# Если Что...

Владимир А Кигель

ЕСЛИ ЧТО...


Это началось, когда ему стукнуло семьдесят один.

Вечерами, когда стрелки настенных дешёвых китайских часов приближались к девяти вечера, он подходил к окну и, глядя на то, что называлось там пейзажем, говорил:

- Ну вот. Ещё одна жизнь прошла.

За окном был Лос-Анджелес.

Но не тот, который показывают.

Не пальмы.

Не кабриолеты.

Не улыбающиеся люди с идеальными зубами.

Из его окна смутно виднелась парковка, провода на деревянных столбах и вывеска круглосуточной прачечной, где буква "А" не горела уже лет пять.

Иногда возле мусорных баков дрались еноты.

Иногда орали мексиканские подростки.

Иногда ничего не происходило вообще.

И именно это было хуже всего.

Постояв у окна пару минут, он шлёпал тапками в спальню, откидывал махровую простыню, прикрывавшую смятую постель, ложился на бок, рядом с похрапывающей женой и начинал делать вид, что уснёт.

Но сон не приходил.

Вместо сна приходило другое.

Сначала у него закладывало уши.

Как в самолёте.

Наступала полная тишина.

Исчезал гул холодильника.

Пропадал далёкий шум машин.

Трубы внутри стен переставали потрескивать, будто сам дом прекращал существовать.

Тишина становилась такой, словно мир набили ватой.

Он лежал неподвижно и ждал этого.

Этого.... нового...

Постепенно исчезала тяжесть тела.

Его ощущение.

Очень медленно.

Будто кто-то отвинчивал его от кровати невидимыми руками.

Позвоночник словно переставал держать на себе всё, что держал раньше..

Живот холодел.

Во рту появлялся металлический привкус.

А кожа, наоборот, становилась слишком чувствительной - как после сильного солнечного ожога.

Иногда ему казалось, что если в этот момент кто-нибудь дотронется до него пальцем, он закричит.

Потом приходил страх.

Короткий, животный.

Сердце начинало биться неровно, и в голове каждый раз мелькала одна и та же мысль:

" Инсульт."

Но нет. Ничего такого не происходило.

Зато через несколько секунд спина переставала чувствовать под собой матрас.

И..

Он начинал подниматься вверх.

Сначала - едва заметно.

Потом выше.

На несколько дюймов над кроватью.

Он не махал руками.

Не парил красиво, как в кино.

Просто висел в воздухе.

Старый человек в растянутой майке, с выпирающим животом и дрожащими ступнями.

Первое время он пытался кричать.

Однажды разбил лампу.

Потом привык.

Человек вообще привыкает почти ко всему, если это происходит достаточно регулярно.

А это стало происходить ежедневно.

Привыкал...

Главное было - не смотреть вниз сразу.

Потому что там оставался он сам.

Не тело.

Не призрак.

А как будто его предыдущая версия.

Старик на кровати тяжело дышал, чесал во сне шею, иногда что-то бормотал.

А настоящий он медленно поднимался выше - к потолку, к люстре, к знакомой трещине в штукатурке.

И каждый раз перед самым потолком где-то внутри всё съеживалось, возникал страх, паника.

Инстинкт орал, что сейчас будет удар.

Но удара никогда не было.

Потолок просто соглашался его пропустить.

Вещество мира вдруг становилось условностью.

Наверху была темнота.

Не космос.

Не небо.

И не сон.

Там пахло странно.

Иногда - мокрой пылью после дождя.

Иногда - горячим металлом метро.

Иногда - лекарствами из советской поликлиники.

А иногда там пахло детством.

Не воспоминанием о детстве.

А именно самим детством как веществом.

Как будто у времени был собственный запах.

Медленно плыли дома.

Улицы.

Обрывки чужих разговоров.

Иногда он слышал смех.

Однажды мимо него проплыл мальчик на велосипеде.

Мальчик ехал прямо по воздуху и плакал.

Однажды - женщина с рыбьей головой читала газету под тусклым фонарём, висевшим неизвестно на чём.

А однажды он увидел самого себя.

Молодого.

Тот летел навстречу - крепкий, злой, лет тридцати пяти, ещё не сломанный жизнью.

Они разминулись в чёрном воздухе.

Молодой посмотрел на старого с ненавистью.

И тихо сказал:

- Значит, вот чем всё кончилось...

После этого старик несколько дней боялся засыпать.

Хотя слово "засыпать" давно уже не подходило к тому, что с ним происходило.

Поначалу он был уверен, что сходит с ума.

Он пытался лечиться.

Знаменитый невролог-армянин в Глендейле, в кабинете над пахнущей пиццей пекарней, который принимал страховку Medical, сказал:

- Возрастные нарушения сна плюс гипнагогические эпизоды.

- И что делать?

Врач пожал плечами:

- Привыкай, дорогой. Возраст не лечится.

Кардиолог выписал таблетки.

Психиатр - другие таблетки.

После кветиапина он на время перестал летать, но начал чувствовать себя ходячим мёртвецом.

Сидел на кухне и по десять минут смотрел на ложку, не понимая, зачем она вообще существует.

Таблетки он выбросил.

Потом был старый русский врач. Тот долго молчал, слушая его, а потом спросил:

- Когда вы летаете... вам страшно или стыдно?

Это был первый человек, задавший правильный вопрос.

Потому что страшно было только сначала.

Позже остался стыд.

Стариковский стыд человека, который больше не понимает, что реально, а что нет.

Он никому не рассказывал.

Как объяснить такое?

"Здравствуйте. Мне семьдесят один, и каждую ночь я просачиваюсь сквозь потолок."

Это звучало унизительно.

Иногда он пытался бороться с этим по-своему.

Ставил перед собой бутылку водки и пил пока пилось. Напивался. Тошнило. Рвал.

Не помогало.

После такого полёты становились особенно тяжёлыми - будто воздух наверху превращался в густую тёплую воду.

Однажды он порезал ладонь перед сном, чтобы проверить, останется ли рана после "выхода".

Наверху кровь тоже была.

Только чёрная.

И очень медленная.

Но хуже всего было возвращение.

Его всегда дёргало вниз резко и жестоко.

Словно кто-то хватал крюком за внутренности.

Он падал обратно в тело с коротким глухим ударом.

После этого несколько минут невозможно было пошевелиться.

Сердце колотилось.

Пальцы были ледяные.

А кожа на лице пылала, болела и ощущалась чужой.

Каждое утро он первым делом подходил к зеркалу.

Проверить - совпадает ли человек внутри с тем, кто вернулся обратно ночью.


Жена сначала думала, что у него любовница.

Это было даже приятно.

В 71 год обнаружить, что тебя подозревают в измене, - почти комплимент.

- И шо такое, шо ты такой слабый, как весь высосанный из себя? - спрашивала она с издёвкой, стоя на кухне в халате с лимонами.

- Так я ж не сплю. Летаю.

- Не умничай. Ты ночью лежишь рядом. Я вижу, когда писять встаю. Но я не понимаю, когда ты успеваешь это делать днём?!

- Я не умничаю. Я именно летаю.

После этого она плакала.

Потом кричала.

Поначалу ездила с ним по врачам.

Потом начала следить.

И оказалось, что несколько раз он действительно исчезал.

Не "казалось исчезал".

Физически.

Она просыпалась ночью - кровать пустая, окно закрыто, входная дверь заперта, а мужа нет.

- Вот сволочь, - думала она! Таки блядует!

А в пять тридцать утра он снова обнаруживался в постели.

Иногда храпящий.

Иногда мокрый.

Однажды - с листьями в волосах.

- Ты издеваешься надо мной? - спросила она тогда.

Он вытащил из головы один лист.

Он был какой-то очень странный лист.

Тёмный.

Серебристый по краям.

Через час все листья высохли и рассыпались чёрной пылью.

После этого жена начала привязывать его к кровати.

Сначала бельевой верёвкой.

Потом простынями.

Потом купила в хозяйственном магазине ремни для крепления мебели при переезде.

Он не сопротивлялся.

Потому что сам был напуган.

Вечером она затягивала узлы с выражением человека, который пакует психическое заболевание в коробку.

А утром всё повторялось.

Верёвки оставались на месте.

Узлы - затянуты.

Он - в кровати.

Только иногда лежал не так.

Иногда поперёк.

Иногда ногами на подушке.

Однажды проснулся вообще в чужой пижаме.

Женской.

С кружевами.

- Ну всё, - сказала жена. - Я ухожу.

Он промолчал.

Потому что у него под ногтями была золотая пыль.

А на внутренней стороне руки - свежая татуировка.

Маленькая синяя птица.

Он никогда не делал татуировок.

Это же боль какая!

И страховкой не покрывается..

Жена перестала с ним разговаривать. Видимо внутри себя, она уже ушла от него.

А потом случилась история с Шагалом.

Он никому о ней не рассказывал.

Потому что даже по его меркам это звучало слишком.

Той ночью наверху пахло краской и дождём.

Он долго летел сквозь какую-то тёмную синюю пустоту, пока не увидел светящиеся окна.

Париж.

Хотя он никогда раньше не был в Париже и узнал его исключительно потому, что "ну а что это ещё могло быть".

Он влетел в мастерскую через открытое окно.

Там стоял старик с кистью.

Маленький.

Лысый.

С грустными глазами.

Старик долго смотрел на Михаила.

Потом спокойно сказал по-русски:

- Не двигайтесь.

- Почему?

- Вы очень хорошая еврейская трагедия.

И начал рисовать.

Михаил висел под потолком в майке и тапках почти сорок минут.

У него затекла нога.

- Может, хватит?

- Нет.

- Почему?

- У вас правильное лицо.

- Какое?

- Лицо человека, который случайно пережил своё время.

Потом Шагал вдруг спросил:

- Вы тоже иногда не понимаете, живы ли вы?

- Постоянно.

Художник кивнул.

Как коллега.

Перед уходом Михаил заметил на столе варёное яйцо и машинально взял его с собой.

Почему - он не знал.

Утром яйцо лежало у него в кармане халата.

Вынес к столу. Положил. На завтрак.

Жена долго смотрела на яйцо.

Потом сказала:

- Всё. Я больше не могу. Совсем.

- Из-за яйца?

- Из-за всего.

Ну. да. Он понимал её. Ведь он теперь исчезал не только в пространстве, но и во времени.

С ним стало невозможно жить.

Он мог проснуться и спросить:

- А где Брежнев?

Или вдруг начать собираться на работу, которой у него не было уже двадцать лет.

Однажды ночью она нашла его на кухне.

Он сидел в темноте и плакал.

- Что случилось?

- Я только что видел маму.

- Во сне?

- Нет... в 1958 году.

После этого она долго молчала.

Потом села напротив.

И очень усталым голосом спросила:

- Миша... ты хотя бы понимаешь, насколько как это всё неудобно перед людьми?

Это была, пожалуй, самая честная фраза, которую он слышал за всю жизнь.

И ушла.

Куда она пойдёт? С этими ценами на рент?

Стало жалко её.

А через неделю раздался звонок в дверь.

Вернулась?

Но нет. Пришла полиция.

Двое.

Один молодой, второй толстый мексиканец с лицом человека, которого уже ничем нельзя удивить.

- Вы - Михаил Берман?

- К сожалению, да.

- Вы знакомы с Марком Шагалом?

Он поперхнулся. Долго молчал.

Потом сказал:

- Смотря когда.

Полицейские переглянулись.

Оказалось, в частной коллекции в Париже обнаружили неизвестную картину Шагала.

На ней был изображён летящий над городом старик в майке, тапках и с очень узнаваемой татуировкой синей птицы на руке.

Эксперты подтвердили подлинность.

Картина датировалась 1972 годом.

Проблема заключалась в том, что татуировка появилась у него только месяц назад.

- Вы можете это объяснить? - спросил толстый полицейский.

- Нет, - честно сказал старик. - Но я и Bluetooth до конца не понимаю.

Полицейский неожиданно кивнул.

Как человек, согласный с чем-то очень личным.

Он с новой силой начал пытаться лечиться.

Нормальная медицина перестала даже делать вид, что понимает происходящее, в его жизнь хлынул весь эмигрантский лечебный набор.

Травы от бабушек из лесов Сибири до её покорения Ермаком.

Настойки из чеснока, каких-то жуков, яиц комаров или что там еще.

Мужчины в льняных рубашках.

Женщины с голосами, будто они родились уже сразу на том свете.

Один китайский специалист в Монтерей-Парке долго щупал ему пульс, потом сказал:

- У вас слишком открыта печень.

- А как закрыть?

Китаец посмотрел на него с разочарованием.

- Вы всё превращаете в шутку. Поэтому энергия не уважает вас.

Он выписал ему сушёный корень чего-то, похожего на мёртвую крысу.

Корень надо было варить три часа.

Воняло так, будто в квартире умер средневековый аптекарь и до сих пор там лежит.

Ночью старик действительно не улетел.

Зато два дня не мог нормально видеть левым глазом.

Потом были иглы.

Маленькая кореянка в белом халате воткнула в него столько металла, что он выглядел как плохо собранный дикобраз.

- Сегодня не летайте, - строго сказала она.

- Постараюсь.

- Нет. Серьёзно.

Он даже обиделся.

Как будто она попросила его не курить возле бензоколонки.

Однажды он пошёл к мужчине, который называл себя "квантовым регрессологом".

Тот жил над магазином шин.

Это почему-то сразу внушало доверие.

В комнате пахло сандалом и кошками.

Регрессолог носил фиолетовый жилет и говорил так, словно постоянно озвучивал трейлер собственной биографии.

- Ваше тело находится в вибрационном конфликте с временным потоком.

- А у вас скидки для пенсионеров есть?

Тот не засмеялся.

Это был плохой знак.

За триста долларов регрессолог выяснил, что в прошлой жизни Михаил был "алхимиком из Лангедока".

- Я в этой жизни бухгалтером еле выжил, - сказал старик. - Какой ещё алхимик?

Но хуже всех оказалась гадалка.

Её звали Лолита.

Хотя выглядела она как директор советской овощебазы, ушедшая в сатанизм.

Она принимала в маленьком помещении между ремонтом телефонов и магазином свадебных платьев.

На двери висела табличка:

"ПОТОМСТВЕННАЯ ВЕДЬМА.

СНЯТИЕ ПОРЧИ.

ВОЗВРАТ МУЖА.

ПРОБЛЕМЫ С ДОКУМЕНТАМИ - ОТДЕЛЬНО."

Это его насторожило.

Внутри всё было красное.

Красные шторы.

Красные свечи.

Красный диван.

Даже аквариум почему-то светился красным.

Старик сел.

Лолита молча смотрела на него минуты две.

Потом побледнела.

- Ой.

- Что "ой"?

- Вы где были вчера ночью?

- Дома. Наверное.

- Нет.

Она перекрестилась.

Потом ещё раз.

Потом зачем-то понюхала воздух возле него.

- От вас пахнет...

- Чем?

- Тысяча девятьсот восемьдесят третьим годом.

Старик вздохнул.

- Опять.

- Что значит "опять"?!

- Мне уже говорили.

Это была ложь, но ему хотелось поддержать разговор.

Лолита вскочила и начала ходить по комнате.

- Нет-нет-нет... Это очень плохо... У вас временной разрыв...

- У меня давление.

- Вы не понимаете! Вы... как дырка!

- Спасибо.

- Через вас утекают годы!

- У меня через страховку деньги утекают быстрее.

Она резко остановилась.

Прищурилась.

- Вы встречали мёртвых?

- Конечно. Я живу в Лос-Анджелесе. Тут половина людей внутри уже мёртвые.

- Я серьёзно!

- И я.

Лолита достала карты.

Старые, затёртые.

Начала раскладывать.

Вдруг замерла.

Потом медленно подняла глаза.

- Этого не может быть.

- Чего?

- У вас выпал Шут.

- Ну и?

- Три раза подряд.

- Может, карты просто хорошо меня знают.

Но гадалка уже не слушала.

Она смотрела куда-то ему за плечо.

Лицо её постепенно менялось.

- Кто там стоит? - тихо спросила она.

Старик обернулся.

Никого.

Когда он повернулся обратно, Лолита уже плакала.

- Уходите.

- Но вы ещё даже не сняли порчу.

- УХОДИТЕ!

- Деньги хоть вернёте?

- НЕТ!

Он вышел на улицу.

Постоял.

Потом вернулся и осторожно постучал.

- А парковку вы валидируете?

Изнутри донёсся крик:

- ПОШЁЛ ВОН ИЗ МОЕГО ВРЕМЕНИ!

После этого всё стало хуже.

Или лучше.

Он уже не понимал.

Полёты теперь происходили не только ночью.

Иногда он "соскальзывал" прямо днём.

Мог стоять в Ralphs возле замороженной рыбы - и вдруг обнаруживал, что вокруг 1986 год.

Те же полки.

Только люди моложе.

Музыка другая.

Цены смешные.

Аж плакать хочется!

Однажды он целых двадцать минут ходил по старому одесскому двору на Торговой 5, пока какой-то мальчик не спросил:

- Дядя, вам плохо?

И тогда он понял страшное.

Мальчик был он сам.

После этого он решил, что пить теперь будет только самый дорогой коньяк.

Потому что невозможно жить, зная, что можно не успеть всё попробовать и в это же самое время понимать, что испытываешь пространственно-временной распад личности.

Надо выбирать, что пьёшь.

А потом случилось вотчто.

Через несколько месяцев Михаил вообще не вернулся домой утром.

То есть вернулся.

Но не вниз.

Не домой.

Он летел уже очень долго.

Часами.

Впервые без страха.

Без боли.

Без возраста.

Мимо него плыли улицы, люди, обрывки лет, голоса.

Молодая жена.

Мама.

Одесса.

Шагал.

Лолита.

Китаец с открытой печенью.

Всё это медленно проплывало мимо, как станции метро.

А потом впереди появился свет.

Не божественный.

Хуже.

Казённый.

Свет американского офиса.

Перед ним возникло огромное помещение.

Что-то среднее между советским ЖЭКом, DMV и чистилищем для людей с плохими документами.

Над входом мигала электронная табличка:

"СЕЙЧАС ОБСЛУЖИВАЕТСЯ: В-1842"

Внутри стояли пластиковые стулья.

Сидели люди.

Некоторые прозрачные.

Некоторые - нет.

Один мужчина вообще был без головы и нервно заполнял анкету.

Причём очень старательно.

В углу висел автомат с кофе и табличкой:

"НЕ РАБОТАЕТ С 1987 ГОДА"

Михаил подлетел к окошку.

За стеклом сидела женщина с лицом вечной работницы собеса.

Она жевала что-то и не поднимала глаз.

- Фамилия?

- Берман.

- Имя?

- Михаил.

Она начала печатать.

Потом вдруг замерла.

- Ой.

- Что "ой"?

- Вас потеряли.

- В каком смысле?

Она повернулась в темноту:

- Сёма! Иди сюда! Потеряшка нашёлся!

Появился толстый ангел.

С крыльями.

Но в мятой рубашке и с пластиковым бейджиком:

"СТАЖЁР"

Ангел посмотрел на Михаила и побледнел.

- Господи... Вы ещё живы?

- А что, не должен?

- Да вас ещё в восемьдесят втором должны были забрать после наркоза!

- Так забирайте.

- Уже поздно.

- Почему?

Ангел полистал бумаги.

- Вы слишком долго прожили. Теперь вы считаетесь сложившимся.

- Это хорошо?

- Это неудобно.

Потом они долго искали его дело.

Не могли найти.

Потом нашли.

В коробке с надписью:

"РАЗНОЕ / ЕВРЕИ / НЕПОНЯТНОЕ"

Михаил даже не обиделся.

Потому что это было самое точное описание его жизни.

Женщина в окошке надела очки.

- Так... ага... вот.

- Что там?

- "Объект ошибочно подключён к системе транзитного перемещения душ".

- Чего?

- Вы летали вместе с умершими.

- Кто это придумал?

Женщина пожала плечами.

- IBM.

- При чём тут IBM?!

- Они всем занимались в семидесятых.

Михаил сел на пластиковый стул.

Стул жалобно заскрипел.

- То есть... вся моя жизнь была ошибкой?

Женщина подняла глаза.

- Не больше, чем у остальных.

Где-то в глубине помещения электронный голос сказал:

- ТАЛОНЧИК А-742! ОКНО ШЕСТЬ!

И тут Михаил вдруг начал смеяться.

Сначала тихо.

Потом сильнее.

Потом уже не мог остановиться.

Потому что внезапно понял главное.

Никто ничего не понимает.

Ни врачи.

Ни гадалки.

Ни Бог.

Вся вселенная держится на людях, которые делают вид, что знают, что делают.

А на самом деле просто перекладывают папки.

- А жена? - спросил он сквозь смех.

Женщина достала толстую папку.

"БЕРМАН. НОЧНЫЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ."

Внутри лежали её заявления:

"Муж ночью улетает."

"Верните мужа."

"Муж вернулся, но это уже какой-то другой муж."

"Если он опять окажется в 1974 году - пусть купит нормальный сервиз."

Михаил вытер слёзы.

- А Шагал?

Ангел махнул рукой.

- Шагал вообще много чего видел.

- А почему я всё время возвращался обратно?

Женщина посмотрела в бумаги.

- Тут написано.

- Что?

Она поправила очки.

- "Объект демонстрирует устойчивую привязанность к земному существованию: к чаю, тапкам, привычному страданию, оливье и куриным бабушкиным котлеткам."

Михаил помолчал.

- Котлеты были хорошие...

Ангел кивнул с уважением.

Потом достал огромный штамп.

ГРОХНУЛ им по папке.

И сказал:

- Ладно. Оставляем.

- Где?

- В жизни.

- А разве можно?

Ангел пожал плечами.

- После семидесяти одного года уже неудобно отменять.

И в этот момент Михаил почувствовал тяжесть тела.

Больную поясницу.

Матрас.

Шум труб.

Утренний Лос-Анджелес.

Он открыл глаза.

За окном орали мексиканские подростки.

Где-то ругались соседи.

Всё было на месте.

Он медленно сел.

Пошёл на кухню.

На столе лежал жёлтый канцелярский бланк с синей печатью.

"ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ В РЕАЛЬНОСТИ ВРЕМЕННО ОДОБРЕНО"

Ниже от руки было приписано:

"Если снова встретите Шагала - не позируйте."

А ещё ниже, другим почерком:

"И перестаньте летать по ночам.

Соседи могут пожаловаться. Всего вам. Если что - звоните.

Искренне ваш, ангел-стажёр Сёма"

Михаил долго смотрел на бумагу.

На бланке был номер телефона.

Без кода страны.

Без объяснений.

Он стоял с этим листком минут пять.

Ну, и как жить дальше?

Что делать?

Кто виноват?

О! Кажется Михаил начинал понимат классику...

Тогда он решился..

Набрал номер.

В трубке долго трещало.

Щёлкало.

Как будто соединяли разные эпохи.

Потом усталый женский голос сказал:

- Отдел временных аномалий. Слушаю.

Михаил помолчал.

- Это Берман.

Тяжёлый вздох.

- Господи... Вы опять?

- Нет. Пока нет. Я просто хотел спросить...

- Что?

Он посмотрел в окно.

На провода.

На прачечную без буквы "А".

На утренний Лос-Анджелес.

И неожиданно улыбнулся.

- А если что?

На том конце тоже помолчали.

Потом женщина сказала:

- Ну... если что - летите вверх. Мы вас там уже знаем.

И связь оборвалась.

Ту-ту-ту...

Михаил нажал на красную кнопку своего телефона.

Постоял.

Потом поставил чайник.

Открыл холодильник.

Потому что что бы ни происходило с человеком -

пространственно-временной распад личности,

мистика,

одиночество,

старость,

ошибка во вселенной - утром всё равно хочется чаю.

И яичницу-глазунью.

Особенно если ночью опять куда-то предстоит лететь.

Если что.....


Владик,

5/24/2026