# O судьбах еврейского племени

Товарищей Группа

Из архивной пыли


Илья Эренбург


Отрывок из романа "Хулио Хуренито"


Глава одиннадцатая


Пророчество учителя о судьбах еврейского племени


В чудный апрельский вечер собрались мы снова в парижской мастерской Учителя, на седьмом этаже одного из новых домов квартала Гренелль. Долго стояли мы у больших окон, любуясь любимым городом с его единственными, как бы невесомыми, сумерками. С нами был и Шмидт, но тщетно я пытался передать ему красоту сизых домов, каменных рощиц готических церквей, свинцового отсвета медленной Сены, каштанов в цвету, первых огней вдали и трогательной песни какого-то охрипшего старика под окном. Он сказал мне, что все это прекрасный музей, а музеев он не выносит с детских лет, но что есть нечто чарующее и его, а именно -- Эйфелева башня, легкая, стройная, гнущаяся под ветром, как тростник, и непреклонная, железная невеста иных времен на нежной синеве апрельского вечера.

Так, мирно беседуя, поджидали мы Учителя, который обедал с каким-то

крупным интендантом. Вскоре он пришел и спрятав в маленький сейф пачку документов, измятых в кармане, весело сказал нам:

"Сегодня я хорошо потрудился. Дело идет на лад. Теперь можно немного отдохнуть и поболтать. Только раньше, чтобы не забыть, я заготовлю текст приглашений, а ты, Алексей Спиридонович, снесешь их завтра в типографию "Унион".

Пять минут спустя он показал нам следующее:


В недалек.ом будущем состоятся торжественные сеансы уничтожения еврейского племени в Будапеште, Киеве, Яффе, Алжиро и во многих иных местах.

В программу войдут, кроме излюбленных уважаемой публикой традиционных погромов, реставрированные в духе эпохи сожжение евреев, закапывание их живьем в землю, опрыскивание полей еврейской кровью, а также новые приемы "эвакуации", "очистки от подозрительных элементове и пр., пр.

Приглашаются кардиналы, епископы, архимандриты, английские лорды, румынские бояре, русские либералы, французские журналисты, члены семьи Гогенцоллернов, греки без различия звания и все желающие. О месте и времени будет объявлено особо.

Вход бесплатный.

"Учитель! - воскликнул в ужасе Алексей Спиридонович. - Это немыслимо! Двадцатый век, и такая гнусность! Как я могу отнести это в "Унион",-- я, читавший Мережковского?"

"Напрасно ты думаешь, что это несовместимо. Очень скоро, может через

два года, может через пять лет, ты убедишься в обратном. Двадцатый век

окажется очень веселым и легкомысленным веком, безо всяких моральных предрассудков, а читатели Мережковского - страстными посетителями намеченных сеансов! Видишь ли, болезни человечества не детская корь, астарые закоренелые приступы подагры, и у него имеются некоторые привычки по части лечения... Где уж на старости лет отвыкать!

Когда в Египте Нил бастовал и начиналась засуха, мудрецы вспоминали о существовании евреев, приглашали их, резали и кропили землю свеженькой еврейской кровью. "Да минует нас глад!" Конечно, это не могло заменить ни дождя, ни разлившегося Нила, но все же это давало некоторое удовлетворение. Впрочем, и тогда были люди осторожные, воззрений гуманных, говорившие, что зарезать несколько евреев, разумеется, полезно, но землю окроплять их кровью не следует, потому что это ядовитая кровь и даст вместо хлеба белену.

В Испании, когда начинались болезни - чума или насморк, - святые отцы

вспоминали о "врагах Христа и человечества" и, обливаясь слезами, впрочем не столь обильными, чтобы погасить костры, сжигали несколько тысяч евреев. "Даминует нас мор!" Гуманисты, опасаясь огня и пепла, который ветер разносит всюду, осторожно, на ушко, чтобы какой-нибудь заблудившийся инквизитор не услышал, шептали: "Лучше бы их проста уморить!.."

В южной Италии, при землетрясениях, сначала убегали на север, потом осторожно, гуськом, шли назад поглядеть - трясется ли еще земля. Евреи тоже убегали и тоже возвращались домой, позади всех. Разумеется, земля тряслась или потому, что евреи захотели этого, или потому, что земля не захотела евреев. В обоих случаях полезно было отдельных представителей этого племени закопать живьем, что и проделывалось. Что говорили люди передовые?.. Ах да, они очень боялись, что закопанные окончательно растрясут землю.

Вот, друзья мои, краткий экскурс в историю. А так как человечеству предстоит и глад, и мор, и вполне приличное землетрясение, я только проявляю понятную предусмотрительность, печатая эти приглашения".

"Учитель,-- возразил Алексей Спиридонович,- разве евреи не такие же

люди, как и мы?"

(Пока Хуренито делал свой "экскурс", Тишин протяжно вздыхал, вытирал платком глаза, но на всякий случай отсел от меня подальше.)

"Конечно, нет! Разве мяч футбола и бомба одно и то же? Или, по-твоему, могут быть братьями дерево и топор? Евреев можно любить или ненавидеть, взирать на них с ужасом, как на поджигателей, или с надеждой, как на спасителей, но их кровь не твоя и дело их не твое. Не понимаешь? Не хочешь верить? Хорошо, я попытаюсь объяснить тебе вразумительнее. Вечер тих, не жарко, за стаканом этого легкого вуврэ я займу вас детской игрой. Скажите, друзья мои, если бы вам предложили из всего человеческого языка оставить одно слово, а именно "да" или "нет", остальное упразднив, - какое бы выпредпочли? Начнем со старших. Вы, мистер Куль? "

"Конечно "да", в нем утверждение. Я не люблю "нет", оно безнравственно

и преступно, Даже рассчитанному рабочему, который молит меня принять его снова, я никогда не говорю этого ожесточающего сердце "нет", но "друг мой, обожди немного, на том свете ты будешь вознагражден за муки". Когда я показываю доллары, все мне говорят "да". Уничтожьте какие угодно слова, но оставьте доллары и маленькое "да",-- и я берусь оздоровить человечество!"

"По-моему, и "да" и "нет" крайности,-- сказал мосье Дэле,- а я люблю во всем меру, нечто среднее. Но что же, если надо выбирать, то я говорю "да"! "Да" -- это радость, порыв, что еще?.. Все! Мадам, ваш бедный супруг скончался. По четвертому классу -- не правда ли? Да! Официант, стаканчик дюбоннэ! Да! Зизи, ты готова? Да, да!"

Алексей Спиридонович, еще потрясенный предшествующим, не мог собраться с мыслями, мычал, вскакивал, садился и наконец завопил:

"Да! Верую, господи! Причастье! "Да"! Священное "да" чистой

тургеневской девушки! О Лиза! Гряди, голубица!"

Кратко и деловито, находя всю эту игру нелепой, Шмидт сказал, что словарь действительно надо пересмотреть, выкинув ряд ненужных архаизмов, как-то: "роза", "святыня", "ангел" и прочие, "нет" же и "да" необходимо оставить, как слова серьезные, но все же, если бы ему пришлось выбирать, онпредпочел бы "да", как нечто организующее.

"Да! Си! - ответил Эрколе,- во всех приятных случаях жизни говорят

"да", и только когда гонят в шею, кричат "нет"!"

Айша тоже предпочитал "да!". Когда он просит Крупто (нового бога) быть добрым, Крупто говорит "да"! Когда он просит у Учителя два су на шоколад,

Учитель говорит "да" и дает.

"Что же ты молчишь?" -- спросил меня Учитель. Я не отвечал раньше, боясь раздосадовать его и друзей. "Учитель, я не солгу вам -- я оставил бы "нет". Видите ли, откровенно говоря, мне очень нравится, когда что-нибудь не удается, Я люблю мистера Куля, но мне было бы-приятно, если бы он вдруг потерял свои доллары, так просто потерял, как пуговицу, все до единого. Или, если бы клиенты мосье Дале перепутали бы классы. Встал бы из гроба тот, что по шестнадцатому классу на три года, и закричал бы: "Вынимай надушенные платочки - хочу вне классов! " Когда чистейшая девушка, которая, подбирая юбочки, носится со своей чистотой по загаженному миру, нападает в загородной роще на решительного бродягу,- тоже неплохо. И когда официант, поскользнувшись, роняет бутылку дюбоннэ, очень хорошо! Конечно, как сказал мой прапрапрадед, умник Соломон: "Время собирать камни и время их бросать". Но я простой человек, у меня одно лицо, а не два. Собирать, вероятно, кому-нибудь придется, может быть, Шмидту. А пока что я, отнюдь не из оригинальничанья, а по чистой совести, должен сказать: "Уничтожь "да", уничтожь на свете все, и тогда само собой останется одно "нет"!"

Пока я говорил, все друзья, сидевшие рядом со мной на диване, пересели

в другой угол. Я остался один. Учитель обратился к Алексею Спиридоновичу:

"Теперь ты видишь, что я был прав. Произошло естественное разделение.

Наш еврей остался в одиночестве. Можно уничтожить все гетто, стереть все "черты оседлости", срыть все границы, но ничем не заполнить этих пяти аршин, отделяющих вас от него. Мы все Робинзоны, или, если хотите, каторжники, дальше дело характера. Один приручает паука, занимается санскритским языком и любовно подметает пол камеры. Другой бьет головой стенку - шишка, снова бух,- снова шишка, и так далее; что крепче - голова или стена? Пришли греки, осмотрелись может, квартиры бывают и лучше, без болезней, без смерти, без муки, например Олимп. Но ничего не поделаешь -надо устраиваться в этой. А чтобы быть в хорошем настроении, лучше всего объявить различные неудобства - включая смерть (которых все равно не изменишь) - величайшими благами. Евреи пришли -- и сразу в стенку бух! "Почему так устроено? Вот два человека, быть бы им равными, Так нет: Иаков в фаворе, а Исав на задворках. Начинаются подкопы земли и неба, Иеговы и царей, Вавилона и Рима. Оборванцы, ночующие на ступеньках храма,-- ессеи трудятся: как в котлах взрывчатое вещество, замешивают новую религию справедливости и нищеты. Теперь-то полетит несокрушимый Рим! И против благолепия, против мудрости античного мира выходят нищие, невежественные, тупые сектанты. Дрожит Рим. Еврей Павел победил Марка Аврелия! Но люди обыкновенные, которые предпочитают динамиту уютный домик, начинают обживать новую веру, устраиваться в этом голом шалаше похорошему, по-домашнему. Христианство уже не стенобитная машина, а новая крепость; страшная, голая, разрушающая справедливость подменена человеческим, удобным, гуттаперчевым милосердием. Рим и мир устояли. Но, увидав это, еврейское племя отреклось от своего детеныша и начало снова вести подкопы. Даже, где-нибудь в Мельбурне, сейчас сидит один и тихо в помыслах подкапывается. И снова что-то месят в котлах, и снова готовят новую веру, новую истину. И вот сорок лет тому назад сады Версаля пробирают первые приступы лихорадки, точь-в-точь как сады Адриана. И чванится Рим мудростью, пишут книги Сенеки, готовы храбрые когорты. Он снова дрожит, "несокрушимый Рим"!

Евреи выносили нового младенца. Вы увидите его дикие глаза, рыжие

волосики и крепкие, как сталь, ручки. Родив, евреи готовы умереть. Героический жест -- "нет больше народов, нет больше нас, но все мы!" О, наивные, неисправимые сектанты! Вашего ребенка возьмут, вымоют, приоденут - и будет он совсем как Шмидт. Снова скажут - "справедливость", но подменят ее целесообразностью. И снова уйдете вы, чтобы ненавидеть и ждать, ломать стенку и стонать "доколе"?

Отвечу,- до дней безумия вашего и нашего, до дней младенчества, до далеких дней. А пока будет это племя обливаться кровью роженицы на площадях Европы, рожая еще одно дитя, которое его предаст.

Но как не любить мне этого заступа в тысячелетней руке? Им роют могилы, но не им ли перекапывают поле? Прольется еврейская кровь, будут аплодировать приглашенные гости, но по древним нашептываниям она горше отравит землю. Великое лекарство мира!. "

И, подойдя ко мне, Учитель поцеловал меня в лоб.


1921 г.