# Иваншан.

Всеволод Карлович Каринберг

Иваншан.


По склону, по склону я забираюсь в дубняки. Пахнет взрытой землей, - кабаны. Они хотя и дикие и чистые, а запах как на залежалом свином дворе. На гребне заметил след подошвы легких кедов. Судя по тому куда он шел, прямо и уверенно в "бардачки" на Сяо-чингоу, это мог быть только знающий лабиринт гребней и глубоких распадков, где можно бродить, запутавшись, целый день. Сейчас сезон в тайге поисков женьшеня, а след принадлежит Иваншану. После неожиданной смерти деда Лозового на кордоне Сяухи, который умер три года назад в одиночестве, выпив с похмелья полстакана женьшеневой настойки, все в поселке каждый сезон ищут его плантацию корня. Дед, проживший на Сяухи двадцать лет, не говорил о плантации даже молодой своей жене, которая и обнаружила его лежащим на веранде с сильными кровотечениями изо рта, носа, ушей и глаз. Мне кажется, что плантация - это миф, тем более, что ее искал даже колченогий, еле передвигающийся, Делюков с женой, встретил я их, прочесывающих падь на Пашигоу.

На солнечном склоне рассыпаны шарики оленьи, запах сенной трухи, да еще примешивается густой запах мускуса, гон у них, видно отошли потихоньку в распадок только-то, спугнул их. В пади поют птички-синички, шарят по стволам ильмов непоседы поползни. С шумом снялись с черемухи рябчики, стряхнули с ветвей последние листочки, запах переспелых черных плодов. В каменных россыпях пахнет мхом и лимонником. Речка шумит, воды много, тайфун был, залило перекаты, кружит поток под свежим буреломом. Жажда, а пить не могу, запах рыбьей чешуи, на нерест кунжа пошла. Я шлепаю вниз сапогами, распугивая рыбин под коряги и глубокие ямы, только хвосты и плавники мелькают. Заповедник имени убиенного браконьерами первого директора.

Вышел на дорогу, на простор пряных лугов, запахи меда с полей астрагалов и полевых хризантем, от цветущей леспедеции по обочинам. Забылся, опьянел словно, а тут вдруг принесло запах с пасеки Василенчихи, уху варят, значит, сети ставила, браконьерничает восьмидесятилетняя бабка, да ладно уж, не заповедник, да и я горячую уху не люблю. Услышал за поворотом у речки мотор, но не успел, только запах мотоциклетного дыма остался. Колькин мотоцикл, лысые протекторы. В протоке увидел сеть, перегораживающую поток полностью, вытащил нож и порезал ее по середине, пусть рыба проходит.

Чем ближе к поселку, тем гуще запах человеков. Потянуло горькой жженой картофельной ботвы с огородов, навозом от дач, словно курятники разбросанных на вырубках.

В поселок не хочется, но Иваншан обещал взять за корнем, придется зайти на пустыри среди низких бараков и крашеных палисадников частных хибар, окружающих врытые бункера овощехранилищ Базы тралового флота. На замусоренные улочки, где ни травки, только бродят в пыли тощие кошки и лениво вихляющие тощими задами собаки.

Подхожу к Бурьяновке с её ветхими заборами, затянутыми пропыленной драной сеткой, запахи человеческих испражнений от помоек, где роются куры и грязные свиньи. Вот где оскорбляется чувствительный нос. Туберкулез и дизентерия - обычное дело здесь. В 1975 году принят закон о бродяжничестве, срок - до 2 лет, его отменили только при Горбачеве. Бичи стали оседлыми.

Лето прошло, а в Бурьяновке все по-прежнему. Куры, что кроты, прорыли под загородками ходы, или перелазят как кошки из дровяных сараев в загончики под провисшей пыльной рыболовной сетью. Клумбы под окнами отгорожены штакетником, затянутым мелкоячеистой делью, заложенной понизу камнями, они заняты цветами и картошкой. Золотые туфельки с оторванными пряжками, заветные ларчики из ярких открыток сшитые, эмалированные тазы с проржавевшими насквозь донышками, - все это складировано на завалинках.

Зашел к Иваншану в темную квартиру, едва освещенную бледной лампочкой под темным закопченным потолком, у входа полуразвалившаяся печка-голандка. Пахнет мышами, и тоскливо двигают усами тараканы по углам. Обрывками фуфаек заткнуты щели между стенами и покатым полом. На столе кастрюли и кастрюльки с мятыми разнокалиберными крышками.

- Нет этого злыдня, а чтоб он сдох, не работает, матери алименты два года не плотит, последнюю копейку отбирает на вино, а меня, старуху, хоть когда угостил, у..., в милицию надо писать, живет, живет. - Ворчит девяностолетняя мать Иваншана.

- А у тебя, сынок, деньги есть? - Старуха в калошах из срезанных болотных сапог, изодранные донельзя кожаные перчатки с прорванными пальцами, нужны для повседневной работы по собиранию щепочек и бутылок.

Косит взглядом, протрусил в магазин Колька, уже приехали значит, как поджарая побитая собака. А в магазине запах плесени и мыла в коробках. Под поколотым стеклом прилавка американские ленд-лизовские бритвы врассыпную по цене 1копейка 10 штук, разные, по-моему, уже пользованные. На стеллажах туфли за 2 рубля с картонными подошвами и китайские кеды еще времен вечной дружбы. На вешалках развешаны платьица и рубашки, словно некогда их носили тощие люди, а потом вдруг взяли и все испарились разом из одежды. Вино, гнилой вермут, одеколон "Ландыш", консервы в томате, каменные пряники и бутылки лимонада без этикеток. На прилавке толстенная долговая книга с засаленными растрепанными страницами от постоянного употребления.

За прилавком пухлая розовощекая Марья продавщица, благодетельница, дающая в кредит. Тощие кокетки, все они ходят в выцветших платьицах, наверно ещё со своего детства, и старых трико, лямочки на голых ладышках вздернуты и всегда натянуты, держатся стайкой в стороне, - хлеб еще не завезли. Грань между девочками и пожилыми женщинами незначительна. Иваншана здесь нет.

На улице немые школьницы быстро обмениваются жестами и гримасами лица и рта - это вызывает отвращение, - они не замечают окружающих, особенно неприятны их мычащие звуки. В Преображении немые муж и жена никогда не разговаривают на людях жестами и потому у них приятные, добрые, милые, чистые лица. Дело не в немоте, а в жестах.

Иваншан оказался у Эдика. Во дворике "ИЖ" шаровой краски с разбитой фарой, прикрученной к рулю проволокой, зажигание - два оголенных провода, но работает!

В тесной кухоньке приторный запах стоит, на электроплитке жарятся нарезанные, как колбаса, свиные кишки, рядом на табуретке стоит другая сковорода с жареной кровью. Под лавкой стоит балён с осевшей, словно несвежая вода, где художник мыл кисти, темной кровью. На столе у кушетки бутыль вермута.

- Стой, лесник, скидывай карабин, - грозно сказал, копируя Лёху, пьяный Иваншан. - Зачем?

- Ха-ха, за стол с оружием сядешь? - В углу примостился невозмутимый Колька, на меня не смотрит, потянул стакан, собака шкодливый, утерся ладошкой.

- Заходил?

- Заходил, когда за корнем?

- Нет, завтра за рыбой. Я же таза, мне 30 хвостов положено, - хитро осклабился беззубым ртом пьяный Иваншан.

- Лесник, патроны надо?

- Патроны? А есть.

- Сейчас принесу. - Эдик ушел куда-то во двор, но быстро вернулся с обоймой.

- По воронам только пугать, пуля проходит в ствол, - заглянул в ствол карабина Колька.

- На тебя и такого хватит, дай-ка сюда, под корчами места много.

- Мы не в лесу, сначала споймай.

- Как тебя споймаешь, стреляешь ты с испугу, а потом деру даешь.

- А, сиди уж.

- На, потяни стакан, лесник.- Сидит пожилой мордастый мужик бельмастый.

Неловко, что смотрю на человека, а потом ловлю себя, что смотрю на бельмо в глазу его, лихорадочно перевожу взгляд в здоровый глаз, и становится более неловко, так как понимаю, что он заметил это, и ему как бы напомнили, что он инвалид. Совершенно другое дело Эдик, у него совсем глаза нет, только сморщенная кожа на том месте, и потому неловкости не испытываешь. Может, подразумеваешь, что бельмастый глаз видит.

У Иваншана ночью не мог заснуть на полу, в темноте по лицу и рукам бегали тараканы, лезли в волосы. Да и бабка ворочалась на высокой постели у стены, а в кладовке слышалось кряхтение и стоны, там на кушеточке Иваншан драл поджарую подругу.

Много позже пьяный Кузменко рассказал, как они в этот год нашли плантацию Лозового в полуторе километрах от моего кордона Сяухи. Младшего Иваншана отец обучил поиску корня, и тот нюхом вышел в маленькую падюшку, заваленную буреломом, где краем зацепился за плантацию, когда подтянулись Кузьменко, Делюков и отчим Сани-"вольного стрелка", они выкопали 87 корней.

По утру Иваншана уже не видно, все вернулось на круги свои, никуда мы не пойдем. Бурьяновка - ойкумена человечества, как сказал бы Пешков, - "на дне".


1