# Амнунда - ледяная река. Из книги "Горыы и долины"

Владимир Дмитриевич Кабаков

Таёжные походы дают возможность человеку увидет природу в её первозданной красоте!

Перепечатываю здесь свой давний рассказ, с некоторыми поправками и добавлениями.


╜"В тайге я нашел гораздо больше ответов на свои мысли, чем когда-либо в городе"


...Мы работали лениво и не потому, что не хотели скорее закончить, а потому что устали - надо было как то переломить ситуацию и мы решили сходить в лес - поменять обстановку.

Договорились о небольшом "отпуске" с директором Дома Быта, в котором мы делали интерьеры и наружную рекламу и мигом собрались в поход.

Юра Соколов - так звали моего друга - был художником и приехал на БАМ, можно сказать по комсомольской путёвке - правление Союза художников Ленинграда, направило его в служебную командировку, в подшефный Тоннельный отряд, который строил знаменитый Северо-Муйский тоннель. В этом отряде много ребят было из Ленинграда...


Мы познакомились с Юрой ещё зимой, когда он с журналистом из журнала "Вокруг света" забрел к нам в избушку, стоящую на радоновых источниках, километрах в шести от посёлка Тоннельный.

Журналист искал отряд лавиньщиков, но по ошибке они и пришли к нам - сейсмологам. Я угостил их чаем, объяснил ошибку и попутно, рассказал немного о нашей работе.

В следующий раз Юра пришёл уже один и остался на целый день.

Мы сходили на горячие источники, искупались, а потом сидели и разговаривали попивая чай с вареньем, которое мы с напарником Толей, сами сварили по осени из смородины, растущей в двадцати шагах от домика, на берегу таёжной речки.

Позже Юра предложил мне помочь ему сделать интерьеры в поселковом Доме Быта, и я согласился.

Моя вахта на сейсмостанции продолжалась пять дней, а когда работал мой напарник я отдыхал и мог делать всё, что захочу. Вот я и решил подработать в качестве художника по интерьерам, под началом Юры.

Ещё с вечера, мы собрали рюкзаки, приготовили патроны для моей двуствольной "ижевки" и проснувшись на рассвете, вышли на трассу ловить попутный "Магирус" - так назывались немецкие самосвалы, работавшие на Трассе.

Вскоре, подъехал один из них и молодой шофёр приветливо улыбнувшись, открыл нам дверцу кабины.

Мы, рассыпаясь в вежливых благодарностях взобрались внутрь, уже на ходу устроились поудобнее и стали расспрашивать водителя, как работается.

Он говорил, что работы много, но недавнее наводнение после двух суток дождя, посмывало все мосты и когда вода немного спала, приходилось преодолевать реки "вброд".

Посмеиваясь, он рассказал, что его друг чуть не утонул сам и утопил "Магирус" на одном из таких переездов.

- Воды было ещё полно, а он рискнул, и его машину течение чуть не перевернуло и снесло в промоину, из которой сам "Магирус" уже не мог выбраться...

- Хорошо друг сам спасся - закончил водитель и резко притормозил перед ямой, выбитой колёсами тяжёлых грузовиков...


Под такие разговоры проехали километров тридцать и сошли на очередном повороте, почти на берегу Муякана.

Река в этом месте, текла неторопливо извиваясь, по всей ширине долины и глядя на полосу речной воды шириной метров шестьдесят, Юра хмыкнул и обернувшись ко мне спросил:

- Ну, а теперь как?

"Будем посмотреть" - подумал я, но промолчал, закинул рюкзак на плечи и предложил, уже на ходу:

- Давай пройдём вдоль берега и может быть из подручных поваленных деревьев, соорудим плот и переправимся...

На наше счастье, в очередном заливчике увидели уже сколоченный плот, сделанный рыбаками, видимо ещё по весне.

Плот состоял из четырёх брёвен сбитых вместе металлическими скобами, а посередине был закреплён стояк - толстый кусок бревна, на который мы взгромоздили наши рюкзаки, а сами встали на плот - Юра впереди, а я позади с шестом в руке, чтобы править.

Оттолкнулись, течение мягко извлекло нас из заводи и понесло вниз.


Только мы выплыли на глубину, как плот погрузился под воду и мы вместе с ним!

Стоя впереди, Юра пытался загребать, а я сознавая нелепость происходящего, засмеялся, но увидев растеряно - напряженное лицо напарника удержался от комментариев и балансируя, стараясь не упасть с невидимого под водой плота, начал что есть силы грести!

В этом месте, река делала поворот вправо и мы, стараясь держать полузатонувший плот носом к берегу, чуть оправившись от испуга, нервно хихикая и покрикивая погребли шестами.

Через какое-то время плот наконец ткнулся носом в противоположный берег и мы облегченно вздыхая, спрыгнули прямо в неглубокую уже воду, неся рюкзаки над головой.

Ружьё, я повесил за спину, чтобы когда начнём тонуть сами, не утопить его!

К счастью всё обошлось - мы были психологически совместимой, скоординированной парой и потому, умело действовали сообща.

И потом, Бог смелым помогает!

Высадившись, отжали мокрые портянки, переобулись и весело обсуждая недавнее приключение, пошли в сторону Амнунды.

Название реки было не то тунгусским, не то бурятским и в переводе означало "ледяная река".

Действительно, зимой в сильные морозы, на этой реке, образовывалась громадная наледь, с километр шириной и километра в три длинной.

Толщина льда посередине наледи достигала трёх-четырёх метров и потому, лед полностью таял только к началу июля.

А в начале лета, лёд лежал на гальке речного дна, как громадные бело -голубые катера выброшенные неведомой волной на берег - зрелище потрясающее, если учесть, что в июне бывают иногда очень жаркие дни, эдак под тридцать с плюсом!


...Свернув налево, мы обошли широкую пойму этой речки и двигаясь через тайгу по прямой, перевалив небольшой гребень, начали спускаться в долину Амнунды.


Тут, на пологом склоне заросшем мелким, редким сосняком мы увидели удивительное сооружение, явно сделанное человеческими руками.

Надо сказать, что в этих местах до БАМа, вообще не было людей и только по долине Муякана проходила оленья тропа, по которой изредка кочевали с места на место местные "индейцы" - охотники и рыбаки тунгусы.

Между Уояном, тунгусским поселением на Верхней Ангаре и русским селом на Витиме, было километров двести непроходимой тайги...

Подойдя, мы осмотрели это сооружение на сваях и поняли, что это гроб- домовина для умершего в здешних окрестностях человека, скорее всего охотника- тунгуса.

Мы посидели немного под этим гробом на сваях, начавшим уже рассыпаться и гнить - естественно, в домовине, уже никого не было - тело постепенно съели и растащили лесные звери и птицы!

Над нашими головами светило яркое солнце и листва чуть тронутая утренними морозцами, играла всеми цветами радуги. Вдоль реки тянул лёгкий, ароматный ветерок, а впереди, на сходе земли и синего неба, громоздились далёкие горы.

Тишина стояла необычная и потому нам невольно взгрустнулось:

"Вот жил - жил человек, а потом умер - то ли заболел, то ли медведь заел. И его вот тут, на просторах тайги похоронили несколько десятков лет назад, а сегодня и следа от его тела не осталось, только эта домовинка стоит полусгнившая, на ошкуренных от коры сосёнках, чтобы мелкие хищники не смогли забраться в гроб...


Вдруг издалека донёсся протяжный звонкий рёв и я встрепенулся, узнав песню ревущего гонного изюбря.

- Ничего себе! - восхитился я вслух - время к двенадцати дня подкатывает, солнце почти в зените, а олени ещё ревут!

Такое я слышал в первый раз - обычно, изюбри во время гона заканчивают реветь до восхода солнца, но здесь такая глухомань, что их никто не тревожит и потому, они ревут круглые сутки с небольшими перерывами!

Спустившись к реке, мы вышли на круглую, травянистую полянку и из под наших ног вывернулся серый зайчишка, проскакал немного до противоположного края опушки и остановился, затаился у нас на виду.

Юра, увидев зайца, дрожащим от волнения голосом попросил у меня ружьё, потом долго целился и наконец нажал на спуск.

Выстрел грянул, заяц упал, забился на секунду и затих.


Юра исполнил танец "добытчика" и радостно блестя глазами воскликнул:

-Ты видел! Я его добыл и теперь мы его съедим, сварим ритуальный супчик с зайчатиной!

Я понимал его охотничью радость - для него это была первая охотничья добыча в жизни и он заслуженно гордился и радовался этому, потому что он, как настоящий охотник пошёл в лес и подстрелил зайца, а теперь своей добычей будет угощать меня и есть сам!


Я считаю, что охота намного человечнее и честнее, чем выращивание домашних животных, с заведомой целью съесть их сразу после "технологичного" убийства или сделать из своих одомашненных "друзей" тушёнку.

А на охоте, всегда присутствует момент соревновательности человека и дикого животного, что выравнивает шансы жертвы.

Но в жизни "цивилизованного" обывателя, почему-то этот благородный процесс, почти спорт, встречает негодующее осуждение.

Осуждение вполне фарисейское, если учесть, что сам обыватель, заготавливая промышленным способом, мясо впрок, уготовляет смерть для миллионов беззащитных "домашних" животных.

Мало того, эти люди всякими зверскими ухищрениями старается выращивать этих животных как можно быстрее, и с соответствующими мясными кондициями.

Я знаю примеры, когда мясозаготовители на свинофермах, выкалывают глаза свинкам, тоже наверное промышленным способом, чтобы они, лишённые зрения, не могли "волноваться" и потому, после такой экзекуции, мясо жертвы делалось какого-то особого качества...

Я бывал на мясокомбинате и могу заверить вас, что по сравнению с таким "цивилизованным" убийством охота - это действительно аристократическое занятие, а зверства цивилизованного человека в век всеобщей индустриализации - это не для слабонервных.

Я даже написал киносценарий на тему мясокомбината и назвал его "Мир - это ложь"...


Однако возвратимся в долину Амнунды...

Мы вышли к подошве высокой горы, над которой ветерок проносил клочья тумана из-за хребта. И там в высоте, под близким солнцем, увидели пасущихся оленей - маток. Они были далеко, на пологой горной луговине - маряне и как ни в чём не бывало ели сочную травку, переходя с места на место как пасущиеся коровы.

Я с восторгом показал их Юре.

- Ты посмотри! - с волнением говорил я, - они ведь ни на кого внимания не обращают - тут им безопасно, словно - в воплощённом раю!

Я размахивал руками и радовался, в предвкушении замечательных дней и ночей на свободе, вдали от сиюминутной людской суеты!


Мы остановились на песчаном берегу хрустально холодной и прозрачной Амнунды, наготовили дров на ночлег, сварили рагу из зайца и с аппетитом поели постненького, энергетического мяса, запивая ароматным чаем, заваренного со смородинным листом.

День между тем клонился к вечеру и увидев высоко вверху, на маряне, вышедшего пастись изюбря-быка с короной крупных рогов на голове, я схватил ружьё и торопясь, перейдя реку по брёвнышкам, начал подниматься по крутому, травянистому склону навстречу вершине, скрываясь за скалистым гребнем торчащим на метр в высоту, из склона.


Я вспотел, то и дело останавливался, делал передышки и рассматривал с высоты склона, открывающуюся далеко внизу окрестную тайгу и речную широкую долину.

Вид был во все стороны замечательный, а за рекой, там, откуда мы пришли, громоздились двух-трёх километровые горы уже Муйского хребта.

Поднявшись достаточно высоко, я выглянул из - за камней и увидел метрах в ста от себя пасущегося оленя.

Он, словно услышав или учуяв меня поднял голову с развесистыми рогами и долго, не меняя положения тела смотрел в мою сторону.

Стрелять из-за моего укрытия из гладкоствольного ружья было далековато и я просто любовался сильным, красиво-грациозным диким оленем!

Шоколадно-коричневого цвета, с серовато белыми на концах рогами, с сильной шеей и мощной грудью, он действительно по статям напоминал быка, только был стройнее и насторожённо - энергичнее!

Он видимо заметил меня, но не убежал, а стал не торопясь уходить в противоположную от меня сторону.

Когда олень скрылся за бугром, я ещё какое - то время видел его покачивающиеся рога...


Спускаясь с горки не торопясь, я любовался закатом и дышал полной грудью чистым, горно-таёжным воздухом!

Далеко внизу, полоской стали поблескивала лента речной воды и был виден наш бивуак, с чёрным кострищем и крошечной фигуркой Юры рядом.

Вскоре на долину реки спустились сумерки и в темно - синем, ясном небе загорелись первые звёзды.

Они были крупные, яркие и их постепенно становилось всё больше, а когда наступила полная темнота, какая бывает только осенью, небо словно мерцающий, серебристый ковёр укрыло землю!

Разговаривая, обсуждаю увиднное сегодня, мы сварили ужин, неспешно поели и попили чаю, сидя у большого, тёплого костра...


Природа вокруг дышала чистотой и покоем...

Откуда-то издалека, донёсся звук изюбриного рёва и я решил ответить - отойдя от костра в прохладную тишину ночи, нарушаемую только плеском водных струй в реке, я продышался и сложив ладони рупором, затянул "боевую" песню - вызов изюбря.

Начал я высоко, почти визгливо - раздражительно и закончил низким басом и басом же, после короткой паузы, выдохнул в конце, как это делают изюбри.

После, постоял какое - то время прислушиваясь и не получив скорого ответа, вернулся к костру.

Разговор продолжился и Юра стал рассказывал, как он путешествовал по крымской яйле во время вьюги, чуть не заблудился и испугался снежного бурана на всю жизнь:

- Я уже думал, что придётся ночевать в снегу, говорил он, помешивая угли в кострище - когда вдруг увидел сквозь снег очертания знакомого большого дерева, росшего на развилке дорожек...

Оказалось, что до метеостанции, куда я шёл в гости к друзьям, оставалось меньше километра по дороге, которую я хорошо помнил ещё с прошлого раза...


...В костре громко щёлкнуло догорающее полено и тут, с противоположного берега реки, из темноты, совсем близко раздался громогласный рёв!

Мы испуганно вскочили, я схватил ружьё, но рёв закончился и наступила тишина.

Юра взволнованным голосом, полушёпотом спросил: - Кто это?! - и я так же шёпотом ответил: - Это бык - изюбрь! Прибежал бороться и отвечает мне - когда надо, то они намётом несутся навстречу сопернику!

Отблески костра, оранжевыми бликами освещали часть берега с нашей стороны, а за рекой, затаилась насторожённая, тёмная тишина.

Крадучись, я отошёл от костра метров на двадцать и стал вслушиваться и через какое -то время, мне показалось, что кто-то ходит на той стороне реки, по стланиковой чаще и трещит сухими ветками.

Я вновь напрягся и заревел изо всех сил, как можно более грозно и устрашающе, но бык на той стороне молчал и не тозвался.

Я подождал ещё несколько минут и вернулся к костру, где насторожённо сжавшись, в ожидании продолжения "яростного диалога", сидел встревоженный Юра - его глаза поблескивали при отсветах костра.

Когда он подбросил большую охапку дров, костёр запылал разгоревшись и я, устроившись на прежнее место стал объяснять Юре, что бык прибежал, посмотрел на нас и на костёр, но переплывать реку не решился.

- В такой темноте ничего не видно в десяти метрах, так что мы можем не беспокоиться - даже если зверь будет совсем рядом, то я его не смогу стрелять.

В темноте в лучшем случае можно только заранить зверя и он уйдёт далеко.

Юра промолчал, но было видно, что он совсем не горит желанием охотится на такого "зверя" - ведь это не заяц!

Близкая речка мерно и убаюкивающе шумела и мы, посидев ещё какое-то время у затухающего костра, легли спать, перед этим заложив в него пару крупных, сухих коряжин...


Несколько раз за ночь я просыпался от холода, вставал, подкладывал дров в костёр и снова ложился убедившись, что Юра не замерзает и не горит. Но дрова были ольховые не стреляли искрами, как лиственничные и мы могли спать спокойно.

Проснувшись последний раз на солнцевосходе, я заставил себя подняться, подошел к реке, умылся холодной, до ломоты в суставах, чистой водичкой, потом развёл плотный огонь и поставил котелок с водой на костёр.

Вскоре, вода закипела и я заварил крепкий свежий чай.

В это время, Юра, открыв глаза потянулся, вскочил и грея руки над костром, нервно посмеиваясь, начал рассказывать сон про встречу с медведем!

"Странно - подумал я, но на ночёвках у таёжных костров, я никогда не вижу снов!

Попив чаю и съев по бутерброду с колбасой мы, оставив вещи у погасающего костра, пошли в сторону маряны на склоне.

Немного не доходя до подошвы горы, остановились в мелком соснячке и я заревел приманивая оленей, и один тотчас отозвался, где-то совсем недалеко. Я повторил вызов и бык вновь отозвался и затаившись, мы крутили головами недоумевая - где он мог быть.

И вдруг Юра, инстинктивно пригнулся и молча показал мне рукой куда -то вверх.

И точно! Прямо перед нами, на маряне, метрах в ста пятидесяти на открытом месте стоял бык и ревел и виден он был как на ладони.

Раздувшаяся на время гона гривастая шея, морда с чёрным пятном ноздрей и губ, мощная передняя часть и более лёгкая, задняя с сильными ногами.

Рога, с семью отростками на каждом, росли из головы причудливым костяным деревом.

Цвет шерсти был коричнево серым, более тёмным на спине и сероватым на ногах и животе.

Когда бык ревел, то вытягивал шею вперёд и вверх, открывал пасть и струйки влажного воздуха выходили из его разгоряченного нутра.

Обмениваясь восхищёнными взглядами, мы долго наблюдали за изюбрем, который с небольшими перерывами ревел, а в перерывах, копал передними ногами землю, часто встряхивая головой с развесистыми рогами.

Маряна, как мы увидели, была покрыта сетью изюбриных троп, идущих вдоль склона.

Они показались нам целыми дорогами и я понял, что тропы эти пробиты за многие годы, сотнями и тысячами оленей, живущих и живших некогда, в долине Амнунды.

Места были совершенно дикими - таких таёжных углов в мире осталось совсем немного!

Наконец, бык словно встрепенувшись развернулся на задних ногах и тронувшись с места ходкой рысью, исчез за гребнем склона горы, направляясь в сторону восходящего солнца.


Мы, не нарушая тишины начинающегося утра, обмениваясь восторженными впечатлениями, вернулись к кострищу и уже под солнцем, медленно поднимающимся из-за синих, покрытых тенями гор, сварили завтрак, поели и немного поспали уже без костра, под лучами тёплого, блестяще-яркого светила.

После обеда, захватив с собой рюкзаки, стали медленно подниматься на гору. Подъём был трудный и мы вспотели, а достигнув гребня долго отдыхали, лёжа на краю склона и любуясь открывшейся панорамой!


Справа, долина Амнунды с синеватой лентой воды посередине, петляя среди тёмных елово-сосновых лесов, уходила выше, в сторону скалистых вершин виднеющихся на горизонте.

Прямо перед нами, за долиной, поднимались невысокие вершины Северо-Муйского хребта.

Слева, сквозь чистый прозрачный воздух, вдалеке видна была синяя полоска Муякана, а за нею, поднимались круто вверх заснеженные отроги Муйского хребта.

И совсем уже далеко, километрах в пятидесяти по прямой, вздымались снежные вершины Кадарского хребта!


Между тем, с Юрой случилось несчастье, - сапогами, которые были ему малы, он натёр кровяные мозоли на ступнях и ходил прихрамывая на обе ноги.

Я, жалея его, никуда после обеда не пошёл и мы спокойно дождались вечера и выбрав место в густом ельнике, на небольшой полянке, рядом с которой бежал журчащий ручеёк, пораньше устроились на ночлег.

А разместившись, заготовили на ночь побольше дров, поужинали и вернувшись на гребень уже без рюкзаков, лежали и смотрели вниз по склону, надеясь увидеть пасущихся оленей.

Так и случилось!

Перед заходом солнца, на маряну, откуда-то слева вышли две матки и бык - их "повелитель". Он шествовал уверенно и величаво, а матки шли следом и пощипывали подсыхающую травку на обочине торной тропы.

Мы с восторгом, стали шепотом обсуждать великолепие сильных и здоровых диких животных.

Бык - изюбрь, был величиной с добрую лошадь, только с более мощной передней частью и поджарым задом. Цвета он был тёмно-коричневого и на заду, светилось желтоватого цвета, "зеркало".

На голове торчали мощные многоотростковые рога с светлыми, отполированными концами, торчащими вперёд как вилы.

Матки были поменьше, с длинными шеями потоньше и аккуратными головками с длинными подвижными ушами.

После лета они выглядели сытыми и гладкими, и уже поменяли шерсть приготовляясь к зиме - ровно-короткая и плотная, волосок к волоску, она глянцевито поблескивала и лоснилась на тугих мускулистых плечах и стёгнах.

Ножки, были пропорциональны туловищу, длинны и стройны, и в них чувствовалась немалая сила, которая без напряжения несла их тела и в гору и под гору!

Словно услышав наш шёпот, матки остановились, замерли и поводя ушами уставились в нашу сторону - мы притихли, а у меня мелькнула мысль: "Неужели оленухи услышали нас - до них, вниз по склону было метров сто, не меньше?"

Бык, к тому времени чуть приотставший, заметив насторожённость маток крутнулся на тропе, чуть оседая под массивным передом на задние ноги, и мерной рысью догнав оленух, чуть боднул заднюю рожищами и обежав стоящих маток, переходя на размашистый галоп поскакал, "поплыл" мерно двигая крупными мышцами, перекатывавшимися под его кожей как у кровного скакуна!

Матки легко, с места, взяли в карьер и через несколько секунд, все олени скрылись за бугром, вправо.


Мы, долго ещё с восхищением обсуждали увиденную картинку. Каков же слух, или каково же обоняние у этих диких копытных, если они за сто метров да ещё сверху, обнаружили нас и скрылись?

Тут становиться понятным, почему так редко человек видит оленей в тайге, даже если их там много.

Но есть и другие причины.

Дело скорее всего в том, что обоняние у человека практически отсутствует, а слух он в полной мере не использует, потому что когда идёт сам, то так шумит, что кроме себя ничего больше вокруг не слышит.

Зрение у здорового человека неплохое, но ведь надо знать куда и когда смотреть, а как раз общей координированности чувств человеку и не хватает!


Мы с Юрой вернулись на бивуак в сумерках и сразу разожгли большой костёр. Место было глухое, тёмное, с застоявшимся запахом еловой хвои, который будил в моей памяти тревожные воспоминания о медведях, прячущихся в еловой чаще.

Юра в этот раз быстро и крепко заснул намучавшись за день, а я лежал и слушал ночную подозрительную тишину.

Часов около двенадцати ночи, где-то недалеко протяжно и басовито заревел изюбрь.

"Нас наверное услышал. Костёр трещит так, словно олень по чаще ломится. Вот бык и решил на всякий случай показать, что он здесь..."

Оставшуюся часть ночи, я провёл в полудрёме - бык ревел и ходил большими кругами вокруг нас, а я думал, что если олень не молчит, то значит медведей поблизости нет. Мы в этот раз ночевали в такой чаще, что медведю, ничего не стоило подкрасться к нам.

Изредка я открывал глаза и видел, как сквозь прогалы в еловой хвое, наверху, едва заметно светилось, обсыпанное звёздной пылью чёрное небо - мне было одиноко и неуютно в безбрежности и вневременности этих космических пространств!

"Инстинкт самосохранения поддавливает - думал я, вспоминая свои мысли о медведях и поглядывая на мерно посапывающего Юру.

"Всё-таки одиночество будит в человеке первобытный страх, особенно в незнакомом месте..."


Незаметно наступило время окончания ночи - подул небольшой ветерок, ели вокруг дружно зашумели плотной хвоей и я разбудил Юру.

Не торопясь попили чаю и уже по свету, одевшись во всё тёплое, поднялись на гребень горы.

Я показал Юре место, где он будет лёжа сторожить оленей, отдал ему свою двустволку, а сам ушёл чуть назад и вниз по гребню, и спрятавшись в развилку толстого пня, стал ждать...

Через какое-то время, на востоке заметно посветлело, синева уходящей ночи сменилась серым рассветом.

Неожиданно, где-то в той же стороне, молодой бык высоко и пронзительно затянул боевую песню.

Через минуту, но уже справа, за бугром, ответил ему второй и тут же за рекой, далеко, чуть слышно отозвался третий.

То ли от утреннего холода, то ли от азарта меня начала колотить мелкая дрожь.

Я постарался расслабиться подышал во всю грудь, а потом затянул изюбриную песню - в начале коротко рявкнув, как рявкает рассерженный бык, а потом, стал выводить начав высоко, продержав эти ноты несколько секунд, перешел в басы, чем и закончил - дыхания от волнения не хватило протянуть низы подольше.

Но бык, в той стороне где лежал на гриве Юра, отозвался незамедлительно!

Мгновенно согревшись от волнения и чувства неведомой опасности, я переждал немного и вновь заревел.

Бык ответил уже много ближе, а на дальние оленьи голоса я уже не обращал внимания.

Прошло ещё немного времени, бык рявкнул ещё раз, уже совсем близко, где-то за бугром, и я с добродушной завистью подумал: "Юра наверное уже выцеливает быка!"


Но время шло, а выстрела всё не было.

Согнувшись, стоя на коленях в основание пенька, я "пропел" ещё раз вызов - призыв и тут же услышал за бугром щёлканье щебня под копытами и вдруг, выскочив из-за бугра, появился быстрый, разгневанный изюбрь-бык!

Он остановился и я, прячась как мог, разглядел его сильный, мощный силуэт, коричневый мех чуть отвисающий на гривастой толстой шее, слюну висящую возжой из разинутого рта, красный язык болтающийся внутри!

Большие глаза зверя блестели и ноздри, раздуваясь, выпускали струйки синеватого пара - это было какое-то доисторическое, разъярённое чудовище и я, разгорячённый воображением чуть дрогнул, испугавшись такого напора!

В тот же миг, бык-олень упёрся в меня взглядом длившимся долго - долго, а на самом деле доли секунды.

Он меня увидел!

Резко вздыбившись, зверь развернулся на одном месте и как мне показалось, одним прыжком исчез туда, откуда так неожиданно появился.

"Ну что же там Юра?! - негодовал я. - Ведь бык прошёл под ним, метрах в тридцати - сорока!!!"

Я почти бегом заторопился по гребню к Юре, но когда подошёл, то увидел, что он спит, отложив ружьё в сторону и укрывшись с головой капюшоном куртки...


Делать было нечего и я тихонько тронул его за плечо. Он открыл глаза увидел меня и смутившись произнёс:

- Я тут... Я тут немного задремал...

- Так ты что и быка не слышал и не видел? - безнадежно спросил я и Юра со смущённой улыбкой ответил:

- Да ты понимаешь... Кажется на минутку глаза закрыл и ... и ... задремал...

Я невольно махнул рукой, но потом заставив себя успокоиться проговорил:

- Ну это может и к лучшему. А так, как бы мы отсюда мясо выносили к трассе. Было бы сплошное надрывательство!

Юра был явно сконфужен и я не стал его "додавливать"...

Мы ещё посидели, послушали тишину наступающего дня. Взошло солнце и стало потеплее. Тревожный серый цвет наступающего дня, сменился оптимизмом ярких цветов осени.

Внизу, как на громадном красочном полотне, развёрнутом природой перед нами и в нашу честь, темнели зелёные хвойные леса перемежающиеся вкраплениями золота березняков и коричнево - красных осинников.

Серые скалы предвершинья, по верхам были уже кое - где припорошены первозданно белым снегом...

...В устье долины, вдруг возник жужжащий звук, перешедший в рокот мотора и мы заметили маленькую точку, которая приблизившись превратилась в вертолёт. Юра вспомнил, что он договаривался с знакомым вертолётчиком, если будет оказия, чтобы он забрал нас с Амнунды.

Мы махали куртками, кричали что есть силы, но всё было напрасно - вертолёт, серой стрекозой прокрутил несколько кругов, метрах в трёхстах ниже нас и улетел.

Звук мотора постепенно затих вдалеке и Юра с огорчением вздохнул. Он бы сейчас не раздумывая улетел, появись такая возможность...

Мы ночевали ещё одну ночь в долине, у реки.

Среди ночи у Юры, из кармана брюк, выкатились патроны и два из них попали в костёр. Они не выстрелили, как это бывает с металлическими гильзами, а просто пластмасса расплавилась и порох с пшыкающим звуком, сгорел, а мы, отделались лёгким испугом...

Утром позавтракав, двинулись вниз вдоль Амнунды, к Муякану. Вода в реке была прозрачна и холодна и камешки на дне, под солнечными лучами, светились изумрудным разноцветьем...

Пройдя несколько километров, наткнулись на заброшенный лагерь геологов, где хромающий Юра, на мусорной свалке, нашёл старые резиновые сапоги, которые тоже были малы, но он сделал из них, при помощи острого ножа, подобие японских сабо, и шёл медленно, но без боли, счастливо улыбаясь...

Рядом с геологической стоянкой, увидев белый камень под ногами, обнаружили целую меловую гору, у подножия которой и был сделан этот лагерь...

- Из неё, - посмеивались мы, - можно было, как казалось добыть мела для всех школ страны!

День разыгрался солнечный и тёплый. Ветерок шевелил лёгкие разноцветные листья на деревьях, а в низинах глубоких распадков, на траве ещё сохранилась утренняя роса.

По пути к Муякану, в одном из таких глухих заросших оврагов, мы нашли белый череп изюбра с замечательными толстыми и развесистыми рогами. То ли волки его задрали, то ли медведь подкараулил на тропе, но кости все были растащены и остался только этот череп с рогами.

Юра цокал языком, разглядывая рога, а потом решил, что такие рога, будут подлинным украшением его ленинградской квартиры. Я помог ему нести рога до реки, и мы не спеша, часто останавливаясь, наконец достигли берега Муякана.

В последний раз сделав привал ввиду реки, на опушке молодого леса заросшего брусничником, мы вскипятили чай, поели, а потом, переговариваясь полулежа, ели спелую, сладко-кислую, рубиново-красную под солнцем бруснику!

Однако день клонился к вечеру, надо было покидать этот райский уголок и искать возможность переправиться на другой берег, на трассу.

Снявшись с привала, какое -то время брели без цели вверх по течению реки, вдоль берега Муякана.

И вдруг, под ноги к нам, откуда то справа со стороны Белых озёр выбежала торная тропа, которая и привела нас к переправе, совсем недавно сооружённой рыбаками. Это было подобие металлической корзины, катающейся на колёсиках по толстому тросу туда и обратно, через реку.

Не спеша и радуясь неожиданной находке, переправились поочерёдно на другой берег и буквально через пять минут вышли к трассе - тут мы были почти дома.

Подождав полчаса, без проблем остановили попутный КРАЗ, загрузились в просторную кабину и с комфортом доехали до Тоннельного...


Вечером, пошли в баню, к знакомому плотнику из Тоннельного отряда, и нещадно парились, а в паузах между заходами в адски-горячую парилку, выбегали в чем мать родила из предбанника в пустынный огород.

Юра разомлел, блаженно улыбался и беспрестанно повторял: - Об этом я буду рассказывать своим друзьям в Питере и они будут мне завидовать!..

Мы посмеивались, но понимали его восторг - ведь горожане не видят ничего подобного, потому что бояться оторваться от рутины обыденной жизни, засасывающей человека как зыбучее болото!

Напарившись и отмывшись до прозрачной лёгкости, мы сели на кухне у нашего приятеля, и достав контрабандную бутылку водки (на БАМе был сухой закон), выпили по первой закусывая солёным, с чесночком, ароматным и необычайно вкусным, жирным омулем, которого хозяин поймал, сбегав в браконьерский рейд на Верхнюю Ангару.

Водочка была хрустально холодной и такой аппетитной, что мы немедля повторили...


И тут Юра сказал тост!

Он встал, расправил левой рукой пушистые усы а-ля английский композитор Элгар, кашлянул и начал:

- Я хочу выпить за то, что судьба, подарила мне возможность попасть сюда, познакомила меня со всеми вами и позволила увидеть такую красоту жизни и природы, о которой я мечтал, сидя перед скучными, пыльными слепками в рисовальной студии в Академии Художеств. Я запомню на всю жизнь и этот наш поход на Амнунду, и эту почти римскую баню - он ухмыльнулся довольный собственным каламбуром...

- Ещё раз хочу сказать всем вам большое спасибо - продолжил он - и обещаю вам, что если вы приедете в Ленинград, я со своей стороны постараюсь показать вам, что называется " лицо товаром" - он ещё раз ухмыльнулся:

- И - и выпьем за сказанное!!! -завершил он и опрокинув рюмку в рот, одним глотком выпил.

Потом поправив усы, закусил кусочком омуля и кусочком хлеба с хрустящей корочкой - в посёлке была замечательная пекарня.

Все последовали его примеру.


...Когда мы вышли на улицу, направляясь в сторону Дома Быта, был глубокий вечер и звёздное небо во всю ширь и глубину раскинулось над спящим посёлком. Из под речного обрыва, необычно громко доносился шум быстро бегущей по камням воды и привычно прогнозируя погоду назавтра, я подумал, что назавтра будет дождь.

А потом, спохватившись довольно резюмировал - который нам уже не страшен!


2003 год. Лондон. Владимир Кабаков


Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте "Русский Альбион": http://www.russian-albion.com/ru/vladimir-kabakov/ или в литературно- историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com/ru/jurnal