# Мутант (Ч.1)

Войтовецкий, Михаил Илья

Как-то так сошлись звёзды на небосводе, что именно теперь, по истечении почти трёх с половиной десятилетий пребывания за пределами уже несуществующего СССР, Арик вдруг объявился и настойчиво напомнил о себе. Не то чтобы я забыл или не помнил о его существовании, нет, я просто-напросто не вспоминал его. Зачем? Много разных персонажей прошло через мою судьбу за семьдесят лет жизни, прошли, оставив √ кто след, кто царапину, а кто и рану, прошли и ушли, и √ слава Богу.

Два автора в трёх публикациях - об одном герое


Публикация первая


В еженедельнике "Окна" появилась статья неведомого мне земляка-свердловчанина Михаила Давидзона "Запрещённые люди". Арик в публикации был назван, но только по имени - с двумя его метаморфозами (из трёх мне известных): Арон (в СССР) и Артур (в Германии), - а на фамилию был лишь намёк: немецко-еврейская или еврейско-немецкая. Третье (Бог, говорят, троицу любит), израильское превращение - Арье, автору статьи было неведомо... Для тех, чьи пути хотя бы случайно, хотя бы ненадолго пересекались с извилистыми путями-дорожками колоритного героя этого сюжета, сомнений быть не могло: перед нами Арик Вернер...

(Илья Войтовецкий)


ЗАПРЕЩЁННЫЕ ЛЮДИ

(Михаил Давидзон)

Перепечатано из еженедельника "Окна" - приложения к газете "Вести" от 29 июня 2006 года.


Весточка из Кёльна добиралась транзитом через российскую столицу, а по адресу её доставил почтовый голубь, принявший облик знакомого художника-графика Валерия М-нина. Прилетела птаха под сильнейшими винными парами и смутно помнила про того, кто вручил ей послание для меня.    - Чем вы там занимались? - завистливо спросил я.    - Пил, ел и сквернословил, - честно признался художник, не ведая, что называет микрочастицы своего привычного образа жизни. Тем не менее слова его совпадали с прямым ответом на вопрос. Валерий М-нин выполнял издательские и редакционные заказы на оформление книг и журнальных обложек, хотя страстно тянулся к пейзажной живописи, отвергающей строгость форм. Жил он в краю жгучего, отвесного солнца, прямоугольных теней и фаллических минаретов, но его воображение гуляло далеко от чёткости этих линий и уносилось движением и красками водной стихии, которая всегда выплескивалась на холсты. Ему позировали морские волны, течение реки, проливной дождь, он мечтал уехать на побережье и тяготился материальной рутиной, понимая в то же время, что без состоятельных клиентов ему никак не прокормиться. Приглядываясь к их изменчивым капризам, он сумел вполне прагматично угадать движение моды на заказы и удачно подключился к такому прибыльному делу, как художественная графика визитных карточек. В его исполнении работа всегда носила отпечаток индивидуальности заказчика, характера его личности, особенности бизнеса или солидности профессии. И теперь, глядя на доставленное Валерой М-ниным послание из Кёльна, я понял, почему он не только остановил на нём свой хмельной взор, но и нашёл место в своём легкокрылом и малоинтересном для таможенников багаже. Это была изящная визитка, украшенная контуром знаменитого Кёльнского собора. Чуть левее от него красовалась мордастая немецкая физиономия, настороженно выглядывающая из-под тирольской шляпы с короткими полями. Я попытался расспросить у художника, кому она принадлежит, однако он с трудом припомнил даже ситуацию, при которой ему вручили тиснённую эскизом картонку, напутствуя просьбу словами обо мне. Должен сказать, что при этом Валерий М-нин хорошо запомнил всё, чем сопровождался разговор.    - Помню, как сейчас тебя вижу, - сказал он, разглядывая визитку прозревшим после похмельной рюмки зрением, - пили мы, значит, вермут. Потом снова ударили по "Абсолюту", за дружбу. И пошло-поехало. Но молодец он, ничего не скажешь, молодец. Зря на немцев грешат. Пьют не хуже людей.    - Ты это про кого? - старался угадать я.    - Про кого? - удивлялся художник. - В самом деле - про кого? Это, скажу тебе, вопрос!    Забывчивость его была простительной, всё-таки визитка вручалась человеком, который рассчитывал не на его, а на мою память. Однако отпечатанное витиеватым полиграфическим шрифтом типично немецкое имя ни о чём мне не говорило. Какой-то неведомый Артур молчаливо сигналил с далёкого берега и явно ждал обратного сигнала. Но какого? И о чём? Что вообще могло нас связывать в прошлом? Как и положено, кроме имени и фамилии владельца на визитке были проставлены его домашний адрес, номера телефона и факса, так что сомневаться в ожидании им ответа не приходилось. Немец полагал, что имеет дело с порядочным человеком, и разочаровывать его не хотелось.    С ответом я напрасно промучился целую неделю, но, как ни странно, неожиданно он напросился сам и вопреки всякой логике, был связан вовсе не с напечатанной на визитке характерной немецкой фамилией, а с диковатым для слуха набором слов - вэт пов тын. Читатель, не падай со стула - на языке коренного народа тундры ханты-манси так называется их национальная игра в кости, переводимая как "цена пяти оленей". Это уже потом ассоциативно всплыла такая же, как и у немца, фамилия, правда, принадлежащая еврейскому парню Арону, вместе с которым я какое-то время дрейфовал по национальным округам Крайнего Севера. В эту самую вэт пов тын нас научил играть охотник-манси в заметённой пургой гостинице города Ханты-Мансийска, куда меня заманило соблазнительное объявление о свободных вакансиях на окружной студии телевидения, а он, Арик, увязался за мной просто так, за компанию, хотя я подозревал, что его влекла надежда устроиться в труппу местного драматического театра.    Около часа мы азартно бросали кости, и за это короткое время я умудрился проиграть охотнику пятёрку оленей, сравнимую по тамошнему курсу с бутылкой питьевого спирта, которой он великодушно согласился заменить выигрыш. Арик оказался удачливее. Я ещё не успел вернуться из продмага, как он отыграл у манси целое оленье стадо, чему простодушный человек тундры нисколько не огорчился. Он проматывал свои охотничьи заработки в окружном центре, и глушить в одиночку питьевой спирт ему было тоскливо. А за окном непроницаемо чернел долгий полярный день, гостиница жалобно поскрипывала под свирепыми порывами ветра, и никто нас не ждал.    С грустью вспоминая о проигранных оленях, я подумал, что если тот фартовый еврейский парень и мордастый немец с аналогичной фамилией, что призывно маячил мне из Кёльна, одно лицо, то для чего первый сменил своё иудейское имя Арон на другое - немецкое Артур? Чем одно лучше другого? Или хуже?    Ищу в памяти его фотографический образ и останавливаюсь у ворот, ведущих на территорию коллективного дачного участка на окраине Свердловска, нынешнего Екатеринбурга. На нём ладная милицейская форма с погонами старшего сержанта, из-под форменной фуражки чуть-чуть выбиваются уставные, коротко подбритые бачки рыжеволосого оттенка. Пожилой огородник с усталым лицом, считая нас коллегами по службе, клеймит своих соседей по садовому домику. То и дело мелькают и подзабытое словечко "стиляги", и новомодное "диссиденты", и вечное "жиды", и трибунальные "судить за антисоветчину". Я переминаюсь с ноги на ногу, стараясь отодвинуться от назойливого огородника, Арик терпеливо его выслушивает, что-то вносит в записную книжку и настолько входит в свою роль, что когда мы переступаем порог одной двери, я и в самом деле думаю, что он пришёл, чтобы немедленно разобраться с жалобой. Но встречают его радушно, как старого знакомого. Рассказ о стукаче немедленно им сыгран в лицах, получается у Арика артистично, смешно. А компания вообще пребывает в настроении волнительного ожидания. С минуты на минуту появятся известный московский бард и поэт, человек с короткой корейской фамилией, и его молодая жена, внучка легендарного советского командарма, расстрелянного в 1937 году. Официально исполнителя пригласил городской клуб самодеятельной песни. Однако запретная часть его программы должна прозвучать сегодня вечером, под кровлей садового домика, подальше от чужих глаз и ушей. Почему организаторы напустили столько конспиративного тумана? КСП притягивает к себе и физиков и лириков, но, помимо прочего, ходят разговоры, что он "крышует" отважных мучеников ОВИРа, вознамерившихся добиваться разрешения на выезд в Израиль. Это значило, что клубные посиделки под гитару и свободные дискуссии могли наводить идейную порчу на слабоустойчивые умы. Кого-то возмущало, что эта вольница существует почти легально и под оком власти процветает не прошедший цензурную чистку устный самиздат, что-то вроде рифмованного анекдота, переложенного на гитарные струны и под видом песни пересказанного на большую аудиторию слушателей.    Тем не менее КСП не запрещали и не разгоняли, разве что пакостили - не давали открытой сцены. А разгонять - нет, такого не было, да и на каком, собственно, основании? Умные люди, контролирующие биение пульса общественной жизни, сообразили, что самодеятельные песенные клубы удобно изучать как диковинное явление андеграунда, проклюнувшееся сквозь бетонный монолит пропаганды. А прихлопнуть их всегда успеется.    В персональном кругу приглашённых я узнаю своего приятеля Витю Молочкова, студента-пятикурсника физико-технического факультета Уральского политехнического института. Он из провинциального городка Сухой Лог, его считают математическим гением, обещают распределение в центр ядерных исследований и пророчат научную карьеру. К сочинительству самодеятельных песен Витя Молочков отношения не имеет, но это его слабость - их слушать и петь. Вне песенной аудитории он человек серьёзный, влюблённый в ядерную физику, и компания по интересам у него другая, так что из общего круга Молочков выпадает, так же как и Арик в своём милицейском мундире, особенно нелепом на общем фоне хипповатой одежды остальных гостей.    - Арик, - спросил я его, когда нас познакомили, - что ты делаешь в милиции?    - Изображаю милиционера, - ответил он. - Поверь, старина, это очень даже непростая роль.    Ещё он играл роль водителя такси и рассказывал, как ему поручалось садиться за руль и возить клиентов, подозреваемых в разных махинациях. Судя по всему, в своей опасной игре под оригинал Арик не "взял" ни одной фальшивой ноты и всё у него совпадало и с внешним образом, и с манерами поведения вполне реального таксиста. А вот в настоящий театр его не брали, говорили, что не хватает таланта. Он, конечно, огорчался, но не настолько, чтобы предаваться унынию. Говорил, что острые ощущения, которые испытывает, входя в роль очередного подставного лица, не идут ни в какое сравнение с бутафорскими театральными переживаниями. Что влекло Арика в КСП? Позже я стал подозревать, что он восполняет энергию, утраченную в экспромтах своих перевоплощений. Однако в тот вечер московский бард так и не появился и энергетические потребности Арика остались неудовлетворёнными.    Концерт состоялся через несколько дней в забитой до отказа городской квартире. Бард пел про "юнгу Дудочкина", про генерал-аншефа Раевского, который любит "бомбардиров", про "ча-ча-ча и шум в голове" и многое из того, что не входило в песенный репертуар эстрадной сцены и теле и радиопрограмм. Песни его обладали лёгкостью, обаянием, открытостью чувств и радостью жизни. Их можно было петь в одиночку, хором у костра, но только не строем на параде. Договорились, что никто не будет аплодировать, чтобы не привлекать лишнего внимания соседей по дому. Гости слово сдержали. Стояла тишина, её нарушали только гитарные аккорды и пение барда. Разговаривали между собой шёпотом, когда исполнитель делал короткие паузы для отдыха. Шелест голосов был едва различим.    Утренним рейсом бард улетал в Москву. Думал ли он, что его песнями будут вымощены ведущие по жизни дороги, а по её обочинам распяты невинные люди?    Витю Молочкова я встретил за пару дней до того, как соблазнился рвануть по объявлению в Ханты-Мансийск. Вид у него был удручённый. Вопреки ожиданиям, Молочков получил распределение не в научно-исследовательский центр, и даже не на "почтовый ящик" или Белоярскую атомную электростанцию на Урале, как другие выпускники элитарного физтеха УПИ, а в трест городских столовых Нижнего Тагила, где его ждала унылая должность инженера по техническому обслуживанию кухонного оборудования. И это несмотря на его "красный диплом" и творческие мозги. Объяснить или хотя бы понять этот сокрушительный поворот судьбы Витя не мог.    - Представляешь, - мрачно сказал он, - меня ни с того ни с сего лишили допуска на режимные предприятия и в научные центры, где ведутся ядерные исследования. Для выпускников физтеха это равносильно "волчьему билету". Я-то уж знаю. Запрет на профессию. Бред какой-то.    Он бессмысленно топтался на одном месте, словно к его ногам были привязаны пудовые гири. Движения обрели лёгкость и чёткую направленность, когда слева от нас зажглась вечерняя реклама кафе "Театральное". Оно приютилось в небольшом переулке, рядом с университетом, где я заканчивал журфак, оперным театром и газетно-издательским центром "Уральский рабочий". В недорогое "Театральное" всегда забегали актёры, газетные репортёры, студенты, кафе славилось тем, что в нём могли налить и в долг. Сложив наши рубли, мы нырнули в его ароматные запахи и сразу увидели Арика, пьяно свесившего свою рыжеволосую шевелюру. Он призывно махал рукой, приглашая за свой столик.    - Я сегодня в загуле, - с бесшабашной радостью объявил он. - Пейте, ешьте. Плачу за всё!    - Ты выиграл миллион? - угрюмо полюбопытствовал Молочков.    - Чудило, - засмеялся Арик, - миллион! У тебя, Витя, убогая фантазия. Из органов меня попёрли, понял? Вот так взяли и дали под зад коленом, А с чего, почему? Да ну их! Теперь я птица свободного полёта, где-нибудь да приземлюсь. В театр буду проситься, рабочим сцены.    Он сам подбросил замысел, который мы стали активно развивать, подобравшись к половине коньячной бутылки. Просветление наступало с каждой новой рюмкой, и будущее уже представлялось не таким мрачным даже насупленному Молочкову.    - Женюсь, - сказал он. - К чёрту ядерную физику. Целее буду. Уеду в Нижний Тагил и начну строгать здоровое поколение строителей коммунизма. Для такого дела работа в пищеторге - самое то. Гулять так гулять! Верно, Арик?    Жизнь больше не казалась ему пропащей, а мелькнувшее подозрение о странном совпадении сразу вытеснили мечты о новых авантюрах. С чего бы это погнали и Витю, и Арика? Причем одновременно?    Маячок из Кёльна погас так же неожиданно, как и зажёгся. Недели через три моё письмо немецкому Артуру вернулось обратно с указанием о смене адреса жильцом. При этом текст отправленного послания носил отпечатки грубого копирования, что наводило на мысль о желании копировальщиков намеренно оставить свои следы. Кто-то неведомый откровенно грозил пальцем: смотри, мол, не вовлекайся в переписку, пока предупреждаем. И далее по линии почтовой связи последовал обрыв. Прошло немало лет, прежде чем связь восстановилась и отблеск маяка напомнил о себе снова, однако на этот раз всё происходило в Израиле, и высвечивал он не только визитную карточку, увенчанную контуром собора, но и самого её владельца. В рамках телепередачи Льва Новожёнова по зарубежному вещанию НТВ передо мной предстал оплывший бытовым жирком солидный немецкий гражданин с оголённым черепом и мятым, непроспавшимся лицом. Сначала показали, как он, озираясь, идёт по коридорам студии, мимо фотопортрётов именитых собеседников популярного российского журналиста, потом он появился в кресле напротив ведущего на фоне всё того же Кёльнского собора. Несомненно, это был Артур. Во всяком случае, представляя его публике, телеведущий назвал фамилию своего гостя, хорошо мне памятную по визитке, переданной художником Валерием М-ниным. Но если действительно это был тот же самый Арик, которого я когда-то хорошо знал, то время основательно потрудилось над его внешним обликом. Сгладило скульптурную четкость худощавого профиля, мясисто укрупнило подбородок, лишило былого обаяния, дрябло осели щёки, вместо вызывающей рыжей шевелюры образовалась зияющая лысина, окаймлённая жиденькой изгородью волос. Занимался Артур-Арик фотожурналистикой, специализируясь на съемках фигурного катания, по заказам спортивных агентств новостей работал на чемпионатах Европы и мира. Прислушиваясь к его беседе со Львом Новожёновым, я выискивал в нём знакомые черты. Ответы о прошлом отметали всякие сомнения, но чем больше я слушал исповедь телевизионного гостя, тем отчётливее узнавал биографию, которая ему совершенно не принадлежала. Вполне возможно, он крепко запамятовал своё собственное прошлое и сейчас примерял на себя чужую жизнь без всякого злого умысла или привирал просто так, для "красного словца", по своей неистребимой тяге к лицедейству. Нет, настораживали не его фантазии о наивных временах нашей северной Одиссеи с присвоением не принадлежащей ему биографии, а попытки представить себя в роли определённой фигуры, имеющей прямое отношение к издательской деятельности литературной эмиграции в Израиле. Но какой волной его могло к ней прибить? Случайной? Или его намеренно направляли по этому руслу, надеясь использовать в дальнейшем? Как бы то ни было, еврейский Арик, превратившийся в немецкого Артура, вдруг оказался в водовороте событий и поплыл по их течению.

Мне рассказывали, что уезжал он в Израиль из Свердловска в самом начале семидесятых годов вопреки желанию, с большой неохотой. В последний момент вдруг переменил решение, хотя и продал свою однокомнатную кооперативную квартиру. Как ни старался, обратного хода не получилось. На него как будто крепко давили со стороны, и не выполнить приказ он не мог. В Израиле оказался за год до Войны Судного дня. Попытался сблизиться с литераторами и издателями журнала "Время и мы", который публиковал материалы советских писателей и публицистов, отвергнутых в СССР цензурой. Его не приняли, наверное, показался чужаком. Не прижился и в остальном. Дальнейший поворот его судьбы вновь напомнил про авантюрный рывок в Ханты-Мансийск. Бегство в Европу в трюме транзитного парохода, нелегальная высадка во французском порту, автомобильное путешествие вместе с группой других еврейских эмигрантов, минуя несколько границ. Как им удалось обойти погранпосты, добраться до вожделенной для них Германии, знают только сами беглецы. В Германии получил новые документы. Говорил, что немцем Артуром был всегда, а евреем Ароном считался лишь по недоразумению. Не тогда ли он решил окончательно поменять имя? Впрочем, про своё прежнее имя он не упоминал, когда устраивался на работу на радиостанцию "Немецкая волна" и в каких подмётных условиях приходилось выживать. Роль ему досталась мелкая, незавидная. Как и в прошлом, перевоплощался в "своего парня", чтобы за кружкой пива вытягивать у матросов российского торгового флота необходимую информацию, собирал по урнам брошенные ими провинциальные газеты и выписывал из текста критические факты, реальные имена, подлинные события, которые ведущие радиопрограмм могли использовать в своих ежедневных комментариях. А что было делать? После нашумевших и закрытых судебных политических процессов над диссидентами, прокатившихся в Советском Союзе в 60-70-х годах, противостояние систем достигло своего апогея. На идеологических фронтах вообще шла беспощадная взаимная рубка за мелкую капусту. Где-то в окопе этой сечи, подрабатывая в массовке, приютился и мой бывший приятель Арик-Артур, который так легко и весело выиграл в Ханты-Мансийске целый табун оленей.

В своё время он умел с профессиональными актёрскими интонациями озвучивать тексты к авторским сюжетам и по-своему вживаться в образы героев на телеэкране. Не понимаю, для чего при всех своих очевидных достоинствах ему было врать о принадлежности израильскому журналу "Время и мы", выдавая себя за его собственного корреспондента в Европе? Уточняя эту подробность, я позвонил в Иерусалим хорошо известному историку, литератору и публицисту, старожилу эмигрантской печати Михаилу Хейфецу, выступавшему во многих номерах этого знаменитого в те годы журнала, снискавшего славу флагмана оппозиционных изданий, спросил у него про Арика-Артура. Михаил Хейфец сразу назвал имена редакторов Перельмана и Ларского, давно покинувших Израиль и переехавших в США, а про человека, который меня интересовал, он не слышал ничего.    Да что же я привязался к этому Арику-Артуру? Ну, помаячил он, высветился и в потоке промелькнувшего времени, и в новом качестве фотожурналиста... Эмиграция против воли и желания и без того переломала ему жизнь. Ни семьи, ни близкого человека. Одиночество. Сменил имя? Впрочем, может быть, как раз наоборот - обрёл его? Ему, "свалившему за бугор" в начале 70-х повезло больше других из поколения КСП - тех, кто вместе с ним слушал московского барда в тёплую июльскую ночь и после концерта на кухне попал в массовую облаву на юных вольнодумцев. Повезло больше, чем тому же Вите Молочкову. Этого строптивого парня взяли прямо с лекции. Сначала, чтобы не создавать лишнего шума, его пригласил к себе декан факультета. Вполне оптимистично настроенный, Витя пошёл в кабинет, уверенный в том, что наконец-то начали разбираться с его возмущённым заявлением относительно отказа в допуске. Вместо беседы какие-то подступившие сбоку двое цепко взяли его за руки, препроводили в автомобиль и доставили в учреждение, расположенное неподалёку от Плотинки, популярной в Свердловске-Екатеринбурге пешеходно-прогулочной улицы. Тут без лишних слов его назвали соучастником антисоветского сборища и прокрутили плёнку с чёткой записью голосов слушателей концерта барда на частной квартире. Потрясённый Витя ещё не успел ничего ответить, как ему предложили назвать этих людей поимённо и тем самым избавиться от клейма запрета на профессиональную работу по специальности дипломированного физика-ядерщика. Молочков помолчал, подумал и, поскольку время обеда давно уже миновало, резонно заметил, что проголодался и не отказался бы перекусить. Тон его ответа, да и сама просьба показались обнадёживающими. Полный обед из трёх блюд Вите принесли, из внутренней столовой учреждения прямо в кабинет следователя. Молочков поблагодарил, по голодной студенческой привычке вылизал все тарелки без остатка, расплатился, вместо положенных по прейскуранту сорока семи копеек пожертвовал за вкусный обед пятьдесят и широким жестом отказался от сдачи. Работник столовой отсчитал три копейки и с достоинством сказал, что в учреждении нет ресторана и чаевых здесь не берут. "Продолжим", - сказал следователь, протягивая сытому Молочкову бумагу для дачи письменных показаний. Витя согласно кивнул и собственноручно подтвердил только факт личного участия в вечерних посиделках, наотрез отказавшись узнавать голоса, записанные на плёнку. Ему пригрозили, что сейчас он захлебнётся в собственной блевотине. Однако угроза действия не возымела, а включить обещанный ресурс допроса следователь не рискнул. Зато по полной программе отыгрался на другом, для Виктора Молочкова более судьбоносном. Ссылка в нижнетагильский трест столовых для него оказалась вечной. В последний раз он напомнил о себе почти два десятилетия спустя. Оказывается, после аварии на Чернобыльской атомной электростанции в апреле 1986 года Молочков был в числе тех добровольцев-оперативников, которые принимали участие в ликвидации её последствий. Он вернулся в профессию спустя годы, готовый работать в зоне облучения. В комиссии учли всё. Его квалификацию физика-ядерщика, диплом отличника, самоотверженность. А вот биографический факт из прошлого об отлучении от профессии по причине политической неблагонадёжности был оставлен без внимания. Кого волнует эта надуманная ерунда, когда родина нуждается в грамотных специалистах? В трудный час Витя Молочков пригодился таким, какой есть. Вернулся он к себе в Нижний Тагил, получив изрядную долю облучения, инвалидом. Откуда у него, небрежно отсечённого от жизни карающим мечом режима, этот глубинный дух патриотизма, самоотречения? Сейчас я думаю, что от бардовских песен, услышанных и спетых в юности. Жив ли Витя? Верю в это...    ***    Маяк погас. Чтобы не сигналить больше никогда. Но сюжет самой истории ещё не закруглился. Потому что остался художник Валерий М-нин, не имеющий никакого отношения ни к московскому барду, ни к его песням, ни к массовой облаве на слушателей, ни вообще к запрещённым людям. Причастен он только к визитке Артура-Арика, да и то как почтовый голубь, вечно пребывающий в блаженно-нетрезвом состоянии. Он как был, так и остался со своими картинами, не вмешиваясь ни в какую политику, в какой бы иносказательной форме она ни воплощалась. Может, это и есть самая подходящая ниша для настоящего человека искусства? Он перемещался только по велению души, по зову сердца, внутреннего голоса, биению пульса. Знал, что рано или поздно обязательно приедет к морю, вдохнёт солёную влагу каменистого побережья, погреется на плоском, обкатанном волной белом галечнике, обмакнёт свою кисть в ультрамариновые краски горизонта. Так и случилось. В эпоху бурных перемен Валерий М-нин нашёл для себя и своих картин тихую бухту на крымском побережье Чёрного моря, между Феодосией и Планерским, неподалёку от дома Максимилиана Волошина. Его вдохновлял этот поэт, независимый от войн и революций. С визитками было покончено навсегда. В его жизни они канули в прошлое. Канул в Лету и век бардовских песен, да и сами авторы-сочинители сильно постарели, а корифеи и вовсе ушли. Их нишу постепенно занимают сезонные шлягеры, лихая концертная попса и телевизионные байки. Атланты прогнулись под тяжестью неба и держат его с трудом. Они устали...    Продолжение следует


Материал сайта "Исрамир"    http://www.isramir.com/