# Записки дамского угодника или новый ╚бокаччо╩.

Всеволод Карлович Каринберг

Записки дамского угодника или новый "Бокаччо".    Каринберг Всеволод Карлович.       Мы пили спирт, вынесенный гостеприимными хозяевами из холодильника, и налитый в химические стаканы с кубиками льда. Жгучая жидкость сладко растекалась по губам, питая душу мягким кайфом, делая глубже очарование ночи. На столе нарезанная узбекским ножом дыня дольками на металлическом блюде для плова. Дневная жара отпустила, над нами в насыщенном пряном воздухе висели крупные мохнатые звезды из "Тысячи и одной ночи", освещали веранду дома на противочумной станции, черные силуэты высоких миндалевидных тополей и нашу пеструю компанию: двух молодых женщин и четырех мужчин. Цикады стрекочат. Черные призраки рукокрылых, словно моргают звезды, порхают. Были сняты грубые экспедиционные одежды, неуместные в расслабляющей и обволакивающей неге среднеазиатского покоя, смыта месячная тонкая пыль пустыни. Женщины надели легкие ситцевые платьица, а мужчины - свежие рубашки.    Глухой высокий забор вокруг нашего оазиса с клумбами и фруктовыми деревьями, отделяющий нас от пустыни, растворился во мраке ночи. Только там, где должны быть ворота, устремляются ввысь изредка, словно рой светлячков, искры самовара, разожженного нашим сторожем-аксакалом в подпоясанном платком халате и чалме. К нему ушел наш непьющий шофер - полежать в темноте на широком ковре, расстеленном в нежной траве. В той стороне отсвечивал мокрой кабиной тщательно вымытый из шланга экспедиционный "ГАЗ-66". На станции своя скважина, а посему и своя независимая жизнь.    Линия противочумных станций отделяет земледельческую Россию от природных очагов чумы в колониях грызунов пустынных азиатских районов, и она тянется от калмыцких земель в Приволжье, через Приаралье и Тургай до Заилийкого Алатау, Монголию, Бурятию и на Уссурийский край. Начало линии положило еще установление Екатерининских времен.    Грязный и пыльный поселок туземцев словно не существует. Он появился задолго на нашем пути среди разметанных ветрами мусорных куч на безжизненных такырах. Вчера один из пожилые аборигенов, щурящих глаза со своих скамеечек вдоль пыльного тракта у обшарпанных глухих глинобитных домиков с прибитыми к земле плоскими крышами и серенькими, закутанными в тряпье фигурками туземок, высказался в том восточном витиеватом духе, который за обволакивающей лестью скрывает жестокость нравов. Он высказался по поводу нашего экспедиционного облика. Крюков, с его иссушенной солнцем козлиной бородкой и усиками странствующего Донкихота, да еще на острых азиатских скулах, произвел на них особое впечатление. К этому надо привыкнуть. Но смысл восточного мышления был ясен: "Не положено молодым отпускать бороды, это достоинство аксакалов, - не сбреете, зарубят топором в поселке".    Заехали заправиться на нефтебазу, там отказали "чужакам", пришлось искать "большого начальника" с объемным животом и в сапогах с отвороченными голенищами, показывать ему путевые документы Академии Наук СССР. Когда и они не произвели впечатления, обронить в разговоре, что он лично ответит за срыв важного государственного исследования. Последнее слово - "исследование" - его, наконец, достало, нам залили наши экспедиционные бочки. Это подняло наш имперский дух.    В волшебной ночи разговор приобрел мистическое звучание, свойственное сибаритствующим патрициям в неприступной цитадели. Конечно, мы говорили о женской доле, каждому было дано слово. Но начал свой рассказ самый старший из нас.       "1958 год. Меня, молодого лейтенанта направили во Львов. До моего гарнизона от него еще 80 км, а поезд уходит только в 6 утра. В городе делать нечего, да и комендантские патрули не позволили бы свободно разгуливать по улицам, а вокзальный ресторан работает до 2 ночи, что может быть лучше для откомандированного военного.    Зашел в первый зал набитый народом и поторопился сесть за столик к двум пожилым женщинам, не знал, что много свободных мест в соседнем зале. Подошла молоденькая, красивая, представилась племянницей одной из теток. Выпили. Я вышел в ночь с молодой. Подъехал легковой черный "ЗИЛ", за рулем оказался ее приятель, молоденький, и она пригласила меня к себе в гости.    По улицам петляли долго, хотя та уверяла, что живет рядом с вокзалом. Водитель довез до дома. Зашли в квартиру на втором этаже, я снял шинель и фуражку, бросил их на стул в прихожей. Она пригласила в комнату, а там три здоровых мужика и три девицы.    - Ты же хотел в гости. Стол накрыт, - она говорит.    За спиной появился водитель и закрыл за собой дверь на ключ.    - Ну что лейтенант, - один из мужиков говорит спокойно, - деньги есть?    - Ну, есть.    - Тогда так. Сыграем в девятку. Три раза у троих выиграешь - деньги твои, проиграешь - наши.    - В азартные игры не играю, а раз все вперед уплачено, то и выпить можно.    - Ну, тогда садись.    - Да..., ты и даешь, - молодой за спиной удивленно протянул.    Выпили. Молодая вышла, а когда зашла обратно, щелкнула ключом туда обратно, показывая мне, что дверь открыта, села между мной и старшим, двое других сидели напротив, а четвертый стоял у двери на страже. Выпили еще.    - Что ж, надо расплачиваться, сто рублей хоть оставьте доехать до части. Ну, а теперь на дорожку налейте по стакану. И ты пей, - сказал я, поднимаясь, молодому у двери.    Тот отошел к столу. Я выплеснул ему вино в лицо и выскочил в коридор, шинель, фуражка лежали у двери. Позади грохотали по лестнице мужики. Выскочив на пустую улицу и в машину, захлопнул за собой дверцу, а ключа зажигания нет.    - Вылазь, - кричат, - убьем!    - Нет, но кого-нибудь точно придушу.    - Эй, сбегай за молотком, выбьем окна.    А я думаю, четверо выдернут из машины как цыпленка. Вырвал коробку зажигания и замкнул проводки, передернул передачу, машина скакнула на бандитов и понеслась. Те в след бросали камни. Доехал до машины милицейской. Так и так, говорю. Поехали в тот дом.    А вот и улица та, дом, лестница, дверь открыла одна пожилая, что из ресторана.    - Есть кто? - Нет.    В комнате все убрано, только стеклышко поблескивает от разбитого фужера и след от вина на полу. Но доказать - не докажешь.    Через месяц уже в ресторане "Москва" увидел знакомую. Сидит пожилой, молодой и та, смазливая. Сажусь за их столик.    - Извините, - говорю, - но у нас с ней свои дела.    Та смотрит, я поднялся, взял ее под руку, и мы вышли в вестибюль.    - Ну, что с тобой делать теперь, в милицию сдать? По морде врезать? Женщин не бью. Все за старое?    - Это мои друзья за столом. Отпусти, пойду в туалет.    Ждал, а ее нет. Рассказал тем мужикам о ней, а они говорят, что только познакомились у Университета. Вот и все".       "Наш полк летал на маневры на Север, сбрасывали вместо бомб вязанки дров вблизи поселков на Таймыре. Одна вязанка не ушла, застряла в бомболюке, а на обратном пути один из моторов отключился, и началось обледенение самолета. Сели на огоньки чумов к ненцам, чум чуть не снесли крылом.    В чуме вонь, горит нерпичий жир, все по пояс голые, и старухи и молодые. Вышел из чума с молоденькой, когда все стойбище упилось спиртом из системы противооледенения, вонь невыносимая. Мороз злой, но та принесла мягкие шкуры, и мы устроились в штурманской кабине. Шапку ушанку одел, но мороз иглами впивается в лицо, а под шкурами вонь. Накрылись с головой, она покряхтывает и попердывает, несколько раз выходил из самолета проветриться.    Утром благодарные ненцы и сто оленей упряжками развернули самолет и мы улетели. Так-то только и выживают в тундре".       "Бросили меня на уборку хлеба в Казахстан.    Заблудился я в прямоугольниках полей, выехал к юрте. Крутится вокруг машины голоштанный казачонок, на расспросы не отвечает. Вышла девочка из юрты, чуть постарше, - тоже не отвечает. Потом - молодая казашка, красивая. Начала что-то объяснять. От юрты ветерком тянет запахом вареного мяса.    - Угостила бы?    Достал водки. Наливаю, та смотрит, полный стакан налил, она выпила. А на ковре сидим только вдвоем с голопузым, она и девчонка стоят. Разрумянилась. Я ее за руку взял. Мальчишка смотрит. Она вырвала руку. Сказала детям по-казахски и те ушли.    Долго ли, коротко, но она змеей выскользнула из-под меня. Послышался топот копыт. Еле успел одеться, плавки только забыл. В юрту врываются два казаха, сверкая злыми глазами. Но я уткнулся в миску с горячей похлебкой. Казашка вся напряглась, а я притворился пьяным, пододвинув одну пустую бутылку к себе. Казах то на нее смотрит, то на меня. Потом те тоже сели за низенький стол, я налил, они выпили, она за спинами казахов облегченно улыбнулась.    Послышался звук мотора, на газике приехал второй секретарь райкома.    - А я тебя давно ищу, - и сунул незаметно мои плавки в карман.    Вышли из юрты.    - Что, было?    - Нет.    - А это - что? - показал на плавки. - Мальчишка на коня, и к отцу, вот так.    После много раз ездили к русским с этим секретарем, а к казашкам - нет.    - Они мне обструкцию на весь Казахстан устроят, бойкот, если узнают.    - Поехали к ней, ведь приглашала.    - Нет.    Ну, а я поехал. Приезжаю. Казахи у себя, нарядные, отправляют на центральную усадьбу детей в интернат. А я привез детям арбузов с бахчи.    - Давайте отвезу с детьми, а потом из поселка мой шофер привезет ее назад.    Согласились. Она села в кузов, но потом, когда отъехали подальше, пересела в кабину.    В поселке приказал шоферу ее отвезти назад, а сам пошел по делам части.    В палатку просунулось лицо шофера.    - Товарищ капитан, - говорит. - Можно вас. Там казашка. Одна.    Всю ночь мы провели вместе. Она ласковая, чистая, красивая.    Под утро сказала, чтобы шофер повез ее по другой дороге и, якобы - сломалась машина.    К рассвету они остановились в степи. Шофер спал в кабине, а казашка - в кузове. Всадники ее всю ночь искали. Подъехали, - а машина неисправна.    Вот и все. Ингушки больше боялись инцеста, чем своих вайнахов. Запихиваю на току ее в машину и в степь, потом она просит довезти ее до ближайшей балки, и так, пригнувшись, возвращается назад.    Армию тогда бабы любили, великое дело - империя для них".       Из Приаральских Кара-Кумов и Кызыл-Кумов экспедиция прошла в направлении Тургая. Большая степь. Горизонт движется, по краю бегут тысячные стада сайгаков.    Машина летит по накатанной колее среди травы и саксаульника. Откинув наверх брезент, мы с Крюковым подставляем лицо ветру, начальник с шофером в кабине, окна открыты, нет уже режущей глаза песчаной пыли. Грудь вдыхает тонкий запах саксаула, аромат на скорости такой густой и блаженный, что забываешь о суровом быте кочевья.    В благословенной степи чаще стали попадаться добротные юрты. Чистый скот и верблюды с забавными длинноногими малышами, любопытными, и с кучерявыми чубчиками, спускающимися на лоб, они напоминают мне молоденьких казашек с прическами "аля-Пугачева" по тогдашней моде.    У юрты резко затормозили. Вышла хозяйка, вынесла холодный айран с кусочками мягкого творога - божественный напиток. Как они на жаре сохраняют его? А хозяин повел нас с Крюковым, как молодых, показывать невесту на выданье в отдельной юрте. Подняв полог - заглянули вовнутрь. В чистом пространстве, застеленном коврами, сидела за ткацким станком девочка лет шестнадцати. Она подняла на нас серые глаза и улыбнулась, одета в длинный легкий сарафан, высоко под грудью подпоясанный. Такое беленькое личико встретишь не у каждой европейки. Не отрываясь от работы, опустила глаза, пальчики ловко перебирали узкое полотнище, что протянулось через всю юрту.    Кочевники разительно отличаются от оседлых, спокойнее и доброжелательнее. Казашка в степи сама выбирает себе жениха, любой ночью может приехать к ней.    Позднее Крюков женился, когда привез из экспедиции в Уссурийском крае молодую в Академгородок в дом отца-академика.