - это было для него полнейшей неожиданностью!

Большеглазая аккуратно положила Гурина на землю и села, тяжело дыша. "Никогда в жизни не видел уставшей кошки!" - подумал Лева, и эта мысль его так развеселила, что он начал хохотать.

К нему присоединилась Виолетта, и даже Розовая Кошка, уже принявшая свои обычные размеры, подмигнув Гурину левым глазом, сидела с улыбкой на лице.

Просмеявшись, Лева кивнул в сторону незнакомца - "Кто это, Виолетта?"- на что и получил ответ в её стиле:"А ты как думаешь, Иван-царевич? Кто он? Я бы тоже хотела знать...".

Посовещавшись с Большеглазой способом, недоступным для его понимания, Виолетта сказала Леве, что рассиживаться им некогда и надо трогаться в путь. И в состоянии ли он, Лев, передвигаться самостоятельно. Он был "в состоянии".

Первой в низкий и узкий лаз в пещеру проскользнула Кошка.

Следом, как заправский пластун, протиснулась Виолетта.

Лева снаружи подал ей незнакомца и они, с максимальной осторожностью, пропихнули его внутрь пещеры.

"Какое счастье, что мы все такие худые!" - подумал Гурин, с трудом пролезая в узкий проход в темную пещеру.

В пещере, к его удивлению, было светло - она была наполнена светящимся, так хорошо знакомым Гурину, перламутровым туманом.

Виолетта легко, безо всякого труда, подняла на руки незнакомца. Лева, все ещё слабый и шатающийся, ухватился - по её указанию - за её пояс, Розовая Кошка вспрыгнула на плечо Виолетте и все они, в одной "связке", они углубились в туман.


*


Уже побывав на "бывшем" озере и проверив состояние воды - сегодня оно было вполне удовлетворительным - Изя и Большая, рука об руку, шли на огород.

Теперь они расставались только на ночь, а всё остальное время суток были вместе. Вместе работали, вместе отдыхали.

Огород, приведенный в порядок после долгого отсутствия, снова начал приносить радостное разнообразие к столу.

Но, не смотря на то, что они за ним добросовестно и регулярно ухаживали, огород уже не выглядел таким жизнерадостным, как прежде. То ли ему не хватало жизнеутверждающей энергии Виолетты, то ли преданной восторженной любви Гурина, но все растения казались какими-то бледными и худосочными. Зато сорняки, почувствовав свободу, ринулись завоевывать оставленные когда-то позиции.


И сейчас, подойдя к огороду, "земледельцы" с трудом разглядели в траве грядки, ещё в недалеком прошлом ровные и ухоженные. Засучив рукава, они принялись за работу.

Солнышко изрядно припекало, запах свежей земли и травы, разогретой светилом, кружил голову.

Маленькая голубая ящерка, сидящая на куче вырванных сорняков, поворачивая из стороны в сторону свою точеную головку, с интересом наблюдала за происходящим.

У Большой работа застопорилась - вот уже несколько минут она, в общем-то, женщина далеко не слабая, сражалась с сорняком, здоровенным и упрямым.

Изя, оставив работу, некоторое время с улыбкой понаблюдал за ней, потом, видимо вспомнив всем известную "сказку про репку", пришел на помощь.

Сорняк поддался легко, и они, не ожидая столь легкой победы, совершенно не соизмеримой с приложенными усилиями, с хохотом упали на землю, прямо на мягкую кучу свежесорванной травы, едва не придавив любопытную ящерку.

Большая хохотала, запрокинув голову, и Изя увидел у неё на шее и на груди, там, где расстегнулся ворот ковбойки, выступившие от жары и от работы маленькие капельки пота.

И то ли от жаркого солнца, то ли от дурманящих запахов разогретой земли и травы, но голова у него закружилась и он, не совсем понимая, что делает, слизнул языком одну капельку.

Большая вздрогнула, перестала смеяться и замерла, а кожа на её шее мгновенно покрылась мурашками.

Капелек было много, и Изя слизнул ещё несколько... и ещё несколько... но их все равно оставалось много! И тогда он осторожно, что бы не поцарапать, провел рукой сначала по шее, а потом - по груди, там, где расстегнулся ворот ковбойки...

Но этого тоже было недостаточно, потому что под ковбойкой тоже были капельки, и ему ничего не оставалось, как расстегнуть сначала одну пуговку, потом другую...

Большая лежала молча и неподвижно, и Изе показалось, что она уснула.

Чтобы это проверить, он тихонечко поцеловал её в губы, и тут она неожиданно распахнула глаза и, встретившись с ней взглядом, Изя потерял последнее соображение. Ему, как от удара по голове, мгновенно отшибло память - и он забыл обо всем: о возрасте, о своем устойчивом страхе перед женщинами, об отсутствии потребностей и возможностей...


А любопытная, маленькая, голубая ящерка, которая с травяной кучи перебралась на соседний пенек, наклонив набок треугольную головку, с не меньшим, (если не с большим!), интересом, продолжала наблюдать за происходящим...


*


В маленьком Втором Мире, в котором никогда не происходило никаких перемен, произошли таки маленькие перемены - Изя переселился в хижину Большой и теперь они жили в её хижине, как супружеская пара.

Игнат и Миша приняли этот факт как совершенно нормальный и естественный.

Игнат, без тени улыбки на лице - только глаза смеялись, сказал "молодожену", что он, Изя, очень счастливый муж - ведь ему досталась немая жена!

И это было правдой, то, что он был счастливым.

Прожив жизнь в вечном страхе, Изя Кац, доживший до "седых висков", никогда не знал, что такое любовь.

Страх, так же, как и горе, делает человека рабом, забирая все его чувства.

Конечно, у него были женщины, особенно по молодости - но все это было как-то мимоходом, ни к одной из них он даже не привязался по-настоящему.

Потом - женитьба без любви, на женщине с хорошей биографией, как и положено, хохлушке. Сама женщина интересовала его мало даже поначалу, и очень скоро перестала интересовать совсем. Любила ли она его - он не знал, ему это было совершенно безразлично. Так и жил. Единственной отрадой и "любовью" была бутылка, закрывшись с которой в кабинете, он "надирался до белых соплей".

И сейчас, когда в конце жизни, прожитой, как он считал, совершенно бездарно и постыдно, к нему пришла любовь, он старался поймать и сохранить каждый миг, каждую крупинку своего "незаслуженного" счастья, угадать каждое желание своей любимой, чтобы немедленно его осуществить.

Он готов был сделать для неё всё! Совершить что-нибудь значительное, какой-нибудь подвиг... или что-то ещё, подтверждающее, что он не совсем бросовый человек, что он достоин её любви!

Но никаких возможностей для подвига не представлялось, и Изя искренне страдал от их отсутствия.


Любовь изменила его. Он стал как бы другим человеком, словно у него открылись глаза и уши и он стал слышать, видеть и чувствовать не только себя, но и всё вокруг.

А душа его развернулась и стала большой и щедрой. Изя готов был поделиться с любым всем, что имел. Неважно, что он ничего не имел, дело-то не в этом!

И изменился Изя не только внутренне, он сильно изменился и внешне. Из глаз ушла тоска, они стали блестящими и молодыми. Как следствие ежедневных утренних пробежек вокруг озера исчез живот, тело приобрело гибкость и подвижность, и выглядел он помолодевшим как минимум лет на десять.


Однажды, по прошествии какого-то времени, Изя случайно наткнулся на свою забытую миску с горькой похлебкой и обнаружил, что она пуста.

Но это совсем не означало, что он забыл своих друзей, Лёву и Виолетту, наоборот, теперь он вспоминал о них гораздо чаще, теперь он не боялся вспоминать.

Теперь, когда горе ушло, и в сердце поселилась любовь, воспоминания о них больше не были тяжелыми и горькими, как полынь. Они были легкими и наполняли душу радостью и светлой печалью.


*


На берегу озера, на мягком песке, положив голову на лапы, лежал Миша и смотрел на воду. Ему было плохо.

Каждый день он добросовестно полной ложкой хлебал из своей миски горе, а оно всё не кончалось и не кончалось...

Ну не мог он, не мог он смириться со своей потерей! Что этому мешало? Он не знал. Может быть, знаменитая "собачья преданность"? Но только он не мог смириться с потерей! И горе в его миске не только не уменьшалось, наоборот, его становилось все больше и больше, и в какой-то момент его стало так много, что Миша отказался от другой пищи, теперь он хлебал только своё горе. Его больше не волновал запах когда-то так любимых "флотских", которые готовил хлопочущий у очага Игнат.

Уже вторую неделю Миша ничего не ел - он принял решение умереть. Даже не "принял решение", просто перестал сопротивляться этому желанию.

Его друзья ничем не могли ему помочь, хотя и очень хотели, потому что это был "его" выбор!

И сейчас он лежал на берегу, ко всему равнодушный и уже наполовину ушедший.


А, в остальном, все шло своим чередом: Игнат хлопотал по хозяйству, Изя делал свою каждодневную зарядку, а Большая сидела на своем любимом камушке и тоже смотрела на воду.

В общем, утро было как утро, как и многие другие утра, каждый был занят своим делом и поэтому никто даже не заметил, как из каменной хижины вышла на берег группа людей и замерла, наблюдая за происходящим.

Первой что-то почувствовала Большая.

Она вздрогнула, медленно повернула голову и вдруг вскочила, ЗАКРИЧАВ: "Смотрите! Смотрите!" - и побежала к хижине, откуда к ней навстречу уже бежали и Иван-царевич, и Розовая Кошка, и Виолетта, положившая на землю какой-то большой тюк, который до этого держала на руках!

А следом за Большой бежал Игнат с поварешкой к руках!

И Изя!

И Миша, с плачем и смехом, словно маленький щенок, писая от восторга! А на берегу озера валялась его опрокинутая миска, и горе, вылившись из миски, тут же ушло в песок, оставив после себя только маленькое влажное пятнышко, через пять минут высушенное солнцем и ветром...