# Приближается Звук 1.0

Владимир А Кигель

ПРИБЛИЖАЕТСЯ ЗВУК 1.0


1.

В четверг,

ближе к вечеру,

в Наума Борисовича Бершадского вселился дух.

Произошло это совершенно некстати.

День вообще был довольно хороший.

Тёплый,

не по-январски.

В Пламмер-парке Бершадский выиграл у Тененбойма две партии в шахматы,

проиграл одну,

потом долго сидел на лавочке,

глядя,

как мексиканцы чинят полив.

После этого зашёл в "Нью-Йорк Дели",

купил молоко,

хлеб,

два куска сыра

и русскую газету.

Что ещё нужно старому человеку.

Оказалось -

дух.

Возле Санта-Моники он неожиданно остановился перед новой церковью.

Или синагогой.

Или чем-то промежуточным.

Над входом было написано:

"Евреи за Христа".

Бершадский некоторое время читал вывеску,

морща лоб.

Получалось странно.

Христа,

насколько он помнил,

евреям всю жизнь ставили в вину.

А тут -

за.

Он осторожно открыл дверь.

Внутри пахло дешёвым освежителем воздуха

и старой одеждой.

- А-а-а, Наум Борисыч, -

обрадовалась баба Дуся с Курсон-авеню.

- А мы тут как раз спасаемся.

Бершадский насторожился.

Последние годы все вокруг чем-нибудь спасались:

- от сахара,

- от давления,

- от одиночества,

- от иммиграционной службы,

- от депрессии,

- от родственников,

- от старости.

Но пока без особенного результата.

- Бог вас любит, -

сообщила баба Дуся.

- Особенно евреев. С вас, с первых, спрос будет.

Бершадский не любил,

когда с него спрашивали.

Хватит.

Наотвечался.

То за дочь.

То за ветеранов.

То за телефонный счёт.

Особенно за телефонный счёт.

Одиннадцать долларов за разговор с Нью-Йорком.

Дочь клялась,

что не звонила.

Но не воздух же звонил.

- А новым прихожанам у нас бесплатный план от AT&T, -

небрежно добавила баба Дуся.

Бершадский замолчал.

Вот это уже был разговор.

2.

Молиться Бершадский не любил.

Во-первых,

не умел.

Во-вторых,

в его возрасте уже поздно было начинать новые отношения с Богом.

Но бесплатный месяц разговоров -

это всё-таки бесплатный месяц разговоров.

Тем более для Вали.

Дочь жила с ним уже третий год.

По документам -

не жила.

По документам она была "подруга".

Америка вообще любила странные формулировки.

Дочь с отцом жить почему-то не могли,

а любовница -

пожалуйста.

Когда Бершадский впервые услышал это от social worker,

он даже не сразу обиделся.

Слишком устал.

Всё равно пришлось привыкать.

К маленькой квартире.

К английскому языку.

К фуд-стемпам.

К тому,

что его дочь по вечерам плачет в ванной,

думая,

что он не слышит.

- Ну что,

будем молиться? -

спросил, подходя, какой-то мужчина в свитере.

Кажется,

Онежский.

Бершадский пожал плечами.

- Молитесь.

Через минуту они уже стояли вокруг него кружком,

взявшись за руки.

- Услышь нас, Господи, -

торжественно сказал Онежский.

- Услышь, -

подхватили остальные.

Бершадский закрыл глаза.

Ему вдруг стало ужасно стыдно.

Как будто он участвует в чём-то не совсем приличном.

Как будто продаёт что-то важное

за бесплатный телефонный план.

"Старый дурак", -

подумал он.

И в этот момент Онежский вдруг громко сказал:

- И ты,

Дух Святой,

войди в него!

Бершадский вздрогнул.

Потому что именно потом то и произошло.

3.

Сначала ничего особенного не случилось.

Он дошёл домой.

Снял сандалии.

Надел тапочки.

Поставил молоко в холодильник.

Повесил пакет на ручку шкафа.

Потом сел в кресло

и включил телевизор.

Там кто-то судился.

Или разводился.

В Америке по телевизору все время кто-нибудь судится или разводится.

Бершадский уже начал дремать,

когда вдруг услышал голос:

- Дочь вашу как зовут?

Он медленно открыл глаза.

В комнате никого не было.

Телевизор продолжал бормотать по-английски.

- Валя, -

осторожно сказал Бершадский.

- Хорошее имя, -

отозвался голос.

- Советское.

Бершадский замер.

- Кто здесь?

- Это сложный вопрос, -

сказал голос после паузы.

- Особенно в вашем возрасте.

Бершадский почувствовал,

как внутри живота медленно разливается холод.

- Вы...

кто?

Некоторое время голос молчал.

Потом тихо произнёс:

- Ночь.

Улица.

Фонарь.

Аптека.

Бершадский побледнел.

Он не был большим любителем поэзии,

но эти строчки почему-то знал.

Именно это испугало его сильнее всего.

Потому что если внутри тебя начинает читать стихи неизвестно кто -

дело плохо.

Очень плохо.

4.

Первым делом Бершадский решил,

что сходит с ума.

Это было логично.

Возраст.

Давление.

Америка.

Потом решил,

что у него инсульт.

Потом -

что всё-таки Бог.

Но Бог,

как ему казалось,

должен был говорить иначе.

Серьёзнее.

А этот голос разговаривал с ним так,

будто слегка над ним смеялся.

- Вы напрасно паникуете, -

сказал голос.

- Хотя,

конечно,

ситуация довольно унизительная.

- Для кого? -

прошептал Бершадский.

- Для нас обоих.

После чего голос тяжело вздохнул

и произнёс:

- Александр Блок.

Бершадский молчал.

- Какой ещё блок?

- Поэт.

- А-а...

Из русских.

- Слава Богу,

не из французских.

- Так вы умерли.

- Это,

сударь,

не повод для неуважительного тона.

Бершадский осторожно потрогал собственную голову.

Голова была горячая.

Живая.

Снаружи всё оставалось прежним:

- холодильник урчал,

- телевизор шумел,

- за окном проехала пожарная машина,

- соседи сверху двигали мебель.

Но внутри него,

где-то глубоко,

сидел русский поэт.

И это было совершенно невыносимо.

5.

- Я хочу выйти, -

сказал Блок.

- Куда?

- Из вас.

- Так выходите.

- Не могу.

- Почему?

- Потому что вы,

к сожалению,

не поэт.

Бершадский даже обиделся.

- И слава Богу.

- Не уверен.

Некоторое время оба молчали.

Потом Блок неожиданно сказал:

- У вас очень печальная душа.

- Это у меня просто сахар.

- Нет.

Сахар - отдельно.

Бершадский встал.

Пошёл на кухню.

Налил себе воды.

Руки дрожали.

- И что теперь?

- Теперь вам придётся написать стихи.

Стакан звякнул о стол.

- Мне?!

- Хотя бы одно настоящее стихотворение.

Иначе я останусь здесь. В вас.

Бершадский сел.

Очень медленно.

Потому что почувствовал:

это может быть надолго.

И именно в этот момент в квартиру вошла Валя.

Она устало прислонилась к двери,

снимая туфли.

Пожелтевшие от сигарет пальцы.

Тонкие плечи.

Лицо женщины,

которая слишком рано поняла,

что жизнь не обязана быть счастливой.

- Пап,

ты ел?

Бершадский посмотрел на неё -

и вдруг услышал внутри себя тихий,

почти нежный голос:

- Вот об этом и пишите.

6.

Ночью Бершадский действительно начал писать стихи.

Вернее,

сначала он просто сидел на кухне,

в майке

и старых кальсонах,

глядя на чистый лист бумаги.

Рядом шумела Санта-Моника.

Кондиционер завывал,

как старый больной зверь.

- Ну? -

нетерпеливо спросил Блок.

- Что ну?

- Пишите.

- Я не умею.

- Никто не умеет.

Потом привыкают.

Бершадский тяжело вздохнул.

Ему было семьдесят четыре года.

Он пережил войну,

Рыбницу,

Куцого,

смерть Бебы,

эмиграцию,

AT&T,

американскую медицину

и хлеб, как из ваты.

Но никогда ещё не чувствовал себя настолько беспомощным.

Он посмотрел на бумагу.

Потом написал:

"Валя".

- Уже лучше, -

одобрил Блок.

- Что лучше?

Это имя.

- Поэзия вообще начинается с того,

что человек вдруг замечает:

другой человек существует.

Бершадский задумался.

Это прозвучало неожиданно серьёзно.

Он снова посмотрел на лист.

Потом медленно написал:

"Валя курит ночью на кухне".

И замер.

Потому что вдруг увидел это со стороны.

Тонкие пальцы.

Жёлтый свет.

Пепельницу из-под маргарина.

Усталое лицо дочери.

И что-то больно сжалось внутри.

- Продолжайте, -

тихо сказал Блок.

7.

К четырём утра Валя уже была уверена,

что отец сходит с ума.

Сначала он разговаривал сам с собой.

Потом начал ходить по квартире.

Потом плакал.

Потом смеялся.

Теперь сидел на кухне

и что-то быстро писал.

Иногда бормоча:

- Нет...

не так...

не так...

Валя стояла в коридоре босиком,

обняв себя руками.

Ей вдруг стало страшно.

По-настоящему.

Не за квартиру.

Не за деньги.

Не за грин-карту.

За него.

Потому что старики,

когда начинают разговаривать сами с собой,

обычно движутся только в одну сторону.

Она осторожно вошла на кухню.

- Пап...

Бершадский поднял голову.

Глаза у него были совершенно странные.

Молодые почти.

- Ты чего не спишь?

- А ты?

Он вдруг смутился.

Прикрыл рукой листок.

Как школьник.

- Ничего.

Так...

Валя подошла ближе.

- Ты плакал?

- Это не я.

- А кто?

Бершадский хотел ответить:

"Александр Блок".

Но понял,

что тогда всё станет совсем плохо.

Поэтому только махнул рукой.

- Возраст.

Валя молча поставила чайник.

И вдруг тихо сказала:

- Мамка тоже по ночам не спала под конец.

После этого оба замолчали.

Потому что имя Беба в этой квартире почти не произносилось вслух.

Слишком больно.

8.

- У вас была хорошая жена, -

сказал Блок,

когда Валя ушла спать.

- Да.

- Вы её любили?

Бершадский долго молчал.

Потом пожал плечами.

- Тогда так не говорили.

- А как говорили?

- Мы сошлись. Нормальная женщина.

Блок тихо засмеялся.

Не зло.

Скорее печально.

- Иногда мне кажется,

что вся русская любовь держалась на слове "нормальный".

Бершадский усмехнулся.

Потом неожиданно сказал:

- Она перед смертью всё просила открыть окно.

Ей казалось,

воздуха мало.

- И вы открывали?

- Конечно.

- А сейчас?

- Что сейчас?

- Окно.

Бершадский не понял.

Но всё-таки встал.

Подошёл.

Открыл.

Ночной воздух вошёл в кухню -

тёплый,

лос-анджелесский,

с запахом пыли,

шин

и океана.

И вдруг Бершадский почувствовал,

что плачет.

Тихо.

Беззвучно.

Как плачут старые люди,

которые слишком долго держались.


9.

Через несколько дней Бершадский начал замечать вещи.

Раньше он их не видел.

То есть глазами,

конечно,

видел.

Но не замечал.

Например,

утренний свет на подоконнике.

Или то,

что Валя,

когда нервничает,

всегда трёт большим пальцем край кружки.

Или как шумят пальмы ночью.

Не как деревья.

А как вода.

Это было неприятно.

Словно внутри него открылась какая-то лишняя чувствительность,

без которой раньше жилось спокойнее.

- Поздравляю,

-

сказал Блок.

-

Начинается.

- Что начинается?

- Поэзия.

К сожалению.

Бершадский тяжело посмотрел на окно.

- А можно обратно?

- Обычно нет.

10.

Валя всё чаще наблюдала за отцом украдкой.

Он изменился.

Не сильно.

Но пугающе.

Раньше он жил,

как старый механизм:

- телевизор,

- магазин,

- парк,

- шахматы,

- таблетки,

- сон.

Теперь между этими вещами появились паузы.

Он мог вдруг остановиться посреди кухни

и смотреть в окно.

Или долго держать в руках яблоко.

Или переспросить:

- Валя...

а тебе здесь одиноко?

От таких вопросов ей становилось не по себе.

Потому что раньше отец подобных вещей не спрашивал никогда.

Однажды вечером она застала его возле шкафа.

Бершадский держал в руках ножны.

Те самые.

Без сабли.

Он осторожно проводил пальцем по потёртой надписи:

"На вечную память".

- Пап...

Бершадский вздрогнул.

- А?

Нет...

ничего.

Но Валя вдруг увидела,

что он плачет.

Не как старик.

Не жалко.

А как человек,

который вдруг слишком поздно что-то понял.

11.

- Вы всё испортили,

-

сказал Блок ночью.

- Что?

- Вашу жизнь.

Бершадский даже не обиделся.

Потому что сам иногда думал так же.

- А у кого не испорчена?

Блок замолчал.

Потом тихо произнёс:

- У всех.

Но не все это замечают.

Некоторое время они сидели молча.

За окном проехал автобус.

В кухне тикали дешёвые часы.

Валя кашлянула во сне.

И вдруг Бершадский сказал:

- Я ведь её стеснялся.

- Кого?

- Валю.

Блок не ответил.

- Она некрасивая выросла.

Несчастливая.

Всё курит.

Муж ушёл.

Работы нормальной нет.

И я...

я иногда даже не хотел знакомым говорить,

что это моя дочь.

Последние слова он произнёс почти шёпотом.

После чего долго сидел,

опустив голову.

- А теперь?

-

спросил Блок.

Бершадский посмотрел в сторону комнаты,

где спала Валя.

И очень тихо сказал:

- А теперь мне кажется,

что она -

лучшее,

что у меня было.


12.

На следующее утро Валя приготовила яичницу.

Обычную.

На старой сковородке,

которую они ещё из Рыбницы привезли.

Бершадский сидел у окна

и смотрел на пальму.

- Ты чего?

-

спросила Валя.

- Ничего.

- Тогда почему не ешь?

Бершадский медленно повернулся.

- Ты когда-нибудь замечала,

что пальмы ночью шумят,

как море?

Валя замерла.

Потом осторожно потрогала его лоб.

- Температуры нет.

- Я серьёзно.

- И я серьёзно.

Бершадский вдруг засмеялся.

Тихо.

Почти счастливо.

Потому что впервые за много лет ему стало смешно не над кем-то,

а вместе с жизнью.


13.

- Вам надо торопиться,

-

сказал Блок ночью.

- Куда?

- Пока вы ещё способны чувствовать.

Бершадский раздражённо махнул рукой.

- Опять вы за своё.

- Вы думаете,

старость -

это когда болят ноги?

Нет.

Старость -

это когда человек перестаёт замечать мир.

После этого Бершадский долго не спал.

Сидел на кухне.

Слушал холодильник.

Думал.

Потом вдруг достал бумагу

и написал:

"Валя курит у окна.

На пальме дрожит свет".

Он посмотрел на строчки

и неожиданно почувствовал страх.

Потому что это были уже не просто слова.

Там было что-то ещё.

Что-то живое.

14.

Через несколько дней Блок начал исчезать.

Сначала голос стал тише.

Потом реже.

Иногда Бершадский по несколько часов забывал,

что внутри него вообще кто-то есть.

И вдруг понял,

что скучает.

Это потрясло его сильнее всего.

- Вы уходите?

-

спросил он однажды ночью.

Некоторое время было тихо.

Потом Блок устало ответил:

- Видимо.

- А дальше что?

- Не знаю.

Нас обычно не информируют.

Бершадский сидел,

глядя на кухонный стол.

На хлеб.

На нож.

На старую чашку с отколотой ручкой.

И вдруг очень тихо спросил:

- А я теперь что?

Блок долго молчал.

Потом произнёс:

- Человек.

Этого,

поверьте,

уже довольно много.

В ту ночь Бершадский не спал почти до утра.

Он сидел на кухне,

курил в форточку

и думал о странной вещи:

всю жизнь ему казалось,

что поэзия -

это что-то ненужное.

Для молодых.

Для сумасшедших.

Для людей в шарфах.

А теперь вдруг выяснилось,

что она имеет какое-то отношение к воздуху.

К боли.

К памяти.

К Бебе.

К Вале.

К ночному свету на холодильнике.

И это было почти оскорбительно.

Потому что получалось:

он прожил жизнь,

не замечая половины мира.

16.

Утром Валя нашла на кухне листок.

Бершадский спал прямо в кресле,

запрокинув голову.

Телевизор тихо бормотал что-то по-английски.

На столе лежала бумага.

Валя осторожно взяла её.

Там было написано:

"Ночью шумят пальмы.

Валя курит у окна.

И кажется -

Беба сейчас войдёт

из кухни".

Внизу,

неровно,

будто стесняясь самого себя,

было дописано:

"Я забыл её голос".

Валя перечитала ещё раз.

Потом медленно села.

Потому что вдруг поняла:

отец всю жизнь был гораздо более одиноким человеком,

чем ей казалось.

17.

Днём Бершадский пошёл в Пламмер-парк.

Тененбойм уже сидел за шахматным столом.

- Ну что,

живой ещё?

-

спросил он вместо приветствия.

- Пока да.

Они расставили фигуры.

Некоторое время играли молча.

Потом Тененбойм вдруг сказал:

- Ты изменился.

Бершадский насторожился.

- В каком смысле?

- Не знаю.

Смотришь как-то странно.

- Как?

Тененбойм пожал плечами.

- Как будто видишь что-то.

Бершадский усмехнулся.

- Может,

и вижу.

Тененбойм внимательно посмотрел на него.

- Ты это...

только в религию не ударься.

У меня брат так начал.

Сначала стихи,

потом каббала,

потом вообще в Сан-Диего уехал.

Бершадский хотел засмеяться.

Но почему-то не смог.

Потому что впервые в жизни почувствовал:

с ним действительно происходит что-то,

чему нет нормального объяснения.

18.

Ночью Блок почти не говорил.

Только иногда внутри возникало что-то вроде далёкого дыхания.

Бершадский сидел за столом.

Перед ним лежал чистый лист.

Он долго смотрел на него.

Потом написал:

"Приближается звук".

И остановился.

Потому что дальше вдруг стало страшно.

Очень.

Как будто сейчас откроется что-то такое,

после чего уже нельзя будет жить по-старому.

В кухне было тихо.

Только холодильник урчал.

А под окном, напоминая

о Вест Голливуде, ночные пальмы

шевелили воздух.


Владик,

6.3.2026