# Вино

Владимир А Кигель

Вино


Amarone стареет тяжело.

Слишком много солнца.

Слишком много сахара.

Слишком много южного упрямства.

Молодым оно почти всегда пытается произвести впечатление.

Слишком громкое.

Слишком тёплое.

Слишком уверенное в собственной силе.

Но тогда оно пока еще Valpolicella.

Некоторые вина вообще плохо переносят молодость.

Им нужно время,

чтобы устать от самих себя.

Только тогда начинают появляться:

тишина,

тело,

сладковатые запахи фруктов,

ощущение почвы под ногами,

медленное достоинство старых вещей.

Вино умеет ждать.

Некоторые люди -

тоже.

Время.

Пыль.

Бутылки.

Пробки.

Воздух.

Ожидание.

Вино терпит.

Primitivo стареет иначе.

Шумнее.

С вареньем,

сливой,

алкоголем,

слишком громким августом.

Некоторые вина вообще не умеют становиться тихими.

Даже через двадцать лет в них всё ещё остаётся ощущение раскалённого камня, пыли, тяжёлого воздуха и людей, которые разговаривают слишком быстро и близко.

Но иногда именно это спасает их от старости.

Старые Bordeaux этого не понимают.

Bordeaux вообще считают себя воспитаннее остальных.

Особенно те, что пережили хорошее десятилетие.

Они любят:

правильные бокалы,

спокойные голоса,

длинные паузы,

людей, умеющих произносить слово "терруар" с серьёзным лицом,

класть бокал боком на белую салфетку,

и сплёвывать вино, просто пополоскав им рот.

Иногда это даже смешно.

Некоторые бутылки проводят всю жизнь в ожидании человека, который якобы сумеет их "понять".

А потом их открывают люди, больше озабоченные фотографией бутылки, чем самим вином.

Белые вина стареют тревожнее.

Им вообще труднее взрослеть достойно.

Слишком тонкая жизнь.

Слишком цитрусовая, хрупкая и чуть пузырящаяся.

Слишком много воздуха вокруг.

Некоторые из них умирают неожиданно быстро.

Как люди, которые всю жизнь казались лёгкими и счастливыми, а потом вдруг исчезли раньше остальных.

Châteauneuf-du-Pape стареет иначе.

Ему вообще кажется, что время придумали не для него.

Даже старым в нём иногда остаётся что-то провансальское:

тёплый камень,

лаванда,

дорога к старому шато,

и долгий вечер за столом с бокалом и удивительным козьим сыром "Rocamadur".

Некоторые вина умеют сохранять солнце дольше людей.

И всё-таки с возрастом почти любое вино начинает понимать одну неприятную вещь.

Не так уж важно,

что именно пьют люди.

Гораздо важнее -

с кем.

Иногда дешёвое деревенское вино, выпитое ночью на кухне с человеком, которого не хочется отпускать, переживает лучшие Bordeaux.

А иногда бутылка, которую берегли двадцать лет, умирает за столом, где всем давно скучно друг с другом.

Старые вина это чувствуют сразу.

Мы вообще очень хорошо чувствуем тишину между людьми.

Мы относимся к этому с понимнием.

Мы, мол, вообще многое видели.

Плохие браки.

Хорошие разводы.

Юбилеи, которые так и не случились.

Одиноких людей, разговаривающих с бокалом.

Очень богатых людей, не чувствующих вкуса.

И бедных, которые пили дешёвое деревенское вино так бережно, будто держали в руках время.

Некоторые бутылки умирают раньше, чем их открывают.

Это довольно печальная форма человеческой любви.

Люди вообще любят откладывать счастье.

"На потом".

"На особый случай".

"Когда соберутся правильные гости".

Потом гости стареют.

Или умирают.

Или перестают разговаривать друг с другом.

А бутылка всё стоит.

И ждёт.

Пыль медленно ложится на стекло.

Пробка начинает пахнуть подвалом.

Вино замирает.

Старые вина вообще постепенно перестают быть напитком.

И становятся временем.

В подвалах вина рассказывают друг другу истории.

Никто никуда не торопится.

Молодые бутылки сначала любят говорить о себе:

об урожае,

о солнце,

о новых дубовых бочках,

о высоких оценках,

о том, как какой-то критик назвал их "революцией".

Потом проходят годы.

И разговоры становятся другими.

Старые вина вообще редко говорят о вкусе.

Гораздо чаще -

о людях.

- Меня открыли слишком рано, - однажды сказало молодое Barbaresco.

Старые бутылки промолчали.

Такие вещи случаются часто.

Потом из дальнего угла подвала тихо отозвалось Bordeaux:

- Это ещё ничего.

Меня двадцать лет берегли для примирения двух братьев.

Они так и не помирились.

Некоторое время все молчали.

Пыль медленно оседала на стекло.

Потом старое Rioja устало произнесло:

- Люди вообще редко успевают к тому моменту, который сами себе придумывают.

После этого долго никто не говорил.

Только где-то потрескивала старая пробка.

Потом вдруг раздался немного смущённый голос:

- А меня выпили под рыбу.

Из пластмассовых стаканов.

В подвале повисла тишина.

Даже молодые вина ничего не сказали.

Наконец старое Barolo медленно спросило:

- И как?

Бутылка некоторое время молчала.

Потом тихо ответила:

- Честно говоря...

это был очень хороший вечер.

Потом очень старое Burgundy вдруг сказало:

- А меня вообще однажды пили из чайных чашек.

Молодые вина тихо засмеялись.

Но старые -

нет.

Старые вообще понимают про людей гораздо больше.

- И что? - спросило Barolo.

- Ничего, - ответило Burgundy.

- Просто шёл снег.

На кухне было тепло.

И никто никуда не торопился.

После этого в подвале снова стало тихо.

Пыль медленно ложилась на бутылки.

Где-то наверху продолжалась человеческая жизнь:

люди ссорились,

старели,

копили деньги,

откладывали счастье,

берегли бутылки для "особого случая".

А вино продолжало ждать.

Потому что хорошие вина вообще умеют ждать дольше людей.

Особенно -

некоторых.

Многие старые вина, почесав пробки задумались...

Как так?

Где логика?

Некоторые бутылки всю жизнь ждут:

правильной температуры,

идеальных бокалов,

особого случая,

людей, умеющих долго говорить про табак, кожу и послевкусие.

А потом умирают где-нибудь в шкафу рядом с пыльным сервизом.

И, возможно, так никогда и не узнают,

что иногда пластмассовый стакан или чайнач чашка оказывается важнее хрусталя.

Если человек смеётся правильно.

И если рядом сидит тот,

с кем не хочется уходить домой.

Или, наоборот .

Хочется.


Владик,

6/2026