# Сергей Рядченко. Обратный путь

Юрий Бужор

Я взял да и воспользовался полусогласием автора на эту публикацию.

Надеюсь, не заругает.

Проза высочайшего качества.


Сергей Рядченко

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

(хроника)

Марине

В том месте, где солнце село за горизонт и куда устремлялась дорога за ветровым стеклом, кто-то терпеливо, но без лишней медлительности, стирал розоватую пыль, прилипшую к небу за день, и небо снова становилось прозрачным до самых звезд.

(И тут меня взяли и выкинули из машины).

Просто щелкнули дверцей, распахивая, схватили его за шкирку и швырнули на обочину, даже не притормозив по-человечески; поспешно и молча.

Он приземлился на все четыре; ни ушибся, ни поцарапался. Фокус нехитрый, если заложен еще в генах. Его тело, как и прежде, было без изъяна, но в сердце все перевернулось вверх тормашками.

Вспышка памяти: - Посмотри, - сказала женщина, прислонившись к открытой двери. - Посмотри, он вернулся. - Из комнаты басом: - Что за черт! Быть не может, - и тяжелые шаги.

Кот лег на траву и прислушался к шелесту ветра и к шороху запутавшегося в стеблях уходящего тепла.

Вспышка памяти: дверца щелкнула, распахиваясь, кота схватили за шкирку и вышвырнули из машины; но, кажется. это было на другой планете и вовсе не с тобой.

Кот чихнул. Решение, которое теперь зрело в нем, было принято задолго до того, как он появился на свет.

Но все же времени на раздумья ушло немало.

Хотя кто знает длину тех секунд, которые летят, пока ты прослушиваешь свою память и обнаруживаешь, что, кроме твоих собственных воспоминаний, она еще хранит бережно и с любовью знания, не принадлежащие никому в отдельности, а являющиеся достоянием всего твоего рода; кто знает?

И, если хочешь распоряжаться ими, то необходимо, чтобы в сердце твоем скопилось много смелости и отчаяния.

Вспышка памяти: Мать сказала: - Не следует искать того, чего нет. Кто найдет пустоту, тот погибнет.

Это было давно.

Жизнь назад.

И теперь рядом не было той старой мудрой кошки.

И нигде ее уже не было.

И никогда больше не будет.

Ишь, подумал кот. Оказался один на обочине и сразу вспомнил маму.

Кот покачал головой и поднялся. Делай, что решил.

(Если всю свою жизнь ты тратишь на то, чтобы протоптать надежную дорогу, ведущую к забвению всех законов и чаяний твоего племени, то только тогда, когда тебя вышвыривают за шкирку в незнакомую ночь, у тебя появляется возможность стряхнуть с себя дурной сон и вновь обрести свободу и слиться воедино со степью и лесом, с ручьем и морем, как было встарь, когда я еще не родился. Одинокий шанс все начать сначала прожужжал у меня над ухом и исчез.

Я слишком стар для того, чтобы погнаться за ним).

В последних лучах заката кот придирчиво осмотрел себя и обнаружил, что стал седым.

И все же тело его было, как и прежде, без изъяна, а впереди лежала дальняя дорога. Вот только кот никак не мог решиться сделать по ней первый шаг.

Взошла луна. И весь мир вокруг стал седым.

Кот покрутил головой по сторонам; переступил с лапы на лапу.

Он страшно боялся ошибиться.

Он весь превратился в слух и внимание, и вскоре ему открылась густая, заполненная до отказа тишина; тишина пульсировала, набухая смыслом и хаосом, - тем хаосом, который являлся самым великим, непрекращающимся и единственным порядком этого вечно движущегося мира. Тишина была вещей, и кот услышал Землю, - вращаясь и раскачиваясь, она неслась в отчаянном вираже; до кота донеслось остуженное космосом дыхание звезд, оказавшихся поблизости в нашей галактике; чуткими подушечками лап кот ощутил яростный необузданный ритм солнца, спрятавшегося по ту сторону Земли.

Тишина прервалась.

Степной ветерок и запах сонно вздыхающего моря закружились в порывистом танго. Ноздри кота затрепетали, а надежды принялись теснить грудь. Смутное, еще неосязаемое и невидимое, словно росток под асфальтом, в сердце кота зрело решение, и, предвкушая появление его первого стебелька, кот развернулся на юг.

И была ночь.

А в нос коту ударил яркий утренний аромат начала пути.

И кот ступил на дорогу и зашагал гордый, потому что из всех бесчисленных направлений в этом мире он выбрал одно, презрев прочие.

Кот был стар, но с каждым шагом на душе у него становилось легче, мышцы наполнялись теплом и уверенностью; дорога излечивала от хандры.

(Мой любимый вид передвижения плавная ходьба. Но порой я не брезгаю и пробежаться стремительно и легко - даром что шерсть моя потускнела. На бегу я кажусь себе самым сильным и самым ловким, а иногда даже самым счастливым).

Вспышка памяти: Я жил с ними, сколько помню себя. Они всегда были добры ко мне. Сперва их было много, а потом при мне остались только Он и Она. Я привык не противиться их назойливой ласке. Я привык к их еде и теплу. Что же случилось потом? Появилось что-то новое. Я прислушивался к ним и наконец понял и удивился, как не замечал раньше. Оно было в Ней. Оно в Ней зрело. И я знал, что произойдет то, что произошло. Знал, но не верил. Не верил себе. Потому что привык верить им.

Кот то шел, то несся по дороге, уворачиваясь от редких машин, которые слепили глаза широко раскрытыми фарами и обдавали кота внезапным, как бросок змеи, рыком.

А в промежутках между машинами было темно и чудно; луна спряталась за тучей, то здесь, то там умиротворенно моргали звезды, а обочины дороги наполнялись лягушачьими песнями и сверчковыми разговорами. И те и другие сильно отдавали болотной сплетней.

Коту было не одиноко.

Тем не менее он ни разу не задумался, для чего же в таком случае ему возвращаться.

Вспышка памяти: Мать сказала: "Я стара, но все же не понимаю, как устроен мир, в котором я состарилась. Наверное я слишком стара, чтобы это понять. Вот почему. - она потрепала котенка за ухо, - никогда не отступай перед моментом истины. Хватай его всеми четырьмя лапами всякий раз, как повстречаешь, и, не откладывая на потом, хорошенько вбивай себе в голову, чтобы уже ни за что не забыть до самого конца пути".

Кот миновал несколько развилок, всякий раз безошибочно выбирая верное направление. Он слушал голоса звезд и предавался воспоминаниям. И совсем было размечтался, когда его, будто хлыстом по носу, огрел терпкий жесткий запах страха. Кот врос в землю и задохнулся. В ушах громыхнула кровь, а сердце заколотило в грудь так, словно ему срочно понадобилось выскочить и посмотреть, что случилось.

Среди всех запахов, которыми угощала кота земля, этот был самым страшным. Это был запах безудержной злобы и превосходства; так воняет ухмыляющийся, необоримый, вездесущий расизм...

Где-то рядом, в темноте, совсем рядом притаились Сторожевые Псы.

(Наверное, я замечтался и проскочил колючую проволоку или какой-нибудь строгий указатель. А может быть, это просто ловушка для дураков).

За годы, проведенные на диванной подушке в просторной комнате окнами на бульвар, кот совсем забыл то, что знала его мать; он забыл, как много опасностей таится на любой дороге.

(Коварные штуки эти диванные подушки).

Оцепенение длилось недолго, небольшой кусочек вечности.

И вот налетел, закружился любопытный ветерок и разнес, балаболка, запах кота по всей притихшей темноте. И тут же на кота отовсюду поползло ленивое, но не сулящее пощады, рычание, и по всей земле вокруг поднялись огромные черные тени, чернее ночи, без единого белого пятнышка милосердия.

Кот прижался к дороге, а потом оттолкнул ее от себя что было мочи и, пролетев через кювет, упал в кусты и заскользил сквозь них, раздираемый колючками и страхом, метнулся в каком-то непонятном направлении, которое выбирал не он, а так долго дремавший в нем и не совсем еще проснувшийся инстинкт.

Ночь взорвалась треском - как залпом - веток, лязгом - как вспышкой - клыков и метущимся высоко - до самого неба, - оглушительным - поверх сомнений и самого страха - лаем, лаем, лаем. Гав-бррр-гав-брр-гав! На кота обрушилось яростное дыхание, а грохот тяжелых лап, в азарте пьяно подминающих под себя землю и последнюю надежду, отозвался внутри гулким тысячекратным эхом.

Кот пронесся мимо разверзнувшейся пасти; клыки щелкнули, клочья пены разлетелись вдребезги, словно искры из глаз; но боль не смогла догнать кота, она осталась вместе с откушенным ухом в огромных сомкнувшихся зубах далеко за кошачьей спиной.

Вспышка памяти: - Когда тебя преследуют только за то, что ты кот, нельзя давать полную волю своей ярости, ибо она отнимет последние силы, но и держать ее всю в себе не вздумай, иначе она убьет тебя.

Всякий раз, оторвавшись от земли, кот чувствовал, как судорога гнева вытягивала его позвоночник от головы до кончика хвоста, и кот летел стрелой вперед, прямой и твердый в своем стремлении выжить и никогда больше не попадаться. Кот несся сквозь ночь, меняя скорость и направления, покорный одному лишь пробужденному, незнакомому теперь инстинкту, и не мог ни на мгновение позволить себе роскошь в нем усомниться.

Раскаленный, вывалившийся из ночи удар сбил кота с ног, засыпал глаза звездами с неба, которые засуетились, защебетали о чем-то своем, и невозможно было разглядеть, что там за ними; второй удар забросил кота в ватное, беззаботное пространство, и кот совсем уже было собрался прикорнуть на минутку, когда инстинкт крикнул: "нежно - это опасность, мягко - это смерть", и кот грохнулся на твердую землю, взрыл ее когтями, швырнул в нависшую над ним зловонную бездну, брызжущую пеной, сверкнувшую жадными клыками; и уже ослепленная, пасть все же дотянулась, сдавила коту ребра узкой удушливой болью, и кривой клык впился в плечо; кот вонзил когти наугад, раздирая тьму в клочья, вгрызся в нее с хрустом, с хрипом, уже погибший, изогнулся в перекрученном рывке и снова оказался на своих четырех, на этой планете, и снова бросился наугад, не разбирая пути, в залитую болью ночь, обгоняя звуки и мысли, удерживая в зубах кусок чужого черного носа; и еще долго несся без оглядки, прежде чем догадался выплюнуть свой бесполезный трофей.

Неожиданно кот влетел в камыши и очутился в отвратительной жиже, смеси сырости с падалью, и испытал противоречивое чувство омерзения и восторга.

(Дышать тут, конечно, невмоготу, но в то же время, полагаю, вся эта гниль не способна вдруг клацнуть-бацнуть и лишить вас уха или переломать вам для разнообразия ребра).

Кот надеялся, что наконец он оказался в безопасности.

(И если эта безопасность некоторым образом пованивает, то что ж - амбре не столь уж непосильная жертва во спасение. И я не намерен в данный момент огорчаться только лишь оттого, что мое тончайшее обоняние придерживается на сей счет иного мнения. В конце концов не вечно ж я буду сидеть в этой клоаке усыхающего лимана).

В последнем случае кот, как в воду глядел. Не прошло и пяти ударов его бешено колотящегося сердца, как затрещал камыш под тяжелыми жаркими телами преследователей, которые, раз начав дело, теперь хотели лишь одного - довести его до конца по всем предписанным правилам. Они уже гнались не за котом, а за ускользавшим от них собственным достоинством; они уже сами превратились в беглецов, потому что по пятам за ними ломился сквозь камыши, догонял и больно колол нервы страх перед позором.

Кот, увязая в топком тлене, метнулся раз, метнулся два промеж зазубренных, стригущих шерсть, стеблей, и вдруг выскочил на берег басовитого ручья, и в его черную воду холодную здесь кинулся он, не ведая ни страха, ни упрека, и поплыл на ту сторону, сносимый тугим течением.

Вспышка памяти: "Смотри, - сказала женщина, - он совсем не боится воды". "Еще бы, - ответил бас. - Сиамские они все такие". "Так разве ж он сиамский?" "Значит, да, раз не боится". Светит солнце. Ласковое море мягко стелет пену по пологому песку. Пена скатывается. Я бегу за ней, а потом снова от нее назад на сушу. Но с каждым разом я забегаю в море на шаг дальше. Старая кошка лежит на песке и радостно жмурится мне в глаза.

Барахтаясь в потоке, кот слышал, как за спиной, доламывая последние метры камыша, вырывается на берег разъяренная погоня в отчаянной попытке накрыть беглеца лаем, утащить злобой на дно его.

Кот распознал среди других голос того, чей нос сейчас валялся где-то в песке по ту сторону лимана. Он надрывался паче прочих, звенел по мелкой воде, призывая на подвиг.

(Что касается глубины, то попробуйте заставить пусть даже дважды сторожевых и пусть даже трижды разъяренных псов бултыхнуться в темную и ледяную ее неизвестность, если вы при этом сами такой же пес; нет, здесь нужен был человек, а он, слава ночи, пока что не появился. И можно считать, что я уцелел).

Кот достиг наконец той стороны и выбрался из ручья на берег.

Отряхнулся.

Перекувыркнулся.

И, то ли от холода, то ли на радостях, всем бодрым телом своим размахнувшись, оглушительно чихнул.

Вообще же в последнее время кот, бывало, чихал и просто так безо всякой на то причины.

По инерции он пробежался еще немного по степи, вспоминая на ходу, как ловко ему удалось оставить с носом такую нешуточную ватагу. А вернее - без него; одним носом меньше, подумал кот и испытал удовлетворение собственной персоной. Воображение послушно нарисовало ему собачий, всей сворой, в досаде, возврат к месту службы, по зловонным обратно камышам в распоряжение к людям, и кот, остановившись, перевел дух и оценил всю картину сполна.

(Я им не завидовал. Но и жалеть их особо повода не сыскал).

Потом пришла боль.

Кот лег на холодную траву и принялся зализывать раны. И никак не мог дотянуться до уха. Он жалел потерянное ухо. Оно у него было очень красивым.

И вот приступы ярости налетели изнутри на кошачье тело, зажгли в нем коптящими факелами и мозг, и сердце; жил кот, жил среди людей, да так и не свыкся с нежданным негаданным попранием чести и достоинства. Это несправедливо, терзался кот. Здесь нет никакой же справедливости. И дальше этой мысли дело не шло. Капкан.

Кота била дрожь, и он долго царапал когтями землю.

Холод с теплом поиграли немного в поддавки и разошлись - тепло отправилось спать, а холод остался.

Кот продрог. Прихрамывая на прокушенную лапу, он побрел в темноту подальше от воды и ночных кошмаров. Инстинкт, не зная устали, вел его вперед, и кот только иногда сверял с ним собственные планы.

К рассвету кот вышел на проселок и долго стоял, прислушиваясь к затихающей ночной жизни, к той хрупкой пустоте, которая воцаряется вдруг на рубеже ночи и утра. Кот прощался с гаснущими звездами и молил их указать ему на день верный путь.

Теперь он избегал больших дорог. Брел напрямик по степи. Несколько раз ветер доносил до его ноздрей свалявшийся собачий дух, но кот дал себе честное сиамское больше не попадаться и все время был начеку - терпеливо, настойчиво сворачивал всякий раз в сторону, обходил гиблые места десятым бездорожьем.

Прошел день.

Солнце вдавило горизонт и, поднажав, протиснулось вниз за его черту, а порывы целой команды холодных ветров принялись тушить полыхающий закат.

Когда ж закат почти угас, коту повстречался другой кот, черный и недовольный. Они долго стояли и, разделенные огромной степью, хмуро глядели друг на друга.

- И в степи уже нельзя побыть одному, - промурчал черный кот в пышные усы, переступил, хрустнув когтями, с лапы на лапу и отвернулся. - Ходят-тут-ходят... Такие места загубили.

Сиамский хотел извиниться и объяснить, что он в общем-то забрел сюда абсолютно случайно и уж вовсе не по своей воле, потому как, судите сами, если бы Они не щелкнули дверцей, распахивая, не схватили его за шкирку, как слепого кутенка, и не бросили его на дороге, непонятно зачем, а, может, и сами того не желая, по ошибке, и, если бы... Но все благие намерения сиамского кота застряли в его пересохшем горле, и он, морщась от боли и усталости, опустился на траву и чихнул.

И чихнул еще раз, прогоняя хандру.

На другом краю степи черный кот промурчал:

- Болен - так сиди дома. Нечего шляться по свету да заражать всех направо и налево.

- Это нервное, - отвечал ему кот сиамский.

- Проваливай, что ли, - сказал другой кот. - Пока я добрый.

Но видя, что должного эффекта это не возымело, что сиамский, приноровившись к ландшафту, обхаживает свои раны и с места сдвигаться пока не предполагает, черный и себе уселся на своем краю степи.

- А теперь все нервные, - заявил он. - В кого ни плюнь. И грипп к тому ж кругом повсюду. А когда кругом грипп, тут уж, братец, скажу, не до шуток.

- Никто и не шутит, - заметил сиамский.

Но черный не унимался.

- Простой болезни больше нету, - сетовал он в неокрепшей ночи, вышибая слезу у заморгавших звезд. - Вся вышла! Простая-то. Взять хотя бы этого петуха поутру. На вид куда там, царь двора! повелитель гарема! а раскусил - одни камни. Не, точно. Чуть себе зубы не переломал. Здорового зверя теперь рыщи-свищи. А все почему? Не умеет вылежать.

А ты что, из вылеживающих? - спросил сиамский кот другого кота.

Но тот оставил сей каверзный вопрос без внимания, даже ухом не повел, а вместо этого продолжил:

- А не умеешь вылежать - что? - правильно: получай, мурзило, себе осложнение. А с осложнением что ж ты можешь? Да ничего ты, мурзило, не можешь со своим осложнением.

- Не осло, а усло, - сказал сиамский просто так, для себя, не уповая на возможное понимание, ибо тонкостью своею сей каламбур предназначен был не иначе как ушам лишь тех, кто немало дней провел в праздности на диванных подушках в комнате окнами на бульвар и обнаружил в себе наконец достаточный натиск терзаний, дабы размышлять над формами сущего и над сутью форм.

Черный кот сомкнул уста. А потом он их разомкнул:

- Я был черным котом среди таких вот белых, как ты, олухов и никогда ничего не вылеживал, а добивался своего решительным наскоком. Уж не учить ли ты меня, братец, вздумал?!

Молчит степь, громоздит в ночи аромат на аромате. А звезда мигнула.

- И носило меня, - заявил черный кот, - по всему белу свету. И не такой уж он, знаешь, белый, как о нем говорят. А теперь в этой точке пути, вот, в моем одиночестве вся свобода сокрыта моя. Видишь? И это уже ловушка, из которой не выбраться. Понятно?

- И я не белый, - сказал сиамский кот. - Я седой.

- Правда? - усач оживился. - Это в корне меняет дело. Вообще зализывать раны молча - правильно. И не иначе. А иначе - неправильно. Порасскажу я тебе, пожалуй, дружок, раз уж так вышло. А то ж, гляди, помрешь в седых дураках.

Сиамский кот оглушительно чихнул на всю степь.

- Прости. Это нервное.

- На правду. Так будешь слушать?

Но сиамского согласия, пожалуй, не требовалось, ибо бойкий усач уже расположился не без комфорта на своем краю степи, и сиамскому коту ничего не оставалось, как умоститься поудобней на своем.

РАССКАЗ ЧЕРНОГО КОТА

"Вот уже полжизни, как я ни с кем не разговаривал. Не считая, разумеется, случайных бесед о любви и погоде с глупыми красотками. И потому, братец Грэй, внимай мне со всем пиететом, ибо я мудрец и философ, а, стало быть, если вдруг окажется, что ты не умеешь слушать, могу задать тебе такой трепки, какая тебе и не снилась."

Сиамский и звука не проронил.

"Так вот. Это было давным-давно, полжизни назад. В тот день я отправился пешком в Египет. Ты понял? Чтобы увидеть землю, на которой, говорят, - а куда денешься от того, что говорят, - появился наш первый пращур. Со своей пращурицей."

И тут возникла странная ситуация, которую почти никто не заметил: черный кот был уверен, что сиамский его поправит или хотя бы как-то прокомментирует эту его "пращурицу", но тот, каких бы трудов ему то не стоило, умудрился ничем не выказать своего удивления, если таковое имело место, и хотя всем своим видом и выражал крайнюю степень внимания, но может быть даже, что и уснул на миг, ведь денек ему все-таки выдался, - и эта непредвиденность вдруг поколебала черного кота в каком-то недоказуемом, очень сокровенном смысле, и ему пришлось умолкнуть и потратить немало сил на обретение нового философского равновесия. Через паузу, усеянную звездами Млечного Пути и продуваемую семью ветрами, черный кот продолжил.

"У меня прекрасная память, и я по сей день помню, для чего мне понадобилось отправляться в дорогу: слишком много любопытства скопилось во мне, оно терзало меня с каждым днем все сильнее, и не было от него спасения под крышей родительского чердака. Все непонятное оставалось непонятным. И ничего мне так сильно не хотелось, как упорядочить в своем неприкаянном сердце грохочущий вокруг меня мир. Тот самый мир, в котором нам с тобой, мурзило, суждено провести свои единственные и неповторимые кошачьи жизни.

Законы вокруг виделись мне бессмысленным нагромождением перепутанных развалин. Я мечтал добраться до корней живой цветущей мудрости, которую много тысяч лет назад, - так мне казалось, - питала вода Большой Дельты.

Это было давным-давно. Я был самым юным и самым черным среди своего бело-полосатого племени.

Я отправился в Египет.

Я успел пройти совсем немного, может, пять, а может, семь шагов, когда меня догнал папаша.

С тех пор я никому не позволял лупить себя."

Черный кот подозрительно глянул через степь на сиамскую аудиторию, но та безмолвствовала и, если и выражала изгибом хвоста легкое недоверие, то оно тут же уносилось ветром прочь.

"В тот день, - продолжил черный кот, - мне здорово досталось. А потом папаша отволок меня за шкирку назад на наш пыльный чердак, казавшийся моим предкам таким просторным и, если хочешь, неповторимым, и изо всех углов набежали мои бледно-полосатые родичи, и поднялся страшный шум и гам. Не буду утомлять тебя, братец. Сведем вкратце все их обвинения к следующему: ""мало того, что твой цвет и без того оскорбление нашему роду, так ты вздумал теперь разносить его по всему белу свету""... Когда скандал выдохся, отец отволок меня в самый дальний угол чердака и спокойно сказал: ""Раскопав прах, ты найдешь горечь и пустоту. Вся земля наш дом, и не следует искать того, чего нет. Прежде, чем отправляться в путь следует посидеть и подумать"".

На мгновение сердце сиамского кота озарила вспышка памяти, но она была чересчур ослепительной и разглядеть ничего не удалось.

"Отец был стар, - сказал черный кот, - и его советы мне не годились. Наутро я ушел. Я выскользнул из родительского чердака прежде, чем его пыльные традиции, увесистой цепью вывешенные на остром частоколе запретов, успели заворожить меня, притупить зрение и нюх и подлить молочка мне в кровь. Я был черным котом, каких в нашем, - в их, - роду не бывает, и рано или поздно, так или иначе, мне все равно бы пришлось уйти. И я рассудил, что лучше рано и лучше так, пока моих иллюзий, а следовательно, и жажды жить, с лихвой хватило бы на любую, самую дальнюю дорогу.

Промозглым скверным утром я покинул место, где появился на свет, и отправился разыскивать родину первого кота с кошкой. Только на этот раз я передумал добираться туда пешком. Лишний день, проведенный под родительским кровом, прибавил мне ума. Между нами и тем, что мы ищем, лежат моря, горы и пустыни. Моря глубоки, горы, ты угадал, высоки, а пустыни обманчивы и коварны. Нелегко преодолеть все это в одиночку.

Я изобрел оптимальный способ передвижения. Всякий раз, когда новые страны становились старыми и возникало желание двигаться дальше, я находил нужных мне людей. Если ты кот, то что может быть для тебя удобнее, чем путешествовать по миру вместе с людьми; а если ты человек, то разве откажешься взять с собой в дорогу красивого кота?

Я развил в себе безошибочный нюх и становился ручным ровно настолько, насколько требовалось, чтобы меня прихватили с собой.

С тех пор, как я покинул своих, мне удалось пройти полсвета. Да, только половину. Полсвета за полжизни. Полжизни за полсвета. Что ты об этом думаешь?"

Сиамский кот с трудом пожал прокушенным плечом, растерянно сознавая, что не имеет ни малейшего представления, хорошо это или плохо - платить один к одному за открывающийся перед тобой мир. Другой кот на другом краю степи без труда разгадал его мысли.

"Вот и я не знаю, - вздохнул он. - Порою мне кажется, что по-настоящему интересны только те земли, где ты еще не был, а волшебны только те знания, которые ты еще не приобрел. Но, путешествуя, ты платишь каждой секундой своей единственной жизни именно за то, чтобы интересного и волшебного становилось все меньше."

- Ну, - сказал сиамский кот. - Такой ракурс.

"Как же тут быть?"

Помолчали.

Черный кот хмыкнул в усы и сказал:

"А иногда я думаю совсем иначе."

Оба задумались и незаметно погрузились в сон; а пробудились бодрыми и повеселевшими, и черный кот, не сомневаться можно, продолжил свой рассказ:

"Я ел северную рыбу и дрался с сибирскими котами, летал в самолете над пустыней Гоби и над Саянами, бродил по Индии и Японии, пересекал на кораблях Атлантику и Тихий, дружил с мангустами и участвовал в Большой войне против кобр. В самолетах, поездах, на лайнерах и яхтах со мной всегда были люди, большей частью пожилые; в их глазах то и дело вспыхивала надежда повидать всё, всё, всё, всё на этой земле прежде, чем умереть. У этих людей было чертовски много нерастраченной любви, но они почему-то не умели делиться ею друг с другом. Они любили меня больше, чем своих родных и детей.

Я не любил никого.

Но за то, что меня брали с собой, платил, как мог, честно, создавая им наш неповторимый кошачий уют.

Я покидал их компании всякий раз, когда мне того хотелось. Не раньше и не позже. Я ни разу не позволил уснуть своему стремлению бродить в одиночку.

Люди были слишком рассеяны, осматривая новые земли, чересчур невнимательны. Уж больно много отложенных желаний мерцало наперебой в их глазах, которые с нежностью смотрели на меня и с тоской вдаль. Думаю все же, они не знают, что же им надо искать и найти.

Они очень торопились. У них оставалось совсем мало времени. У меня же его было хоть отбавляй. И я сходил на приглянувшихся мне берегах и отправлялся в одиночку вглубь неведомой земли.

Бродил я бродил, но так и не понял, для чего они утыкали всю землю границами и заговорили на разных языках. Говорят, их кто-то за что-то наказал. Но до чего же надо нашкодить, чтоб схлопотать такое покарание!"

- Кажется, ты им симпатизируешь, - заметил сиамский кот.

"Ничего подобного.

Я проникал сквозь их землеразделы и таможни и всякий раз думал: ну и Бог с вами, ну и будьте себе такими, какие вы есть, упрямыми и несовместимыми. Мне, если на то пошло, так даже интересней.

Зато я понял другое - почему они нас любят. Коты не задают вопросов и их самих можно не расспрашивать, откуда они родом и на чьей стороне. Ну как?"

Черный кот перевел дух, подкрутил ус.

Сиамский, пожалуй, не смог вполне оценить глубины последнего откровения, но, тем не менее, отнесся к услышанному со всем возможным пиететом.

"Ну, и наконец я все же очутился в Египте. Поверь, даже замедлил шаг. И все ждал, когда же прохладная десница мудрости коснется моего разгоряченного лба. И все уповал, что за новым поворотом откроется наконец тот источник, которому суждено утолить мою сердечную жажду. Но повсюду валялись лишь обломки, обрывки, объедки, да ветер швырял пыль в глаза, да веры наслаивались одна на другую, стирая древние краски и нагнетая сумерки. Папаша, выходит, был прав: нечего было переться в такую даль ради того, чтобы омочить усы в грязной речке, где рыба пропитана тленом былой цивилизации. Той давно нет, а черви живы."

- Ну, - сказал сиамский кот. - Да. А что тут такого?

"Сфинкс молчит. А в пирамидах воняет мочой."

- Ну, это уже пессимизм, - сказал кот сиамский.

"К тому же коты на той земле священны."

Помолчали.

"Короче, я поспешил убраться оттуда подобру-поздорову, поскольку, если тебе ни с того, ни с сего поклоняется, или даже пусть только прикидывается, что поклоняется, целый народ, ты очень скоро забудешь, для чего появился на этой планете."

- Так, может, как раз для того, - оживился сиамский, - чтобы тебе с бухты-барахты все и поклонялись!

"Не думаю."

- Ну, а если бы ты был коровой в Индии, - оживился еще больше сиамский кот. - Так что, ты б и оттуда норовил дать тягу, чтоб только ни Боже мой? Ну, в смысле, ну, ты меня понял.

"Не знаю, - покачал головой черный кот. - Корова это все-таки корова."

- Да, - вздохнул сиамский. - С этим не поспоришь.

"А откуда ты знаешь про коров в Индии?"

Сиамский задумался, вспоминая. Наконец ответил:

- Так ты ж рассказывал.

"М-дааа.

Темной ночью я опять взошел по трапу и после нескольких царапаний под дверью был впущен в каюту еще одной любезной парой с такой знакомой тоской в глазах под седыми буклями.

Много дней подряд я спал там под песни корабельного нутра да рассматривал узоры на ковре в каюте. Я не видел снов, я не ведал прыти. И сколько ни искал в себе, так и не обнаружил желания двигаться дальше. Перегрелся, видать я, меж тех пирамид. Что-то во мне испортилось.

Запомни, люди тоже дарят нам свой уют. Но, раз отведав его, тянешься к нему снова и снова, а это гибель. Я был крепок. Странствия закалили меня. И потому я не умер, а лишь заболел. Болезнь длилась долго.

Наконец пароход оказался в большом порту на маленьком черном море, и прижался он там к причалу, показавшемуся мне знакомым. Жизнь становится пресной, а тоска резиновой, когда места, где ты прежде еще не бывал, не кажутся больше новыми.

Я покинул каюту, я смог. Отыскал на палубе на прощанье своих стариков. Я знал, эти у меня последние. Вот они чешут мне за ухом, гладят тепло по шерсти, рады моему появлению и предлагают лакомства. Ну и что им тут объяснишь? Зарекался ж, никогда не устраивать никаких прощаний. Конечно, что может быть приятнее, чем нарушать собственные принципы, но меня беспокоило то, что я перестал испытывать положенные при этом угрызения совести.

Махнул хвостом да ушел.

Не знаю, как я тут оказался в этой степи. Она тоже кажется мне знакомой. Идти больше некуда. И времени не осталось. Думаю, чтобы найти, что ищешь, не обязательно носиться с места на место. Но это так, всего лишь предположение.

Мой рассказ окончен."

- Значит, ты, - спросил сиамский, - искал и не нашел?

- Ну что ж, - заметил черный кот. - Не обязательно каждый находит. Кто сказал, что обязательно? Не нашел я, найдет кто-нибудь другой.

- Но ведь ты не каждый. И что тебе до других?

- Отстань, - сказал черный кот. - Вот пристал. Мне вполне достаточно знать, что я был черным котом, каких в моем белом роду не бывает. Но я точно знаю, что я был. Понимаешь? Мне даже кажется, что я и сейчас есть. Но тут я могу и ошибаться.

- А ты знаешь, что искал? - спросил сиамский.

- Нет, - ответил черный кот. - Но если б я на него набрел, то узнал бы сразу, без промедленья.

Сиамский кот поежился:

- Прохладно становится.

- А ты как здесь очутился? - спросил его черный кот.

- Просто, - сказал сиамский. - Прогуливаюсь.

- Ерунда, - сказал черный. - Не пристало седому коту так жидко серить. От тебя за километр несет возвращением к людям.

- Пусть так, - сказал сиамский. - Иду, куда мне нравится.

- Я столько всего видел на свете, - сказал черный кот на своем краю степи, - что в голове перепуталось. Видел, как люди шли на риск и спасали китов, а те снова бросались на берег. Киты не хотели жить. Киты умирали. Что тут поймешь? Я это видел. Видел, как дельфины спасали людей. От акул. От штормов. Из бездны. А люди убивали дельфинов. Я видел, как плакал слон над телом своего хозяина. Я знал человека, который стрелял в людей, убивших медведя, с которым тот дружил. Я многое видел. Я состарился в мире, по которому мне так нравилось бродить с места на место. Да, состарился. Но ума мне хватает только на то, чтобы не завидовать тебе, идущему назад к людям, которые вышвырнули тебя, словно старый башмак.

- Ну, положим, - сказал сиамский.

- И еще вот живу, - сказал черный, - пока живется, видишь? Только не знаю, зачем. Болит плечо?

- Клык вошел глубоко, - пояснил сиамский кот.

- Длина вещей, - сообщил кот черный, - суета. Лишь глубина их приносит радость.

- Это не тот случай, - заверил сиамский.

Растворяясь в утренней мгле, черный кот-философ произнес:

- Нас всюду рады приютить, но мы не знаем уюта. Мы лишь на время дарим его другим. Иногда по глупости, иногда по молодости, а разве ж это не одно и то же! А бывает и просто со скуки или под размякшее настроение, или пошатнувшееся здоровье... Прощай.

Сиамский кот разжмурил глаза. Степь была пустынна. Шуршал наползающий туман. На рубеже ночи и утра снова стало тихо и одиноко.

Кот хотел жить. Но прошел день пути, а воды отыскать так и не удалось.

К вечеру коту повстречался волк. Он бесшумно встал из желтой травы, что росла по увалу в мелкой лощине, где волк провел день, укрываясь от людей и ветра. Волк переступил с лапы на лапу, хрустнув костями кого-то вчерашнего, и тихо, так, что было слышно лишь ему да коту, подал грозный голос. Лапы кота приросли к земле, и он мгновенно почувствовал, какая она, эта земля, огромная и тяжелая, падает, падает в бесконечность ледяного космоса.

Взгляд волка жестко прошелся коту по загривку. Глаза встретились. Кот вздрогнул и, дрожащий, стал в оборону. Складки у волка на носу разгладились; он хотел что-то выразить, но тут силы оставили его и он молча рухнул снова в желтую траву.

Волк лежал на берегу маленькой лужи.

Кот приблизился к воде и сделал глоток.

- Не пей. - сказал волк. - Я хочу видеть свое отражение.

- Темно, - сказал кот. - Все равно ничего не разобрать.

- Я надеюсь дожить до рассвета, - сказал волк. - И взглянуть на себя в последний раз. Может быть, тогда пойму, почему они не пошли за мной.

- Не все ли теперь равно, - сказал кот.

Ему очень хотелось пить.

- Пока живешь, все равно не бывает, - сказал волк.

Кот прилег меж острых стеблей и опустил усы в воду.

- Просто людей было слишком много, - сказал волк. - Я ушел через флажки. Слыхал про красные флажки?

Кот не знал, что ответить.

- А вся моя стая осталась, - сказал волк. - Вся там. Ни один из них не решился прыгнуть вслед за мною. Вот что мучает меня больше раны. Пуля это ерунда. Для каждого из нас отлита своя пуля. Ее не обогнать. Но почему никто их моих не решился поверить до конца своему вожаку? Ведь это так просто. Короткий прыжок и ты свободен. Там же на самом деле нет ничего, кроме красных тряпок.

- У каждого свои заботы, - сказал осмелевший кот. - Другой воды мне уже не найти. Нет сил подняться.

- Потерпи до утра, - сказал волк. - Когда взойдет солнце, ты выпьешь эту лужу и мое в ней отражение. Пообещай, что не притронешься к воде до рассвета. Даже если, - волк умолк. - Даже если, - сказал он.

- Ладно, - промурчал кот. - До рассвета, так до рассвета.

Посреди ночи волк нарушил молчание.

- Куда идешь? - спросил волк.

- Просто иду, - сказал кот. - Гуляю. По земле.

- Врешь, - сказал волк.

- Вру, - согласился кот.

- Домой?

- Нет у меня дома.

- Значит, назад к ним?

Кот кивнул в темноте.

- А ведь это они убили меня.

- А ты убил зайца, - указал кот на груду костей.

- Их было двое, - сказал волк. - У них была свадьба, и они меня не услышали. Иначе б не попались. Я уже был ранен. И очень хотел жить.

- Неправда, - сказал кот. - Ты знал, что умрешь.

- Знать, - прохрипел волк, - и хотеть, - прохрипел он, - разные вещи, дурень. И тогда во мне еще не угасла надежда, я еще надеялся. Это было вчера вечером.

- Как раз когда меня выкинули из машины, - заметил кот.

- Я убил зайца с зайчихой, чтобы съесть, - сказал волк, - чтобы жить. А за что стреляли в меня?

- Ты мешал людям, - с готовностью пояснил кот. - Ты резал их скот. Ты грозил им из лесу, темной ночкой, зимней вьюгой, что нападешь вот и растерзаешь.

- Что за пустозвонство! - возмутился волк. - А они мне что, не грозили на каждом шагу по любому случаю? Что значит их скот?

- Они его кормят, вот он, скот, и их.

- Глупости, чушь, белиберда, - сказал волк. - Всех кормит земля. Одна земля. Тут все для всех и всего всем хватит.

- Может быть, и хватило бы, - сказал кот. - Но они тут хозяева. Он ж сильнее, всех сильнее. С этим же не поспоришь.

- Хозяева, - пробурчал волк. - Землю можно убить. Подчинить ее не дано никому. Люди пришли, люди уйдут. Их род недолговечен. Нам просто не повезло, что мы тут с ними в одно время. Но придет пора, когда останемся только мы. И тогда у всех будут равные шансы. А сейчас у меня уже нет никаких, а у тебя один на тысячу.

- Да, - согласился кот. - Шансов нам досталось не много.

- Ты продолжил свой род? - спросил волк.

- Вроде бы.

- А мои все остались там, за флажками, - сказал волк. - Вот и спета песенка.

- Куда тебя? - спросил кот.

- Застряла где-то под ребром. Сердцу больно биться.

- Скоро оно остановится, - сказал кот. - И боль пройдет.

- Ты умеешь успокаивать, - сказал волк.

- Я жил при госпитале, - сказал кот, вспоминая рассказ черного кота, а, может, и собственный сон позабытый. - И у меня был друг мангуст. И змей мы не боялись.

- Вот как, сказал волк. - Ты это к чему?

- Просто. Чтоб о воде не думать.

- Обещай, что до рассвета...

- Обещаю.

Волк умер перед самым восходом солнца, не проронив больше ни звука; лишь поскреб когтями землю, повздыхал и затих.

Кот сделал первый глоток.

И с каждым следующим говорил себе, что сейчас остановится и дождется, когда вода отразит первые лучи и седую морду мертвого волка. Но пришел рассвет, а лужа была пуста.

Кот лизнул несколько раз языком влажную землю и пошел, не оглядываясь, по пятам за своим инстинктом и неодолимым желанием вернуться и найти.

Он двигался по твердой земле сквозь тупую боль и гул во всем теле.

Крошечная стрелка, чуткая к движению всех звезд во вселенной, намагниченная с двух полюсов прошедшим и грядущим, вздрагивала в сердце кота на острие желаний и безошибочно указывала верный путь; иногда стрелка становилась неповоротливой или же начинала отчаянно метаться, раздирая сердце сомнением, и тогда ужас накатывал на кота, валил с ног, принуждал лежать неподвижно и чувствовать себя потерянным в бесконечном мире, заблудившимся в путешествии по вечности. Кот лежал в шершавой траве, покрытой инеем; кот весь обращался в слух, и не было на свете более внимательного и более притаившегося кота, чем он в такое мгновение; кот ждал, когда его внутренний магнит пересилит очередную бурю и угомонится, и укажет верное направление; кот ждал терпеливо - не подгонял, не настаивал ни на чем, просто ждал; вся диалектика для него, как, впрочем, и для многих, сводилась к тому, что время было его лучшим другом и злейшим врагом.

Кот ждал.

Внутренний его магнит наконец восстанавливал связь с бездонным временем, обнаруживал себя и свое место среди пылающих, угасших и еще только собирающихся ярко вспыхнуть звезд и сердец и вновь направлял безошибочно свое острие сквозь мглу и одиночество.

Кот вставал с холодной земли и брел вперед, вперед, вперед. А может быть, и назад, - не поймешь.

Вспышка памяти: Их было двое, Он и Она. И все шло своим уютным безоблачным чередом. Но потом возникло что-то третье. Оно. Кот сперва не понимал, но потом прислушался и догадался, что Оно в Ней. И удивился, как не заметил раньше. Кот стал лишним. Они надолго замолчали.

- Может, продадим? - Ну нет, это кощунство. - Подарим? - Рука не поднимется. Да и кому? - Тогда надо просто взять и завезти подальше. Нельзя, понимаешь, нельзя теперь держать кошку в доме.

И Оба вздохнули, как никогда.

Сначала голод был просто голодом. Потом превратился в навязчивую идею, в тупую боль, в мираж, в галлюцинацию. И наконец в судорогу страха за саму жизнь.

Остаток ночи кот провел у норок суслика в тщетном ожидании, ибо тот так и не объявился. Может, он по натуре был домоседом и соней; может, прежде уже пал жертвой чьей-то ночной охоты; а может, и того проще, съезжал на лето на дачу, и кот напрасно искал с ним встречи у зимней квартиры.

(Какое тут к черту лето, когда по ночам такой холод. Наверное, лето давно кончилось, а я не заметил. Был занят иным. Ну что ж, осень тоже можно прожить не хуже любого другого времени года. Особенно если учесть, что она последняя).

Рассвет застал кота идущим по колено в росе.

Теперь кот знал, что единственное его спасение в беспрерывном движении. Он должен добраться до цели раньше, чем кончатся силы.

Когда солнце, потянувшись, оторвалось от горизонта и потушило звезды, а луна, спав с лица, растворилась в непроницаемой синеве небес, кот вышел на дорогу.

Теперь он не знал, сколько рассветов и закатов он уже в пути. Кот перестал считать время.

Дорога показалась знакомой. Он не знал, почему. Но не сердился на свою память. Чтобы сердиться, нужны силы. Кот не радовался и не сожалел ни о чем. Он упрямо перебирал ногами землю.

Иней побледнел и уступил место влаге, а та сперва, как хамелеон, слилась с лезвиями трав, с песком, глиной и асфальтом, а затем разом засверкала золотой радужной россыпью.

Под звуки птичьих ораторий, под ветров свежее круженье и поцелуи ароматов мир утренний возликовал.

Кот миновал мост через овраг и свернул на развилке влево. Дорога пошла под уклон.

(В жизни всегда есть место для праздника: дорога под гору, солнце не в глаза, кончилась еще одна ночь, наступил еще один день).

Кот любил ночь. Но всякий раз, когда ночь себя исчерпала, кот испытывал ощущение, будто все случившееся с ним за долгую жизнь, случилось и не с ним вовсе, а с иным кем-то, а он, молодой и сильный, все еще может все начать сначала, и чудилось коту, что впереди опять уйма времени и бесконечность непройденных дорог.

Справа показались из-за холма обременяющие горизонт строения, похожие на гигантские неоткрытые консервные банки, соединенные друг с другом чугунными объятиями и попыхивающие каменными - торчком в небо - папиросами.

(Вспомнились консервы, вспомнилась и рыбка, и до того ж жрать захотелось, как в детстве, до ора из чрева, до молний из глаз!)

А вокруг двигались плотными шеренгами, сталкивались, смешивались и вновь разбредались запахи цемента, ржавых прутьев, мокрых веревок и дохлых собак. Запахи эти не предвещали опасности, не сулили и спасения; они равнодушно носились над землей. Кот шел сквозь них с деревенеющей грацией и каменеющим желанием упасть и не шевелиться, а сквозь разъединенные контакты пространства и времени, памяти и сердца то и дело проскакивала слабая искорка короткого замыкания - надежда дойти.

В полдень, когда гигантские консервные банки остались позади, кот приблизился к городу. Но прежде, чем войти в его врата, он вдруг почему-то свернул к закопченному кирпичному дому, вросшему в землю у железнодорожных путей, уверенно отыскал лестницу в подвал и стал спускаться по ней, прилагая последние, пронизанные болью усилия, дабы удержать свое израненное тело на ступенях, а не скатиться кубарем вниз и не расшибиться о торчащие из стены куски арматуры.

Никогда на свете не было более уставшего кота.

Там, где кончились ступени, было темно и сыро.

Кот не знал, для чего он тут. Он лишь смутно догадывался; и догадка теплым импульсом сжала и разжала ему сердце, а позвоночник заныл, изогнувшись в райском предчувствии. Кот прислонился к тощей исцарапанной двери, уперся лапами в холодный цемент. Дверь скрипнула, поддалась, приоткрыла иссиня-черную щель настоящей бархатной темноты. Кот протиснулся вовнутрь, моргнул, привыкая, и тут напряжение всех дней пути покатилось кубарем в эту темноту. Комок внутри разжался, мышцы обмякли и кот бесшумно рухнул.

(И все же я не останусь здесь надолго. Лучше потом вернусь сюда сотню раз. Но сперва дойду, куда решил, куда надо дойти во что бы то ни стало).

Он лежал с открытыми глазами, вдыхая угольный уют, и наблюдал, как бархатная темнота постепенно расцвечивается, приобретая инфракрасные очертания. Где-то послышалось едва уловимое движение, тише шепота самой слабой догадки, и по угольной куче вся окутанная неторопливым северным сиянием спустилась рыжая кошка.

- Это ты? - мурлыкнула она.

Кот ничего не ответил.

Рыжая кошка подошла и безбоязненно потрогала его лапой.

- Тебя не узнать, - промурчала она. - Постарел. Усы совсем седые.

Кот не пошевелился. Только тускло мерцали открытые во всю ширь глаза.

- А я сразу решила, что ты. Кто бы еще стал ломиться в тяжелую дверь, когда рядом такое удобное окно.

Кот сдвинул с места язык, собираясь для речи, но поперхнулся.

- Иди за мной, - сказала кошка. - Там теплее.

Он не смог подняться и пополз. Рыжая кошка оглянулась с удивлением.

- Сюда, - сказала она.

Он дотащил себя до нагретой трубы у стены и прижался к ней всем телом. Теперь его стала бить дрожь, и он скреб когтями угольную пыль. Под трубой капало. Кот нащупал маленькую лужицу и выпил ее, горькую, всю до дна.

Рыжая кошка грациозно взметнулась по угольной куче и исчезла в мутном проеме окна под потолком.

Кот закрыл глаза.

Когда он их открыл, рядом опять стояла рыжая кошка, гордая, серьезная, а запах теплой, почти живой пищи разом выдернул сознание кота из тяжелого громоздкого мрака и заставил поднять голову. У его лап лежала мышь.

Никогда на свете не было более голодного кота. И никогда на свете не было мыши меньшей, чем эта.

Кот, пораженный, ощупывал языком свою мгновенно опустевшую пасть.

(Да полно, была ли она вообще когда-нибудь, эта мышка? Скорее, привиделось).

- А это на десерт, - и рыжая кошка вытащила из-за бочки в углу подвала полуобглоданный рыбий хвост.

Кот и с ним управился во мгновение ока; только теперь, вкушая пищу, норовил восстановить утраченные манеры.

- Я знаю, где можно добыть еще, - сказала рыжая кошка. - Сходим?

- Потом.

Кот снова придвинулся к трубе и уснул.

Когда он проснулся, была ночь. Где бы кот ни находился, он всегда знал, когда на земле ночь. Он любил ее. Он любил звезды и простор для действий.

Наверху под потолком, на вершине угольной кучи, окутанная неповторимым колышущимся сиянием, возлежала хозяйка этого дворца.

Никогда на свете не было более красивой рыжей кошки с таким пушистым загривком, от которого захватывало дух.

В подвале было тихо. Только капала вода. Уютно пахло угольной пылью.

Янтарные глаза вопросительно посмотрели в два вспыхнувших огонька под трубой.

- Спасибо, - сказал кот, отвечая на вопрос янтарных глаз. - Я уже, вроде, в порядке.

Рыжая кошка зажмурилась.

- А куда делось твое ухо?

Кот не успел ответить, потому что в это мгновение в звездном проеме окна мелькнула длинная день, и в подвале появился третий.

- Это Мурз, - сказала рыжая кошка, не выказывая ни малейших признаков неловкости. Она собиралась их представить, но оба находились уже слишком близко друг от друга, и официальная часть таким образом была исчерпана. Сиамский кот, следуя своему правилу, напал первый и пустил в ход старый сиамский прием. Он вцепился когтями сопернику в нос и, не выпуская, резким толчком развернул свое тело в воздухе и оказался у мурза на спине, и стал вымещать на нем свои накопившиеся злость и отчаяние. Мурз, познакомиться ближе с которым, судя по всему, нам уже так и не удастся, заполнил подвал дикими воплями, а отпущенный на волю, полетел сквозь окно в звездное небо, раздирая ночь стонами, а бок - о коварно выставленный сиамский коготь.

Никогда на свете не было более исчезнувшего Мурза.

(Да полно, появлялся ли он вообще когда-нибудь, этот Мурз; разве все упомнишь).

Красивая рыжая кошка, хранившая в продолжение последних стремительных секунд неподвижность с невозмутимостью, перевела дух:

- Ну, конечно, это ты. Я ведь сразу тебя узнала. А все-таки что случилось с твоим ухом? Оно было таким красивым.

- Сам знаю, - буркнул кот. - Было да сплыло. У одних пропадают уши, у других носы. Ничто не вечно под луною.

Рыжая кошка промолчала.

А кот сказал:

- Но только ты меня с кем-то путаешь. Я тут иду впервые.

- Тебя трудно спутать, хоть ты и изменился.

- И что же я делал тут в тот раз, на это дороге, хотя это был и не я?

- Возвращался к людям, - сказала рыжая кошка, - которые выкинули тебя за шкирку где-то на обочине далеко отсюда.

- Чушь, - сказал кот, - глупость, белиберда.

- Ты был совсем без сил, - сказала рыжая кошка. - Так что это наверное и в самом деле где-то далеко. Я принесла тебе мышь, помнишь? а потом явился Ландыш, папаша Мурза, и все повторилось точь-в-точь, как сегодня. Ну просто кино! А потом, потом ты рассказывал увлекательные истории о том, что с тобой в пути приключилось.

- Да?

- Про пустыни, про горы, про океан. О дельфинах и о верблюдах.

- Гм.

- А наутро ты исчез.

Кот вздрогнул всем телом, отмахиваясь от назойливых предчувствий.

- Просто иногда так кажется, - сказал он, - что все уже когда-то было. Вот в чем фокус. Прежде, дорогая, я здесь не хаживал. Но историй могу порассказать. Хочешь, про китов и пальмы?

Вспышка памяти: Коту очень хотелось пить. Двор, куда он свернул, был подобен колодцу, темный и прохладный. Посреди двора журчал кран. Из крана, нагнувшись, пил человек. Человек закрыл кран, долго смотрел на кота, потом открыл кран снова: "Пей, киска, пей. Небось, вчера тоже перебрал?" Кот потянулся к воде. До дома оставалось уже немного, вот только б напиться и... Жесткие пальцы сомкнулись на загривке; человек поднял кота и, пошатываясь на стоптанных каблуках, понес из двора, приговаривая: "Ты у нас красавчик хоть куда. Ты у нас не простой, ты особенный. Пойдешь не за дешево, а по первому классу".

Наверху под потолком на угольной куче было тепло, легко, обворожительно, и рыжая кошка казалась давно знакомой, и было совершенно непонятно, зачем отсюда уходить.

Вспышка памяти: Оказавшись в грязной наволочке, кот зажмурился. Ему хотелось на время умереть. Вонючие пальцы снова нащупали его загривок, извлекли на свет и тряхнули так, что круги поплыли перед глазами. Толпа возле пивной будки оживилась. Тот, кто сжимал коту загривок, запричитал: "Ну же, киска, покажись. Ты ж у нас ученая. И не дорого совсем, друзья-товарищи. Прошу злот, отдам за червонец". На кота поверх пены над кружками смотрело множество мутных глаз знатоков и любителей; знатоки цокали языками, а любители давали советы. Однако выкладывать свои кровные за столь ценное приобретение, по всему, никто не собирался.

- А как тебя все же зовут? - спросила красивая рыжая кошка, когда глаза ее снова приобрели янтарный цвет.

- Люди называли меня по-разному, и настоящее имя я, пожалуй, забыл. Я слишком долго жил среди них...

- Не печалься, - сказала рыжая кошка. - Тебя все равно ни с кем не спутаешь.

Вспышка памяти: Там, где кота извлекли из наволочки во второй раз, был базар с его шумом-гамом и толкотней. Гнев подавил в сердце кота все остальные чувства; даже его стремление обрести свободу любой ценой под натиском гнева иссякло. Теперь кот хотел умереть уже навсегда. По мере того, как сжимавший ему загривок сбавлял и сбавлял цену, хватка его усугублялась, и в голове у кота уже вовсю стукали в кровлю наперебой молотки, молоты и молоточки в преддверии того, что вот-вот разверзнуться уже врата перехода, откуда возврата, пожалуй, что нет. Сердобольная старуха с тяжелыми кошелками купила кота за рубль. Причитая и охая, она усадила кота в авоську, где кот тут же, пытаясь отдышаться, безнадежно запутался. За воротами базара женщина авоську вывернула. "Беги, касатик, - сказала она. - Беги от узурпатора". Кот, ломая когти, свалился на асфальт, тут же метнулся наобум и втиснул себя в узкую щель между забором и газетным киоском, и там затих. Таинственное желание смерти вновь коснулось его словно нежной рукой. Но сердце продолжало биться помимо кошачьей воли и с каждым ударом оно проталкивало по жилам колючие искорки возрождающихся надежд. И кот встрепенулся, и объятия мрака отступили. Кот вздохнул. Жизнь продолжалась, и некуда было от этого деться. Вспышка памяти во вспышке памяти: "Лучший способ перенести оскорбление, выждать и отомстить". (конец второй вспышки). Но выжидать у кота времени не было. Он без труда отыскал двор, подобный колодцу. Кран не журчал, но из него капало. Кот не преминул этим воспользоваться; он был настойчив и в конце концов жажда угомонилась. Кот подошел к окну и без разгона, без замаха запрыгнул в форточку. На кухне что-то шипело и фыркало, и воняло капустой. Комната был чистой, но растасканной, и только в углу на комоде стояла ваза. Простым, до обидного простым движением лапы кот сшиб вазу на пол. Взрыв хрусталя и дробь осколков застали кота уже в прыжке. И сквозь форточку лапы вынесли кота на свободу, которая теперь опять, казалось, чего-то стоила.

Красивая рыжая кошка, окутанная южным сиянием, спала на куче угля под потолком подвала. Кот долго смотрел на нее.

Утром он ушел.

Он поблагодарил ночь за то, что она была, и воспел хвалу утру за то, что оно пришло. Теперь он совершенно точно знал, что времени у него под обрез, и все непройденные дороги пройдет кто-нибудь другой, а ему осталось пройти одну-единственную проторенную тропку, ведущую назад к самому началу.

Кот вошел в городские врата.

Каждый дом в городе имеет свой особый звук, у каждой улицы свое эхо.

Кот брел сквозь нахлынувшие воспоминания, и его снова мучила жажда. Он свернул во двор, тут было, как в колодце. Посреди двора человек в обвисших брюках, наклонившись, пил из-под крана. Он закрыл кран, увидел кота и вновь пустил воду:

- Пей, киска. Пей...

Кот как ветром сдуло.

Город опасная штука. В нем избыток камня, грохота и слепой скорости. Город никогда не спит. Он несется по кругу, давя зазевавшихся. И неизвестно, где тебе, будь ты кот или человек, более одиноко - во степи на семи ветрах под бесконечно далекими звездами или тут в столпотворении людей и машин, и животных, иллюзий их всяких и, стало быть, их и твоих разочарований, где? Тут всё далеко, хоть кажется так близко.

Вот, сказал кот, вот, сказал кот, вот.

Он пришел.

Он решил это сделать задолго до того, как его выкинули. Вернуться и найти. Ему удалось.

Вспышка памяти: Кот поднялся по ступенькам и поскреб когтями дверь; он никогда не мяукал.

Кот поднялся по ступеням вокруг шахты лифта на высокий этаж и поскреб когтями дверь. Он стоял на мокрой тряпке и ждал. Он мяукнул.

Дверь отворилась, и кот увидал знакомые теплые ноги. Он поднял голову. Женщина глядела на него озадаченно, не узнавая.

Кот с трудом посмотрел ей в глаза.

Это я, хотел сказать кот. Я вернулся. Видите? Правда, здорово?!

Он хотел сказать это и еще много другого, чтобы его услышали, признали, поверили и согрели. Но у кота ничего не получилось.

Женщина отшатнулась от двери, глаза ее сделались круглыми и в них блеснули слезы.

- Боже мой, быть не может! - прошептала она. - Боже мой.

Она перевела дух и крикнула в комнату:

- Ты слышишь?!!! Он пришел. Он опять вернулся.

Кот вздохнул, нежно, устраиваясь поудобней, прижался к пахучей тряпке у порога, положил голову на вздрагивающие лапы, закрыл глаза и умер.

Из комнаты басом:

- Ну что с ним поделаешь... Ваша взяла. Пусть живет!

___________


Каир

20-е января, 1978 год.

20-е января, 1978 год.