# Вдоль по Англии дождливой, по-над Темзой разливной

Анатолий Ефимович Гитерман

Путевой дневник, описывающий с юмором приключения молодого человека, студента, путешествующего по Англии

Анатолий Гитерман


Вдоль по Англии дождливой, по-над Темзой разливной


(путевой дневник)


На Кингс-Кроссе


-Эй, мэн, хочешь крэк? - спросил искоса плотный черный человек афроамериканской национальности, затушевывая профилем перспективу Каледонской дороги. Я возвращался из клуба "Му-ген-до", и легкость жизни, разбуженная клекотом перчаток и смехом до слез белозубых спортсменов, несла под облака, как парашют виндсерфингиста у Тель-Авивского дельфинариума. Вопрос с первого раза не дошел, и черному человеку пришлось повторить.

-Хочешь крэк?

-Покажи.

-Нет, парень, не могу. Здесь кругом полиция.

-Я не могу купить то, чего не вижу.

-Ладно, смотри.

Он разжал кулак: на розовой ладони в свете лучей предзакатнего солнца хитро блеснуло нечто, похожее на вырванный клочок кроличьего меха, завернутый в целлофан, и кулак снова исчез в кармане джинс-шаровар.

-Сколько?

-Двадцать.

-Дорого.

-Обычная цена, как и везде.

-Дай понюхать.

Честно говоря, крэка прежде и не нюхивал, просто хотелось разговором выразить солидарность черному человеку, предки которого были несправедливо лишены многих благ, а в этом вопросе у нас много общего.

-Нет, парень, не могу. Полиция кругом. Хочешь за пятнадцать?

-Дорого. Ладно, я пошел. В следующий раз,- я подмигнул наркоторговцу и. законопослушно ступил на зебру Каледонской дороги, спешно поглощающую отблески зеленого светофорного света.

На другой стороне меня догнал страстный заспинный шепот:

-Эй, мистер! - растрепанная мятая негритянка дышала в лицо грассовым перегаром. - Ты должен мне помочь. Мне нужен пафф, всего лишь маленький пафф, чтобы я не умерла, ты ведь не хочешь видеть меня холодным синим трупом, нет? Я видела, тебе предлагали крэк, ты правильно отказался - у них материал дерьмо. А мы с тобой возьмем за пятнадцать фунтов коробок настоящего марокканского граса, ты ведь поможешь мне, у меня совсем нет денег, а без паффа я умру. Но надо вести себя осторожно - здесь каждый второй полицейский, а ты выглядишь так подозрительно!

Сети морщин у глаз с проблеском чистого безумия и пепельные губы поясняли, что за двадцать лет их обладательница успела побывать во многих мирах и прожить жизни не только человеческие. Мысль о совместном раскуривании косяка с полуземным существом вдохновляла.

Мы полчаса носились по району за смуглыми пареньками 12-13 лет, которые останавливались поговорить с ней, но сматывались при моем малейшем приближении, и бестолковая эстафета продолжалась. Казалось, я иду на полной скорости, но она почему-то все время ковыляла впереди и стонала ровным, не задыхающимся голосом:

-Быстрее, быстрее! Камон, камон! Ты выглядишь так подозрительно - они боятся, думают, ты из полиции.

Страхи понятные - каждые пять минут проносились машины с мигалками. Но можно подумать, что я на большой скорости стану менее подозрительным. Хотя на скорости света, возможно...

-Дай мне деньги, и подожди - я куплю, мы пойдем в парк и покурим.

Я достал из кошелька пятнадцать фунтов. Схватив деньги, она ломанулась к метро, на красный свет перебежала через Каледонскую дорогу, незаметно сунула бумажный комок в кулак длинного черного человека в черных очках и радужной тюбетейке, прикрывающей косички с вплетенными цветными нитками, и так же незаметно растворилась в толпе. Гуллитоподобный человек зашел в книжный магазин, поговорил с продавцом и минут через пять вышел.

За эти пять минут ожидания я понял, что кидать простофиль в Англии со времен "Оливера Твиста" не разучились.

-Эй, мэн, давай мои деньги!

-Какие деньги?

-Которые тебе дала девчонка!

-Мэн, о чем ты? Тебе нужны деньги? Иди найди девчонку!

-Отдай мои деньги! Я видел, как она тебе дала деньги!

-Иди найди девчонку!

Потом мы ходили кругами возле метро, напоказ гнусавя личным английским произношением, как заевшая пластинка, исцарапанная студентами иняза, и к нему постепенно присоединялись темнокожие друзья разных весовых категорий: среднего роста, амбал, подросток, и это длилось и длилось, и два раза я ходил за "тюбетейкой" по переулку в тупик, и оба раза оскалившийся подросток выскакивал из-за спины с полусогнутой правой рукой и сжатым в кулаке лезвием, отражающим первые фонари, и останавливался по приказу тюбетейки: "НЕТ!"

-Мэн, я спас тебя дважды! Но не уверен, что тебе повезет и в третий раз! Пожалуйста, иди найди девчонку!- он молил, как массовик-затейник в танц-клубе, не желающий видеть одиноких фигур, что портят общую картину.

-Этот человек невиновен, это все девчонка, - амбал упер в мои предплечья ладони, шершавые, как неструганые доски, и вместе, хором, они загундели английскую народную песню: "Иди, найди девчонку!" Подпевать не стал, плюнул и зашагал в хостел.

По дороге зашел пива выпить в паб, кажется, тоже "Каледония". Раскрыл кошелек - несколько монет выпали. Нагнулся пошариться; пока подбирал, глядь - десятифунтовик исчез. У стойки - какие-то пары спин, мило беседуют, знать ничего не знают. Деньги, конечно, бумага, но двадцать пять фунтов в час! - это уже для романа Конан Дойла.

В "Каледонии" наутро мужик с Франции, в смысле, француз, конечно, не нашел в рюкзаке фотоаппарата. С бородкой, полуседой, под сорок, уже пора дома внуков растить, а тоже - путешественник. Туда-сюда, по сумкам - нету. Дирекция помочь не может и ответственности не несет. Усушка-утруска. Хоть Мегрэ вызывай.

Наутро собрался отчаливать - в одиночество, на природу. Трое новеньких, испанцы - юнги, только после школы, наследники Колумба, только компасная стрелка чуть сбилась к северу - попросили на скрипке сыграть. Сыграл. Хорошо, говорят.

С тем и отчалил.


Быки и яблоки


Вечером тусовался с народцем по Пикадилу-серкусу, прицеливался к углам и щелям, чтоб со скрипкой втиснуться - да где там! Все занято. Шотландец в юбке щеки дул, с волынкой целовался-обнимался; жонглер пламя фекаль...пардон, факельное хавал с остервенением, не иначе, как на всю выручку мороженого покупает; рокеры-джокеры примоченными-навороченными гитарами толпу в плясовую дрожь бросали, стрясали вознаграждение мелочным лунным дождем; художники-портретисты напряженно вслушивались в шуршание грифелей по мольбертам, хмуром бровей отпугивая мельк ассоциаций-галлюцинаций: этот слышал сеновал, ну, а тот - лесоповал, отмаргивались удивленно, вглядываясь в еще живой от ничегонеподозревания оригинал средней лохматости...

Люди ...тискались в улицах с бестолковым сознанием важности чего-то прошедшего, как мыши по рельсам метро: солидно, словно букеты к могиле неизвестного солдата, возносили к зубам бумажные кульки с промасленными чипсами, свежеспрыснутыми из свистящего бутылька-брызгалки кетчупом, сливающимся с тенью толпы, и каждый Дейл мог, жуя, смеяться по недоспешившему на помощь товарищу; хрустели початками дымящейся кукурузы смачно - вот так бы и взлетел на купол Пикадила-серкуса и ботинком его, ботинком; вылизывали разноцветные шары мороженого, громадные, как зонтик Мэри Поппинс, уничтожая слабую надежду замусоренной мостовой на частичный улет и освобождение площади; пили пиво, держались за руки, целовались, обнимались, здоровались, прощались, смотрели исподлобья, улыбались, разговаривали на всех известных языках, а бомжи-подзаборники перешли на неизвестный, но пока еще земной, ползая по скрипучему огороду пустых пивных банок вдоль ряда чугунных прутьев с завитушками и наконечниками. Темнота сует. С дырой потискаться захотелось. Поздно, время ушло.

Возле гитаристов-агит-артистов тормознулся. Поклажей о мостовую шмякнул, футляр из рюкзака торчком - оперся правой рукой, как на костыль, трехглавую раздраконенную левоножную мышцу в замызганной потертой штанине отставил в сторону, чтоб не загружалась синевой нервных окончаний, и мазь спокойно впитывала - вылитый Билли Бонс из "Острова сокровищ".

Стою, свистю, попугая подзывая - но лишь помет голубиный с крыш.

Простенькое свистел - пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам. Будь проще, и к тебе потянутся люди. Точно. Потянулся народ. Худенький профильный человечек в старой потертой зеленой куртке глядя вниз и подбирая слова с замусоренной мостовой, медленно спросил:

-О, ты играешь скрипкой?"

-Скорее, она мной.

-Что играете?

-Песни, пляски, гимны, фантазии, могу и попурри, но только на Пурим - обет дал, голодный был.

-Откуда ты?

-Отовсюду. Я ужас, летящий на крыльях ночи, с рождения в турне: Россия, Израиль, Англия. Вообще-то предки с Египта, думаю, надо проведать могилки. А ты откуда?

-С Испании. Барселона.

-А...У вас коррида и футбол.

-Коррида, да. Но я не люблю корриду.

Толпа взмахивает кетчупом на чипсах, и светофоры и задние фары машин и мигалки "Ambullance" откликаются и гаснут, шипя, на глазном дне - ну, проснись, это ли не повод помахать красной скрипкой перед толпой, отгоняя быка?

-Не люблю корриду, - говорит Карлуш.- Люди напиваются в день фестиваля в Памплоне и бегут от быков по узкой улице, притворяясь, что не страшно. На самом деле боятся, как огня, и напиваются - убить страх. Это нехорошо Ты имеешь работу?

-Нет. Ни я ее, ни она меня. Я, вообще-то, не прочь ею попользоваться, но в Англии, как я понял, туристам это запрещено.

-Приходи завтра в музей Виктории Альберт, я там убираю, может, найдется место и для тебя. Меня зовут Карлуш. А тебя?

-Джонни Капара.

-Странное имя.

-Ничего странного. Меня называл так один садовник-наркоман. Он отслужил в боевых частях три года, и одним прекрасным утром по обкурке восемнадцать раз подряд проткнул плечо своей жены ножом. В тюрьме посидел всего три месяца., после освобождения поверил в бога и развелся с женой - она слишком медленно все делала, совсем как я. Но меня он пожалел - помощник, все-таки.

-Ты куришь траву?

-Иногда.

Гитаристы поутихли, забренчали подсчетами, защелкали спичками, отламывая кончики - кому за выпивкой бежать. Один оглянулся:

-Скрипач?

Проджэмовал хорошенько с гитаристами, проехался по всему оглавлению - от "Queen" до "Хава Нагила". Они поползли в хостел, я - в Гайд-парк. Заночевал во дворе неизвестного особнячка - завернулся в спальник, как шелкопряд в кокон, по ломаной линии залег меж кустов. Ночью проснулся от шороха листьев и нависания черной фигуры сверху. Подскочил - фигуру сдуло, как осенний лист. Человек с такой скоростью бегать не может. Нечисть, наверное, силы тьмы, но сгинули со скоростью света.

Наутро в музей опоздал, испанца не встретил, и шатался по коридорам несколько часов. Микеланджеловский нахмуренный "Давид" и "Самсон, убивающий филистимлянина", впечатление произвели. Это ж надо так человека скрючить! В музыкальном зале - Страдивариус тигрой притаился. Поиграть не просил.

Из музея еду в Гайд-парк, оттуда на "двойке" в Хрустальный дворец.

В Брикстоне, перед светофором с красным заплаканным глазом, на углу у магазина два черных спорили с одним белым и один резко зааперкотил в небритый подбородок. Белый затоптался нокдаунически, подняв руки к голове, словно сдаваясь в плен. Сзади молодой парнишка шумно выдохнул, как перед стопкой. Автобус коровой полез на травяной светофорный глаз. Парнишка сзади выворачивал шею назад, и шумно часто дышал. Подбородок ерунда, подумалось, главное - зубы все целые, только привкус крови во рту, тяжелая голова и искры в глазах. Пассажиры бодро выпрыгивали и целеустремленно бежали по делам.

Призрак статуи "Самсон убивает филистимлян" парил в надзакатном поднебесье, как жаль, что в жизни все наоборот. Се ля ви.


Хрустальный дворец


Возле стеклянной входной двери на бетонном бордюре сидели парень с девушкой. Парень жевал "Сникерс".

-Ты в последнее время слишком много ешь, - обиженно сказала девушка.

-Я все время двигаюсь, ты видишь, - оправдался парень, тряся коленкой.

Девочка-ресепшонистка в приемпокое Хрустального дворца куталась в телефонный провод.

-Где проходит тренировка Стива Арнейла?

-В боксерском зале. Прямо по коридору, налево и еще раз налево.

Так, прямо. Весы, сникерсовые и кока-кольные автоматы-шкафы, лестница направо наверх, оттуда плеск воды, крики и свистки. Поворот налево. Так, медицинская комната, белые халаты, кушетки, капельницы. Вперед. Красные огнетушители на стенах. Комната для тенниса. Зеленый стол, белая сетка, красные ракетки. Великая Французская Революция. Еще раз налево. Табличка"Boxing hall".

Черная лысая голова. Маленькие прижатые уши. Нижняя фиолетовая губа рассечена, улыбка совсем бандитская. Ровные белые крепкие зубы. Массивные кисти цепляются большими пальцами за узел черного пояса с тремя желтыми полосками. Со вкусом чувак, пояс выбрал в тон коже. Он самый большой в зале, как грот-мачта на "Катти Сарк". Остальные - пассажиры.

Да, видали мы котов без улыбки. Но вот улыбку без кота... Надо улыбнуться в ответ. Как ни крути, одного поля ягода, вышли мы все из Египта. И его открестностей.

-Хай.

-Хай.

-Можно потренироваться ?

-Три пятьдесят. Ты должен заплатить на входе. Откуда ты?

-С Израиля.

-Тренируешься у кого? У Амира?

-У Рахамема.

-Не слышал.

-Кто сегодня тренирует? Стив Арнейл?

-Стив сегодня чувствует нехорошо, я заменяю.

Пошли к ресепшону. Накрахмаленное кимоно шелестело свежевыстиранной простыней на ветру.

Положил пять фунтов на блюдце в окошке "ресепшона". Тонкая рука с длинными острыми ногтями цопнула деньгу и моментом звякнула сдачу - фунт с полтиной, маленькую фиолетовую квитанцию и пронзительный взгляд из серии "ох уж мне эти вандамствующие очкарики".

В раздевалке пусто - скамейки, вешалки, душ. Нехотя распаковал рюкзак, достал кимоно. Зря приехал. Без Стива Арнейла тренировка теряет смысл.

В детские годы Стив Арнейл боролся с апартеидом и расизмом боксированием и бросками через плечо в залах Южной Африки. Ежедневное послетренировочное почернение сына мать вынести не могла и запретила бокс. Но космополитизм сына прогрессировал, и после черного пояса по дзюдо он получил черный пояс у Масутацу Оямы. Причем экзамен сдал только со второго раза - Ояма испытывал лучшего ученика на упрямство, а после экзамена сказал: "Я видел в тебе больше, чем обычный черный пояс, поэтому завалил в первый раз".

На стенах холла черно-белые боксеры колотят друг друга перчатками, прижимаясь к канатам-вантам на ринге-палубе. Собственную тень прибивают к полу кулаками голыми - свои ведь. Можно и не предохраняться. Многорукие, неподвижно стоят, как пауки - посекундно разлагаясь в траекторию удара, поучая молодежь. Мелом на зеленой школьной доске справа - расписание тренировок сборной Англии по боксу. Возле входа, на полу, переносной фанерный стенд, копии газетных вырезок приколоты кнопками, крупный черный заголовок: "Karate man stunts knock-out for charity". Мысленно приготовился к уготованной милости - фиолетовая индульгенция за три с полтиной в кармане джинс. Страхануться вот только забыл

-Кто хочет тяжелый спарринг? - интересуется бескотовая улыбка.

Самый обиженный чернопоясник в очках поднимает обе черные руки, как бы сдаваясь, улыбается: в школе он был отличником, траектория к милости - это его изобретение.

Танцуют все. Первый партнер показывает на бедро - травма, сюда не бить. Второй - на голову. Третий - область правого легкого. Кажется, на входе в зал пора прибивать сине-белую табличку-символ: человечек в инвалидной коляске.

Пыхтящий поток выносит к улыбке.

Беготня у Кингс- Кросса в лучших диккенсовских традициях на секунду вспыхивает и гаснет. Спарринг - это работа, и здесь не место ярости.

Выдох-выдох-выдох. Черные кулачища клеятся к моему солнечному сплетению с размеренностью метронома, явно приближая солнечное затмение, но яблочная клетчатка держит диафрагму. "Рабоче-крестьянская " поза - не самое лучшее изобретение пролетариата. Обошлось без милости - до соревнований далеко, летом все разморены жарой.

-Cпасибо гостю с Израиля, который тренировался с нами, - Феликс из вежливости постеснялся сказать "спасибо человеку-кидбеку, который по кайфу плющить"- Надеемся увидеть тебя снова.

-Осс, - полупереваренная яблочная отбивная проворчала в потоке желудочного сока.

Что за сила жгет и заставляет идти в помещение с фотографиями боксеров на стенах над головами, где ставит друг против друга для дружеского взаимообхлопывания голыми голенями и кулаками во имя мертвецкого кайфа и шевеления внутренностей? Соринка в глазу - кирпичное крошево египетских пирамид? Жгущее промилле с палуб работорговых шхун? Глаза девочки с Reception, в которых насмешка-воспоминание-о-телефонной-будке-с-порнокартинками-и-телефонами высушила и промилле, и вымыла соринку, и оставила лишь на пальцах запах фиолетовой краски c квитанции?

В раздевалке струи горячей воды из душевых кабинок хлещут по бетону пола, мокрые ступни отпечатываются на решетках-квадратах.

-Проводятся иногда какие-то соревнования? - спрашиваю у тренера Феликса

-Чемпионат мира 16 октября.

-Кто участвует?

-Англия, Россия, Голландия, Бельгия, Франция.

-Можно присоединиться?

-А кого ты будешь представлять?

Ворчание яблока в ответ. Ну, кого я могу представлять, что я, артист?

-Мы можем выставить тебя с нашей командой, только позвони заранее, не позже, чем за две недели.

-Хорошая идея.

С командой добрых людей, под девизом:" Мы не можем ждать милостей от природы, дать их - наша задача".

-Как долго ты собираешься быть в Лондоне?

-Еще пару дней, и двигаю на север. В Манчестер.

-Перед приездом в Лондон позвони - найдем тебе работу. В охране, ресторане. Есть шанс осенью, туристов меньше. Но ты - будь осторожен.

-Я постараюсь.

Жизнь вечна, пока остывает внутри тень быка, возбужденного красными следами своих кулаков на твоей груди.


Автобус до Мраморной арки


Страх-мумия, закутанный паутиной вен, стынет под пеплом сожженных калорий. Сердце вяло пританцовывает в такт с неоновым мерцанием реклам и баропабских огней, дрожащих в глазах прохожих единственной мыслью. День замирает, прислушиваясь к шепоту налегающей ночи.

Из-под ног улетает, отдаваясь ночному ветерку, оболочка еды - пластиковые пакеты с клеймом "Tesco", всеанглийской сети супермаркетов, директор Тесси Коэн, - эй, египтяне и маррокане, подметайте крошево ваших пирамид. Камень на камень, кирпич на кирпич - строились пирамиды. А наш дедушка Вова во время строительства подохнуть еще не мог - вследствие небытия. Но та же пирамидная пыль гнала его по шалашам и Шушенским, писать молоком и кушать чернильницы иногда. Революции будут продолжаться, пока стоят пирамиды-напоминания. И тессикоэны в отместку мобилизуют египтян на строительство пирамид-суперов.

Подходит "двойка". Еле впихнулся с рюкзаками и скрипкой, водителю сую двадцатку

- Sorry, no change, sir.

Умоляющий взгляд летит внутрь автобуса, но не падает привычно на пол в поиске книжной мудрости, а послетренировочным синдромом заведенной секс-машины цепляется за живые глаза молоденькой тоненькой смуглой девочки в середине у окна, с острой тонкой челюстью и плавным изгибом длинной шеи Нефертити и царским изяществом протянутой ладони с поблескивающим фунтом.

Вот и слава пришла, думаю, - еще застежки на футляре не расстегнул и смычок не наканифолил, а уже деньги дают.

-Thank you, - звякнул монеткой в окошечко водителю, зажал десятипенсовик-сдачу в ладони, и сел рядом с египтянкой - побренчать на струне генетической вины...

ЕЕ звали Шой, и родом она оказалась с Ямайки, где зимой учит компьютеры в колледже, а летом в Лондоне подрабатывает в "MacDonald's" на каникулах, и лишним фунтом поделилась не на футляр глядя - одиноко надеясь на пару чужих и своих слов, что отпихнут дребезжание автобусных расшатанных захватанных поручней-погремушек.

Выйду, думаю, разменяю где-нибудь двадцатку, отдам ей фунт, провожу до дома и останусь на ночь и женюсь и уеду на Ямайку и стану ямайцем, где мягкий климат и люди добры и заостряют челюсть в попытках стать еще добрее как известный боксер Джонсон, которого показывают по Eurosport, и не стесняются отдать фунт за музыку, которая еще не прозвучала, потому что верят в бога и никогда не хрумкают яблоками, а всасывают текучую мякоть клетчатки мангов и гуавов с присвистом...

А ведь в фунте шесть шекелей целых, вспоминаю. Ты-то безработный баск, а у нее full-working permit...

-Брикстон, - объявил водитель. Как мне сказал впоследствии водитель "лорри" Пит, Брикстон - лежбище криминалов-нелегалов с Ямайки и окрестностей.

Шой встала, и пошла к выходу, и мой взгляд скользнул следом за худыми ногами в тонких черных капроновых чулках, и привычно опустился вниз в поиске книжной мудрости, но только пыль на полу, звездная пыль на сапогах, желание загадывать поздно, да и когда они исполняются, желания?

"It's only thought that counts"- написано в вагонах метро. Без пояснения, правда, что за мысль.

А я знаю. Это моя мысль про шесть шекелей.

На Мраморной арке вышел и купил в магазине две коровьи колбаски, апельсиновый сок и хлеб. Под газетным стендом, снаружи, ножик столовый, с черной ручкой, валялся - подобрал: колбасу кромсать. А потом удивляются - чего это быки на людей бросаются? Но -закон жизни - мы все, невегетарианцы, немножко тореадоры в душе, особенно после тренировки.

Что наша жизнь - коррида !


Голландский парк


Поздно. Пора спать. В поиске спокойного чистого места для спального мешка иду по ночным безлюдным улицам Лондона. Вывеска на заборе - Голландский парк. Вот тебе и Голландия, ехать не надо. Узкая дорожка, слева - парк за забором жиденький, просвечивает, листья и ветки сквозь прутья тянутся. Иду, не останавливаясь, в поиске густых надежных кустов, вдоль забора - невысокий, по пояс, прутья-копья наконечниками вверх, так и хочется - перекинуть рюкзак и перелезть, замирая низом живота на секунду, и идти уже между деревьев, но - люди, много молчаливых мужчин вдоль забора, кто-то - прижавшись животом к прутьям, кто-то - спиной, носками ботинок цепляются за белую линию велосипедной дорожки, молча встречают вглядом и не смотрят вслед, мне кажется - не смотрят вслед ушедшему.

Справа - стены домов, и каменные заборы между домами, высоко - не перелезть, справа меньше людей, у каменных каминоподобных беспросветных стен.

Один лысый одинокий молчаливый мужик стоит посередине, понятно почему - уж слишком пристально-безумный взгляд не мигая, но не оборачиваюсь на пепел - он сгорел между остывшими каминами и копьями, в диком неумении выбрать. Длинная, слишком длинная дорога за околицей голландского парка - вперед. Мысленно готовлюсь через пару дней свалится у знакомой вывески "Голландский парк".

Внезапно одинокие молчаливые мужчины кончаются. На высоком плинтусе греют спины об остывающее тепло зазаборных ночных снов, уткнув раскумаренные подбородки в неразгибающиеся колени молодые инквизиторы, сжигающие Марию Хуановну, ночную спасительницу от походов за валерианкой. Черный высокий человек, периодически подталкивая стену камина ладонью правой руки, что-то говорит вслед. Гномы на плинтусе смеются громко вслед непонятному быстрому движению - бесполезному ночью, как им кажется.

Пара велосипедистов быстрых навстречу, пара собаководов, вернее, собак-человеководов, люди бегут вслед.

Останавливаюсь передохнуть. Рюкзак со скрипкой снимаю, прислоняю к стене, крючок спиннинга царапает бурый кирпич. За кадром - осуждающее сопит деда Вова.

-Эй, мэн, хочешь "пафф"? - кричит Белоснежк-стеноподпиратель, предводитель гномов.

-Почему бы и нет, - в этой короткой фразе - клубок, две беспыханные трезвые недели одиночества и мыслей.

-А ты нам сыграй на скрипке, о'кей?

-Олрайт.

Подхожу, заворачиваюсь уютно в родное сладкое до боли облако-одеяло дыма, вместе с черно-белой толпой подбородо-коленчатых гномов.

Белоснежк протягивает истекающую дымом влажную сигарету. Затягиваюсь, поджав губы, в страхе СПИДа. У братьев Гримм насчет синдрома ничего не написано, но цензура и в те времена свирепствовала, не будем забывать.

Сильный марокканский грасс. Шейный позвонок щелкает предохранителем.

Тело подходит прямыми ногами к рюкзаку, руки выцарапывают футляр, звякают защелки, перебор струн большим пальцем, душа растворяется в сказочных звуках звучных сказок мама ночью перед сном чтобы не боялся заснуть и увидеть что-то ...не я это играл - страницы книги "Сказки народов мира" скользили по струнам, и парк стоял молча, и велосипедисты-агенты полиции куда-то пропали, сгинули, нечистые.

Есть ли что-то выше, когда ты стоишь и продуваешь душу насквозь звуком, готовясь к пустоте, а все вокруг стоит и молчит, пытаясь в звуке услышать эхо вопроса - почему я, все, такое большое, стою и молчу?


В Гринвиче


Люди играют в футбол и ходят по дорожкам, не замечая визга газонокосилок и пил - хмурые деловые садовники подрезают природу, наводят геометрию, добавляя в лесной воздух чистый терпкий запах свежесрезанной молодой травы.

Уверенные своей рабочей нужной хмуростью, они первыми вдыхают терпкий запах, слышат хруст острых травинок под подошвами, стригут Землю под ноль раз в неделю, военные парикмахеры Земли, никуда не убегут - обречены, за грехи.

На Гринвичском пирсе, в яме - клипер "Катти Сарк", когда-то самый быстроходный парусник мира, перевозил почту из Америки в Европу. Изобрели телеграф - парусник перешел на перевозки чая. Сейчас его нанимают крутые бизнесмены - для прогулок.

Cмотрел на корабль, сидя на скамейке, накрахмаливался чипсами. Туристы вереницей шли к кораблю и обратно, пассажиры - на катера, до Лондонского моста.

Вокруг Катти Сарк бегали две девчонки за парнем, играли в догонялки-убивалки. Прям как у Альтова: "Секс начинается с беготни". Все девичьи пинки и прямые доставались воздуху, а он убегал, то лениво, то быстро, иногда хлопая ладонью встречные и кроссы по косичкам и кудряшкам, приторно-притворно охал от пинка кроссовком в печень. Устали и облокотились, отдыхая, на перила, глядя вниз, на киль "Катти Сарк", о чем-то разговаривая. Родители позвали их, и они ушли .

Справа, на краю скамейки, сидел мощный черный человек, бородка-пучок телепалась на мощной челюсти по ветру. Один раз посмотрел резко искоса - я чуть не подавился! Аж челюсть заныла - от невидимого бокового. Он кого-то ждал. По взгляду он был не из тех, кто просто так сидит часами.

Перешел по тоннелю под Темзой на противоположный берег, позеленевший от времени рекламный щит поясняет - "Признанный лучший вид Лондона". Правда, красиво - Темза, мачты клипера, фасад и колонны королевского дворца, второй дворец окружен строительными лесами. Только начали его строить, как один принц все деньги разбазарил - еще не знал о том, что экономика должна быть экономной. Так до сих пор и строят.

Прошел по тоннелю обратно. Распушенная бородка с челюстью и косым взглядом исчезли.

Поставь кто на "Катти Сарк" паруса - запылали бы.

Трое больших черных людей подступали к пирсу, тащили к закату неохотную ночь. Один смеясь, жестикулировал и рассказывал, показывая пальцем на край скамейки:"Он здесь сидел, снова, я видел, как он ждал". Они, смеясь, шли неторопливо к закату, плотно, не пропуская через себя прохожих пассажиров. Потомки матросов с Колумбовских каравелл.

Осел холод. Двинулся к метро, мимо церкви. Закапал колокольный звон, несколько нот, сверху вниз, неоконченной гаммой, "ми-ре-до-си-ля-си-ля-соль". Присел на рюкзак у фонарного столба - послушать. Люди мимо шли, заходили в кинотеатр. Молодой парень нахмуренно ждал кого-то, и звон ему, очевидно, мешал. Подошли со стороны заката двое его радостных друзей, он перестал хмуриться и они вместе пошли смотреть кино. Я остался слушать звон.

В закусочной кебабной напротив семья пакистанцев - отец, мать, сын - разговаривали. Сын повисел на перекладине над входом пару секунд, вышел на тротуар, разбежался, и пнул в прыжке левой ногой закат, раздражаясь звоном, загрузившись взглядом в замусоренный асфальт.

После удара колокольня повсхлипывала по закату и притихла.

Я зашел в книжный магазин "Все за один фунт". Купил стихи Бродского и книгу про бокс, с фотографиями и рисунками. Открыл наугад. Джон Мэйс, по кличке "Цыган", великолепно играл на скрипке, один из первых чемпионов Англии по боксу.

Вышел на улицу в 10 вечера. Прохожие шли, разговаривая и смеясь, из паба в паб. Фонари и месяц путь освещали.

Двое лысых топали в обнимку, с явным отпечатком детского желания кого-нибудь убить на лицах-кирпичах. Колокольного звону, ясно, наслушались.

В ближайшем пабе молодой Шерлок Холмс играл в "Hangman", прихлебывая свою лагерную пинту. Большинство населения Англии пьет лагерь - светлый, не сильно загружающий. Я смотрел, как он правой нажимает на кнопки, левую с пинтой лагеря держа у подбородка.

Каким-то дедуктивным методом Холмс уловил стоящего сзади, обернулся.

-Никак выиграть не могу. Эту машину можно победить только кувалдой.

-Зато пара-тройка партий - и экстерн в Оксфорде обеспечен.

-Хочешь, сыграем?

Проиграли две игры, по пятьдесят пенсов. Так легко играть в чужой стране на чужие деньги.

-Что в Гринвиче делаешь?

-Путешествую, работу ищу.

-Здесь не найдешь ничего. Езжай на север - там фермы, хозяйства, угодья.

-Хорошая идея. Ну, до встречи в Оксфорде.

Из паба пошел на метро. Станция под открытом небом, на перроне пусто. Подходят полуночники - парень в сером костюме, хрупкая женщина в длинном платье и саквояжем, похожая в профиль на рисунок с греческой амфоры.

-Не в курсе, когда последний трэйн намечается?- спрашиваю у женщины.

-В одиннадцать тридцать пять.

-А сейчас сколько?

-Одиннадцать сорок.

Подлое Greenwich mean time.Не могли меридиан на пару километров правее провести.

Парень в сером костюме, не дождавшись, порывисто скатывается по ступенькам подземного перехода вниз, топот обрывается свистом струи о камень. Не выдержал. Прохладно, однако.

-Звоню в справочную - говорят: последний трэйн вышел, ждите, -сообщает профильная женщина. Уже двадцать минут идет.

-Наверное, водитель направления перепутал.

Как там у Задорнова? Отцепили первый девятый вагон. Забыл. А когда-то наизусть знал. Давно в поездах не ездил.

Парень в костюме поднимается по ступенькам, ворчит с плохо скрываемым снобизмом: "Bloody London". Ну, если кровью считать мочу, то есть кое-где на побережье Средземного моря местности и покровавее родины подлого времени.

-Надо идти на автобус, - женщина встает с сумки. - Ночные ходят раз в час.

Поход на автобусную остановку в двенадцать ночи - лучший повод для знакомства.

-Как тебя зовут?

-София. А тебя?

-Джонни.

-Ты откуда?

-C Израиля. А ты откуда?

-C Греции.

-А правда, что в Греции все есть?

-Не совсем. Ты играешь на улицах на скрипке?

-Да. На жизнь хватает. А ты чем по жизни занимаешься?

-Преподаю хореографию, в балетной школе в Ноттингеме. В Греции сделала вторую степень, защитила докторскую, но там нет таких балетных традиций, как в Англии. Приехала в Лондон и сразу же нашла работу, получила гражданство. А сейчас в Лондоне по делам - я директор фирмы, организующей поставку танцоров в клубы и дискотеки.

-Возьмешь, может, меня? Я всю ночь могу протанцевать. А вот маршировать ненавижу...

К остановке подошел автобус-двухэтажка. Платить пришлось фунт двадцать - гринвичское подлое время, проценты накручивает только так.

-Что танцуешь? -спрашивает София. -Рэп, хип-хоп? Или танго с вальсами?

-Свободным стилем. Сразу все вместе.

-Не пойдет.

-Но я могу научиться, если ты потренируешь. Ты как на это смотришь? У тебя есть телефон?

Зазвонил ее пелефон.

-Алло, Виктор? Я буду через час.

Мы вышли на Трафальгарской и попрощались. Голубей не было видно.

А второй девятый гринвичский вагон тем временем на всех парах гнал в Оксфорд наш старый знакомый Шерлок Холмс, весь в черном, как пастор, сдавать экстерном на первую степень.


Лондонское метро


В метро толпы людей ждут поезда. Мышки по шпалам шастают. Подходит поезд. Mind the gap! - a то упадешь и юркую серую мышку раздавишь. "Stand clear of the closing doors!"

У края стоят два музыканта, гитара и барабан. Мимо проходит мужик, по самому краю, пинает - то ли нарочно, то ли нет - футляр с гитарой, получает в спину: "Fuck off, fucking man!", но не оборачиваясь, идет дальше, чтобы ненароком не получить по барабану. Люди-музыканты, люди-инструменты...Кто на ком играет? Ты не разберешь...

А мышки бегают по рельсам: туда-сюда. Как гитаристы из поезда в поезд, со шляпой, бегают, из вагона в вагон, из песни в песню, из Фила Коллинза в Битлз, подставляют шляпу под звон серебристых монеток, мышеподобных.

О-о, лайф,- пел гитарист в поезде из Ричмонда, немного шепелявил (невовремя убирал голову из-под рукоплесканий поклонников (или конкурентов), но слова можно было разобрать - терял свою религию в каждом вагоне с каждой каплей слюны, когда язык зажимался щелевыми или аффрикатами. Аффриката - она и в Африке аффриката. Пел, не смущался, зарабатывал на свой вечерний лагер, песенное чувство жажды утоляющий. Религию свою придумывал на ходу.

Приятно болели зачатки широчайших мышц и свежие мозоли на ладонях, от весел - семь часов гребли, от Ричмонда до Кенсингтона, и назад, перетаскивал лодку через шлюз, сорвалась, догонял вплавь, залезал йогом, с кормы, нога над ухом, левая над левым, а Темза холодная, но никто не купается, течение опасное, говорят, снесет так, что не найдут.

Лайф, о лайф, о, ла-а-а-а-йф, слышалось, песня другая, а смысл тот же.


Гайд-парк


В Гайд-парке в воскресенье много ораторов и слушателей, тусовка в Speakers-corner. Впечатление, что ораторы - актеры, оплачиваемые муниципалитетом, как и отдельные граждане, крикуны-оппозиционеры.

Джентельмен...нет, орет, как товарищ, ирландская челюсть и выпуклые глаза, возвышается над толпой фанатов и плакатом-фотографией Земли из космоса. Агитирует всех объединяться, Земля-то у нас одна!

Из космоса выглядит довольно неплохо - белая и пушистая, и не скажешь, что болеет. Логика оратора железная.

"Ты откуда?" "Польша". "А ты откуда?" "Голландия". "Вот, видите? Все с разных стран, а собрались в здесь. Наша сила - в единстве!"

Неподалеку - толпа вокруг бабушки, очень энергичной и красноречивой. Она говорит о высоких материях, о боге, а квадратный лысый человек в квадратных очках вставляет реплики, вернее - орет, пытаясь перекричать и старушку, и смех толпы, и других ораторов, и уличное движение. Глотка железная, Джонни-ходок потоптался по ней основательно.

Бабушка ловко и остроумно отбивается, вызывая смех толпы. Уличные ораторы отличаются от уличных музыкантов - эти работают за смех, те - за звон.

Третий орет-орствует о боге с вершины трехступенчатой, серебристого цвета лесенки, приседая, изгибаясь позвоночником, цепляясь подошвами и каблуками, корчится, как филистимлянин под рукой Самсона, показывая своим видом - раз отец свыше наказывает сына, значит, он существует.

- Кто верит в эту evil-lution?- надрывается, чуть не падает.

Лысый квадратный человек оставил старушку в покое, перебазировался к третьему - заманчиво посверкивает звезда шерифа на рубашке, шляпа ковбойская - столько материала для выплеска иронии и сарказма.

-Ты так много говоришь об отце, потому что неизвестно, кто твоя мать,- орет квадратный.

-Да вы посмотрите на это существо непонятного пола, неопределенной сексуальной ориентации!

-Да, у меня странная сексуальная наклонность, я лесбиян! - довольно хрипит квадратный человек и отходит - описывать окружности в кругу спикеров.

Четвертый - бородатый кибуцник в кепке - на верхушке трехступенчатой лесенки, опирается, словно о костыль, о шест с обмотанным бело-синим полотнищем, возвышается над толпой арабских слушателей. Здесь самая горячая дискуссия, привлекающая новых слушателей опасностью перерастания в мордобой.

-Наш бог - живущий бог, Джезус Крайст,- говорит кибуцник, вытирая кепкой лицо.

-Где он, этот бог, покажи, может быть, я? Скажу тебе честно - нет, - молодой арабский парнишка трясет костылем перед носом у бородатого кибуцника, тот опирается на шест, вытирается кепкой и изредка возражает, начиная с "экскьюз-ми", как будто не замечая костыля перед носом. Заповедь такая - ударят по носу - подставь другой.

-Ты отказываешься принять вызов, - потрясатель костыля уходит, под аплодисменты толпы.

Он кинет монетку в футляр уличному музыканту, в честь своей победы.

Накипели и у меня в душе вопросы к ораторам - да жара высушила небо. Когда наступит конец света? Почему птицы гадят сверху на людей? Сколько вам платит муниципалитет?

Я играл вечером возле "Bayswater Underground Station", замыкая вереницу художников и их картин, за час с небольшим упало фунтов десять в футляр, одна монета юбилейная - футбольный мяч, из одной машины посигналили, поднял глаза от струн - черноволосая красавица помахала левой рукой, на секундучку отцепившись от правостороннего руля.

В тот день мне везло. Птицы летали сверху, но ни одна не нагадила. Вообще, в этом что-то есть. Примета народная: играешь на скрипке - птицы не гадят. А может, от моей скрипичной игры у них помет высыхает прямо в кишечнике. О, волшебная сила искусства!


В Манчестере


Носились по улицам в поисках открытого паба. В Англии с употреблением алкоголя в общественных местах строго - только до одиннадцати. Есть места, где можно квасить и до двух, но это только при наличии у владельца лицензии стоимостью в очень дополнительные деньги. Время - двенадцать ночи. Наконец, нашли один, в старом районе. "Travel the world by the seven seas, Everybody is looking for something" - уныло исповедовался громкий голос изнутри. Протиснулись, словно сквозь дыру в заборе, между квадратными плечами двоих братьев Белоснежка-стеноподпирателя из голландского парка. А внутри наблюдался рай.

Я купил два "Вudweiser" и взял два больших стеклянных стакана (два предыдущих вечера угощал Дейл), мы стояли у стойки и смотрели, как танцуют возле темного окна девушки с парнями, в кругу, но парами, и один улыбчивый парень все лез в их круг и пытался кого-нибудь оттанцевать, на него косились, но не отталкивали, и он улыбался счастливо, высчитывая вероятность бессонной ночи в чьих-то объятиях. "Some people want to abuse someone, some people want to be abused" - угрюмился голос-всезнайка.

Барабанные перепонки совсем скукожились под грохотом музыки и не пропускали ни словечка из Дейловского орания в мое ухо, пришлось идти в зал, с мягкими креслами, говорить, прихлебывая лучшее в мире пиво и подливая в стакан.

"Куда думаешь ехать после Англии?"

"По Европе хотелось бы прокатиться, в Германию заехать, родственников навестить."

"Не могу представить себя в Германии. Ходить по этим улицам, что-то спрашивать... Они же все чьи-то внуки, правнуки... Я бы не смог. Мы всей семьей прошлой весной по Дании гуляли, один немец рассказал громко шутку про евреев, на улице. Отец ударил его кулаком, в лицо."

"Ну, в Израиле твоему отцу сил не хватит, ударять шутников - даже если никто не ответит, он просто через пять минут заплачет от боли в разбитых костяшках. Если все эти шутки записать на Стене Плача, это будет стена смеха. По-еврейски - смех сквозь плач, как в песне "А савивон шели маргиш нора хашув." Перевод такой: "Мой волчок чувствует себя очень важно." Израильтяне этого не понимают, смех сквозь плач. У них чувство вины отсутствует. От-стутствует."

"Не знаю, куда ехать на каникулы. Наверное, как обычно, поеду на Бисер (так приблизительно звучит на русском то, что он произносил на английском языке.) Остров-курорт в Средиземном море, кажется, рядом с Гибралтаром, в шутку его называют колонией Великобритании - 90% туристов - англичане. Много дискотек, пабов, полиции и драк"- глаза Дейла блеснули, когда он вспомнил про драки, блеснули и погасли.

"Куда ж ты поедешь, со своей печенью?"- подумал я. Груша и боксерские перчатки дома пылятся. Под теннисным столом. Вспомнил, как днем в больницу заезжали, и я сел в холле, читать "Daily Telegraph", а он побежал к врачу, делать ультра-саунд печени.

"В Испании был. Полиция очень строгая - избили моего одноклассника, а он всего-то - пнул урну на улице. Мы шли с дискотеки, натанцевались, но без девчонок, и он со злости пнул урну. Испанские полицейские избили его палками, облили бензином, угрожали поджечь, но не подожгли. Попробуй в суд подать - тебя же и посадят. В Англии не так строго. Я могу не показывать свой паспорт полицейскому, если захочу."

"В Израиль?"

"Не хочу. Устаешь быстро, не столько от жары, сколько от снобизма - мы, дескать, израильтяне, живем на земле предков, мы герои - свою страну отвоевали, нас взрывают и режут, а вы, в диаспоре - легкой жизни захотели. У нас здесь свой Израиль. Все мои друзья - евреи, родители говорят - женись только на еврейке, каждую субботу ходим в "шул".

"А как насчет рыбалки? Или грибов?"

"Никто из друзей этого не делает. Я - бизнесмен, как отец. Окончил "бизнес-менеджмент" в Бирмингеме, в этом году, в Лондоне работа нашлась. В сентябре снимем в Лондоне с друзьями квартиру, или бунгало какое-нибудь, можно задешево, если несколько человек."

"Тяжело было учиться?"

"Две недели в сессию - не вылезаешь из библиотек. А в течение семестра - вообще можно ничего не делать, пиво, пабы, диско. Ерунда. У тебя есть подруга?"

"Есть. Она сейчас беременная."

"А кто? Мальчик или девочка?"

"Не знаю. Наверное, мальчик."

"Ты женишься на ней?"

"Она пособие будет получать, как мать-одиночка. Когда родит. А мне в Израиле - тюрьма военная, комиссия по наркотикам и минимум полгода военной тюрьмы. Без права досрочного освобождения, звонков и однодневного отпуска домой - за хорошее поведение. В Израиль дороги уже нет. Буду на скрипке играть, деньги копить и отсылать, через Western Union. А у тебя есть подруга?"

"Нет. Родители твердят - еврейку, а я все думаю - почему? Мне все время что-то навязывают, а почему я должен соглашаться? По-моему, влюбишься - так женись, а жениться на девушке, только потому, что она еврейка - это смешно. В Лондоне надеюсь найти кого-то".

"Уже поздно, надо идти. Рано вставать, я отвезу тебя на service-station."

С трудом встали с мягких кресел, двинули на выход. Улыбчивый отряхивался. Толкнувшего вели под руки к выходу Белоснежк-стеноподпиратели. Мы шли к выходу, к дыре в заборе, и комплекс неполноценности звякнул на горлышке бутылки в урне за спиной, потому что никто из нас двоих никогда не пытался никого оттанцевать, улыбаясь, и у него в кармане квитанция об ультра-саунде печени, и пыльная груша и перчатки под теннисным столом, и воспоминание об острове-английской колонии, куда он никогда не поедет, а я лишь почесал ногтем указательного пальца бровь, словно что-то вспоминая с умным видом, когда Белоснежк при входе резко повернул голову.

Дейл уже садился в машину, а сзади, на тротуаре, два типа сидели на корточках, скрючиваясь в популярную позу филистимлянина под рукой Самсона, накрываясь куртками, как от дождя. Я обходил машину сзади, не торопясь, смотрел прямо на одного, ближнего, а он твердил скороговорку: "Не смотри на меня, не смотри на меня, слышишь, не смотри". Я уже протянул руку к дверце, как он подбежал, протянул руку и сжал меня от затылка до пяток - ладонью, привыкшей хватать и не отпускать ничего, сколько бы оно ни весило, полуспросил "O'key, man?", отбежал, и снова скорчился на корточках, прикрываясь курткой от света. Он еще что-то сказал, я не помню, после двух или трех лагерей в пабе, наверное, "Take care", это у них так принято.

-Эти парни, наверное, присмотрели себе мою машину, - сказал Дейл.

А я вспомнил маленькую заметку в сегодняшней газете - убили торговца наркотиками, в его собственном доме, расстреляли из пистолетов, полиция объявила розыск подозреваемых. Это были они, сто процентов - зачем бы они скрывали куртками свои лица и корчились? Один пожал руку - думал, что не настучу, но ошибся. Ненавижу людей, которые убивают торговцев наркотиками - родники нашей жизни. Одна старушка как-то кинула шекель в футляр: "Я надеюсь, что ты играешь не для наркотиков". Что ж, надежда умирает последней.

-Останови, мне надо позвонить,- попросил я Дейла.

Он сморщил лоб и затормозил.

Я зашел в телефон-автомат и позвонил в полицию, сказал, что видел подозреваемых и сообщил их приметы, свое имя не назвал, добавил только, чтобы ехали быстрей.

Полиция взметнулась - только мы приехали домой и уселись у телевизора, в местных новостях сообщили о поимке подозреваемых в убийстве. Но - тот рукопожатчик меня наверняка запомнил, и сообщил своим друзьям - примелькался я со своей скрипкой на манчестерских улицах, и эта мафия могла меня высмотреть. "Бежать, линять, драпать, сматываться, дуть, лететь" - закрутился-заизвивался кубик-рубик серого цвета - все же закрутился, не раздавленный еще до конца бесчисленными паровозами и Мерседесами.

Когда утром последняя корнфлексинка хрустнула на зубах и затихла навсегда, смытая молоком, попросил Дейла отвезти меня на ближайшую Service-Station.


Тремп


Водитель грузовика Пит против Израиля ничего не имел, но не любил кельтов. "Фи, - даже морщился, -Кельты! Грубые необразованные люди. Мой зять кельт. Скажу тебе - ничего хорошего от них не жди". Похвалил мой английский, пожаловался на свой: "Только когда встречаешь отличника-студента из-за границы, понимаешь, как плохо ты говоришь на родном языке." Рассказал анекдот про немцев: "Внук приходит к дедушке: "Дедушка, я знаю, ты был за нацистов." "Никогда". "А почему на этой фотографии ты с поднятой рукой перед Гитлером?" " Мне было плохо слышно с заднего ряда, я поднял руку и попросил повторить все с начала". Пацифистский анекдот. Но кельтов он не любил. Недолюбливал.

Спрыгнул с грузовика за пять километров до Стратфорда, потопал по траве-мураве, вдоль дороги-дороженьки, рюкзак за спиной, спиннинг торчит, крючок болтается, поверх - футляр со скрипкой, спальник внизу прицепленный болтается, по икрам колотит. Фигуристо топал.

Остановился пикап, высунулась борода:"Want to lift up?". "Why not?". Швырнул поклажу в кузов с наигранной небрежностью металлиста, а сам подумал:" Что-то я стал часто швырять скрипку, не к добру это". И точно - потом оказалось, струна лопнула. "Едешь на "баш"? Будет здорово. Со всей Европы съезжаются на тяжелых мотоциклах типа "Харлей Давидсон" рокеры. На поле вместимостью двадцать тысяч человек выступают лучшие английские команды. "Куда же еще? - удивился я.-Давай, дядя, гони быстрее, опаздываю на репетицию".

Выгрузился в центре Стратфорда, еле поместился со своим барахлом - городишко маленький, центр - шаг, два - и уже окраина. Мимо Шекспира, Гамлета с черепушкой - по мосту, мимо лодок и рыбаков, вдоль Эвона. Ну угораздило же англичан реку назвать - Эвон ! Меня, представителя мировой художественной культуры, приветствовал простой стратфордец, обратившись к публике с приветственной речью на чисто русском языке: "Во, бля, тут тебе и рыбак, тут тебе и скрипач!" Ну никак не ожидал он такой двойной подлянки от природы в солнечный субботний день. В левой руке он сжимал ладонь подружки, в правой - банку "Карлсберга". Речь была многократно пропущена мимо ушей.

Зашел в королевский шекспировский театр, потоптался на серой, с постепеным переходом в красное у ближних кресел, сцене-арене. С потолка на цепях зверье чучельное свешивается: лисы, волки, кабаны - реквизит. Билетерша у входа сообщила - самый дешевый билет на "Сон в летнюю ночь" - пять фунтов, стоя в самом последнем ряду. Схожу завтра, подумал, и пошел эвонских рыб ловить.

С удочкой сел под деревом, у стены монастырского кладбища, но течение в Авоне быстрое, поплавок уносило, за деревья цепляло, дернул - оторвался с крючком вместе. Гребцы движения наводили, бороздили Эвон, от моста к шлюзу, и назад, в одиночках, двойках, восьмерках, за ними гонялись тренеры по берегу, командовали, глотки надрывая "Быстрее, быстрее!", а те рады стараться - корпус вперед, корпус назад, лодка летит , волной листву ив береговых ласкает. Cжигают калории всласть, а рыбу пораспугали.

Спать лег вечером под деревом, метрах в двадцати от кладбищенской стены - и это была самая страшная английская ночка. Наверняка древние хоронили и за стеной - такие кошмары мне еще не снились. Просыпался несколько раз ночью: ощущение, что кто-то будит, быстро легко толкает в плечо, типа - вставай скорей. Глаза открыл - никого, только листья шелестят, и снова сон - стоны, вопли, скрежет, с кем-то дерусь, захватываем какой-то замок, толпа на толпу, огонь, крики... Проснулся утром - и не поверил, что живой. Вот тебе, думаю, и шекспировские памятные места, заповедные, главная заповедь - Не стань заикой.

Утром пошел вдоль речки, мимо театра - да можно и не ходить, думаю, такой сон видел, и в летнюю к тому же ночь, и забесплатно, и лежа, и куда там многотомному Шекспиру. К тому же: мир - театр, люди - актеры, улица - лучший спектакль, ходи и смотри.

По пятницам в Стратфорде рынок - спрашивал о работе на ферме, глухо, но дали совет - съездить в Ивишем, там полно ферм и fruit-picking процветает.

Десантировался у Ивишемского фруктового сада, наелся слив - надоела свинотушеная диета - до икоты, и на этом fruit-picking закончилось. Пометался по району - выяснилось: начальство фермы аж в Бирмингеме, на других фермах вздыхали на порогах, у костров - ох-ох-хо, мороз-мороз, все убил, самим жрать нечего.

Заколбасил по грязюке на дорогу за тремпом, поймал почти личного водителя - довез до одной фермы, до другой, объяснился на прощанье - надеюсь, что мне кто-нибудь поможет в будущем. Филантроп-водитель, с верой в загробную жизнь. А жизнь есть сон, и этот сон кошмарен.

Продрался сквозь живую изгородь на поле для гольфа - завернулся в спальник, ночью проснулся, мокрый, как рыба, - ливень, гроза, еле-еле выдрался из спальника липучего. Наугад попер, на музыку, сквозь фруктовые сады и шум дождя, через безлюдье продрался.

Небольшой домик-караванчик, из окон свет - заглянул: парень с девушкой танцуют, ничего не видят, ничего не слышат. Решил не мешать творческому процессу, рядом углядел хоромы белокаменные, дверь отворил - душевые. Вещи мокрые развесил на крючки да на краники, да на умывальники, газеты на пол постелил - "Аргументы и Факты" под спину, на первой странице цитата из Андре Моруа: "Искусство - это попытка создать рядом с реальным миром другой мир, более человечный." "Джюиш кроникл" постелил под голову, возле двери. Скрючился на газетах. Польза от просвещения все же великая, хоть и подмокшая. В семь утра старушка-уборщица чуть полчерепа не снесла, дверь внутрь открывая, вовремя услышал ее шаги и приподнялся, она сказала "сорри" и ушла до завтра. Пусть человек спит. Гуманное лицо туманного Альбиона. Сильно хотелось крикнуть: "Е-о-о-ж-и-и-и-к!"

"Ты мог бы нам сыграть песню",- сказал хозяин пустого утреннего кафе, окинув взглядом ворох на моем горбу.

"Да, я мог бы, но как представлю, что все это надо распаковывать"... Все мокрые вещи пришлось бы вынимать, и складывать на столе или стуле. Бр-p-p! Заказал чашку горячего шоколада, который на вкус оказался обыкновенным какао. Дочка хозяина, в черных брюках облегающих, белой кофточке, принесла чашечку, глаз серых на отрывая от пенки белой на коричневой поверхности. Выпил какао - и вперед, на дорогу, жалея, что не сыграл песню - познакомился бы с дочкой, а там - женитьба, гражданство, full-working permit, и прощайте, фермы с отмороженными урожаями и фермерами. Черт, опять эта женитьба в голову лезет!

Тремп поймал быстро, до Ивишема, парень подвозивший сообщил, что билет на фестиваль рокеров стоит фунтов 50, не по карману, посоветовал побродить в окрестностях Бродвея.

Побродил, забрался на гору, в Folly Tower, башня глупости, то есть, с семнадцатого века стоит памятник - саркофаг с явной дыркой и утечкой информации. На подходе - луг, за изгородью - три быка пасутся, длинношерстные, длиннорогие, один прямо на дорогу уставился - тремп хотел ловить, что ли. Остановился напротив его глаз. Тяжелый взгляд, неприятный. Но мне после страдфордских кошмаров кладбищенских ничего не страшно. Стою. Он голову приподнял, челюсть выпятил, взгляд утяжелил. Бык, что с него возмешь. Отвел глаза первый, якобы траву увидел, но через секунду опять - зырк! Моя очередь глаза отводить, якобы на кусты ягодные. А ягоды полно вдоль дороги, как малина , только черная. Два других быка траву пожевывали, на мелочи не отвлекаясь. А этот - сытый, окрестности обозревал, к прекрасному приобщался-тянулся. Была бы на моем месте газета "Аргументы и Факты" - он прочитал бы.

Вход в башню стоил шесть фунтов. Не пошел. Выскреб из рюкзака вещи мокрые, развесил на ветвях, спальник на траве разложил, с быками перемигивался да на башню поглядывал, скрипку починял, отмывал канифольную пыль от верхней деки слюнявым пальцем. Искусство прославляя в душе. Под ветра шум и возгласы туристов, подбренькивал тремя струнами - четвертая, подлюка, лопнула, не вынесла тяжести походной жизни.

Лондон вспомнился, вереницы музыкантов в метро, шотландский волынщик на Пикадилли-Серкус, жонглер-факельщик, гитаристы с плясунами, заметные среди толпы, островки над прибоем, и пеной серебристо звякающей мелочи.

Далеко они, ох, далеко, китовые фонтаны уличного искусства - выплеск эмоций толпы - через зрительный и слуховой нервы - не обязывающий к движению, погружающй в неподвижность, задумчивость, безвольность в момент слияния с видимым или слышимым образом. А конец один - отупение, взгляд бычий, в одну точку, охватывающий в один миг и ее, и пространство, ее породившее, и себя в пространстве, и собственнное покорное щипание халявной травы.

Так я думал, сидя на высоком холме, символ-памятник Искусству в виде бычьей троицы на фоне трехбашенном обозревая, сквозь листья, облака щекочущие. Сталбыть, думалось, искусство все к вегетарианству переходит, если общество - разжиревший гипертрофированный зрительно-слуховой нерв - начинает таким манером травоядие рекламировать.

А Европа уже на вегетарианстве поехала. Австриец Кристиан, помню, сосед по "Каледонии", рассказывал о своем рационе - из животной пищи - только молоко и яйца, остальное - трава. А сестра его, в Австрии, одни растения употребляет, бледная сильно, кальция, понимаешь, не хватает. Животных жалеет, безвинных.

И откуда это вегетарианство, ведь зверья расплодилось на конец 20 века тьма - зайцев особенно, с дороги по нужде чуть отойдешь - и чуть не давишь - один, а вот и второй, третий, такого шороху по листве опавшей наводят. Да все веселей с зайцами, чувствуешь - ты не один, в компании веселее. Посвистишь или языком поцокаешь, подзывая - свой, дескать, в год кролика родился, да куда там! Шуршат травоядные.

До Оксфорда подбросил интеллигентный очконосец, торопившийся к жене, с дружеской вечеринки, пару раз машину останавливал у придорожных кустов, распугивая зайцев струей, жаловался: слишком много пива пьем - встречаемся редко.

Разговаривали о мелочах - начали с проблемы цыган, кончили причинами второй мировой. Многие в Англии не любят цыган - дескать, таборы ставят на ничейной территории, оставляют кучи мусора, воруют, насилуют. А на Карибский кризис сейчас новая точка зрения, какая - я не понял, но для поддержки разговора вставил в его монолог:" Это все мода", и рассказал анекдот , как Хрущева маленькая девочка спросила: "Правда ли, что вы запустили не только спутник, но и сельское хозяйство, как говорит мой папа?" "Передай своему папе, что я сажаю не только кукурузу." Рассказал - и пожалел: полчаса пришлось объяснять разные значения слова "сажать". В английском такой путаницы нет.

Он тормознул было в северном Оксфорде, но потом передумал, проехал еще километров пять, пояснил - "Северный Оксфорд - бандитский. Если с тобой может произойти неприятность - то только в северном Оксфорде. Не хотелось ехать домой и нервничать." Спасительная английская вежливость.

Час ходьбы до центра Оксфорда. Шел мимо супермаркета - уже почти закрылся, одиннадцать вечера, но охранник глянул повнимательнее:" Вам можно, сэр". Трехдневная сливово-орехово-ягодная диета не прошла бесследно. Купил свиной тушенки, хлеба, сок апельсиновый - жуткого сладко-содового привкуса, добрым словом вспомнил цитрусовых fuit-pickerов неизвестных. Сел на скамеечке у колледжа - и тут салют! Не успел приехать, а уже... Мимо студенчество валит - в центр, на салют смотреть, толпы японцев, впечатление, что сидишь в центре Токио. Сидел - посиживал, апельсиновым соком фирмы Mace травился, да тушенкой соленой заедал, и тоска взяла по утренней чашке горячего шоколада с двумя донными льдинками девических глаз. А японки мимо шли - глаза щелки-угольки - по поверхности, внутрь не оседая.


Первый оксфордский человек


Им оказался парнишка лет 12-ти, подбежал, вырвавшись из компании сверстников, закричал весело: "Что это у тебя за спиной? Скрипка? Ты играешь на скрипке? Мой друг тоже играет на скрипке. А я не играю на скрипке." И хлопал кулаком о ладонь на уровне лица, отбивая себе ритм. Ты, наверное, играешь на барабане, подумал я, но он не умел читать мысли, к тому же по-русски.

Наверное, принял меня за цыгана, от табора отбившегося, лицо такое. Но я сам себе табор. Балаган делать могу, а мусоров - нет.

В центре шел - оксфордцы по плинтусам расселись, твердят вслед: "Gipsy-gipsy-violinist". Остановился около церкви, поиграл часок: рука божия сбросила десять фунтов. Не то чтобы я специально место выбирал, а так получилось, что выемка в церковной ограде как раз под мою фигуру со скрипкой оказалась. Но не обошлось без проблем.

Только челюстью деревяшку в ключицу вдавил - подбегает небритый хиппи с синяком. "Моя, говорит, улица. Давай отсюда. Я здесь уже пять лет милостыню прошу. А ты клиентуру отбиваешь". Чуткий парень. Когда фунт падает, на футляр - жесткий звук. Пенсы - легко, звонко. Вот и выбирай - пенсы за пейсы. Уловил хиппарь, что ему легкости мелочной больше достается, а мне - жесткости фунтовой. "Где, говорит, твоя лицензия музыкальная. "А мне в аэропорту еще говорили - без лицензии ни на скрипке играть, ни рыбу ловить - штраф. Но полиция раз пять проехала - ноль внимания. "Брось ты, говорю, у тебя своя работа, у меня своя." Отошел. Через пять минут подбегает - "Научи на скрипке играть". Со слухом парень, чует, кому фунты, кому мелочуха. Искусство - всегда дороже. Побочные эффекты, правда, наблюдаются - взгляд тупой, бычий, в одну точку устремленный, но это все - си-ля искусства.

"Дай поиграть, - протянул руку за скрипкой ЮПОШ - юный представитель оксфордской шпаны, и в ответ на "не дам" пнул футляр до звона и начал вызывающе подбочениваться, локтями-плечами вращая, словно боксировать с тенью готовился, приглашал пройтись до Outside, кому-то кричал на другую сторону улицы - типа, сейчас с ним разберусь. Я стоял и смотрел в искусство. Оно требовало жертв. Такого еще не было в нашей концертной деятельности.

"Че смотришь,"- спросил ЮПОШ.

"Не свое - не пинай".

Он ухмыльнулся и ушел.

Собрался, звон ссыпал в карман, зачмокал по лужам ГОУ - Главной Оксфордской Улицы.

Вечерняя прохлада звенит в голове, и звезда с звездою говорит: "Он пнул твой футляр для скрипки". "Скажи спасибо, что тебя не пнул". "Я бы ему пнул". " А че бы ты?" "А ниче". Отупление музыкой. Несколько часов игры на свежем воздухе - и не надо LSD. Потеря памяти, замедленная реакция, медленное движение, галлюцинации.

Молодежь волосатая сидит, борцы за свободу - плинтуса подпирают, витрины спинами на прочность проверяют, мимо проходил - окликнули: "Эй, скрипач, хочешь джэм ? Тут у нас певица."

И достал я свою скрипку красную о трех струнах, но без серпа и молота, и добавил каплю веселой скорби в черный блюз симпатичной белой певицы и сопровождение испанца-гитариста... Три струны, три башни замка глупости, три быка. Три гвоздики - на сцену.

Один слушатель-плинтусоподпиратель с банкой пива, между колен зажатой, рукой прикрытой начал критику наводить, по пьяной лавочке - ты, говорит, узкоумный, слишком чувствительный, кроме скрипки ничего не видишь, не знаешь, не умеешь. Певицу тем временем увел некий человек в черном кожаном пальто. Голову плинтусоподпиратель прислонил затылком к каменной стене, ноги вытянул, уютно хлебал пиво и через каждое второе слово вставлял fucking, хотелось встать и ударить его правым ботинком, борода смягчила бы удар, но стена вряд ли, но страдфордский кладбищенский кошмар мелькнул на мгновение и задавился под подошвами прохожих, и я сказал: "Моя музыка лучше твоих слов" встал с корточек и ушел. Человек десять слушали наш разговор - не люблю, когда подслушивают.

Пошел вдоль по оксфордской, рюкзак на плечах, спиннинг при тряске раскрывается, прохожие прыгают кузнечиками от крючка, своей реакцией довольные - нырки, приседы и блоки отрабатывают, смеются в спину беззлобно, радуясь мимолетному развлечению, - да, вот такой тренажер ходячий, получше, чем у Брюса Ли. Мимо церкви прошел, мимо музыкального факультета, мимо паба "Голова реки" и - над Темзой - по мосту, под названием, конечно же "Folly bridge", мост глупости. Темно, хоть глаз выколи, только лебеди чуть освещают, человека видят - и к берегу: может, кинет что-нибудь пожрать, но зато как гордо подплывают!

Дождик начался мелкий, пенсовый. Пошел быстрее, через мост, слева гребная станция, рядом - плавучие караванчики, у самого крайнего окно поднято. А дождик неприятный, ночной.

Вещи под дерево скинул, в кусты - и по приступочке-каемочке, у самой воды, - к окну, лебедей приманивая. Заглянул - пусто. Телефон, видео, посуда, еда, холодильник, газовая плитка, фотографии хозяина на полке с книгами, взял одну наугад - "Искусство стриптиза". Полистал - да, действительно искусство. А за окном - дождь. Сто грамм теплой кипяченой воды внутрь, чтобы проснуться пораньше - и на топчан. Хороший сон на воде, под кряканье за окном, легкий, без кошмаров.

Проснулся утром - полицейский у моста. Точнее - мужик в полицейской желтой накидке-безрукавке. На мосту, под мостом, у моста - крутится, как савивон, конечно, чувствует себя очень важно, но набок - бум-трах - падать не спешит. Дождался, когда он исчез, на секунду, и поставил мировой рекорд по вылезанию в окно. Представители из книги Гиннесса не прибыли по причине неоповещенности.


Special treasure


Играл у церкви вечером. Не то, чтобы я специально играл у церкви - стояла бы синагога, мечеть или бахайский сад - играл бы. Некуда бежать, всегда найдется Сальери, который пнет наш футляр. Нескромно, зато от души. Бьют по одному футляру - подставь другой, говорит известная староближневосточная мудрость.

Трое молодых оксфордцев остановились на диснеевское "I can show you the world" - шумные, веселые, по паре лагерей уже проглотившие. "Пошли, будешь у нас на парти в роли спешиал трежера. Мы разыграем призы, а ты будешь символом, будут покупать тебя, а ты играй. И выпивку, и денег дадим".

Рrivate party в пабе: молодняк, все друзья, работают в одной фирме, хлопают друг друга по плечам, лагер запивают вином и джином, большинство уже красноглазое и красноносое, как американское индейство на тропе войны.

Низенький афроамерикэн в кругленьких очках прояснил ситуацию:

-Ты не думай, мы тут все не забулдыги - будущее человечество нам спасибо скажет, за вклад в медицинскую промышленность.

-Что производите?

-Drugs, - афроамерикэн лукаво хихикает, медлит, ожидая взрыва восторга, но конспирация - превыше всего. Поясняет:

-Лекарство от рака.

-Ты откуда? С Израиля? О, круто. Ты будешь нашим мирным процессом. У нас тут несколько партий, тебя будут покупать, но ты на них забей, и пиликай себе. Понял?

-Нет.

-Смотри, партии тебя покупают, и себе этим цену набивают, чтобы приз урвать, или там Нобеля, или самоволку в загробку, а ты им вроде бы как до лампочки, но и они тебе тоже, поэтому ты играй, играй ...пока все не разойдутся по домам протрезвляться. Понял?

-Нет.

Самый трезвый краснонос кричит: дайте ему денег. Весельчак сует пять фунтов.

-Вот теперь понял.

Перепиливаю струны, в перерывах отхлебываю "Гиннесс". Бочковой, фирменно-английский, темный и тягучий, как первосортный марокканский грасс из банки. Один тяну, как белая ворона - большинство вокруг - лагерососы, орут из уха в ухо, ладно, хоть эти не умрут от рака - так накачались на своей работе из пробирок.

Нет, струн не перепилил, но все хлопают, орут и ржут, как гусарский эскадрон на концерте металлистов, никто ничего не слышал, но каждому нужно плесануть эмоцией - в знак солидарности - с девушками, бегущими за парнями, что забыли принять свою дозу и загрузиться до бегоневозможности, а также - авторами всех статей об убитых торговцах наркотиками....оттянуть насколько возможно свой долгий взгляд через домашнее оконное стекло на поземку уличных фонарей в упавшем дожде, который пасет вены под кожей лишь в недолгой сонной неподвижности тех-кто-лег-спать - лишая соблазна ...

Веселись - смычок сковыривает метастазы и опухоли, что ты еще не успел представить своими, совок искусства на страже, даешь всеобщую паганинизацию !

Дровосеком упахивался, выплескивал свое: манчестерский мужичок-крепачок с рукопожатием неслабым, на корточках у машины затаившийся, все покою не давал, свербел, при упоминании о наркотиках особенно. Все в момент какой-то перед глазами промелькнуло, пока хлопки с криками по барабанным перепонкам кало-шматили фальшью - и до того убиться захотелось (бокал Гинесса всасывался), начал у публики интересоваться - не захватил ли кто с собой с хоума понюшку, али там шприцу?.А то чувствую острый приступ рака, метастазы и позыв хода назад. Нет, все играли в честных людей, а чтоб человеку помочь - так нет.

Одна добрая девушка назвалась Алисой, засмеялась по врожденной привычке на вопрос: "From Wonderland?", и, оправдывая вспыхнувшее ожидание чуда, заказала второй бокал "Гиннесса" - в утешение. Сама (как и ее подружки), пила "Колу", да соду. Льюис Кэррол был бы доволен. Раковое будущее в надежных руках. Щебетали: пора, надо идти домой, идем быстрее, завтра на работу. Куда же вы, взмолился я. Да тут недалеко, на дискотеку. Эх, молодость...

Махнул на зеленую рукой, с отчаяния обратился в последнюю инстанцию: гражданин в очках, сурового начальственного вида, в сером костюме, ноги на ширине плеч, ладонь левая в ладонь правую намертво вцеплена (костяшки без покраснений и мозолей), по привычке вцепляться в узел пояса, слушая тренера, отгоняя озабоченность нависающей ночной тишины одних только мыслей.

-Когда же наконец сварганите это ваше антираковое лекарство? Принесли бы хоть заготовки показать, - я в отчаянии - может быть, хоть у этого за подкладкой картонка торчит?

-Я надеюсь - через четыре-пять лет, - он вежлив в силу своих сцепленных ладоней, тоскующих по черной шершавости потертого пояса. Он уже тысячу раз ответил на этот вопрос, и знает на все сто процентов, что в списке возможных ответов не появится никогда самого желанного - броска через бедро с удушением до вылеза из орбит глаз спрашивающего, и он, сидя над пробирками, ежедневно мучает душу вопросом - почему, и не знает ответа, и делает лекарство от рака. В пабе он случайно, по долгу службы. Он не будет запивать пиво вином. Да и я впрочем, тоже. Никакого желания портить репутацию Special Treasure блеванием.

В одиннадцать борцы с раком разлетелись-расползлись. Special treasure, булькая "Гиннессом", двинулось назад к природе, к плавучему домику, гробу без колес. Домой. Это уже в крови - чужую частную собственность ликвидировать присвоением народу, то есть себе. И не сомневаться - наше дело правое.

Пошарил в кустах - нет вещей. Вот так всегда - начинаешь коллективу бескорыстно (за какие-то пять фунтов) помогать, а вещи экспроприируют. Упахиваешься на солнце ради искусства, а тебя обвиняют в попрошайничании. Как с велосипедом. Катишь на красный - все в порядке. Дернулся сдуру на зеленый - грузовику заносит кузов, и ты нюхаешь пыль дороги Угол Надежды.

По приступочке, на цыпочках, цепляясь за крышу, к окну.- тырк! Приоткрыто. Надавливаю на стекло....и со всей силы вцепляюсь в подоконник кончиками пальцев. На сонном лице хозяина коллаж: отпечаток дыры в подушке, набитой остатками лебедей, и полуночного просмотра книги "Стриптиз".

-What do you want?

Слово "клюм" в горле застряло.

-Кто-то взял мои вещи из-под дерева, на берегу. Не ты?

То есть в его доме спал, и на него же и наехал. Чисто по-английски.

-Какие еще вещи, -буркнуло лицо, - мотай с моей лодки побыстрей.

Лодки, вы слышали? Какую-то плавучую развалюху, едва пригодную для жилья, в Англии теперь называют лодкой. Хотя после всех "Гиннессов" я бы не удивился, если бы измученный кошмарами Робинзон сказал: "C моего острова. "Время на часах - три ночи.

Поплелся обратно в Оксфорд, скрипочкой помахивая-поскрипывая. В полиции посоветовали с утреца пошариться, пока дела затменные не закрутились. Купил в ларьке-фургоне горячих чипсов за фунт - зажевать горе. У кинотеатра на ступеньках девчонки сидели, пьяные вдрабадан, кайфовали в алкогольной расслабленности, смеялись. Светлодлинноволосая мини-юбочница обратила внимание:

-О-о, вот он, скрипач на крыше. Это ты играешь возле церкви?

-Да, красавица, ты права.

-Ты красиво играешь. Скрипач на крыше, ха-ха-ха!

-Я не на крыше.

-А где ты?

-В лесу.

-Там, где три медведя?

-Нет, туда даже три медведя дорогу не знают. В глуши. Ушами расслабляюсь. А ты где?

-А я во-о-он, окно напротив. С другом живу, он трахается классно. А я мечтаю трахнуться с полицейским, да все случай не подвернется никак.

-Любишь полицию?

-Не люблю, а трахнуться хочу.

-А как трахаться с тем, кого не любишь.?

-Странный ты парень.

-Ты тоже странная. Хочешь чипсов?

-Не такая странная, как ты. Давай.

Взяла чипсинку - посмаковать странность.

Френды ихние подгребли, тоже спешно дожевывая, увели красавиц, а любительница полицейских вернулась и руку протягивает: "What's your name? Very nice to meet you, anyway". Ну прям любовь с первого взгляда.

Завис на секунду ... и поплыл по улице после таких откровений, как на парашюте. Приморозился у фонаря напротив дискаря, еле-еле внутрь зрачок втиснул, через туши вышибальные, и выпорхнула на взгляд симпатичная черноглазая длинноволосая девушка, в джинсах-толпой-обтертых и рубашке-на-пупе-узлом. Выбежала-защебетала:

-О, ты играешь на скрипке, а я на кларнете, тебя как зовут, а меня Дженифер, моя мама таиландка, а папа англичанин, а я неизвестно кто, окончила колледж по специальности "связь"в Оксфорде, а живу в Лондоне с другом, что ты здесь делаешь, а пойдем танцевать!

-Пойдем.

Нарвался на белый танец темной ночью. Охранник у входа достал:

-Ну-ка, открывай футляр, у тебя там, может, бомба. Ты откуда?

-C Израиля. Это посильнее бомбы будет. Это моя скрипка.

-Давай-давай, открывай.

Щелкнул застежками. Три потных фунта подал в кассу, несмотря на протесты Дженифер, скрипку - гардеробщику.

-Сэр, вы первый, кто пришел на диско со скрипкой.

-Надеюсь, не последний.

В зале на втором этаже полно народу - еле к бару протиснулись. Дженифер заказала два "Вudwiser", и два "Red bull", сделала коктейль.

-Как тебе нравится Англия?

-Олрайт. Плохо, что разрешение на работу не дают. Приходится басковать по-маленьку.

-Так тебе надо ехать в Лондон, в Golder's Green, там много еврейских магазинов и ресторанов, тебе помогут. Ты пей, пей.

- А ты почему не пьешь?

-Не люблю алкоголь. Мой друг пьет все на свете, а я нет. Он сейчас в Лондоне. Но это не имеет значения. Это все тебе. Ты знаешь, я здесь не одна, а с подружкой. Она за меня ответственна, в полиции служит, с ней шутки плохи. Да и вообще, ты знаешь, уже поздно, спать пора. Нам надо идти.

-Зачем же внутрь тащила?

-А зачем ты пошел со мной? - голову наклонила к моему плечу, с надеждой что-то давно ожидаемое и тайное до шепота услышать. Длинные пушистые волосы касались моей щеки. Я мог коснуться кончиком языка розовой мочки ее уха.

-Танцевать люблю. Ты мне понравилась.

-Ты знаешь, у тебя красное пятно, на шее, как поцелуй.

-Это от скрипки.

-Подружка у тебя есть, в Израиле?

-Была.

-А почему расстались?

-К скрипке ревновала.

-Ха-ха, мой бойфренд тоже ревнует, - к кларнету. Ну ладно, мне надо идти. Удачи, будь осторожен.

Поцеловались на прощание, в щечку, как в детском саду. Дженифер отошла, в круг знакомых, скальп с подружки снимать, якобы нежными любовными поглаживаниями волос: чтобы я не тосковал.

Затаился с "Будвайзером" в углу, а они - танцевать! И как она танцевала! Летала-порхала по всему диско, смесь гремучая аэробики, балета, хип-хопа, рэпа, каратэ с тайским боксом - махи, прыжки, шпагаты - все! Многие парни хотели с ней танцевать, но она порхала и порхала, ото всех ускользая. Глядя на этот праздник жизни, не хотелось жить. Но когда в какой-то момент она оказалась рядом, я заорал:

-Если ты так играешь на кларнете, как танцуешь, тебе памятник ставить надо!

Она улыбнулась и упорхнула.

Научиться так двигаться нельзя - вверх-вниз, изгибаясь змеей, выпрямляясь стрелой, взлетая волной, плавно-разорванно, медленно-быстро. Это должно быть в крови - душа танца как жанра, одного из трех китов искусства - либо есть, либо нет. А я скромно, в уголку, с тремя китами на троих разливал, пил в одиночку, но - за них.

Несколько пар возраста "35+" вальсировали под рэп, падали, смеялись и возвращались к своим коктейлям.

К двум часам публика рассосалась. Дженифер исчезла, смытая толпой, когда музыка кончилась, и уплыла на своем танцующем ките в ночные водопады трезвых снов. Я спустился в гардероб и взял скрипку.

-Как было, все в порядке? - поинтересовался охранник.

-Почти. Если бы еще и небольшой взрывчик...

Снаружи легкий ветерок смахивал дождевые потеки с крыш. Повозка красных быков везла по улицам Оксфорда скрипача, который вместе с запахом "Budweiser"а испарялся в низкие тучи. Случайные разговоры прохожих полуночников приобрели философскую глубину.

-Он сейчас в тюрьме. На этот раз ему долго сидеть.

-А она ждет, ни с кем не встречается.

Барабанной дробью рассыпается навстречу стук ботинок - два парня в кожаных куртках играют в "Ну, погоди", девушка цокает каблучками позади, явно намереваясь предотвратить мордобой. Бегут к церкви - наверное, религия уже признала шведские семьи.

Хоть какой-то экшн посмотрел перед погружением в шалаш-подлодку, где семь нот звукоряда, просвечивая сквозь траву и листья, сольются в звездное лицо Толпы - красная скрипка была днем ее губами, выдыхая пар канифоли, а ночью скрипка в футляре, и только лицо Толпы задышит холодом знаков зодиака, склоняясь над стонами ветра.

Красные быки тянули вполсилы и явно не знали дороги. Утром скрипач проснулся на картонках возле зеленого мусорного бака от окрика:

-Сэр, или вы немедленно покидаете это место, или мы вызываем полицию.

Первая часть предложения звала к скитаниям и была одобрена единогласно.

Скрипач побрел похмельными шагами. Редкие прохожие шмыгали по серым утренним улицам. Ветер перекатывал банки пива и комки промасленной бумаги. День затмения, вспомнил скрипач.

В центре случайно набрел на вывеску "Помощь бездомным и беженцам". Решил подождать.

К открытию очередь набежала. Половину пропустил вперед по старой совковой привычке. Только оторвал номерок, встал в кассу - народ к окнам бросился, на улицу. На затмение поглазеть, последнее в текущем веке. Вышел. Темно так, прохладно. Население Земли пялится в небо, прикрывая глаза черными круглыми пластмассками. Глянул украдкой - ничего особенного. Обычное затмение. Луна к солнцу на бикур, в смысле, на свиданку пришла. Дело молодое, понятное. Законы природы часто встречаться не позволяют. Скрипач отвернулся и пошел к кассе - не любил подглядывать интим.

Очередь как раз подошла.

-Мне помощь нужна, - обратился к темнокожей англичанке. -Беженец я израильский. Ночую в лесу. Баскую для пропитания. Подвергаюсь гонениям израильской армии, местных уголовников, гомиков и прочих отбросов. Не запишите в беженцы - брошусь с моста глупости в Темзу вниз ногами.

-Ничем помочь не можем, - отвечает темнокожая, отбеливая зубами затменный полумрак. -Беженцы - это с Боснии, Албании, цыгане. Израиль не в списке. Следующий.

-Эх, апартеида на вас нет! - закричал по-русски. А кассирша видать, университетов имени Патриса Лумумбы не кончала - ноль эмоций.

Поплелся скрипач назад, к плавдомам. Зырк - вещи, аккуратно сложенные, стоят у соседнего домика. Подобрался бочком. Из окна высунулась заспанно-небритая стриженая голова, и, матюкаясь по-английски, посоветовала убираться подальше с частной земли.

Капиталист, а туда же - в советы. Но делать нечего. Рюкзачок со спальником на плечи прицепил, рюкзачину со скрипкой поверх набросил, за тесемки уцепился - захилял по ветру, как парашютист, назад, через мост, к рыбацкому лагерю. Рыбак рыбака видит издалека.


Рыбацкие байки


Сварганил "хаус" в кустах. Все гладиолусы водяные в округе вырезал на "жилплощадь", с тоски по Родине, хрен там что теперь вырастет. Ножик из нержавейки, аглицкий - еще в Лондоне подобрал, к коровьей колбасе, у продуктового на "Мраморной Арке". Оголодал после тренировки у Стива Арнейла в "Хрустальном Дворце". Но это дело лирическое. В общем, "Гринпис" и вегетарианцы меня с ножиком могут добрым словом помянуть для очистки совести. Хотелось уж очень посуху поспать. Намучили предыдущие ночи кошмаров, примета народная впиталась: мокруха во сне - день насмарку.

Жилище вышло бедуинское. В смысле : кочуй - не хочу! Ни за какие деньги бы не продал - ни Ленину в Разливе, ни Робинзону Крузо на острове. Промокал я в нем каждую ночь, как утопленник. Крыша подвела. Влага вся просачивалась сквозь межлистьевые просветы. Делать нечего - кутался в армейский спальник, хрипло сморкался в свежие огрызки заново отрастающей окружающей среды, придерживая попеременно ноздри то правым, то, соответственно, левым пальцем; мешок ностальгически всхлипывал по далекой израильской жаре. Дождь задыхался - то усиливаясь, то утихая, торопился дальше, но сдерживался и заливал браконьера; гром злорадно хохотал, чиркал молниями о небесный коробок; ветер благодарно затягивался и брезгливо гнал порванную пену облаков. Встанешь, бывало, полунатишься по окрестностям, да и назад, клубком свернешься - уже тепло. Спальничек, хоть и мокрее мыши, а все ж греет, родимый, армейский - как подружкин бок.

Эх, спальничек армейский, дождем смоченный, солнцем высушенный, ветром выглаженный!

Незаменимая ты вещь, универсальная. На траве расстелил - кровать. К дереву подвесил - груша боксерская. В переполненном вагоне метро поставил - стул. На горб пришпандорил - скрипкодержатель. Армия на службе искусства. Жалко, если конфискуют в аэропорту, по возвращении.

Дни однообразно летели пухом одуванчиковым. По утрам просыпался от горячих солнечных лучей и чирикания, в смысле, щебета. Вот, думалось, хоть бы раз проснуться, а вокруг - "чирики", и все шелестят, шелестят... Спальничек распахивал-расстеливал на солнышке побыстрей, ножиком расковыривал влажную землю у корней близлежащего вяза, хватал червяков и - к Темзе, браконьериться-робингудиться вволю, назло таможне. А то мне один очкастый на таможне в аэропорту втирал: на скрипке играть и рыбу ловить - только по специальной лицензии. Как уж они там свою рыбу натаскивают-просвещают, не знаю, только за семь дней - ни поклевочки. Оксфордская рыба марку держала - все-таки университет рядом, и наверняка клевала только на круглый блестящий английский фунт - в фургоне-ларьке, поджаренная и с чипсами, обернутая тонкой промасленной бумагой, из волосатых рук усатого араба-продавца.

Коллеги-рыбаки гнездились в палатках неподалеку, на берегу кругового притока в Темзу с бетонированными берегами, почти на острове. Наживку использовали растительного и животного происхождения, а именно: червей, мотылей, и просто кукурузу. Никита Сергеевич остался бы доволен - таскали рыбин одну за одной. Дуремаров не было. Один - спичечно-тонкий, бородатый, профессорские очки в роговой оправе, перелатанный старый свитер флагом на ветру полощется. Приятель - приземистый, опухше-упитый, мешки под глазами, через два дня на третий - посинение на скулах и подглазьях, правая рука перебинтована, банка "Карлсберга" вместо ватки с нашатырем.

Их двухместные палатки-коммуналки стояли по краям поляны. У бойца ночевали женщина с мальцом. Женщина готовила еду и развешивала мокрые вещи, пацаненок выковыривал червяков и следил за поплавком. К профессору временами подселялись на ночевку какие-то таинственные люди, возможно, безработные рыбинспектора. Вечерами жарили рыбу на большом ржавом мангале, небо дрожало, темнилось афроамериканством.

Вечерами я ходил до Оксфордской церкви - искусство проповедывать. Россыпи "Карлсберговок" и кукурузно-бобовых жестянок пусто скрежетали под ногами. Четверки и восьмерки вспарывали гладь - гребцы гикали, тренера танцевали брейк на берегу и орали. Страдающие водобоязнью сухопутные коллеги яростно сопели с пневматических тренажеров на втором этаже гребного клуба, отрабатывая синхронность и выкладку. Лебеди гордо жались к берегу, надеясь на хлеб.

Возвращался ночью, ориентируясь в основном по лебедям в лунном свете. Закипающее отшельничество охлаждал, кончиком ботинка сшибая капли ночного дождя с листьев осин и головок колючего репейника - словно догорающую свечку с пыльного расстроенного пианино. Расширенным зрачком расковыривая лунные моря ... на влажную кожу ловил их осколки. Черно-белая потная улыбка без кота в Хрустальном Дворце, дикий пепельный взгляд в голландском парке, черная капюшонистая фигура в Гайд-Парке, кингс-кроссовская метнувшаяся заспинная тень с рукой у бедра, и железная ладонь убийцы у манчестерского паба вертелись клипом, не давали уснуть спокойно.

Лесной воздух пьянил, волны пота подсаливали сладкое ожидание завтрашней музыкальной корриды с оксфордской разрываемой звуками толпой. Однажды в бессвязном полусне-полуяви-полуизнеможении падающая звезда мазнула изморозью черное окно горизонта над верхушками ив, и цифра 16 царапнула затылок крючком без наживки. "Чемпионат мира, полный контакт, пройдет здесь, в Хрустальном дворце, 16 октября."

Узнал по справочной телефон боксерского клуба, позвонил. Тренировки начинаем только в октябре, сообщил голос по телефону. А сейчас, летом, делаем некоторое бегание по полю. Хочешь - присоединяйся. Ладно, я уж лучше с удочкой посижу.

Воскресенье, утро, я на берегу в позе лотоса, смотрю на зеленый поплавок. Ну, думаю, даешь нирвану на берегу Темзы! C пустыми руками не уйду.

Подваливает толстенький джентльмен в толстеньких очечках, интересуется:

-Поймал что-нибудь? - заявился на берег только в пятницу, палатку поставил у самого края, почти на бетонную кромку. И как не вываливается в воду по утрам? Виртуоз!

-Нет.

-Какую глубину делаешь?

-Два фута.

-Ты сумасшедший, вся рыба на дне, а до него шесть футов. Сделай больше глубину.

Как бывший советский человек - советы уважаю. Послушался джентельмена. И за один час четырех окуней подцепил. На кукурузу. Тут опять сомнения - засолить и посушить к пиву? Пожарить на костре? Дай, думаю, еще одну для ровного счета цапну, как отличник браконьерского мастерства, а там и решим.

Удовлетворения захотелось от Темзы. Хоть и река, а все одно - женский род. Сколько бесполезных часов провел на ее берегу, на холодной бетонной кромке, глядя на облака в медленной воде, ожидая момента, когда поплавок войдет в нее и исчезнет, и она потянет за собой, напрягая леску до звона... Цепляю на крючок кукурузинку-солнышко, забрасываю в пятый раз. Поплавок уходит под воду! Дёрг! - и лопается леска! Раздеваюсь, складываю одежду на траве, медленно погружаюсь в холодную воду - жгёт, родимая, как хлёст мокрым армейским полотенцем. Поплавок кайфует - брейкует с волной под вечерний бриз. Выдернул, поплыл обратно.

-Ты поймаешь простуду, - назидательно советует джентльмен.

-Нет-нет, я с ней не дружу.

Пробежка, по стольнику приседаний, отжиманий и пресса - и вся лихорадка с потом смылась. После этих физкультур - ни микстур, ни политур.

Рыбу выпотрошил и засолил в пластиковом пакете. Рюкзак со спальником на плечи, сверху - рюкзак с барахлом, спиннингом и скрипкой, за тесемки уцепился, и поплыл сквозь толпу, на большую лондонскую дорогу. Скрипка за спиной - и парашюта не надо, знай себе тесемками поруливай, влево-вправо.

Думаю, пора отдохнуть от трудов праведных в Голландии, паровозной стране. Дымку нюхнуть. Там, по слухам, паровозят все, кому не лень - даже менты и дети. Пепел канифолью на асфальт летит, травка подгорает, машинист пыхтит.

Тремпы ловились махом. Европейские водилы-дальнобойщики клюют на скрипичный футляр, как израильтяне - на красную наплечную пилотку и коричневые ботинки. Чуют душу кочевую. В общем, со струны на струну, с кабины в кабину, Scania - king of the road! Как на тель-авивском молу - с камня на камень.

Только вышел на БЛД (Большая Лондонская дорога) - ливануло-заштормило. Микроавтобус тормозит:

-Прыгай в заднюю дверцу, быстрей!

Еле протиснулся с барахлом сквозь лопаты, ведра и дрели, присел на рюкзак со спальником.

-Ты откуда? С Израиля? Чувствуй себя, как дома.

А я и так, на спальнике, как дома. Мягонький спальничек, армейский. Правильно повар в Манчестерcком ресторане заметил:"Софт арми". Приятно посидеть.

-А я жил в Израиле, -говорит водила. - В восьмидесятых. Волонтерил, в кибуце, потом работал - в Иерусалиме, Эйлате. Хорошие люди, но на постоянку - никогда. Горячая точка. У нас тоже проблемы - ирландцы, беженцы, да масштаб не тот. Стройки из-за этого не останавливаются, урожай не пропадает. Вот, с Бирмингема едем, хорошие деньги сделали. Камины кладем. Сейчас на это спрос бешеный. Дома под старину, мебель, антиквариат... Профессионалы в цене. Учишься? В армии? А здесь чего? Ну, ты даешь! Не любишь так сильно Израиль, что в самоволку в такую даль забрался?... В России сейчас волна антисемитизма, на вот, почитай,- сует газету.

В газете - фотки с угольной свастикой на памятниках со звездой Давида, приказы убираться в Израиль.

-Как Англия, нравится?

-Ага. Рыбку половил, пардон, без лицензии, на скрипке поиграл, в пабах погулял. Будет, что вспомнить - все-таки мечта детства.

-Возвращаться думаешь?

-Посмотрим. Сначала по Европе прогуляюсь, пыхну в Голландии - мечта юности.

-А сейчас куда ?

-В Дувр. А там на паром - и в Кале.

-Ну, в Дувр ты уж сам... До Лондона подбросим. Если тремпом - самое клевое, это в Гринвич на метро, а там уже автомагистраль - прямиком в Дувр. Вот уже и Лондон, ах, Лондон, Лондон... Где тебе остановить?

-Кингс-Кросс сойдет.

Вылез на Каледонской дороге.

-Спасибо, удачи.

-Будь осторожен.

На автобусе - до Гринвича, пешком - до заправки на автомагистрали.

Останавливает "бээмвэшка". Лысый пузач за рулем, блестит золотой оправой очков и достает:

-Откуда?

-С Израиля.

-Баск?

-Ага.

-Подружка-то есть?

-Конечно.

-Ждет? А ты ее? Что, два месяца так прямо и ни с кем? Что, и в Лондоне в публичные дома не заходил? Давай посмотрим, расстегни штаны, быстро ли у тебя встанет - я тебе сделаю, и ты быстро кончишь.

-Не думаю, что это хорошая идея. Я лучше подожду до Израиля.

-Ну, как хочешь.

Помолчал. Потом спрашивает:

-Занимаешься спортом?

-Да. Каратэ.

Вопросов больше не задавал. Высадил на бензоколонке, пояснил:

-Мне налево.

Левый чувак, сразу видно. Мне в Израиле как-то на кладбище в Иерусалиме такой попался. Приехал на свидание, девушка опаздывает, решил пройтись, голову проветрить. Навстречу японец: "Мое имя есть доктор Танака, хочешь меня отсосать у тебя, сделать тебя счастливым? Нет, а почему? А как же так? Невежливо это. Вот у нас в Японии"... улыбается, руку мою трясет, как зовут, спрашивает. Еле вырвался. А девушка... даже ночевать не пригласила. Гости приехали, говорит. Когда-то в Минске плавала по восемь часов в день за сборную Белоруссии. Служит в армии и ломает челюсти приставалам. Обнимать не стал.

С бензоколонки уехал на трейлере. Километров за пятьдесят до Дувра трейлернутый водила выкидывает меня на автомагистрали, возле моста, желает удачи и приятного пути, а сам сворачивает на кольцевую дорогу и исчезает под мостом. Сапер-лунатик. Время - двенадцать ночи. Тремповать на автомагистрали - то же самое, что ловить рыбу в Темзе на двухфутовой глубине.

Попер пешком. Легковушки баллонами, как прибоем, шуршат, ночь дышит холодом и дрожит под красными язычками задних фар.

Первой клюнула полиция с мигалкой. Выскакивает пацан - молодой, еще перекошенный чувством долга и последним школьным звонком.

-Сэр, ходить по хайвэю запрещено, пожалуйста, перешагните через ограждение. Сэр, вы подвергаете опасности свою жизнь. Сэр, пожалуйста, перешагните через барьер.- он на колени готов был встать, уже и ладони сложил, как для молитвы.

-До Довера подбросишь?

-Я не могу, но через пять минут подъедет мой коллега, и подбросит тебя до ближайшей заправки. Только пожалуйста, перешагни через барьер.

Перешагнул, стою. Подъезжает второй синяк-"мигалка", выходят двое.

-Вы знаете, сэр, что ходить по хайвэю запрещено?

-Уже знаю.

-Так какого черта вы бродите здесь в два часа ночи?

-В Дувр иду.

-Дувр в другом направлении. Вон там, - и тыкает пальцем в небо над придорожным откосом. - Так что, сэр, если не хотите провести ночь в полицейском участке, разворачивайтесь, хватайте барахлишко - и вперед.

Продрался сквозь кусты наверх, глянул: уехали. Скатился вниз и - вперед, как и приказали, насвистывая песенку: "Темная ночь"...

На свист один и отозвался, через часок. Тормознул у барьера. От такой удачи меня переклинило на Израиль, вся левостороннесть из головы вылетела. Подхожу с его, с правой стороны, а он меня слева ждет, даже дверцу открыл, и высматривает - аж лысина блестит от напряжения. Сигналит, как слепому. Постучал в его дверцу - он чуть ли не до крыши подскочил.

-Ты где был?

-Да стою тут, тебя дожидаюсь.

-Обходи машину, давай барахло, садись. Куда едешь?

-В Дувр. А вообще - в Голландию.

-Деньги-то есть?

-Нету.

-Попал ты, парень, без денег тебя ни один водила не возьмет на паром. У дальнобойщиков обычай - хитч-хайкер за перевоз не платит, но заказывает обед на двоих в ресторане, а это фунтов десять. Ростбиф, с чипсами, или индейка, с салатом, или шашлык, или...- он минут пять цитировал "Книгу о вкусной и здоровой пище", наверное, с голодухи. Плотный мужик лет сорока пяти, с животиком.

Жизни в Дувре никакой нет - беженцы чертовы. Сербы, хорваты, турки... Требуют политического убежища, гражданства и денег, жгут машины, бьют витрины, камни швыряют в окна домов - балаган. Но их бояться - последнее дело. Оружие ведь есть, дома, в сейфе. И М-16, и Калашников, и ракетницы, и пистолеты. С Вьетнама и окрестностей Золотого треугольника. Много подаренного - от тамошних друзей. Защищал их во всяких переделках с помощью боевого искусства айкидо. Оружия полно, пусть только сунется, хоть один выродок. Стрелять, как бешеных собак. В Израиле тоже друзья есть. Давно в Израиле был, лет двадцать назад. Не то чтобы там верил в святую землю, а все же один раз побывал. Не зря. В Дувре дочь и бывшая жена, вторая, кажется. Да, вторая в Дувре. А где ж третья? А, в Лондоне. Живем раздельно. Сегодня нужно дочь навестить, и внуков, а жена подождет.

Вот и порт, приехали. Встанешь напротив бензоколонки, подождешь - кто-нибудь подберет. Удачи.

-Гуд бай.

-Удачи, - снова крикнул вдогонку дальнобойщик, и помедлил дверь закрывать, словно надеялся эхо от меня услышать, перед тем, как газануть к своим автоматам.

Пять утра. Встаю в позу тремписта, "полуленинку", напротив бензоколонки, у самого въезда в порт. Рассветает. Ветер крошит белые скалы в розовые перистые облака, стаи голодных чаек кричат и склевывают утренние звезды. Коллега-тремпист с эверестоподобным рюкзаком встает на островке кругового движения, картонку с черной фломастерной надписью "Европа" водилам чуть ли не в окна впихивает, но никто не останавливается. В восемь подходит строгая женщина-полицейская с пистолетом и фонарем, электрическим:

-Cэр, я прошу вас, очень вежливо, - двигаться чем дальше, тем лучше, поскольку вы подвергаете опасности свою жизнь.

Иду к ближайшей заправке. Полно мужиков-беженцев - черноголовые, черноглазые, черноусые, в черных штанах и черных куртках, зыркают настороженно, ходят группками. Бензин нюхаю минуты две, не больше - менеджер подскакивает, затягивает дуврскую народную песню :

-Сэр, прошу вас уходить, поскольку вы подвергаете опасности свою жизнь, которая может кончиться под колесами, а у меня нет желания таскаться по судам.

Напугал. Отсутствие велосипедных дорожек в Тель-Авиве привело к пожизненной потере инстинкта самосохранения при виде движущегося автотранспорта. После всех пережитых восьмерок и наездов, в натуре, слуховой нерв атрофировался и перестал воспринимать гудки, мозг перешел на восьмеричную систему исчисления, ориентация в пространстве исчезла - двигаюсь исключительно по встречным полосам и на красный свет.

Иду, все дальше от порта, и думаю: "Ничего себе, с такой заботой через пару дней буду в Лондоне - попрошусь на ночевку в Букингэмский дворец". Две ночи уже не спал. Смотрю на горизонт - корабли съеживаются, словно холмы территорий после часовой велосипедной прогулки. У въезда в Дувр сажусь на газон - обломаться соленой рыбкой и соляными кристаллами. Одну съел, две других разглядываю и думаю: "Ну, кто из вас золотая, выполняй желание, сама знаешь, какое!" И не успел подумать - останавливается "Фиат", распахивается дверца, и - седая дама, возраст которой навсегда остался на отметке "сорок плюс" - приглашает: "Можешь зайти внутрь".

"Я еду в Кале, и - ты счастливчик! - у меня есть два билета на паром. Мой сын в последнюю минуту решил остаться с подружкой в Англии, на уик-энд."

"Меня зовут Хелен Маунтин, я преподаю искусство и литературу детям 12-13 лет, в Лондонской частной школе. Школа предоставляет комнату, но в конце недели я возвращаюсь в Бельгию. У меня большой дом возле Брюсселя."

На пароме идем в бар. Хелен покупает кофе и пиво. Отхлебывает из чашечки, я глотаю из бокала. Пена сползает на дно, за окном ветер гоняет стаи белых лоскутков разорванной морской пены. В углу сидит пара - мужик с сильной челюстью, пристальным взглядом и черными волосами, и его рыхлая подружка-блондинка. Они разговаривают на немецком. Хелен заговаривает с мужиком, потом сообщает:

"Я думала, он немец, но он голландец, это его подружка - немка. Он ведет трейлер в Амстердам, и я попросила, чтобы подвез тебя. Он согласился".

Мужик сверлит меня взглядом, как отбойным молотком. Я смотрю на него искоса, и увожу взгляд в окно. Он говорит на немецком.

"Ты с Шотландии?"- он спрашивает.

"Нет, никогда там не был."

"Так откуда ты?"

"Родился в России, живу в Израиле, путешествую по Европе. Подбросишь до Амстердама?"

"Да".

Но когда Хелен останавливает машину на первой же бензоколонке, голландец тормозит свой трейлер рядом и вылетает из него голодной чайкой.

"Извиняюсь, но всего несколько минут назад мне звонил босс, и я должен ехать в Париж." Он сжимает мою руку, и минуту трясет, выражая все накипевшие извинения, желает удачи.

"Я думаю, -говорит Хелен, - он просто передумал. Может быть, по совету подружки. Ты просто их пугаешь. Столько было случаев, когда хитч-хайкеры избивали, убивали и грабили водителей трейлеров. И их боссы запрещают брать посторонних."

"И ты не боялась, останавливая машину на въезде в Довер?"

"Я развожусь с мужем - так, я сказала себе: мне плевать. Никогда не останавливаю незнакомым, но в этот раз, еще в Лондоне, решила кого-нибудь взять."

Поля, фермы, коровы, деревья, стога сена улетают назад осенними листьями, а она все жмет на педаль газа. Стрелка спидометра на ста двадцати, но ей всё мало.

Она рассказывает о своей семье, и тридцати годах супружеской жизни, и о увлечении старшего сына горами, и младшей дочери птицами, и возле Ватерлоо она говорит о Наполеоне. В паузах думает о впечатлении, которое произведет небритый, мокрый, в порванной кожаной куртке молодой незнакомец на ее высоко образованного интеллигентного пожилого мужа, и снова говорит, говорит.

Дома ни души, только скрипка - старая, уже давно впитывает электрический свет, не отражая, но все еще солнечно-"тигровая" - в ожидании массажа пальцев с мозолистыми подушечками на черном пианино в столовой на первом этаже. Ни одной белой пылинки раскрошенной канифоли на черном грифе.

-Можно поиграть?

-Конечно.

Звук вытекает из нее ... легко, глубоко и густо. В первый раз этим летом играю не за деньги, не через шум уличного движения, не пытаясь рассеять вонючий смог и отчаяние собственной бесполезности посреди суматохи, а в спокойной, ярко освещенной комнате, для женщины, которая никогда не останавливала машину незнакомцам, пока ее муж не услышал новую мелодию в глубине толпы...

Глянул на лейбл, внутри - французская, 1848 года. Это тогда Европа взорвалась революциями. Каких-то сто пятьдесят лет, и все в порядке. Если бы не мы, свободные баски...

Спать положила в комнате дочери-орнитолога. Фотографии птиц на стенах, клетки... Снов не помню.

Муженек подваливает только к утру. Костюмчик, очки с золотой оправой. Пара сухих общепринятых фраз, пока он варит себе кофе и косит глазом на мое сонное лицо.

С Хелен едем до большой бензоколонки, в пятидесяти километрах от Брюсселя - лучшее место, по ее словам, где можно сесть на попутный трейлер до Голландии.

Дождь шпарит не переставая, забинтованное облаками солнце и не рыпается. А мы бродим, от грузовика до грузовика, спрашивая водителей об их пункте назначения. Но все впустую. Кто в Париж, кто уже с хитч-хайкером. На нас посмотреть - два вечных студента социологического факультета.

Некоторые водители спрашивают Хелен обо мне - сын? Она говорит: "Да".

"Надеялась - они возьмут тебя", - объясняет.

Час в воде по щиколотку шлепаем, наконец, находим нужного водилу. Африканец, худой, на лице блестят шрамы и очки. То есть, наоборот.

"Удачи", - желает Хелен. Капли дождя стучат в ее зонтик, а голубое небо в глазах светится. А ведь ей домой возвращаться, думаю, с мужем дом делить, скрипку...

"Удачи тебе", - я протягиваю пластиковый пакет с двумя солеными рыбами. "Может быть, одна золотая. Ешь осторожно."

"Хорошо," - Хелен протягивает листок бумаги." Это мой и-мейл. Надеюсь, ты мне что-нибудь напишешь."

"Я постараюсь".

Так и не написал. А что толку? Сгорбишься над столом, в окно пялишься - на прохожих, листья и облака, потом накорябаешь: "Как дела, у меня все нормально." Нет, рыбалка лучше. Сядешь на бережку, смотришь, как солнце-кукурузина в речной чешуе дрожит, леска каракулями плавает, а поплавок затонет - подсекай!

А водила, оказалось, африканец - тоже беженец. Свой парень. В Голландии семья. Худой, как палка. Бутерброды свои мне подарил, на прощанье. Обойдусь, говорит. Ты кушай, кушай...

Скушал. У меня от таких историй сушняк, как от паровоза. А ну, давай еще разок - дунем...


Чемпионат в Хрустальном Дворце


-Собираешься драться на чемпионате? - подмигнула девушка-контролер.

-Да.

-Заходи. Списки участников на втором этаже, налево.

Лестничный пролет наверх. Справа - вход в бассейн, запах хлорки, голубая вода, свистки и плеск. Еще один пролет наверх. Направо балкон - вид на бритый затылок Земли - зеленое футбольное поле с белыми полосами разметки, на нем тренируется женская сборная по хоккею с мячом. За регистрационным столом тетка в синем пиджаке и очках.

-Я в израильской делегации. Лично по заданию Армии Обороны Израиля.

-Ты не в списке.

-Ну так впиши - в чем проблема?

-Поговори с главным.

На шум подваливает главный - худой, седой и в очках.

-Извини, парень, но регистрация участников закончилась две недели назад.

-Ну подумай сам: одним больше, - ну что вам стоит? !

-Нет, это невозможно. Да и от какой организации ты будешь выступать?

-Да от какой угодно. От Армии Обороны Израиля, за ассоциацию солдат-самовольщиков и клуб "Любителей двадцать первого профиля".

-Исключено. Если хочешь - участвуй в чемпионате Европы, в Испании, через три месяца. Только зарегистрируйся заранее. И вступи в какую-нибудь нормальную организацию. Хотя бы в JFK.


Трибуны постепенно заполнялись. Участники соревнований проходили к дальней трибуне, раздевались и выстраивались в очередь к медицинским весам. Девушки взвешивались отдельно, скорее всего, в душевых.

На правой боковой трибуне, в четвертом ряду, у прохода, парень лет двадцати пяти, естественно-лысый, но искусственно-небритый, выпячивая челюсть, отхлебывал пиво из бокала, горбясь и опираясь локтями о широкорасставленные колени. Некоторые участники окликали его, лысый через силу сцепленных челюстей улыбался в ответ и обреченно отмахивался рукой. Его ровесник, красавец-брюнет ковылял-прыгал на костылях к дальней трибуне, приподнимая к паху согнутую в колене правую ногу; остановился и помахал лысому поднятым костылем:

-How are you, man?

-All right, - Лысый поставил бокал пива на ступеньку и победно потряс сцепленными поднятыми ладонями.

На краю правой трибуны расположилась российская команда молодых бритых ребят с колючими детдомовскими глазами и челюстями во главе с Танюшкиным, легендой советского каратэ. Они уже взвесились и переоделись в кимоно. Танюшкин, в светлом костюме, сидел молча.

Я спустился по ступенькам и подошел к весам.

-Можно взвеситься? -спрашиваю у "весового" мужика-здоровяка с деревенским лицом.

-А где твоя карточка участника?

-Нету.

-Сходи к регистрационному столу и возьми карточку. Без карточки не возвращайся.

Поднимаюсь к тетке в пиджаке.

-Давайте карточку участника, срочно, а то взвеситься не дают.

-Парень, тебе же объяснили чистым английским языком - регистрация закончилась.

А выводил меня за ограждения сам Стив Арнейл, президент JFK. Пришлось выкладывать десять фунтов за билет.

Разноцветная толпа зрителей сочилась с неяркого октябрьского солнца сквозь стеклянные двери Хрустального дворц, как полная опавших листьев осенняя Темза вливается в шлюз, замедляясь возле прилавков, заваленных книгами и журналами о Киокушин-каратэ, сумками и футболками с эмблемой - черно-белый кулак в красном кружке. Запоздавшие участники и участницы-красавицы с большими фирменными спортивными сумками чеканили шаг мимо толпы, отмечались у тетки за регистрационным столом и спускались в душевые.

Я сел на правой трибуне, рядом с русскими. Коллектив насупленно оглядывал соперников.

-Как дела, Джеф? - спрашивал один из русских руководителей на ломаном английском у парня среднего роста, в джинсухе и очках. -Давно тебя не видим на соревнованиях.

-Я оставил спорт, и сейчас даже не тренирую. Я думаю, что вернусь - через три-пять лет.

-Удачи, мы надеемся, что ты вернешься в большой спорт.

Бои проводились на трех татами, я в основном следил за правым.

Защитные средства - паховая ракушка и щитки на ногах. Кулаки голые. Несколько раз вызывали врачей и носилки, одного сразу увезли на инвалидной коляске.

В легком весе победил голландский парнишка лет восемнадцати с лицом аскета и оранжевым поясом, это первый после белого. Он просто выносил тридцатилетних черных поясов руками и коленями по печени и в солнечное сплетение. В полуфинале он выиграл по очкам у русского, который, отчаявшись победить по правилам, бил аперкоты в лицо.

В среднем весе победил негритос, выступавший за Англию. В перерывах между боями он ходил с наушниками и плеером, и тряс головой в такт. В финале он выиграл у японца нокдауном - колено в голову. Японец проиграл заслуженно. В полуфинале он поймал ногу соперника-бельгийца, подсек и в полную силу до звона пнул упавшего по голове. Бельгиец встал и продолжал работать, но выглядел уже неважно. После боя он пожал японцу руку, побежал к своей команде, улыбался, пил "Колу" и ел пиццу.

В тяжелом весе победил австриец с тоскливыми голубыми глазами Белого Клыка, его взгляд словно молил противника: ну ударь же, ударь посильнее. Он побеждал короткими боковыми с обеих рук в уровень нижних ребер и в сплетение.

В легком весе выступал самый пожилой участник - лысенький седенький дедушка-англичанин, возраста 40+, с излюбленным приемом - кулаком сбоку в позвоночник. Его соперник, невысокий испанец-подросток - просто извивался от боли, но выстоял до конца. Дедушку сняли за грубость, а испанец выиграл три боя и получил почетный второй дан.

Перед тамишавари юниоры бельгийской команды устроили показательные выступления: ката, "показуха" c кинжалами и катанами, и доселе невиданная коронка - порубка свежего огурца с одного пинка в прыжке. После двадцатикратного повтора упражнения аромат смоченного дождем огуречного поля наполнил зал. Весовой мужик-здоровяк с деревенским лицом взволновался, с хрустом подсел на допинг - мешок с огуречным НЗ. По его примеру остальные участники и зрители тоже начали грызть огурцы. Хоть снимай рекламу :"Открой для себя огурец!"

Тамишевари выполняли мужики. Минимум - две доски по 2,5 см, локтем, ребром ладони и кулаком. По две доски сломали все. Кто-то с российской команды поставил - четыре! и не сломал. Пришлось ломать две.

Девушки доски не ломали, и соревновались в футболках под кимоно. Каждая хотела стать чемпионкой. Финальный бой продолжался минут десять, или двенадцать. Обе уже на ногах еле стояли, судья - Стив Арнейл - хватал их за воротники кимоно и тащил одну к другой. Трибуны ревели: "Синева! Давай! Синева, вперед! Си-не-ва!" Полусиняя Синева стала чемпионкой.

На церемонии награждения победители хромая, выходили получать из рук президента JFK почетные грамоты и кубки, даны и новые пояса. Зрители хлопали, свистели, кричали.

-До встречи на чемпионате Европы, в Испании, - сказал президент JFK. - Спасибо всем, кто пришел. Киокушин жив соревнованиями. Мы будем продолжать традиции каратэ Оямы и дальше.

Начальник снабжения русской команды раздавал своим спортсменам бананы. В огуречной оргии они не участвовали, поэтому ели с аппетитом. Низкорослый плотный Танюшкин, легенда советского каратэ, стоял в стороне, наверху, облокотившись о барьер трибуны, и кушал бутерброд с сосиской.

Я купил сандвич в пластмассовой упаковке и положил в рюкзак - на потом, спустился вниз и походил по вестибюлю. Подросток-испанец, свежий второй дан, скачками спускался по лестнице, и сгусток боли в позвоночнике из его глаз осел комком у меня в горле.

Толпа зрителей возбужденно пихалась и переговаривалась по дороге на метро.

-Эй, Сенпай, осторожнее, а то ведь на тренировке в понедельник не посмотрю, что ты старший пояс - получишь как следует.

-Тэйк ит изи, ха-ха.

Англичане, обгоняя, оборачивались на мой гигантский рюкзак, торчащий спиннинг и скрипку. Пар дыхания поднимался к замерзающим звездам, и я чувствовал, что снег пойдет совсем скоро.


Конец


2