# Golova.doc

Владимир Грубман

ГОЛОВА И РУКИ


-Это что, правда?

-Век Статуи Свободы не видать!


(Из советского фольклора)


Никто и никогда не называл меня по имени-отчеству. Кроме, конечно, сотрудников Комитета. Когда им надо было поставить очередную отметку в плане мероприятий, у меня звонил телефон, и вежливый голос звал меня пойти прогуляться. Давайте по телефону , - предлагал я всякий раз. Очень уж разговор нетелефонный, Владимир Нафтульевич , - возражали мне.Что делать, у людей оперативное мероприятие, опять же, видно, и их кто-то прослушивает, раз нетелефонный разговор.

На улице работник плаща и кинжала всякий раз спрашивал: А вот как вам, Владимир Нафтульевич, нравится внутренняя политика партии и правительства? - Замечательная политика, - отвечал я охотно, - просто замечательная . Но как же так, - возражал плащевик и кинжальщик, - вы же читаете газеты, какие беспорядки кругом, какие хищения и коррупция... (А времена уже были андроповские). Клеветать легко, - замечал я безмятежно, - клеветников слушать не надо . Чекист с тоской выслушивал все это и, наверное, думал: вот болвана дали в разработку, с фарцой и то интересней. Разговор он всякий раз заканчивал, по его мнению, неожиданно: А все же политические ваши взгляды с гнильцой . Без гнильцы, - возражал я тоном кавказца с Бессарабского рынка, -и потом, что это за юридический термин такой-" взгляды с гнильцой? "

Будут и юридические термины , - обещал комитетчик, спрашивал зачем-то каждый раз, как проехать на Оболонь (тоже, видно, оперативный прием), и исчезал.

И вот, когда у меня зазвонил телефон, и меня назвали по имени-отчеству и спросили, не продаю ли я свою квартиру, мне стало не по себе. Откуда вы узнали мой номер телефона? - поинтересовался я на всякий случай. Нетелефонный разговор, - ответили мне, - и еще вам привет из Цюриха . Что уже было совсем скверно, так как контора добралась и до швейцарских знакомых. Опомнился я только в автобусе, когда случайно вспомнил, что и СССР-то уже нет, и КГБ нет, то есть они, конечно есть, но, там, кажется, сейчас не до меня.

В те времена автор этих строк числился отъезжающим, вернее, постепенно превращался из подавшего в оформляющегося, а из оформляющегося в отъезжающего, подобно тому, как, например, куколка незаметно превращается в бабочку, а подозреваемый в подследственного и осужденного. Как и все кругом, я занимался странными, на первый взгляд, делами - пытался изучить иврит по самоучителю, скупал турецкие куртки и кроссовки, советскую зубную пасту и самостийну водку под названием "Гайдамацька" . Я мог тогда много рассказать о контейнерных досках и грузовых накладных, о погоде в Цфате и падении Шабтая Цви (по данным самоучителя).Оставалась самая малость - продать квартиру.

Тогда это разрешалось, но по этой самой причине возникало много трудностей. Ведь если что-то запрещали, то тогда было точно известно, куда идти и сколько платить . Если что-то разрешалось, то оно все равно было невыполнимо, и ситуация только осложнялась.

Полгода меня посещала всякая дрянь во сне и современные деловые люди наяву. Можно сказать, что жил я достаточно гармонично. В обмен на квартиру мне было обещано: вот такая куча баксов, в натуре ; "тойота" (сейчас в гараже, правый руль делают) ; три жены для заключения фиктивного брака ; машина "Воксхолл" (стоит в гараже, но ключ где-то завалялся, блин). Сулили мне приятное путешествие в обновленной машине на Кипр (через Абхазию, там зампред совмина ихнего дружбан), выдачу денег по всей Германии и почему-то в Афинах, и просто наезд рэкета в качестве альтернативы. Всех этих людей новой формации я отправлял на штурм исполкома. Но дальше порочных ухаживаний за паспортисткой дело не шло. Гонцы, как сталкеры, уходили в исполком, и, возвращаясь, исправно приносили известия о том, что квартира уже обещана такому человеку, что даже имя его упоминать всуе нельзя. Что, генерал КГБ? - спрашивал я первое, что приходило на ум. Гонцы страдальчески мотали головами, смотрели вверх и производили на свет всякие риторические фигуры из языка глухонемых. Прокурор республики? - не отставал я, и деловые начинали изъясняться звуками, понятными каждому дельфину, но непонятными людям. Пока в один прекрасный день не появился Самый Деловой и не выкупил квартиру за несколько часов. Деньги переводили в несколько приемов, и последняя четырехзначная часть должна была уйти из независимой Латвии. В столицу этого нового государства меня и посылал теперь Самый Деловой.

Напротив вокзала, под знаком "Стоянка запрещена" , располагалась его иномарка. В салоне не то чтобы сидел, а скорее дислоцировался парень довольно зверообразного вида. В голливудских фильмах такие ребята до самого финала обижают Шварценеггера, пристают к дочери шерифа и долго бьют цветного сержанта полиции ногами, обутыми в высокие кожаные ботинки. Умирают они тоже очень недостойно, бранясь и плача.

Руки, - представил его Самый Деловой, - а это Голова, - и кивнул в мою сторону. Голову береги, - продолжал шеф, хорошо корми, на это я тебе деньги выделил. Баксы ему выдашь перед самым окном банка . А если там по-ихнему заполнять? - спросил Руки. Немцы ж, блин . А это ничего, - усмехулся шеф, - Голова языки знает. Вот два билета 75-й поезд Киев-Рига, вот баксы (Руки тут же спрятал их в карман тенниски). Успеха!

Плацкартный вагон, в который мы вошли, был почти пуст и очень загажен даже по советским меркам. Несимметричные кучи грязи, похожие на термитники, высились в проходах. В середине вагона сидели на лавках четыре человека с многодневной щетиной и сосредоточенно пили водку, не тратя времени на досужие разговоры и закуску. - Не оно , - лаконично отметил Руки. - Оно, - уверенно сказал я, свыкаясь с ролью интеллектуального лидера (Голова все-таки). - Билетов в кассах нет, а поезд уйдет пустой . Поезд, однако, уходить не собирался.

На наши вопросы никто не отвечал. И мы очистили от пыли угол лавки, готовясь к увлекательному путешествию. Но зря, как оказалось. Ибо один из попутчиков спросил, неожиданно оторвавшись от сосуда : А вам тут какого хрена? Неласково, но предполагало обмен мнениями. Мы ответили, что, мол, хотим в столицу нового государства Латвия. - Так тут вам какого хрена? - стоял на своем человек, оказавшийся проводником. (Впоследствии все четверо оказались проводниками). Вам на 76й поезд. А это 75-й . Так всегда это и был один поезд, - хватались мы за соломинку, - пришел 76-й, ушел 75-й. А там, в новом латвийском государстве, там по-другому: приходит 75-й, а уходит 76-й . Хрен его знает - вежливо согласился было проводник, но собутыльник его, шумно занюхав рукавом, вытянул его в сторону окна. - Вон ваш 75-й с пятого пути кочегарит, а это 76-й . (Ты еще не запутался, читатель?) А мы тут отдыхаем, чем Бог послал.

Билеты наши были сданы, всего через два часа куплены новые, а на следующий день за час до отхода поезда (ученые уже) мы обходили дозором все справочные окна и информационные точки. Как бы невзначай мы заходили на пятый путь и вели беседы со всеми людьми в железнодорожной форме. Поезд стоял 5 минут ровно столько времени надо было, чтобы отсчитать вагоны и от головы, и от хвоста (объявили и так, и этак), войти в купе и увидеть там попутчика нет, читатель, на сей раз не из давешних железнодорожных хамов.

Невысокий и довольно хрупкий господин безмятежно дремал, сидя на полке. Когда мы вошли, он открыл глаза, довольно церемонно поприветствовал нас, протянул визитные карточки и осведомился, не надо ли нам разложить веши под полкой, поесть, и вообще не тяготит ли нас его присутствие. Не тяготит , - ответил я, начав эту недлинную фразу в купе и закончив почему-то в коридоре. Рядом возвышался Руки, огромный, как буфет фабрики им. Боженко, бережно держа меня за шиворот. Ты видел?- спросил Руки почему-то шепотом. Ты веки его видел? Действительно, веки у нашего попутчика были темные. Ты видел, что там написано? - На руках бывает написано , - блеснул я знанием жизни. - На руках тоже есть, -сказал Руки. На веках-то все нормально: мы спим и солнце, а вот на руках... - Думаешь, блатной? - небрежно осведомился я тоном майора Знаменского. - Хуже, - убитым голосом произнес мой партнер и защитник. Это - вор в законе, крайне редкая татуировка, за которую отвечают серьезно .

Не могу сказать, драгоценный читатель, что я немедленно испытал большой прилив мужества. Последующий час в купе мы провели, как говорят спортивные комментаторы, без огонька. Тем временем нехитрый станционный пейзаж за окном утробно загудел и тронулся. Я занял, на всякий случай, место у двери и взял книгу, тщетно пытаясь представить дело так, что дрожит книга, откуда дрожь передается моим рукам, а от них всему вагону. Вежливый господин предлагал чаю, а также разную пищу из аккуратных пакетов. Я сердечно благодарил, а на все расспросы отвечал довольно невразумительным звуком, похожим на буддистский омм . Руки выложил огромные кулаки, заняв весь откидной столик, и мрачно рассматривал их, изредка поворачивая, чтобы лучше падал свет. Тоже бандит хороший, - подумал я мстительно.

Но, как писал классик, подлец-человек ко всем у приспосабливается. Дух мой понемногу воспрянул, мужество окрепло. Стоп-кран недалеко, окно в туалете открывается, - думал я успокоенно, - падать надо, кажется, на бок . Я даже вспомнил о существовании двух бутылок холодного "Жигулевского" (вот оно мужество!), мы выпили, и тут Руки, поменяв кулаки местами, от чего столик закряхтел, предложил пойти пообедать в вагон-ресторан.

И тут, читатель, меня ждало самое сильное потрясение этого дня. Все закусывавшие - под стук колес - из зэковских алюминиевых мисок, пьющие коньячок из разноцветных бутылей, и те, кто мерно опускал ложки в суп гороховый, как обреченный галерник весло, - все эти люди были воры. Такие личности могли собраться вместе на сходе, на разборке или на расширенном партактиве по вопросам идеологии. У дверей сидели музыканты, и аккордеонист выводил печалную северную мелодию. Дальше располагалась публика попроще в диапазоне от шпаны до урлы. Эти едоки горохового супа несомненно отдали должное портвейну Таврическому . Поближе к середине располагалась, так сказать, рабочая косточка, - серьезные угрюмые воры, молчаливо поглощавшие водку в товарных количествах. У самой кухни отдыхали путёвые люди в дорогих костюмах и с тяжелыми взгядами. Там особо не шумели, пили коньяк, причем все бутылки допивали почему-то только до половины и отставляли в сторону. Видно, был в этом какой-то профессиональный шик. Руки куда-то убежал и скоро принес известие : едут до Риги две воровские бригады, но не на дело, а на отдых. Уже вечером, когда музыканты играли в нашем купе, я спросил аккордеониста : Ты что, тоже из бригады? - Нет, - отвечал он степенно, - мы музыканты вообще-то, едем на конкурс самодеятельности, а те все воры .

Мы заняли столик и получили все, чем славилась эта кухня суп гороховый, шницель и салат из горьких трав чужбины. - Пить не будем, - уверенно заявил Руки, - на работе ведь . Я поддержал его. - Последнее дело будет, если выпьем, - сформулировал мой хранитель. Не пить нас послали . (Тут мне вспомнился искандеровский Валико: Значит, пить нельзя? А боржоми можно? ) - Не пить нас послали, - это верняк, -проводил свою линию Руки. Но напряжение тоже снять надо. Грамм по сто пятьдесят, я думаю, можно . В результате мы заказали портвейну по 750 мл., то есть ровно по такой бутылке, которая в мои студенческие годы называлась "фаустпатрон" , а позже в Прибалтике - "Сабонис" . Был еще термин "взрослая бутылка" - но он относился к другому семантическому ряду и означал простую водочную, 0,5 л., когда ее противопоставляли чекушке и архаичному мерзавчику.

И так случилось, читатель, что единственный неворовской столик напротив нас занимала какая-то дама. Непонятно, как она попала в этот шалман, почему сидела одна и была так таинственно окутана ароматами супа горохового и испарениями от подливы. С воровских столиков ей пытались засылать водку и портвейн, она загадочно улыбалась, делая ручкой всякие знаки. Плечевая, - подметил Руки, окончательно утверждаясь в роли моего Вергилия.

Первая порция портвейна прошла, как гениальная премьера, - незамеченной. Голова от страха только трезвел, Руки постепенно оживлялся. Отличная девчонка сидит, но плечевая, - с сожалением отметил он. Заказали официанту по Сабонису , и где-то на отметке 200 мужественный Руки растаял. - Пойдем, браток, за тот столик. Ты таких баб видел в натуре? Я честно признался, что нет, в натуре не видел. Мы перенесли суп гороховый, шницель и горькие травы за соседний столик - и включились в легкую беседу. Попутчица тем временем сообщила, что она изучет дизайн в Риге, живет с одной девушкой в комнате. ( Лимита с общаги , - популярно объяснил мне Руки).


За воровскими столиками начались неприятные передвижения. Вульгарные заднескамеечники заволновались. Доля матерной брани в воздухе достигала концентрации соли в Мертвом море. То и дело вскакивал какой-то народный мститель, но его силой усаживали. Дай, дескать, сеансу набраться. Мы же изо всех сил прикидывались очарованными странниками дескать, что это там у вас в окне, береза? Очень, очень мило. Но счастье, читатель, никогда не бывает долгим и прочным. Особенно его еврейская разновидность. К нам уже приближался первый предвестник бури. Буревестник шел, раскачиваясь, как маятник, и браняясь, как космонавт, которого забыли на орбите. Потом, вцепившись в край стола и выпучив глаза от напряжения, он качался, тщетно пытаясь отыскать утерянный центр тяжести. - Ыть, - промычал он с натугой. Закурить - перевел Руки. - Сейчас мочить будут , - предсказала плечевая, изучающая дизайн. Как сказали бы филолологи, мы ступили на семантическое поле мордобоя и телесных повреждений. Нетерпеливые воры из среднего звена уже стояли, боясь пропустить интересное, урла терпеливо разминала кулаки. Но Буревестник выбрал самый неожиданный путь. Не в силах найти утерянный центр тяжести, он винтообразно извернулся в воздухе и рухнул лицом вниз, сокрушая нехитрую нашу закуску и алкогольные напитки. Что и говорить через секунду у нашего столика было многолюдно. Руки делал международный футбольный жест я его не трогал , поднимая руки ладонями кверху. От дверей, пыхтя и бранясь, подтягивалась сводная колонна наших сотрапезников. Он бутылку разбил, пидор , - доказывал Руки. - Он, пидор, бутылку разбил , - добавлял мой напарник, упирая на тождественность утверждений. Виделись мне уже нехитрый станционный медпункт, небритый фельдшер, капельница, шины и телеграмма Молния по месту жительства. Но Руки, Руки! Он много знал о фарте, то есть он ведал все о свойствах удачи. - Гитару, - рявкнул мой поводырь, - я сейчас буду джаз играть . - Хочет уйти достойно, - прикинул я, - Архимед с его чертежами, Котовский с гимнастикой перед смертью и он с гитарой. И сколько человек можно свалить с ног советской гитарой из фанеры? А телеграмма дня через два придет, - подумал я невпопад, - и обязательно отчество перепутают .

Но чудо произошло, один из путёвых подал знак и гитару принесли. Армстронг , - объявил Руки и заревел, как бык, стуча кулаками по грифу. Молодая шпана испуганно отступила от столика. Аба-ба , - продолжал Руки по нарастающей, - бу-бу-бу , - гудел он и надвигался на урлу, как разбуженный медведь-шатун. Может быть и не было в этом исполнении высокой техники, но экспрессия, читатель, но чувство! Раздались даже аплодисменты, но сотрапезники наши не спешили расходиться. Руки сказал всем : Я на минутку , потом мне на ухо, как в водевиле: Пойду нычку возьму . Его беспрепятственно пропустили, но еще более странно, что отпустил его я. Не знал я тогда, что такое нычка. Мне казалось, что это имя существительное от глагола заныкать - вроде как заначить бутылку или сумму денег, эквивалентную ей. Как же я ошибался! Руки вернулся в лучезарном настроении. Нычку взял, - заметил он небрежно, - хочешь посмотреть? И я посмотрел. Предмет, легкомысленно названный нычка , был похож на гладиаторский меч. Этакий переросток в семье штык-ножей и ножей разделочных. Опять лезут, - отметил Руки, по-доброму улыбаясь. Мы сделаем вот что: я вырубаю пахана, а ты соседнего штымпа .

А надо сказать, читатель, что журавлиный клин правонарушителей опять стремился к нашему столу. Я вам, псярам, устрою банный день, - по-гурмански зажмурившись, приговаривал Руки. Я вам устрою помывку личного состава , - обещал он, поглаживая нычку. Тут я взмолился, предчуствуя неизбежное. Руки, - сказал я, - в лучшем случае нас просто прибьют и выкинут. И менты, - продолжал я, стараясь попасть в знаковую систему, - менты заберут все баксы. Будет большой ментовский праздник . Волки позорные , - отозвался Руки.

В этот момент Буревестник, которого добрые люди за шиворот притащили обратно к ворам, поднялся над суетой и выпустил (извини, читатель, за натурализм) длинную фонтанную струю из ротового отверстия, после чего повторил свой фирменный номер повалился лицом в тарелки. Это нас как бы оправдывало. Хоть и ретроактивно, но мы были невиновны. - Водки - торжественно произнес Руки, и водка появилась. Но вместе с ней пришли люди. - Закурить есть? - спросили нас. - Урою! - заревел Руки и стал двигаться вместе со столом.

Холод станционного медпункта пронизал меня до пят. Мужеству моему пришел конец. Спасти мог только страх. И я двинулся сквозь толпу пришедших (они почему-то расступились) и подошел к самому мордатому из путёвых. Он мирно пил коньяк и рассматривал меня, как мелкий и ненужный предмет. Пойдем, выйдем - сказал я грубо. - Зачем? - искренне удивился путёвый. Выйдем, поговорим, - продолжал я , - разговор есть . Путёвый встал и сделал несколько шагов. Он был озадачен. - Ваш двинул фуфло, - сделал я небольшой обзор событий. Побил бутылку, шумел . Путёвый утвердительно кивнул. - Сейчас, чтобы не было шума (что я несу? Они же нас по-тихому пришьют) , - так вот, чтобы не было шума, забери своего и я заберу своего .

Путёвый хмыкнул, потом улыбнулся, а потом загоготал. Он, по-моему, давно так не смеялся. Он трясся и звенел ключами, драгоценностями и запасными обоймами. Он вытирал глаза и снова смеялся. А потом, читатель, он подал знак и от нас отступили. Но если вы поели, то вам лучше уйти , - сказал он и снова засмеялся. Рвем когти , - перевел Руки, и мы двинулись в купе. Встретил нас все тот же вежливый господин. Ходил я это в вагон-ресторан за пепси-колой, - сообщил он нам, - так там одно ворье собралось. Вернее те, кто сейчас называются ворами. Нынче и карманники-то мастью стали. Я немного в этом деле смыслю вор в законе все-таки . Водочки? - уважительно предложил Руки. Нет, благодарю, не предлагайте, а то дойдет до эксцессов. Это сейчас я вице-президент общества с ограниченной ответственностью. Вообще появилось много наших в бизнесе . - Встали на путь исправления? - спросил я невинно. Да, читатель, бытовое хамство засасывает. - Отошел от дел, - поправил меня вежливый господин, - встают на путь исправления ссученные и сэвэпэшники, если вам что-то говорят эти термины. А меня звали Спящий - может быть, слышали. Многих моя сонливость ввела в заблуждение. Кстати, пару минут как проехали Елгавскую зону, там много дел наделали . Тут дверь в купе с шумом распахнулась. На пороге стоял взмыленный и несчастный человек, явно командировочный. - Пошел в вагон-ресторан поесть, а там отборное ворье. Зарежут и не пикнешь . Садись, мил-человек, - и вправду, нигде от этого ворья спасу нет. А у нас тихо . Командировочный поделился самогоном, и мы повели неторопливую беседу. Но когда пришел вечер, неслышно, как старый домушник (с кем поведешься, читатель), в нашем купе играл аккордеон, незнакомые люди пили водку и курили табак. Когда проводник спросил: Кто разрешил? , мне пришлось ответить: Я . Спящий, который прочел краткую лекцию о феномене польских воров, вспомнил некоторые мокрые дела, которые, в общем-то, осуждал. Тут и Руки припомнил, как однажды увлекся с этой нычкой, и вышло нехорошо . Командировочный крупно дрожал, цепко ухватившись за полку. Вскоре Руки захрапел, прижимая во сне свом телом драгоценные доллары. Потом уснул и я. Мне снились оперуполномоченные, козловая зона и станционный медпункт. На столе стоял аккордеон, и рядом, скорчившись как скрипичный ключ, спал аккордеонист.

В Риге мы ненадолго забежали в банк и надолго в пивной ресторан. Мы поглощали пиво из больших прохладных кувшинов. Мы блаженствовали. 76-й поезд провожали латвийские таможенники в незнакомой форме. Какого-то пассажира, говорят, даже высадили, потому что он вез большую сумку со шпротами.

- Может быть, пойдем пообедаем в вагон-ресторан, - предложил Руки, - хотя мы еще на работе . Грамм по 150, думаю, можно , - отвечал я уверенно. Воров не было, назад ехали одни перекупщики. - А знаете, вы еще были самые приличные - сказал официант уважительно. Вам этого? - Этого, этого, - отвечал Руки. Вообще-то неслабая была поездка, а?

Пейзаж за окном снова утробно загудел и двинулся - на сей раз в обратном направлении.


P. S. Вот уже и два года прошли, остались позади Бен-Гурион и программа "Первая бутылка на Родине" . Мы сидим в чудесном ресторанчике "Аладдин" в Яффо (поближе к закрытию Аладдин вэ хешбон ). Официант зачитывает благозвучный перечень всего заказаннного нами и я вспоминаю из "Пинк Флойд" : "Еще одна стена" . Да, читатель, сейчас будем доедать небольшую стену из проданной квартиры. - Слышь, закурить есть? - обращаются ко мне из-за соседнего столика. Но этот сюжетный ход, к моему счастью, практически исчерпан. Мы с Америки приехали. Ваше здоровье! - Ваше здоровье - отвечаю им и принимаюсь за другую стену, а если вправду за бренди "Латрун" 1979 года рождения. Ваше здоровье, читатель!


1994


7