# La porti un bacione a Firenze

А Л Горбунов

Общественная жизнь во Флоренции в эпоху позднего средневековья была очень нескучная: гвельфы чёрные, гвельфы белые, пополаны жирные, пополаны тощие, гибеллины, чомпи, приоры, гонфалоньеры и прочие тому подобные вальвассоры беспрерывно наезжали друг на друга в самых разных сочетаниях. Добавляем в картину выяснения отношений с иногородними (вспыльчивые сиенцы, лукканцы, пизанцы...), непрестанные клановые разборки между своими, водружаем сверху крайне неуживчивого Савонаролу, облачаем всех в привозные шелка, бархат и сукно местного производства разнообразнейших расцветок и получаем всё необходимое для рождения Возрождения.


Оное Возрождение, настоенное на таком вот реактивном замесе, бродило, бурлило, фонтанировало и выплескивалось на стены и окна храмов и дворцов, оставляя живописные образы напитанные страстями и красками до такой степени, что кажется, они, образы, и через пять столетий всё норовят выйти из себя чтобы вновь заполнить улицы. Оттого прогулки по Флоренции для понимающих весьма занимательны: будто бродишь от одной группы возбуждённых заговорщиков к другой и везде тебе рады, всюду тебя азартно пытаются вовлечь - если не в заговор, то в какое-либо крайне лихое предприятие. (Заговоры же во Флоренции составлялись по любому поводу и на любой вкус, достаточно вспомнить, что даже первая в новейшей европейской истории забастовка наёмных работников 1345 года во Флоренции тоже сильно напоминала заговор. Предводителя забастовщиков, как и положено в классическом заговоре, казнили.)


Давайте-же побродим, если обещает быть интересно, и начнём, конечно, с галереи Уфицци - без неё здесь ну никак. Там много чего конгениального есть, но среди общеизвестных шедевров висит не самая приметная на невзыскательный взгляд картина 'Битва флорентийцев и сиенцев'. Вот что удумали больно загордившиеся флорентийцы в 1260 году: 'Хотим, чтобы стены Сиены были разрушены в нескольких местах, чтобы мы могли войти в город, где нам угодно и как нам угодно'. Удумали и отправили в Сиену послание с такой припиской: 'И еще хотим поставить в каждом из трех концов Сиены наше управление, а в Кампореджио хотим сделать крепость для спокойствия и безопасности нашего флорентийского правительства и требуем на это ответа, а то ждите нашего войска и величайших бед для себя'. 'Битва флорентийцев и сиенцев' как раз тех времён и даёт отличное представление о накале эмоций - поначалу может показаться, что это Кандинский какой-нибудь наляпал абстракций в неподобающем месте, на полотне непонятная смесь линий и пятен. Только после тщательного изучения изображения выявляются на переднем плане фигуры двух сцепившихся рыцарей, чьи неестественные позы и неправильные пропорции великолепно передают безумную ярость схватки. И хотя в конце концов флорентийцы взяли верх, тогда, в битве при Монтаперти, знамёна Флоренции были повержены и изорваны в клочья, около десяти тысяч флорентийцев убито, а пятнадцать тысяч пленных отведено в Сиену. Среди них один из тех флорентийских посланных, которые так дерзко требовали разрушения стен Сиены, руки у него были связаны за спиной и голова вывернута лицом назад.


Данную историческую историю можно продолжить в соборе Санта-Кроче, благо от Уфицци туда рукой подать. Подаём руку и видим, что в огромной алтарной части Санта-Кроче просто пышут художественным жаром (настолько горячо, что поневоле задумаешься - хорошо ли это, в храме-то?) фрески коренного флорентийца Аньоло Гадди, где среди персов с византийцами фотореалистично выписаны члены семейства заказчиков Альберти. Пообщаться с ними стоит хотя бы в силу их характерности для своего времени. Безудержно богатые чёрные гвельфы Альберти были изгнаны из Флоренции после несчастной битвы при Монтаперти победившими сиенскими гибеллинами, но через шесть лет легкомысленная Фортуна крутанулась в битве при Беневенто и Альберти вернулись, чтобы через сто лет быть опять изгнанными, а потом снова вернуться, а потом опять... и т.д. Традиция эта - врисовывать заказчиков в композиции на старинные сюжеты - успешно преумножается и ныне: некогда в ресторане на главной площади в Падуе серьёзный местный предприниматель (ну, вы понимаете природу эвфемизма...) с нескрываемо большим удовольствием продемонстрировал автору себя в роскошном образе Лоренцо Великолепного в настенной росписи под Ренессанс. Расписывал стенки, между прочим, русский художник.


Кстати, про Лоренцо Медичи и Альберти: несгибаемые члены этого семейства, в очередной раз вернувшись из изгнания, поддержали Медичи в противостоянии с родом практически правивших в городе Альбицци, в результате изгнаны были уже Альбицци - те, кто сумел избежать казни. Произошло это в 1434 году, тогда же в основном закончилось сооружение Дуомо, где сорок четыре года спустя Лоренцо Великолепного попытались зарезать мстительные Пацци - еще один могущественный флорентийский клан. Более двух сотен родственников неудачливых заговорщиков порешили в тот же день и под горячую руку отправили по реке к морю. Но поскольку по тогдашним законам правильнее было бы их повесить, а вешали государственных преступников во Флоренции в окнах Палаццо Веккьо, то Сандро Боттичелли, как приятель Лоренцо, получил заказ на написание портретов казненных в полный рост с тем, чтобы повесить их в окнах дворца на площади Синьории. Нам неизвестно, что стало с этими вздёрнутыми картинами потом, но портреты погибшего при покушении брата Лоренцо Джулиано, особенно два - кисти Боттичелли и Бронзино - стали известнейшими шедеврами Возрождения.


Надо-таки здесь неоригинально отметить Медичи - мало кто столь плодотворно поспешествовал ренессансному расцвету, как эти с одной стороны двуличные интриганы и коварные отравители, а с другой прилежные государственники и ценители прекрасного. Хорошей иллюстрацией их родовой амбивалентности, нередко доходившей до совершеннейшей подлости, является сын Лоренцо Великолепного Джованни, ставший папой Львом X и которому приписывается фраза "Quantum nobis prodest haec fabula Christi" ("Сколь полезна нам эта басня о Христе"). Следуя обычаям отца, он устроил в Ватикане такую весёлую жизнь с балами и празднествами, что денег в папской казне не хватило даже на собственные приличные похороны. Но при этом обеспечил семь последних безбедных лет жизни Рафаэлю, ставшему при нём главным архитектором строящейся Базилики Сан-Пьетро.


Непрямую ассоциацию для таковой двойственности можно построить с впечатлением, которое производит интерьер собора Санта-Мария-дель-Фиоре (Дуомо), куда минут десять неторопливой прогулки от Санта-Кроче. Здесь строгость, даже сухость отделки громадных серых стен резко контрастирует с нарочитой пышностью грандиозной росписи купола, где среди персонажей 'Страшного суда' в группе искуплённых завершавший работу Федерико Цукарро изобразил и Медичи, поскольку платил ему тогдашний Великий герцог Тосканский Франческо I Медичи. (Зря изобразил. Франческо был деспотом, говорят отравил первую жену и сам был отравлен вместе со второй женой своим же братом, какое уж тут искупление.) Контраст несколько сглаживает знаменитое творение Доменико Микелино 'Данте и Божественная комедия' на стене левого нефа, где космология 'Божественной комедии' служит фоном для Данте, изображённого размером с гигантский Дуомо - наивно-искренняя попытка отдать должное масштабу дарования великого поэта.


Отвлекать Данте от солирования в Дуомо наверно не очень удобно. Чтобы поговорить с ним, да в хорошей компании, лучше пройтись до собора Санта-Мария-Новелла. Белый гвельф Данте вкупе с двумя другими литературными знаменитостями Флоренции - Петраркой и Боккаччо - встречает нас на фреске 'Триумф церкви' в Испанской капелле этого воспетого на эстраде 80-х культового учреждения (все трое, разумеется, из родного города были изгнаны, кто гибеллинами, кто собственным отцом). Огромная эта композиция Андреа Бонайуто чрезвычайно многоцветна и многофигурна, кого только тут нет и есть даже то, чего не было в момент создания фрески - купол Дуомо. Присутствуют и три музы трёх литераторов, Беатриче, Лаура и Мария, дамы скромно и с достоинством выписаны немного правее и ниже группы мастеров пера, так утверждается в пояснительном тексте в Капелле.


Дам для бесед посерьёзней можно обнаружить в базилике Сантиссима-Аннунциата, что на площади того же названия, где представлена ещё одна чисто женская группа выдающегося письма. В крытом клуатре храма есть ранняя работа Андреа дель Сарто 'Рождество Богородицы'. Жизни в фигурах данной фрески много больше, чем в среднестатистическом туристе, их разглядывающем и тому даже способствует некоторая то ли непроработанность, то ли затёртость временем женских лиц. А до чего хороша площадь Сантиссима-Аннунциата! Это проект Филиппо Брунеллески, который на дух не переносил любимые нынче тесные старинные улочки, считая их уродливым наследием нашествия германских варваров. И создал площадь просторную, в окружении больших открытых галерей с классическими пропорциями элементов и с волшебной просто перспективой на его же купол Дуомо вдоль улицы Серви. А в барочный период здесь появились конный памятник (ничуть не хуже подобного на площади Синьории) и два фонтана с фантастическими морскими существами, переехавшими из Ливорно. Получилось чудо как замечательно, что почему-то особо ценят корейские молодожены, в большом числе церемонно прогуливающиеся здесь в традиционных корейских нарядах под объективами профессиональных фотографов.


Что же влечёт корейских молодожёнов и толпы других приезжих во Флоренцию? Думается, три обстоятельства. Во-первых, никто никого здесь больше не вешает и не изгоняет, а ренессансных красот не сосчитать. Во-вторых, мало осталось в сегодняшнем ополоумевшем техномире городов, где нет небоскрёбов и вообще уродства современной архитектуры. Парящая над городом громада Дуомо - контрапункт, который был бы чрезмерен, если бы его было с чем сравнивать. А в одиночестве и тесном соседстве с прочей невысокой и старой застройкой Дуомо лишь подчеркивает её ценность.


И, наконец, в-третьих и, пожалуй, в-главных - это город-праздник по уличному настрою. Такое его состояние достигается не только архитектурной нарядностью, но и многообилием праздношатающейся публики, которая по культурному уровню будет поприличней обычного евротуристического контингента, поскольку во Флоренцию едут в первую очередь всё-таки как в колыбель Возрождения, любителям амстердамских кофешопов и фонарей делать тут особо нечего. Весь исторический центр обслуживает эту беззаботную, а потому взаимоблагорасположенную массу, в центре только гостиницы, лавки для небедных бездельников и едальни. (Последние не поддаются исчислению, поэтому выбрать 'своё' место не так-то просто. Мы бы рекомендовали ориентироваться на итальянскую обслугу, мигранты в качестве официантов почти неизбежно означают экономию и в прочем.)


Потому-то так приятно слоняться, зорко оглядываясь в поисках прекрасного, по флорентийским улицам среди мирных улыбчивых современников и воинственных, но уже неопасных далёких тосканских предков с картин и фресок. Слоняться спокойно можно и по проезжей части (что все и делают), транспорта в центре немного, да и по булыжным мостовым особо не погоняешь. А улицы часто столь узки, что сидя за ближайшем к выходу столиком в траттории и обернувшись, можно неожиданно узреть сантиметрах в двадцати от себя деликатно пробирающийся мимо автобус, они тут почти не шумят, наверно электрические.


Из всего вышеизложенного вытекает настоятельная рекомендация: запаситесь улыбками и отправляйтесь во Флоренцию. Примерно об этом и поётся в старой песенке (youtu.be/HGinbF3V_yw) - 'La porti un bacione a Firenze!'