# Симфония дикой природы. Роман. Ч-3

Владимир Дмитриевич Кабаков

...Первое время, молодые волки голодали...

Теперь уже не было рядом ни Матёрого, ни волчицы, которые всегда возглавляли большие охоты и первыми бросались на крупных жертв - теперь всё надо было делать самим.

Черныш, был сильным и крупным волком и после того, как они на пару, отделив молодого косулёнка от убегающего стада, легко задрали его, он инстинктом понял свою силу и готовность к убийству других, и тогда жизнь стала намного легче...

... В январе наступили сильные морозы. Реки и ручьи промерзли до дна и вода выдавленная на поверхность, шурша салообразным текучим льдом, медленно "плыла" вниз, образуя на поверхности неровности и вздутия.

В эти тяжёлые времена, звери затаились в норах и укрытиях, а копытные отощали и чтобы выжить, должны были кормиться много времени, иногда и днём...


...Мать лосиха и Любопытная, поднялись повыше на перевал, где было поменьше снега, сдуваемого оттуда ветром, выбрали себе площадку, в середине почти плоского вершинного болота и никуда не уходя, прожили здесь все морозы, питаясь молодыми побегами ивы и осины, объедая вершины деревцев и кустов, а если не могли достать, то находя на деревце, тяжёлым телом, ломали промёрзшие насквозь стволики и на сломанных, обгрызали все ветки.

Дневали здесь же, ложась на снег сверху и поджав под себя костистые, длинные ноги, с коротко - жёсткой серой шерстью, на внутренней стороне.

Любопытная старалась всё делать подражая матери, но силы в молодом теле было заметно меньше и потому, она сильно похудела, а ряд широких, плоских рёбер проступили сквозь натянувшуюся на брюхе кожу.

Солнце, в морозные дни не могло пробиться сквозь холодный туман, и отсутствие света и тепла ещё больше угнетали молодого зверя.


Но к началу февраля отеплило...

На небе, чаще появлялось яркое солнце и в затишке, перед густыми сосновыми зарослями, солнечные лучи почти не задерживаемые чистым и сухим воздухом, растапливали снег и кое - где, даже появилась, протаявшая до серой прошлогодней травы, земля.

Лосиха приводила Любопытную сюда, на опушку днём, при самом высоком солнце, и молодая лосиха, может быть впервые за всю зиму, по-настоящему отогревалась и крепко засыпала, а мать лосиха, охраняя её покой, чутко дремала, часто поднимая голову повыше, оглядывала и прослушивала окрестности...

Но место тут было малодоступное и кроме большого стада оленей - изюбрей, кормившихся неподалёку, здесь никого больше не бывало.


... В ту зиму, волчья стая из семи волков, как по жестокому графику, еженедельно задирала то лося, то оленя, то кабанов.

Потом, она исчезла из округи, и это позволило выжить многим копытным, включая и Любопытную.

Постепенно, молодая лосиха отошла от морозного стресса и даже стала поправляться - бока её округлились, шерсть заблестела и плотно прилегла к телу. Она начала дальше отходить от матери, проводя уже несколько часов во время кормёжки неподалёку, но за пределами прямой видимости, и только на лёжку они, по-прежнему, каждый день уходили вместе...


В конце февраля завьюжило, подули снежные ветры, хотя сильных морозов больше не было и потому, лоси переместились на южные подветренные склоны, на которых ветер не делал глубоких наносов снега, пробиваться через которые было трудно даже длинноногим лосям.

Однако это были уже угрюмые последние судороги зимы!


В марте на южных склонах, на местах бывших больших лесных пожаров в осинниках, было светло солнечно и чисто.

Небо, с утра до вечера темно-синим куполом высилось над зелено-ствольной порослью молодых осин и снег, девственно белый, искрящийся и переливающийся под солнечными лучами, прогревался и влажнел на поверхности, а испарения образовывали серую дымку, висевшую над распадками, особенно во вторую половину дня.

В начале весны, когда к полудню, солнце всё выше поднималось на небо, синие, влажные сумерки сменялись прозрачной прохладой ясных лунных ночей, мать Сама, вместе с лосёнком перекочевала за водораздел и остановилась в широкой пади, по которой протекала небольшая, в высоких кочковатых берегах, река Хея.

Кругом ещё лежали глубокие снега, но на южном, высоком берегу реки, в редких сосняках, под деревьями образовались проталины, куда и выходила кормиться лосиная семейка...


...Черныш и молодая волчица к тому времени стали уже мужем и женой, избежав свирепых драк между кобелями-волками - в округе больше не было других волков.

Брюхо волчицы заметно увеличивалось с каждой неделей, и волчья пара отыскала себе логово в старой, покинутой барсучьей норе, очистив её от прошлогодних листьев и занесённого внутрь мусора.

Эта нора, случайно находилась неподалёку от места, куда выходили кормиться лоси - матка и лосёнок-сеголеток.


... Уже под вечер, пробегая вдоль реки, по гребню высокого берега, волки натолкнулись на лосиху и лосёнка Сама.

При виде волков, шерсть на загривке лосихи поднялась дыбом и Сам к тому времени ставший размерами с мать, придвинулся к ней поближе и гневно захрапел.

Волки, разделившись, обежали вокруг лосей и те, поворачивая головы вослед их движению, пристально наблюдали за волчьими манёврами.

Черныш, вздыбив шерсть на загривке, мелкими шагами приближался к стоящим бок о бок лосям, когда Палевая - волчица, перемещаясь, совершила ошибку подойдя слишком близко, к готовой защищаться не на жизнь, а на смерть лосихе.

Мгновенно напрягшись, лосиха прыгнула вперёд, встала на дыбы и обрушила дробь убийственных ударов копыт на Палевую, которая метнулась назад, но вытаявшие кусты черничника, на мгновение помешали ей увернуться от острого правого копыта, и удар попало в заднюю часть тела волчицы, в крестец, рассек кожу и повредил кость правой задней лапы.

Черныш бросился на выручку, но Сам, неожиданно быстро отпрыгнул в сторону и развернувшись тоже поднялся на дыбы и стал передними копытами бить волка.

Чёрная шерсть на загривке лосёнка торчала дыбом, крупные белые зубы-резцы оскалились и после серии ударов копытами, опустившись на мёрзлую землю, Сам старался укусить уворачивающегося, бросающегося из стороны в сторону, волка.

Черныш, пытался забежать сбоку или сзади Сама, но тот не испугавшись, старался ударить разъяренного и испуганного, сверкающего в злобном оскале белыми острыми клыками, Черныша.

Но волк своего добился - отвлёк внимание на себя и лосиха-мать бросила визжащую от боли, укорачивающуюся от ударов Палевую и кинулась к Саму на выручку.

Отступая, крутясь, то влево, то вправо Черныш уводил разъяренных, почувствовавших свою совместную силу, лосей от раненной подруги.

Наконец, он отбежал на несколько десятков метров и лоси, храпя и поводя налитыми кровью глазами, начали медленно, с остановками уходить, иногда имитируя броски - выпады в сторону волка, от которых тот, якобы в нерешительности, отскакивал на несколько шагов назад и в сторону...


Когда лоси скрылись за деревьями в соседний распадок, Черныш вернулся к Палевой, которая лежала и лизала отбитый зад, жалобно повизгивая от пережитого страха и боли - Черныш лизнул её в морду, словно понимая её состояние и жалея.

Вскоре, волчица приподнялась и подволакивая задние лапы, сильно хромая, пошла в сторону логова, сбоку сопровождаемая Чернышом...

Несколько дней Палевая находилась между жизнью и смертью и Черныш, приносил ей, по вечерам приходя с охоты зайцев и птиц, а однажды и кусок косулятины.

Но Палевая ничего не ела и только зализывала рану, жалобно поскуливая, глядя на Черныша влажными блестящими глазами, словно благодаря его за заботу и участие.

Через несколько дней, волчица начала поправляться, но ещё долго скакала по лесу на трёх лапах, а потом прихрамывала почти до первых весенних зелёных листочков.

В положенное время, она родила мёртвых волчат и потому, на лето они остались по-прежнему парой, но жили около норы...


... Наступила долгожданная весна...

Снег расплавляемый солнцем стал тяжёлым и плотным и в берёзовых распадках, в тени, отдавал синевой. Березняки, на фоне ещё не стаявшего снега приобрели коричневый оттенок - почки на ветках набухли.

Издали, на идеально белом, составленном из стволов вертикально поднимающихся от земли, отпечатывались акварельными, лёгкими, тёмно - коричневыми облачками.

И эти мириады будущих зелёных листочков, по весне ещё завёрнутые в нежно - коричневые, клейкие чешуйки, плавали в синеве разогретого воздуха, поднимающегося над замороженной землёй.

В это же время, высокие белые облака повисали в глубине яркого высокого неба, и изредка, сыпали на землю крупяной снежок, через несколько часов стаивающий и увлажняющий проталины.

В сосняках, снег в солнечные дни парил после полудня, и разморенные непривычным теплом звери выходили на высокие берега и чистые вершины бугров погреться, подремать на благодатном солнышке -тайга постепенно просыпалась после зимнего сна-обморока!


По утрам, с первыми синеватыми проблесками наступающего дня, на опушках, в редких березняках и на клюквенных болотах, начали бормотать и чуфыкать разгорячённые тетерева - страстно яростные черныши - петухи.

На рассвете, они демонстрировали свои вокальные способности и кичась силой и блестяще чёрным оперением, расхаживали неподалёку один от другого, распустив хвосты в форме лиры.

Перед солнцевосходом, на тока прилетали тетёрки и тут, распалённая, присутствием "невест" тетеревиная самовлюблённость, принимала формы агрессии!

Тетерева-петухи, растопорщив оперение кидались в яростную драку, гонялись за побеждёнными соперниками и чуть позже, улетали на край тока вместе с "девицами" и там водили любовные "хороводы".

И долго ещё над перелесками, уже под тёплым солнцем, раздавалось загадочное угрожающее бормотание и яростное шипение - чуфыканье.

... В крупно-ствольных сосняках, ещё с вечера собирались глухари и блестя черно - зеленоватым отливом оперения, прохаживались по оттаявшей земле, выискивая в прошлогодней ветоши жучков и личинок, разгребая серую, вымороженную и подсохшую за зиму траву и папоротник, придавленный к земле стаявшим снегом...

В сумерках, перед наступлением ночи, , громко хлопая крыльями, глухари- петухи взлетали на деревья и повозившись там какое-то время, устроившись поудобнее засыпали, чутко вслушиваясь в окружающие сосняки, подмечая, где сидят их завтрашние соперники.

Назавтра, ещё в сплошной темноте петухи, проснувшись, прохаживались по толстой ветке, слушали напряжённую тишину и вдруг, главный глухарь-распорядитель - "регент" глухариного хора, нарушал предрассветную тишину и пробуя голос заводил песню - угрозу:

"Тэ - ке, Тэ -ке..."

Начнёт и не закончив послушает - нет ли ответа из недр настороженного леса, и затем, после паузы, вновь слышится его: "Тэ - ке, тэ - ке..."

Потом продолжает всё громче, всё быстрее, всё азартнее...

Наконец "тэканье" переходит в кастаньетный перебор и сменяется металлическим точением - шипением!

И через короткую паузу, эта страшная вовсе не птичья песня повторяется вновь...


Из глубин бора, этой древней односложной песне - вызову, отвечает один, потом второй, потом третий глухарь и начиналось, возбуждающее ярость соревнование голосов - предрассветная тишина в округе сменялась тэканьем и шипением угрожающе непонятных и опасных звуков.

Мы словно попадаем в далёкое прошлое земли, когда вокруг ещё не было людей, но уже существовали эти странные угольно - чёрные "бородатые" птицы.

Действительно, иногда на фоне светлеющего неба, можно заметить у поющих глухарей трясущуюся от ярости и раздражения бороду, растущую под угловато - костистой прямоугольной головой, увенчанной криво загнутым, белой кости, клювом.

В это же время, изредка, из лесной тьмы доносится угрожающее уханье ночного разбойника филина: "У - у - х, У - х - х...", - и его уханье, разлетается страшным эхом на многие километры.

А сам филин, чёрной крупной, неслышной тенью перелетая с дерева на дерево, выслеживает зазевавшихся нерасторопных молодых глухарей и капалух - глухарок...


... На болотах в это время, просыпаются трубачи - журавли и начинают пронзительно - грустно трубить, оповещая мир о наступающем длинном и тёплом весеннем дне, расхаживая, пока в одиночку, на длинных тонких, ногах - тростинках по их закрайкам, важно и неторопливо оглядывают просторы мёрзлых ещё, кочковатых мочажин, а потом, словно на тренировке или репетиции, вдруг развернув широкие крылья - веера, пускаются в грациозный пляс, переступая по балетному высокими ногами по кочкам и маша широкими крыльями...


Над сумеречными ещё березняками и лесными пустошами, заросшими кустарником, опустив длинноклювую головку вниз, пролетают, посвистывая и хоркая, лесные кулички - вальдшнепы.

Заслышав это хорканье-призыв, с земли взлетают самочки и коротко, пронзительно посвистывая, заставляют петушков сворачивать на свист. Так парочками, а то и троечками вальдшнепы делают облёт знакомых урочищ...


На востоке, над темным ещё горизонтом, тонкой длинной полоской проклевывается зорька и постепенно, завоёвывая пространства высокого неба, появляется дневной свет и тут, где-нибудь в кустах, пискнет первый раз безымянная пичуга, а потом, "токующий" дятел осмелится нарушить дробным стуком, незамутнённую тишину рассвета.

И начинается концерт!

Проснувшись, птицы поют взахлёб, наперегонки, стараясь пересвистать, перестукать, перебормотать, перепеть друг друга.

Поднимается невообразимый шум - стройная весенняя какофония, сложившаяся из задушевных, вдохновенных песен, любовных ухаживаний, значительных обещаний, соблазнительных всхлипываний и вскрикиваний...


И как апофеоз весны и долгожданного ликующего утра над зелено-тёмными, насторожённо дремлющими лесами всплёскивают из за пико-образных вершин высоких деревьев, часовых ночи, солнечные лучи, первые, лёгкие, разрозненные и потом появляется алое, оплавленное ночными заморозками, солнце!

Весенний шум - приветствие животворящему солнцу, достигает в эти минуты апогея, и уже после, медленно идёт на убыль - на этот день птичьи тока заканчиваются.

Тетерева перестаю драться и бормотать, выкрикивая озорные ругательства.

Глухари спрыгивают, слетают на землю и возбуждаемые квохтаньем глухарок, сходятся в пары противоборствующих друг другу заядлых драчунов и начинают, уже при солнечном свете, яростно клеваться, биться сильными костистыми крыльями и драться когтистыми лапами.

Глухарки сидят поодаль, наблюдают за "битвой претендентов" на их ласки, или гордо подняв пёстренькие головки, прохаживаются по земле, любуясь порозовевшими под ало - красными , с золотистым оттенком, солнечными лучами, молодыми, белоствольными берёзками.

На болотах, сменив драчунов чернышей - тетеревов, длинноногие журавли с маленькими длинноклювыми головками на длинных шеях, сойдясь парами стройно и грациозно "пляшут" свои загадочно - причудливые танцы, в неслышный для человеческого уха такт, машут широкими сильными крыльями и перебирая стройными ногами, наслаждаются своим медноголоcым пением!

Они славят наступление весны и праздника жизни, "рассказывают" о длинном перелёте из тёплых стран, навстречу весеннему брачному времени, так долго и тревожно ожидаемого в местах добровольного изгнания, на время длинной холодной зимы...


Но проходит ещё час, солнце поднимается выше и выше и ночная, рассветная сказка заканчивается, лес пустеет и вновь наливается тишиной ожидания, поднимающийся над землёй, тёплый к полудню день.

Однако после, вслед за медлительным и одиноко просторным вечером, придёт ночь, а затем и следующее, полноцветное и громогласно торжественное утро!

В полдень, нагретый солнышком снег начинает таять, и затихшие на ночь ручейки, всё громче лепечут, звенят капелью, журчат пенясь, по рытвинам и оврагам перескакивая препятствия и после полудня, уже набирая силу, потоки воды несутся, рушатся, пенятся, плывут по всей тайге, подгоняемые жарким солнцем, отражающимся золотыми дорожками в образовавшихся разливах и омутах, заливающих прибрежные низинки и луга!

Вскоре, появляются и первые, разноцветные, лёгкие, порхающие бабочки, в зигзагообразном полёте то и дело присаживаясь на травяные былинки, словно яркие цветочки слетающие с неба.

А в загадочно и страшно тёмных ельниках, куда даже полуденное солнце почти не проникает, затаились лесные чудовища - лешие, спрятавшиеся, замаскировавшиеся под воздетые в ярости и мольбе, переплетения корневищ упавших деревьев, прикрытых тёмно - ветвистой хвоей и мохнатым мхом

. Здесь холодно, сыро, полутемно и пугающе громко обрушиваются пласты подтаявшего снега, усыпанного еловыми хвоинками и лесной ветошью, которой, ложась спать, укрываются мохнатоногие лесные разбойницы и ведьмы - кикиморы!

Это кусочек другого мира - арьергард мстительной зимы, надолго покидающей тайгу.

Пройдёт ещё несколько недель и зима, сдавшись окончательно, исчезнет в прошлом, уступив место благодатному, свеже - зелёному, ароматному лету...


...Бурого разбудили лучи солнца, проникшие в берлогу через отверстие входа.

Он долго не решался открыть глаза, прервать эту тягучую дрёму, ворочался меняя положение и наконец, услышав жужжание мухи, отогревшейся под весенним светом и теплом, вылез на поверхность и долго втягивал напоённый непривычными ароматами воздух лежа перед берлогой, чувствуя зуд в начинающей линять, тёплой шубе.

На ночь он вновь забрался в берлогу, но следующим утром, пораньше вновь вылезал на поверхность и гулял перед берлогой, кое - где ещё проваливаясь в хрупкий снежный наст по брюхо...


Через неделю, он оставил берлогу и голодный, но лёгкий, направился на юг, в места летних стоянок.

В одном месте, перейдя реку, с влажными пятнами наледи, в прибрежном ельнике, вышел на след лося, и в развалку побежал по следу, опустив лобастую голову к земле и с шумом втягивая свежий запах.

Выбираясь из чащи, медведь выпугнул с лёжки голенастого лося, который, заметив в кустах мельканье темно-бурого шерстистого пятна, с места перешёл в безудержный скач, и через несколько минут опередил медленного преследователя на добрые двести метров!

На всем ходу, рогатый скакун вылетел на берег неширокой, но переполненной талой водой речки и длинным прыжком преодолел её, попав сильными задними ногами в ледяную закраину и подняв фонтаны брызг...

Медведь подбежал к реке, в нерешительности потоптался на берегу, попробовал перебрести, даже зашёл на полметра вглубь, но передумал и после двинулся вверх по течению, недовольно поваркивая и пофыркивая, словно разговаривая сам с собой.

Заметив упавшее поперёк реки бревно, он взобрался на него и печатая на белом снегу, лежащем на поверхности соснового ствола, абрис крупных лап с отчётливой голой подошвой и веером кончиков отросших за зиму когтей, балансируя, перешел на противоположный берег.

А после переправы, направился дальше, уже забыв о преследуемом лосе...


... Лосиха мать с Любопытной, днём, когда растаяли остро - хрупкие ледяные забереги, переплыли через разлившуюся реку и поселились на, заросшем тальником и ивой, острове.

Здесь, они отъедались, наливающимися весенними соками, корой лиственных кустарников, и на днёвку ложились тут же, в чаще, видя сквозь густые тонкие ветки, как садится большое, дымно - золотистое солнце.

По вечерам, после заката солнца, посвистывая, над рекой, вверх и вниз по течению, проносились легкокрылые стайки чирков - свистунков, а иногда несколько грузных кряковых селезней, и из заводи, приманивая их раздавалось громкое кряканье серой подвижной уточки.

Возбуждённые селезни, дружно закладывали вираж и описав дугу, садились в небольшой заливчик, плавно приводнившись на брюшки, укрытые плотным непромокаемым оперением...

Уточка, при виде стольких пылающих страстью "кавалеров", начинала возбуждённо крякать, а селезни перегоняя друг друга и делая плоскими клювами угрожающие выпады, вступали в короткие схватки, определяя кто сильней и кто станет супругом красавицы уточки.

Наконец самый сильный отгонял назойливых претендентов и пара, в сопровождении вполне дружески и любезно настроенного дружка жениха, отправлялась в тихую заводь, где селезень - фаворит заводил бесконечные ухаживания, а уточка, покорённая его любезными жестами, наконец сдавалась и победитель получал всё, к чему влекла и принуждала его природа...


... Через неделю, когда вода спала, лоси покинули приветливый остров, и перейдя обмелевшую протоку, вышли на гриву возвышающуюся над речной долиной...


Тут, на след лосей набежала собака Кучум, путешествующая с хозяином по весенней тайге, в поисках свободы и приключений.

Хозяин, только что тронулся в новый путь после ночёвки у костра, и потому, не ожидавший такой встречи Кучум - чёрная лайка, с палевыми точками над глазами - "карамистая" как говорят местные охотники, подхватила свежий след верховым чутьём и помчалась вслед лосям, прошедшим здесь несколько минут назад.

Нагнав матку и Сама через километр, Кучум залаял на бегу, но из его пасти вылетели только чуть слышные хрипы - в шее у него была сквозная дырка, образовавшаяся после гнойного воспаления, вызванного простудой, когда он в хозяйской кладовке ночевал на заледеневших остатках капели с протекающей крыши.

И теперь, вместо азартного громкого лая, воздух с шипением выходил из горла через незажившую ещё рану.

Его хозяин, хотел уже переходить заболоченный распадок, после морозной ночи подёрнутый хрупким ледком, когда вдруг услышал единственное взлаивание и потом, увидел на мокрой траве след сохатого.

Он пригнулся к мочажине, рассмотрел свежий след, сопоставил в уме с услышанным голосом Кучума, и бегом поспешил в сторону, откуда собака подала голос...

А через время, разобравшись в собачьих и лосиных следах, хозяин определил, что лосей было два...


Через какое-то время, он остановился и замер, внимательно прислушиваясь и поводя головой. Вскоре, взлаивание повторилось уже в другом направлении и человек быстро зашагал по неглубокой луже среди кочек, задевая сапогами, острые осколки льда, разбитого лосями на бегу.

"Бедный Кучум - вдыхал на ходу хозяин - он об эти осколки льда все лапы себе изрежет"

Кучум тем временем поравнявшись с лосями и даже чуть опережая их, заворачивал чуть влево, прекрасно ориентируясь на местности и постоянно держа в голове то место, где они с хозяином провели ночь у костра - помогал ему в этом и запах кострового дыма, который наносило на чуткую собаку, откуда-то спереди...


Идя по его следам, человек вдруг увидел впереди себя сизоватый дымок костра и с удивлением спросил сам себя "Кто это может быть?", и только подойдя ближе узнал собственное кострище, тлеющее на мёрзлой ещё земле...

"Ага! - обрадовался охотник - Кучум, не слыша меня, решил подогнать лосей к кострищу.

"Вот умница - подумал он!

Но мне надо его отозвать - с его пробитым горлом, он не сможет громко лаять, а двух лосей ему просто не остановить"! - и подойдя к кострищу охотник, громко, призывно засвистел...

Кучум услышал далёкий свист, ещё какое- то время бежал параллельно с лосями, потом остановился решаясь, и повинуясь команде человека, вернулся по своему следу к кострищу, где его ждал хозяин.

А лоси, пробежав ещё с километр, перешли на быстрый шаг, а потом и вовсе остановились и стали кормиться в осиннике, плотной светло-зелёной стеной растущем в вершине неширокой пади - собаки они конечно не испугались.


...Через неделю, Бурый добрёл до знакомых мест и поднявшись на склоны таёжных холмов, стал выходить по утрам на маряны, напитываясь витаминами и белками, содержащимися в появившейся зелени травы и луковицах саранки - яркого сочного, мясистого таёжного цветка, появляющегося из этих луковиц в начале лета.

Медведь, по запаху находил луковицу, часто сидевшую в земле в нескольких сантиметрах от поверхности и острым когтем, как лопаткой извлекал её из земли и чавкая, съедал, уже на ходу, определяя местоположение следующей луковицы.

Ночуя в вершине речного распадка, в мягком, тенисто - прохладном и ароматном пихтаче, медведь, по утрам спускался вдоль извилистой речки, в основное русло, а там сворачивал, влево и, выйдя на просторную поляну - маряну, расположенную на крутом безлесном склоне, кормился до полуденных жаров, а после, уходил на время в ельник, ограничивающий моряну сверху.

За ельником, на гребне холма ещё белел снежный карниз, из которого после полудня начинал струиться ручеёк талой воды.

Иногда, с другой стороны на просторную маряну выходила молодая медведица с маленьким медвежонком - они паслись на другой стороне склона и когда Бурый случайно приближался к ним, медведица, бросая кормиться, начинала сердиться - фыркала и делала угрожающие выпады в его сторону.

Бурый, зная силу и ярость медведиц защищающих своих медвежат, заметив гневающуюся мамашу старался не обострять ситуации и возвращался на свою половину маряны.


...Однажды, Бурый видел, как снизу, на маряну вышел молодой, некрупный медведь и медведица бросилась на него в драку, а пришелец, со всех ног кинулся наутёк!

Возвратившаяся к медвежонку, Барышня, это была она, долго ещё фыркала сердито морща чёрный нос и обнажая клыки, торчащих из фиолетового цвета дёсен и сдавленно порыкивала, озираясь и крутя головой, словно объясняя медвежонку, что он должен опасаться "незнакомых дядей"!

А Бурый, уже забыл свои прошлогодние страсти во время гона и не узнал Барышню, да и не хотел узнавать - мало ли медведиц с медвежатами ходит по тайге...


... Было начало лета и по распадкам тут и там особенно в жаркие солнечные дни, шумели водопады, срываясь со скальных уступов и повисая на мгновения в неподвижном, чистом воздухе, пролетев несколько десятков метров, с шумом и грохотом дробясь на мириады капель и капелек, ударялись о гранитные карнизы, или поднимая из глубины водных ванн, водовороты и клочки пены, проваливались в глубокие омуты, выдолбленные за многие годы в крепком граните, текучими струями.

Недаром ведь говорят, что "вода камень точит"

В предгорьях, на пологих спинах таёжных холмов зацвёл багульника. И этих цветочков становилось так много, что они сиреневыми, легко-невесомыми облачками повисали над южными склонами хребта, завораживая и успокаивая взгляд...

Тайга в таких местах, на время становилась ярко фиолетово - зелёного цвета...

Внизу в долинах, уже давно распустились листочки на деревьях и раскрылись яркие таёжные цветы - жарки, полыхая оранжево-красным на фоне зелёной травы.

Но на склонах, а тем более на гребнях гор, лиственничная поросль ещё не выпустила зелёную, мягкую хвою, и стояла серо - коричневой щетинящейся чащей, ожидая развития лета.

Северные олени кормились на мшаниках посреди пологих и поросших карликовой берёзкой долинок, а в жары уходили на нетающие всё лето снежники и отдыхали там от комаров и мошкары, всё в больших количествах появляющихся над горной тундрой...

Лоси переселились в долину реки, в район бобровых плотин, создавших цепь небольших прудов на неглубокой речке.


...По вечерам, на закате солнца, мать - лосиха и Сам приходили к одному из таких прудов и безбоязненно входили в воду на середину озерца. Напившись, они разойдясь на несколько метров, кормились, погружая, горбоносые головы, с длинными ушами в воду, доставая со дна сочно - мучнистые корневища болотного аира.

Лосиха, изредка переставала жевать, поднимала голову, прислушивалась и убедившись, что в округе всё спокойно, вновь погружала ушастую голову в воду.

Постепенно сумерки сменились ночной темнотой и из насторожённой мглы, в лесной тишине, далеко был слышен плеск воды и фырканье лосей.


...Бурый пришёл на водопой, с другой стороны пруда и услышав непонятные звуки, насторожился, стал красться, аккуратно обходя препятствия, и нюхая воздух.

Лоси стояли почти посередине озерца, и выйдя к берегу Бурый затаился, вглядываясь в темноту. Но его зрение и при солнечном свете не отличающееся остротой, сейчас вовсе не годилось. Другое дело лоси...

Стоило медведю неосторожно переступить с лапы на лапы, треснула веточка под его тяжёлым телом, и лосиха заметив движение, с места прыгнув, поскакала с громким шумом по воде, в разбитой этими звуками тишине, к противоположному берегу - она, своими большими глазами даже в темноте увидела шевеление медвежьей туши и бросилась убегать. За ней, тоже на больших прыжках, последовал Сам.

Отбежав от озеринки с полкилометра, звери остановились и лосиха долго вслушивалась, в ночную тишину, и убедившись, что погони нет, лоси прошли в густой ельник и легли в знакомом месте.

Такие происшествия, однако, были редкостью в их размеренной жизни. Обычно они кормились на озеринке почти до рассвета, а перед утренней зарёй уходили на лёжку, с заметно округлившимся брюхом.

Бурый слышал, как лоси с шумом убегали, выбираясь из озеринки, но он и не собирался на них нападать - медведь из простого любопытства попробовал скрадывать больших зверей.

Сытый и растолстевший, он был неуклюж и неповоротлив. Времена постоянного голода и агрессивности прошли, закончились вместе с весной, и сейчас он был миролюбив и не опасен для других зверей. Корма в это время года, в тайге, хватало на всех...


... Черныш и Палевая вышли на охоту, уже в ночной темноте - пройдя по левому высокому берегу реки, волки рысью, следуя один за другим, обыскивали обнюхивали прибрежные кусты и никого не встретив, переплыли, переправились через речку и взобравшись на противоположный берег, немного прошли по свежему следу глухаря.

Под одной из крупно-ствольных сосен след обрывался и Черныш, подойдя к дереву, понюхал воздух и поскрёб когтями правой лапы по толстой, неровной сосновой коре.

Наверху зашевелилась сонная птица и раздалось сердитое кряканье глухаря, сердящегося на побеспокоивших его волков - он, там, наверху, был в полной безопасности и потому, высказывал своё негодование в полный голос.

Черныш, сердито излаял басом и покрутившись у подножия дерева, последовал дальше.

В это время Палевая, в молодом соснячке, наткнулась на свежие следы кабаньей семейки: кабанихи матери и шести, полосатых ещё маленьких поросят.

Сделав на галопе проверочный круг, Палевая вышла на выходной след и помчалась в погоню. Вскоре её догнал Черныш, проскочил вперёд, и уже верхним чутьём подхватив тёплый ещё запах, понёсся вскачь!

Перевалив через пологий гребень, разделяющий два болотца, волки услышали впереди себя шорох идущей по берегу болота кабаньей семьи и разделившись, помчались напрямик, уже на звук.

Выскочив на болотистый бережок, Черныш заметил мелькание в кустах серо - полосатых поросят, наддал, и врезавшись в стадо, набросился на первого кабанёнка, тот испуганно завизжал и этот визг, трагическим диссонансом нарушил лесную тишину.

Черныш сшиб кабанёнка грудью, и пока тот катился по траве, переворачиваясь и визжа от страха, куснул его несколько раз за голое ещё брюшко, вырвав кусок внутренностей.

Кабанёнок умер мгновенно, но волк, бросив его, продолжая атаку налетел на второго, прижал всем телом к земле и, не обращая внимания на панический визг своей жертвы, вцепившись длинными клыками в шею кабанёнка, задушили его...

Палевая, наскочила на кабанов с другой стороны и тоже загрызла кабанёнка. Кабаниха, с оставшимися в живых, тремя поросятами помчалась, по берегу болотца, влетела в густой ельник и как таран пробивая себе дорогу сильным клинообразным телом, проскочила в самую чащу и там остановилась, дрожа и всхрапывая, испуганно нюхая воздух.

Волки отстали и кабаниха, убедившись, что близкой погони нет, перейдя на крупную рысь помчалась в соседнее урочище, и следом за ней, как по ниточке, не отставая даже на метр, следовали оставшиеся в живых кабанята...


...Наступили дни летнего солнцестояния и потому солнце появившись в пять часов утра, спускалось за лесистый горизонт только в одиннадцатом часу, а после прохлады раннего рассвета, наступала летняя жара достигающая к полудню максимума и звери прятались кто куда, до закатных последних лучей солнца.

Тяжёлая, в апогее развития, хвойная и лиственная зелень изнывала, тяготясь жарой, свисала безвольно и почти безжизненно с напружиненных веток, веточек и ветвей.

В осинниках, круглые листочки, с утра, словно осколки разбитого громадного зеркала отражали солнечный свет, но к полудню, угасали, и давящий жар лился с выгоревшего светло-голубого неба, на уставшую от летнего изобилия землю.

Всё в природе: деревья, кусты, склоны залесённых холмов и даже болотные кочки, приняло преувеличенно округлый, массивный, непрозрачно и неестественно плотный вид и цвет...

В ветреные дни всё вокруг приходило в движение шелестение, трепыхание и дрожание - леса ,под порывами ветра словно паруса Земли гнулись, шумели и прерывисто гудели, пытаясь или помогать, ускорять вращение земли, или противостоять ему - всё зависело, в какую сторону дул ветер...

На третий или четвёртый день жары, следовал день дождливый и тогда, всё съеживалось, провисало, источало влагу и туман, а темно-серые тучи налитые дождевыми каплями до краёв, под тяжестью воды опускались к самой земле, закрывая на время не только горы, но и холмы почти до половины склонов.

К вечеру когда дневной дождь заканчивался и в разрывы высоких белых облаков проглядывало яркое, умытое солнце и земля, истомлённая трёхдневным зноем дышала прохладой и деревья, встряхнувшись, тянулись к небу с первозданным оптимизмом ожидания новой счастливой жизни.

Реки, речки, ручьи и вновь образовавшиеся ручейки шумели, звенели струями на перекатах и рыба оживившаяся на время, двигалась голодная, собираясь в стайки и целые косяки.

На рубеже ночи, водная гладь то тут то там вспенивалась плеском и прыжками играющей рыбы. Оголодавшие комары и мошки, звенели мириадами крылышек и зуд - звон тонкой, односложно-опасной нотой, разливался над тайгой, приводя обитателей леса почти в ужас...


...Любопытная в такие часы жалась к матери, но доведенная укусами кровососущих до истерики, вскакивала и напролом неслась по пихтачу или ельнику, в котором лоси пережидали дни, как солнечные, так и ненастные. Пробежав несколько десятков метров и избавившись на минуту от тучи комаров и паутов, подёргивая кожей на зудящихся от укусов местах, молодая лосиха, замирала в оцепенении, пока новая туча маленьких кровопийц не слеталась с округи вновь, привлечённая запахом зверя.

И всё повторялось вновь и вновь...


...В самые жары, начался у медведей гон.

Барышня с медвежонком в это время поднялась повыше в горные долины и избегая встреч с гонными медведями, спокойно кормилась короткими тёмными ночами на марянах, утром уходя на обдуваемые ветерком горные гребни или скальные останцы, где и проводили жаркие дни.

Бурый ставший ещё на один год старше, громадный, в "шубе" тёмно - шоколадного цвета, вновь устремился в долину, в поисках медведицы,

и нашёл её, томящуюся от нежеланного одиночества.

И начались обычные любовные трогательно - наивные игры, когда молодая медведица, отбиваясь от наседающего, нетерпеливо напирающего Бурого, то бросалась бежать, то, клацая клыками в сантиметре от морды ухажёра пыталась сдерживать его неумеренную страсть.

Так они переходили, перебегали с места на место, пока не настал вожделенный миг, и перевозбуждённый, роняющий из пасти клочки тягучей пены самец, наконец, овладел дрожащей от страха медведицы, встречающей свой первый половозрелый сезон.

В какой то момент, вдруг, из под густых сосен вывернул небольшой, чёрной масти медведишко, но Бурый, словно хвастаясь своими размерами и созревавшей годами силой, поднялся на дыбы, зарычал страшно и свирепо, и одним этим, без боя заставил отступить, а потом и позорно бежать незадачливого соперника...

Инстинктом, медведишко почувствовал смертельную опасность, исходящую от этого громадного соперника с такими тяжёлыми, длинно - когтистыми лапами, и ретировался, предпочтя искать "счастья" в другой стороне...


...Таёжное лето коротко - незаметно, ночи становились длиннее и прохладнее, а в отяжелевшей и подсохшей на жаре листве, кое - где проглянули первые жёлтые прядки.

Со стороны гор всё чаще налетали ветры, и кровососущих заметно поубавилось.

В моховых болотах поспевала голубика и морошка, а дождливых дней стало почти столько же, сколько солнечных.

На предгорных луговинах, трава поднялась в человеческий рост и звери в этом царстве зелени и осенних высоких цветов, пробили свои тропы. Медведи объедаясь дикой, сладко - ароматной лесной малиной и не уходя далеко, ложились дневать в густых зарослях зонтичных, а проснувшись под утро, перейдя только с одного места на другое, принимались сопя и чавкая объедать кусты малинника, пригибая и собирая лапами в пучок, длинные малиновые ветки с осыпающейся от сотрясения алыми сочными ягодками.

Иногда, в малинники прилетали глухари уже закончившие линьку и расхаживая под малиновыми зарослями, собирали "паданку" - склёвывали ягоды с земли...

И никто никого не боялся объесть, потому что ягоды хватало на всех...


...Однажды по утру, по лесной полузаросшей дороге, приехали к малиннику люди, на урчащей разогретым мотором, большой машине.

Они повыскакивали из кузова, устроили костерок на поляне, на берегу речки, громко разговаривая, наспех позавтракали и в нетерпении отправились за ягодой, разошлись друг от друга на расстоянии слышимости голоса.

Средних лет женщина, в мужских, широких штанах и ситцевом матерчатого платочке, кукольно торчащем над головой, увлёкшись поисками самой рясной малины, отошла чуть в сторону и позванивая кружкой о эмалированное ведро присела под густые кусты малины, когда рядом, под одинокой ёлкой проснулся сытый, добродушный медведь.

Услышав непонятные звуки он высунул голову из под ели и увидел пухленькое двуногое существо, что - то довольно напевавшую себе под нос и проворно собирающую в кружку малину.

Сухая еловая ветка под лапой медведя хрустнула и двуногое существо в ярком платочке на голове, не оборачиваясь, спросила: "Это ты Маша?".

Не получив ответа она, прервавшись на мгновение обернулась и увидела громадную медвежью голову с маленькими полукруглыми ушками, торчащими из густой бурой шерсти.

Ягодница сдавленно вскрикнула и на мгновение застыла в ужасе, а потом, протяжно - визгливо закричав нечеловеческим голосом, уронив и рассыпав на траву наполовину наполненное малиной ведро, со всех ног кинулась в сторону поляны!

Медведь испуганный неожиданным, громким криком, метнулся со всех ног в противоположную сторону и буро-коричневым пятном, замелькал по зелёным кустам.

Высунувшись из - за малинника, мужик в кепке, увидев это мельканье, насторожённо приподнялся и оглядевшись быстрым шагом, почти побежал к машине.

Лес зашумел, заголосил перекликаясь и переговариваясь, а ягодники, вскоре собрались на поляне у машины и выслушав уже в который раз рассказ растрепанной бабы о том, что: "Вдруг вижу, как на меня идёт медведь и пасть разинул, а там красный длинный язык болтается!", - засобирались из опасного леса домой.

А мужик авторитетно подтверждал её рассказ: "Смотрю, а он крадётся по кустам, мелькает бурым!"

Машина завелась, заурчала, ягодники уселись в кузове и грузовик, ломая колёсами кустарник, выехал на дорогу. Водитель долго ещё вглядывался в тёмные придорожные кусты, когда свернули на знакомый просёлок, вздохнул с облегчением...


Но наш герой - Бурый был к этому времени уже в своих привычно знакомых местах - поселившись в долине небольшой таёжной речки, он жил размеренной жизнью, восстанавливая силы после месячного сладострастного, временного сумасшествия ухаживания за медведицей.

Ему нравилось быть одному, нравилось полежать на мягкой сухой траве на рассвете и наоборот, вечером выходить кормиться пораньше.

Он шёл от места днёвки на знакомые ягодники - малинники на закрайках старых зарастающих гарей, пересекая пологие неширокие распадки, с сенокосными полянами по широким руслам, и с одиноко стоящими толстыми берёзами...


В одном из этих распадков он обнаружил странную вещь - это была, сваренная из толстых металлических пластин, большая "коробка", с неширокими щелями повдоль, в которой лежало несколько полуразложившихся рыбин, ароматно пахнущих гниющей плотью.

"Ящичек", имел сварную металлическую дверку, замкнутую на завёрнутый до отказа болт и к ящичку, змеёй извиваясь в траве, был прикреплён кусок железного троса, другим концом обвязанного, за крепкий, берёзовый ствол...

Бурого находка заинтересовала, он перевернул "ящичек" несколько раз, попробовал толстыми лапами достать хотя бы кусочек рыбины, но у него ничего не получилось.

Раздражаясь, он засопел, несколько раз со звоном ударил лапой по ящику и послушал слабый звук, который ему понравился...


...Над тайгой солнце веером выпускало последние дневные лучи и зелень берёзовой листвы чуть трепетала под порывами лёгкого ветра. Внизу, под деревьями, уже было сумеречно, но синее небо, отражая заходящее солнце светилось необъятной глубиной, и сквозь сосновые ветки, на гребне распадка, ещё проблескивал золотой краешек солнца...

В вечерней тишине, откуда - то издалека прилетел внезапно зародившийся звук стрекотания мотоциклетного мотора. Он, казалось, то приближался, то удалялся и наконец, продолжая нарастать придвинулся и стали слышны звуки громкого человеческого голоса, пытающегося на ходу перекричать шум двигателя.

Бурый однако, так увлёкся необычной игрушкой, что не обращал на эти звуки никакого внимания.

Наконец, где - то в устье распадка мотор замолк, и вновь наступила тишина. Бурый возбуждаемый запахом рыбы, становился всё настойчивей, ворочая металлический ящик из стороны в сторону, звенел железом ударяя когтями по металлу и сердито рявкал, когда в очередной раз не удавалось залезть внутрь соблазнительного предмета...


...В тот вечер, два охотника из деревни, находившейся километрах в тридцати от этого места, приехали проверить своё "изобретение".

Заглушив мотор, они, разминая ноги походили по травке, переговариваясь и поглядывая на темнеющий сумерками горизонт.

Тишина обступила их со всех сторон и после гула мотора казалась особенно неподвижной, но вдруг, старший насторожился, поднял руку и молодой замолчал, прервавшись на полуслове...

Из глубины распадка раздались, какие-то неясные звуки - то ли звон, то ли стук.

Старший сдёрнул с плеча двустволку, достал из кармана брюк патроны с картечью и пулями зарядился и стараясь на щёлкать пружиной ружейного замка аккуратно привёл стволы в исходное положение. Молодой, повторяя движения старшего товарища, проделал то же самое со своей одностволкой...

Переложив оставшиеся патроны, в нагрудный карман энцефалитки, старший сделал знак рукой второму охотнику и мягко ступая на носки пошёл вверх по распадку, на звук...


Охотники шли опасливо пригибаясь и, напряжённо вглядываясь в просветы между деревьями, иногда останавливаясь замирали прислушиваясь.

Наконец старший, идущий впереди, сделал знак рукой младшему и прошептал взволнованным шёпотом: - Вижу медведя! Да какой здоровый! - голос от волнения срывался.

Страх вкрался в сознание охотника и мысли быстро - быстро, замелькали в голове...

"Далеко ещё! А вдруг увидит нас и бросится?! Лучше стрелять отсюда!".

Старший охотник, не дожидаясь ,пока приотставший второй охотник разглядит медведя, медленно поднял двустволку, и взволнованно дыша, стараясь унять дрожь напряжённых рук, выцелив неясно мелькающее за кустами багульника бурое пятно, непроизвольно, что было сил нажал на курок.

Он выцеливал под лопатку, но от сильного нажатия на курок, стволы чуть дёрнулись вверх, раздался гром выстрела, а медведь, после удара пули в загривок, подпрыгнул, рявкнул яростным громовым басом и всплыл на дыбы повернувшись в сторону охотников!

Различив какое - то шевеление за кустами, Бурый громадными прыжками бросился в ту сторону и тут раздался второй и третий выстрелы. После второго выстрела заряд картечи ударил зверя в грудь и заставил крутнуться на месте!

Медведь яростно и пронзительно взревел от неожиданной новой боли и вновь вскинулся на дыбы. Испуганные охотники бросились убегать, на ходу теряя патроны, пытаясь перезарядить ружья.

Им казалось, что раненный медведь, вот - вот догонит их и потому, подбежав к мотоциклу, старший стал ударяя ногой по рычагу заводки, на ходу, развернул мотоцикл и когда мотор взревел, оба человека запрыгнули на сиденья и отталкиваясь ногами от земли, набирая скорость, помчались к дороге.

Резко свернув вправо, чуть не упав вместе с мотоциклом они, выехали на дорожную колею и поддав газу понеслись прочь от этого страшного места, где как им казалось, медведь уже почти настиг их...

Бурый был ранен пулей и несколькими картечинами застрявшими в мякоти грудных мышц. Пуля, чуть выше лопаток пробила толстую шкуру загривка и вышла, с другой стороны, пробив слой подкожного жира по касательной...

Бурый, чувствуя боль и жжение в местах ранений, начал кататься по траве, пятная зелень красными кровавыми каплями - кровь с каждой секундой шла всё сильнее и сильнее и постепенно намочила шерсть и пропитала её насквозь на спине, на боках и на груди...

Жжение постепенно утихло, но боль не уходила и Бурый побрёл в сторону реки...

Продравшись напролом через кустарники и молодой березняк и войдя в текучую воду, стал окунаться почти с головой, поднимая со дна мягкий чёрный ил.

Вода вокруг окрасилась кровью, но жжение и боль, казалось, стали меньше и Бурый ещё долго сидел в воде, ворочаясь всем сильным телом, поднимая на поверхности мелкую волну...

Он сидел в речной холодной воде долго, пока кровь не перестала идти и только сочилась мелкими каплями из крупной раны на загривке...

Почувствовав внезапную жажду медведь долго пил воду, потом выбрался на берег и кровеня траву побрёл вглубь болота и выбрав небольшой островок в чаще тонкоствольного березняка лёг, приминая кусты и траву тяжёлым телом...


... К полуночи, когда половинка серебряной луны выбралась на край тёмного ночного неба, в большом теле Бурого стала подниматься температура, и он тяжело и часто дыша, чувствуя боль в местах ранений стал пытаться когтями вынуть из ран в груди мешающие ему жить, крупные картечины, вновь раздирая раны до крови...

Он вспоминал всё происшедшее и от этих воспоминаний волна ярости, вздымавшаяся в нём, заставляла шерсть на раненном загривке подниматься дыбом.

Он начинал зло рявкать и в ночной тишине этот свирепый рык, пугал всё живое вокруг, предупреждая других животных об опасности встречи с разъяренным, страдающим от ран свирепым хищником...

Он вспоминал хлёсткие звуки выстрелов, запах человека и пороха, несущих в себе опасность и боль, и визгливо пронзительно ревел...

Прошла долгая мучительная ночь, прошёл и яркий, но тоже мучительный день. Поднявшись и постанывая как человек, медведь по своим следам сходил к реке, долго пил фыркая и рыкая от боли и через время вернулся на старое место...

Под утро следующего дня начался нудный мелкий дождик, который промочив плотный медвежий мех сбивал температуру борющегося со смертью большого сильного тела...

Прошло четыре дня и чувствуя боль и слабость, Бурый заставил себя подняться и побрёл в лес, нюхая траву, стараясь отыскать среди зарослей, лечебные стебли и корешки - начался долгий, мучительный

период выздоровления...


16.05.2005 года. Лондон. Владимир Кабаков