# Вера

Мирович Игорь

Первое июня - международный день защиты детей.


Вера


(Имя изменено)


Вечер первого июня 2001 года. Завершался обычный тель-авивский день. Равнодушно и буднично шумело Средиземное море. В нескольких метрах от него собрались подростки - в основном выходцы из бывшего Союза и нынешней России, чтобы повеселиться на открывающейся вскоре дискотеке "Дольфи", названной так из-за близости к Дельфинариуму.    Дети предвкушали радостный вечер. Даже ожидание в очереди не портило им настроения.    Среди наслаждающихся жизнью молодых людей затесался араб. Это был "шахид", то есть, убийца-самоубийца, каннибал, вышедший на охоту за живыми людьми; исламско-арабские силы обучили, снарядили, послали и обязали его, как и каждого щахида-антропофага взорвать себя с визгом "алла ахбар" в самом людном месте, лучше всего среди несовершеннолетних. По их верованиям за убийство-самоубийство каждому гарантированно пребывание в их раю вместе с 73 или 85, или еще чёрт знает с каким количеством девственниц... Семьи душегубов тоже не обделены: за кровавое злодеяние одного из своих исчадий они получают в этом мире всеарабский почет и доллары... Биологически агрессивная арабско-исламская среда одержимо штампует лишние рты и безжалостно обращает их в особое состояние материи - живые взрывчатые вещества, подвид пригодных на всё людоедов. Их цель жизни разлагать живое в неорганическое.    Тот взрыв навсегда вспорол летнюю ночь первого июня 2001 года. Угрожая всему сущему, загадив чёрной отравой небо и землю, ошмётки отвратительного "алла акбар", расползлись на много километров от побережья. Страшнее самого разрыва взорвалось мгновение тишины. Рассеялся дым. Шествующий в рай убийца-самоубийца на Земле обязан оставить за собой ад кромешный - большинство исламских мудрецов считают это входным билетом в обитель блаженства.    Двадцать одна молодая жизнь оборвалась мгновенно. Более ста - обречены с тех пор влачить мучительное, исковерканное, болезненное существование.    Вера оказалась среди переживших первое июня в "Дольфи". Восемь месяцев спустя для подачи документов на оформление инвалидности ей потребовалось заключение психиатра.    В один из холодных, дождливых вечеров в небольшой комнате за столом сидела полноватая блондинка лет 45 с одутловатым, застывшим лицом. "Верочка сейчас вернётся, - встретила меня женщина, - она пошла покурить. После... этого Верочка так много курит, - женщина помолчала и продолжила, - Мы приехали почти точно за год до... этого, в конце мая двухтысячного. Верочка сначала ни в какую, всё плохо, обклеила все стены квартиры плакатами: "Возвращаемся в Оренбург". Мы сами из Оренбурга. Уж и не знаю, чем бы всё это кончилось, но недели через три после приезда она познакомилась с Алёшей. И началось такое... Вы знаете, наверное мне не повезло: за всю жизнь я ни разу не пережила такую любовь. Какие-то Ромео и Джульетта... Я не верила, что такое бывает... Алёша погиб там... Был такой хороший мальчик. Сколько детей погубили. Совсем детей - им бы жить да жить. У родителей Алёши остался ещё сын, но он не совсем нормальный. Тоже трагедия, - она оглянулась на дверь, недоумённо пожала плечами, - Мой муж, Верочкин папа, тоже умер молодым - в 97-м от рака мозга. Было-то ему всего 37 лет. Если бы вы только знали, как Верочка тяжело пережила его смерть. Наверное, тяжелее всех нас. Она только-только начала приходить в себя после его смерти...    В этот момент в комнату вошла худенькая девушка в брюках и кофточке спускающейся лишь до окончания ребёр, отчего пупок выставлялся напоказ всему свету. Над ее левой бровью чуть поблескивал "пирсинг". Она села на стул и уставилась в пол.    - Здравствуйте, я - доктор.    - Здравствуйте, - Вера не подняла глаз, не удивилась моему обращению к ней, шестнадцатилетней, на вы.    - В каком классе вы учитесь?    - В десятом.    - Как успехи?    - Плохо.    - Почему так?    - Зачем?    - Что зачем?    - А всё зачем?    - Она так хорошо училась и там, и здесь. Это всё после... того, - сказала мама.    - Есть предметы, которые нравятся?    - Нет. По всем плохо.    - Тебя, вообще, что-то интересует?    - Ничего, - после некоторого молчания ответа Вера.    - А до взрыва? - неожиданно я почувствовал как нечто тяжёлое, давящее, мешающее заполнило всё свободное пространство.    - Я была хороший, добрый ребёнок. У меня была любовь. Сейчас я - злая и скверная. Я хотела родить много детей, хотела учиться, хотела ездить... Сейчас я ничего не хочу. Сейчас никаких успехов у меня нет и уже не будет никогда. Я не хочу этого мира. Нет, я не убью себя - я боюсь, но и жить я не хочу. Для чего? У меня погибли друг, лучший приятель и лучшая подруга. В "Дольфи" мы шли все вместе, а вернулась я одна. Совсем одна, навсегда одна...    - Вернулась, - вздохнула мама.    - Кроме отсутствия интереса ещё что-то мешает учиться?    - Смотрю в книгу, а вижу фигу, ничего в головку не лезет, внимание - ноль, а была умненькая, - захихикала Вера.    - Ты плачешь?    - Раньше часто и много, а сейчас у меня не осталось слёзок. Сижу, сижу, хочу плакать, а слёзок-то и нет.    - Тебя ранило?    - Да. Гвоздь, или кусок железа, или болта, или чёрт знает, чего они там наложили...    - Железяка так и остался в ноге, - вставила мама, - врачи сказали, что лучше её не трогать.    Отвечая на вопросы, Вера смотрела в пол и машинально пощипывала сидение стула. Лишь изредка, поправляя свою коротенькую стрижку, она приподнимала голову и чуть скашивала глаза в мою сторону.    - Нога болит?    - Да. И здесь болит, посмотрите, - убрав волосы со лба левой рукой, впервые взглянув на меня прямо, Вера осторожно, издалека направила указательный палец правой руки на черненькую точку, инородным тельцем прилипшую к правому виску, - Я не могу к ней прикоснуться - как током жахает по всей голове и по всему телу. Это тоже после того. Врачи сказали, что ничего сделать нельзя...    - У нее и правое ухо пострадало, - вздохнула мама, - сначала почти вообще ничего не слышала...    - А сейчас 80% потери слуха и всё время шум, который сводит меня с ума, - улыбнулась девушка.    - Ты видела его?    - Нет. Я стояла к нему спиной, - почему-то усмехнулась она.    Говорила Вера быстро, отрывисто, с придыханием.    - Как ты спишь?    - С мамой, потому что боюсь, а до того - с Алешей, но не потому что боялась, - рассмеялась Вера, а мама чуть покраснела.    - Тебе что-нибудь снится?    - Всё про то. Прочти каждую ночь, как будто бы я опять там....    - Она так кричит по ночам, просыпается вся мокрая, редкая ночь, чтобы 3-4 раза не проснулась в слезах, - и в этот раз помогла мать дочери.    - Иногда тебе кажется, что это происходит прямо сейчас?    - Особенно вначале. Сейчас стало реже. От этого можно просто сбеситься.    - Ты вспоминаешь тот вечер?    - Я его ненавижу. Я хочу от него избавиться, а он мне всё время лезет и лезет в головку, - Вера постучала себя пальцами двух рук по лбу.    - Как аппетит?    - Я похудела на 15 килограммов, сейчас, правда, уже пару прибавила, - ухмыльнулась Вера.    - Тебя хоть что-то радует?    - Ма питом, - проговорила она по-еврейски (чего вдруг).    - Как ты реагируешь на неожиданные звуки?    - Я кричу и делаю так, - девочка согнулась, втянула голову в плечи и обхватила её руками, как бы пытаясь защититься от неумолимо-смертельного удара, оборониться от которого невозможно, - Не знаю, почему я так делаю.    - Ты можешь это не делать?    - Нет.    - Ты с кем-то смогла сблизиться, завела новых подруг, друзей, друга?    - Нет, и не будет. Я боюсь и их потерять. Я иногда перезваниваюсь с ребятами с 1 июня...    - Вы понимаете друг друга, так как пережили такое?    - Да. Больше нас никто не может понять. Одного из них я, может быть, спасла. Ко мне подошли санитары и хотели увезти, но я указала им на него - он так тихо лежал и кровоточил. Я сказала, что могу подождать. Ждала еще минут 40, уж больно много там было раненных.    - Ты теряла сознание?    - К сожалению нет.    - Значит, видела всё, что творилось вокруг.    - По гроб не забуду. Это навсегда со мной. Ничего другого не осталось, а это - со мной... Потом с тем парнем мы лежали в "Белинсон". К нам приходили журналисты. Я их ненавижу. Они - хуже арабов, Какого черта они стали спрашивать меня: "Видела ли я Алёшеньку мертвым? Как он умирал?" Какое их собачье дело. Я сказала, что ненавижу арабов, а они это выбросили.    - Была передача по телевидению, и там показали кусочек с Верочкой, - объяснила мама.    - Израильские журналисты - закоренелые борцы за мир, - подумал я, вспомнив, как один из них хоронил и своего сына, тоже погибшего в одной из арабских акций убийц-самоубийц. Над свежевырытой могилой этот потерявший своего ребёнка отец заявил: "Я лишь надеюсь, что ты остался бы борцом за мир".    Мы замолкли. "Ты только на меня не смотришь?" - разорвал я повисшую в комнате тишину.    - Нет, на всех чужих.    - Боишься?    - Не знаю. Не могу и всё.    - Это началось...    - После того, до того я даже любила смотреть людям в глаза. - прервала меня девушка.    - Ты была там после?    - Одна - ни за что, но каждое первое число мы, оставшиеся, кто может ходить, собираемся возле входа, зажигаем свечи и, кто может, плачет.    - Они открыли дискотеку?    - Если бы открыли, я бы её сожгла.    - Ты ходишь на дискотеки?    - Я вообще не хожу никуда, где много людей: не хочу, не могу, боюсь, мне жутко. Я всё время оглядываюсь, я боюсь нового взрыва. Я боюсь сирен. Я не переношу полицейских сирен и сирен "скорой помощи". Скопления людей - это страшно и опасно. Да, и не интересуют меня дискотеки. Меня теперь ничего не интересует. Я не люблю людей. Я не люблю этот мир. Зачем он?    - Когда поставила пирсинг?    - После. И курить стала после. И волосы остригла после - у меня была коса до плеч. Я же говорила, что до того была хорошим, добрым, домашним ребёнком, а сейчас я - злая, всех ненавижу, завожусь с пол-оборота, кричу на всех, довожу маму до слёз, со всеми ссорюсь, никого не люблю, даже маму и сестрёнку... люблю меньше...    - Я тебя что-то не спросил?    - Даже слишком много, - опять хихикнула девушка.    Потом я видел как мать и дочь ожидали такси, зябко поёживаясь, поворачиваясь спиной к противному, несущему холодную сырость зимнему ветру. Вера в длинной куртке выглядела старше, а мама, стоя, оказалась невысокой, чуть горбящейся и ещё более утомлённой и жалкой.    Та живая арабская бомба преуспела. А на самом деле: где теперь его душа? Общается с двадцатью одной детской душой, чей, не исключено, счастливый удел был исчезнуть мгновенно, уж если что-то поставило их рядом с ним? Смотрит из другого мира на страдания сотни детей, приговорённых им к тяжёлой инвалидности, каждое мгновение жизни которых наполнено физическими, психическими, моральными страданиями? Замышляет новое, такое же кровавое воплощение?

Материал сайта "Группа Товарищей" http://world.lib.ru/editors/g/gruppa_t/