# Ким Владимир.Кимы

В Н Ким

Владимир КИМ


(Ёнг Тхек)


"КИМЫ"


(Роман)


## Глава 1.


Для императора Кореи Ко Джонга - 26-го по счету монарха со времени образования государства Чосон и воцарения на трон династии Ли - вежливость ничего не значила: вызвав подданного, мог заставить его ждать сколько угодно. Этим он мало отличался от своих царственных предков, самонадеянно полагавших, что время вассала, равно как и его жизнь, целиком принадлежат им.

А между тем еще два века назад его коллега - король Франции Людовик ХV изрек свой знаменитый афоризм - что, дескать, точность - вежливость королей. И вынудило его к этому не столько изобретение механических часов, сколько войны и революции против абсолютизма.

Часы уже становились предметом обихода среди корейской знати начала ХХ столетия, но до вежливости монарха было еще далеко.

Время, казалось, замерло в небольшой приемной, где томились в ожидании вызова знатные дворяне, военачальники, высокопоставленные чиновники различных ведомств. Тишину ожидания нарушали лишь шорох туго накрахмаленных одежд, шелест вееров да редкое покашливание в кулак.

Было душновато, хотя за толстыми стенами дворца буйствовал весенней свежестью апрель 1911 года. Восемь месяцев назад Корея была аннексирована милитаристской Японией, и на несчастный полуостров, словно мухи на полузадушенное животное, ринулись полчища вооруженных солдат, дельцы от военно-промышленного комплекса, торговые агенты и просто авантюристы. Захватчики уже взяли под контроль важнейшие учреждения власти, предприятия, порты, налоговые ведомства. И, конечно же, в первую очередь, они постарались окружить плотной опекой того, кто долгие годы восседал на королевском троне Кореи.

В череде корейских монархов судьба нынешнего короля была, по крайней мере, удивительной. В стране, где борьба за высший титул правителя постоянно сопровождалась интригами, переворотами, казнями, восхождение на престол Ко Джонга произошло на редкость мирно. Так получилось, что предыдущий монарх не имел наследника. И знать мудро решила женить сына первого министра на принцессе. Пикантность ситуации была лишь в одном: жениху было двенадцать лет, а невесте - пятнадцать.

Так Ко Джонг вошел в историю как самый молодой король, когда-либо взошедший на корейский трон. И покинул его, как самый старый, поставив своеобразный рекорд правления - сорок два года. За это время он пережил несколько покушений, убийство жены, позорный побег из дворца, когда в течение нескольких месяцев он был вынужден скрываться в русском посольстве, чтобы не погибнуть от рук японских убийц. И, наконец, отречение от престола.

Переименовав страну Чосон в "Дэхан мингуг", он провозгласил себя императором. Но это не спасло новоявленную империю от колониального ига. Осенью 1905 года японское правительство, игнорируя законного властителя, заставило пять корейских министров подписать "Договор о покровительстве", по которому Корея передавала Японскому правительству и его дипломатическим представителям за границей руководство внешними сношениями страны и фактически превращалась в японский протекторат.

В этой ситуации император Ко Джонг, быть может впервые в жизни проявил характер, отказавшись ратифицировать договор и решив воззвать к мировому сообществу. Летом 1907 года он послал своих уполномоченных на Гаагскую международную конференцию, но эта акция не имела успеха. В отместку японцы вынудили его отречься от престола, и императором был провозглашен его сын Сун Джонг. Но правление последнего оказалось недолгим: в орбиту интриг самураи запустили малолетнего сына Ко Джонга от второй жены. Этот принц был насильно увезен в Японию и обручен с японкой.

Создалась чрезвычайно запутанная ситуация, которая, видно, устраивала тех, кто все это затеял. Бывшему монарху-отцу милостиво разрешалось по-прежнему играть в императора: ему оставили кое-какие привилегии - держать охрану, совершать традиционные ежегодные поездки на могилы предков, устраивать аудиенции. Но все понимали, что это ненадолго. Придворные должности постоянно сокращались, многие именитые сановники, годами окружавшие трон, изгонялись, а их места занимали надменные сыны Страны Восходящего Солнца.

В приемной экс-императора особенно чувствовалась удручающая атмосфера неизвестности: люди томились под нарядной одеждой, в их глазах то и дело мелькали тревога и страх, которые они не в силах были скрыть под маской покорного ожидания. Все присутствующие сидели, вернее, стояли на коленях, лицом к невысокой ширме, чуть наклонив головы вперед. Поза самая, что ни на есть смиренная.

В третьем ряду с краю сидел дворянин лет сорока пяти в форме офицера гвардии. Его суровое лицо было обезображено сабельным шрамом, тянувшимся от левого уха до подбородка. Он тоже стоял на коленях, но от его широких плеч и мощной шеи веяло такой спокойной силой и уверенностью, что окружающие невольно скрещивали на нем взгляды.

Сегодня в них было больше злорадства, чем восхищения или зависти.

Звали офицера Ким Чоль.

Едва войдя в приемную, он сразу уловил взгляды недругов, но сделал вид, будто ничего не заметил. Его лицо оставалось бесстрастным, только глаза время от времени излучали печальную задумчивость.

И Ким Чоль, и окружавшие его сановники знали, что сегодня офицера гвардии, начальника дворцовой охраны короля, ждет отставка. Отсюда и злорадство на лицах недругов, и задумчивость в глазах опального дворянина.

Казалось бы, эта участь могла ожидать каждого, особенно в последнее время, но таковы уж нравы и традиции двора, где все подчинено единственному стремлению - быть ближе к солнцу, то есть к монарху. И этот путь зачастую был вымощен завистью, клеветой и коварством.

Время от времени из-за ширмы появлялся начальник канцелярии и негромким голосом приглашал кого-нибудь. Услышавший свою фамилию привставал и на полусогнутых спешил на зов - навстречу милости или опале. Выходили через другой ход: неизвестность - одна из составных дворцовых интриг, а без интриг еще не обходился ни один дворец.

Наконец объявили фамилию Ким Чоля. Офицер секунду помедлил - и решительно двинулся вперед.

Помещение, где император принимал своих подданных, было хорошо знакомо Ким Чолю, как и сам дворец со всеми комнатами, закоулками, потайными ходами. Как-никак двадцать пять лет прослужил здесь: начинал пажом, потом стал караульным, а затем сменным офицером и, наконец, начальником охраны. Сколько бессонных ночей он провел здесь, готовый в любое время суток защитить жизнь монарха. Дважды ему удалось предотвратить покушение: в первый раз, - когда маньчжурский правитель, к кому сбежал двоюродный брат нынешнего императора после неудачного переворота, подослал убийц. Они прошли во дворец, представившись китайскими послами. Во время церемонии вручения подарков лжепослы стали разворачивать свернутый в рулон ковер. Ким Чоль стоял позади трона, и что-то в движениях чужеземцев насторожило его. Не успели убийцы выхватить оружие, как он, словно пружиной выброшенный вперед, зарубил одного. И сам упал от сабельного удара по лицу. Но внезапность нападения была утеряна, убийц схватили и пытками заставили признаться во всем.

Было Ким Чолю тогда всего 22 года. За этот поступок ему присвоили звание офицера гвардии, и не раз король при нем говаривал своим приближенным: "Такой же шрам я хотел бы иметь, защищая свой народ от врагов".

Через десять лет во дворец проникли уже японские убийцы из страшной секты, члены которой именовали себя ниньдзя. Словно тени возникли они в покоях императора, бесшумно и с кошачьим проворством взобравшись по стене. Но судьба хранила Ко Джонга и на этот раз. Так случилось, что его любимая наложница вышла из опочивальни по малой нужде и успела вскрикнуть, прежде чем затихла, дернувшись, пронзенная кинжалом. И этого оказалось достаточно, чтобы караул во главе с Ким Чолем преградил путь убийцам. Из семерых ниньдзя ни одного не удалось взять живым: все они были перебиты в жестокой и стремительной схватке, доказав, что не случайно их секта пользуется такой грозной славой. Восемнадцать солдат охраны поплатились жизнью в ту ночь.

Ким Чоль сам лично зарубил двоих ниньдзя, а одного задушил. После этого случая он стал начальником всей охраны дворца.

И вот отставка.

Ко Джонгу недавно исполнилось пятьдесят пять лет, но выглядел он намного старше. Старость сквозила в нездоровой полноте, одышке и вялости в движениях. Лишь глаза с бегающими зрачками выдавали беспокойство души. Он сидел, как обычно, на возвышении, скрестив ноги. По бокам, словно статуэтки, застыли пажи.

Увидев, Ким Чоля, экс-император опустил и снова поднял веки, что можно было принять за легкий кивок. Его пышный черный головной убор при этом едва шелохнулся.

- А-а, это ты, Ким Чоль, - произнес он и вздохнул. - Как твое здоровье, как семья?

- Спасибо, - слегка наклонил голову офицер. - Все нормально.

- Ты все такой же крепкий, - сказал Ко Джонг и, трудно было понять, чего больше в этих словах - зависти или одобрения. - А я вот совсем плох... Хе, хе, теперь я понимаю, что заставляло иных правителей бросать трон и сажать капусту. Да-да, капусту. Конечно, такое бывало не в нашей стране, а где-то там, в Европе. Хотя, кто знает, было ли такое на самом деле...

Будучи начальником охраны, Ким Чоль регулярно встречался с императором. И не раз случалось так, что их разговор выходил за рамки служебных вопросов и ответов. Невесть почему, но Ко Джонга зачастую тянуло пооткровенничать с этим офицером. Не выспрашивать о ком-либо или о чем-либо, а именно самому высказывать то, чего он не стал бы делить ни с кем. Вначале монарх сам удивлялся своей откровенности, а потом понял, что тому причиной. Этот немногословный офицер, сам того не ведая, вызывал чувство абсолютного доверия. Для человека, всю жизнь проведшего среди интриг, сплетен и ханжества, приобретение такого собеседника было чудесной отдушиной. Годы подтвердили, что ни одно слово, сказанное им Ким Чолю, не дошло до чужих ушей.

- Да, Европа, - вздохнул Ко Джонг и опять опустил веки. - Так и не довелось мне побывать там. А твоей покойной жене повезло. Я помню, как девочкой она уезжала с отцом в Европу, и какой красавицей вернулась оттуда. Ты часто вспоминаешь ее?

- Да, ваше высочество, - спокойно ответил Ким Чоль, хотя вопрос задел незаживающую рану, и боль давней утраты на мгновенье сжала сердце. Как бы ни повернул его судьбу этот невзрачный с виду властелин, он прощал ему сейчас все. За простое человеческое сочувствие.

- А ведь ты, помнится, не хотел жениться на ней, - чуть оживился воспоминаниями Ко Джонг. - Весь двор терялся в догадках, обзывал тебя дурнем. Надо же, мол, из стольких красавцев выбрала тебя, а ты - никакого внимания. И только я знал, почему ты не решался. Из-за шрама, да?

Ким Чоль молча кивнул, с трудом проглотив подступивший к горлу комок. Лишь ниже опустил голову, услышав произнесенные тихим голосом слова:

- А я завидовал твоему шраму. Если бы ты знал, что такое зависть короля, когда он может все - запретить, отобрать, убить, но не может одного - превратиться в другого человека, - улыбнулся слабо король. Но тут же смолк, скосив глаза на боковую, живописно расписанную стену, словно кто-то подглядывал оттуда. Потом шепотом добавил: - А теперь и у меня шрам, вот тут.

И приложил правую ладонь к сердцу.

Что испытывает мужчина при виде слабости того, кого он привык считать своим повелителем? Гнев, презрение, жалость? Было время, когда Ким Чоль испытывал гнев, убеждаясь, все больше и больше, что у императора нет ни сил, ни воли изменить изоляционную политику страны, реформировать экономику и армию, усмирить чиновничью рать, раскрепостить крестьян и возвысить роль образования. И презрение к самому себе, что не может все это высказать королю. Не трусость была тому причиной, а ясное понимание, что этим ничего не изменить. Впитанные с молоком матери конфуцианские взгляды на жизнь - мол, все идет своим путем, предначертанным судьбой, и человек лишь песчинка в мироздании - побуждали больше к философствованию, нежели к решительным действиям. И, наконец, жалость, когда Ким Чоль однажды со всей ясностью понял, что монарх - такой же простой смертный, как все, со всеми присущими ему слабостями. А от жалости до сострадания - один шаг. Любой человек может быть счастливее короля, но если уж король несчастен, то нет человека несчастнее его.

Больше минуты длилось молчание, и кто знает, какие воспоминания пронеслись за это время в памяти двух мужчин. Наконец, Ко Джонг разлепил веки:

- Мне будет часто не хватать тебя, Ким Чоль. Ты был верным слугой, хотя и очень... своеобразным.

Ничего не было сказано о причинах отставки, поскольку оба прекрасно понимали, что с приходом японцев верные слуги стали не нужны во дворце.

- Мне нечего теперь дать тебе, да ты никогда и не ждал подачек. Иди, - и Ко Джонг безнадежно слабо махнул рукой.

Ким Чоль привстал с колен и медленно вышел через боковую дверь. На миг ему показалось, что по щеке короля скатилась слеза.


## Глава 2

.


Боковая стена, на которую покосился Ко Джонг во время беседы с Канг Чолем, была красочно разрисована фантастической сценой ловли двуглавого дракона. Древний сказочный сюжет привлекал не одно поколение корейских художников возможностью выразить извечный охотничий азарт человека, его ловкость, бесстрашие и хитрость: гибким бамбуковым удилищем, тонким шелковым шнуром и кованым острейшим крючком выловить из водной глуби эдакое чудище - аллегорию свирепого зла и жуткого страха.Но не страшный дракон вызвал опасливый взгляд монарха, а предчувствие, что кто-то подслушивает их беседу. Подозрение было не случайным: месяц назад это помещение подвергалось реконструкции, необходимой, якобы, для безопасности королевской особы. Занимались этим специально вызванные из Японии мастера.

Догадка Ко Джонга была верна: за стеной действительно находились непрошеные соглядатаи - начальник контрразведки японского экспедиционного корпуса майор Накамури и особый агент третьего сектора лейтенант Охадзуки.

Они были здесь с самого начала дворцового приема: через специальные дырки подглядывали и подслушивали происходящие беседы. Майор шепотом представлял каждого входящего, то и дело вставляя ироничные эпитеты. Вдруг он хищно подобрался и отрывисто сказал:

- А вот и наша дичь, лейтенант. Начальник дворцовой охраны господин Ким. Не упускайте ни слова из их беседы, потом все переведете мне.

Охадзуки так и впился глазами в нового посетителя. И сразу отметил, что этого человека невозможно ни с кем спутать. Не из-за шрама, уж он-то, разведчик, знал, как можно избавляться от таких примет. Но изменить осанку, полную достоинства, разворот широких плеч, а главное, этот взгляд - ясный и спокойный - под силу лишь очень искусному актеру.

Молодой лейтенант вынужден был признать, что объект наблюдения вызвал в нем невольную симпатию и нахмурился, так как считал недопустимым для разведчика - поддаваться внешнему впечатлению.

Услышанное поразило его. Как может император, пусть даже низложенный, так разговаривать со своим подданным! Завидовать ему словно простолюдин! Даже страшно представить, чтобы микадо вел себя подобным образом. Или... Или этот простоватый офицер обладает магической силой над своим богом, данным господином?

Но дальнейшая беседа убедила лейтенанта в необоснованности своих выводов. Ведь посетитель никак не воздействовал на Ко Джонга: больше молчал и даже не глядел на своего венценосного собеседника. Значит... Значит этот офицер - очень приближенное и доверенное лицо. Вот почему господин майор велел так тщательно наблюдать за их беседой.

С этой минуты Охадзуки, отбросив эмоции, стал хладнокровно впитывать в себя каждое подслушанное слово. И лишь, когда Ким Чоль вышел, повернулся к майору. Тот многозначительно усмехнулся и сказал:

- Ничего интересного уже не будет. Идемте.

Через потайной ход они прошли в кабинет начальника контрразведки.

Помещение, в котором проводил большую часть времени руководитель секретного отдела майор Накамури, отличалось тем, что в нем не было окон. За двумя шторами на стене висели крупномасштабные карты Японии и Кореи. Под ними - массивный европейский стол и стулья.

Хозяин кабинета производил впечатление интеллигентного человека. Он был среднего роста, коренаст, но тонкие черты лица не были лишены изящества, которое подчеркивали очки в хрупкой оправе. Накамури редко надевал военную форму: его костюмы из дорогой, но не броской ткани, были сшиты во Франции. Так что по внешнему виду он скорее походил на врача или преподавателя, а не на всесильного начальника контрразведки, чье имя было окутано грозными легендами.

Совсем недавно Накамури исполнилось тридцать. Выходец из незнатного самурайского рода он сумел сделать стремительную карьеру благодаря острому уму, бесстрашному характеру и необычайным способностям к иностранным языкам. Его родители были примерными католиками-прихожанами церкви святого Антония в Токио. Пастор прихода преподобный отец Жанвье приметил смышленого мальчугана Есито Накамури, принял участие в его судьбе, определив в иезуитский колледж в Киото. К концу учебы Накамури знал испанский язык в совершенстве, величайшим упорством и прилежанием, сумев избавиться от присущего японцам характерного акцента.

Именно в это время он попал в поле зрения шестого отдела внешней разведки японских вооруженных сил. Выпускнику колледжа Есито Накамури так и не суждено было стать учителем в приходской школе церкви св. Антония, зато древнейший университет Мадрида впервые распахнул двери узкоглазому сыну островной страны.

Начало двадцатого века Накамури встречал в Принстоне, чей элитный университет во многом способствовал совершенствованию Накамури в английском. И все эти годы он жадно впитывал в себя чужеземную культуру, философию и литературу. Особенно его интересовали труды Макиавелли и Талейрана, Ницше и Мальтузиана. Их философия цинизма и полного презрения к человеческим судьбам были созвучны взглядам Накамури, еще с детства уверовавшего в исключительность японской нации и самого себя, как ее лучшего представителя.

Накамури всецело и бесповоротно увлекся разведкой. Он прочитал все, что написали об этом ремесле такие асы сыска, шпионажа, тайных доносов и убийств, как Видок, Свифт, Лю Ша Ци и другие. В их числе были заметки и замечательного в кавычках русского агента полиции Булгарина.

Русско-японскую войну он провел в Порт-Артуре. Под видом глуповатого и болтливого китайского разносчика овощей он добывал секретные данные о численности и вооружении русских военных частей, дислоцированных там.

В числе первых Накамури высадился на поверженный Корейский полуостров, удостоился чести присутствовать на церемонии подписания премьер-министрами двух стран соглашения об аннексии Кореи Японией. Это был триумф мудрой военной политики микадо, позволившей без единого выстрела захватить целую страну. Исполнилась вековая мечта самураев - расширить свое жизненное пространство. И Корейский полуостров - это только первый шаг на пути к мировому господству.

Тридцать лет, майор, начальник разведки первого экспедиционного корпуса, фактически тайный опекун корейского трона. Именно последнее обстоятельство особенно тешило самолюбие Накамури, доставляя острое наслаждение чувствовать себя негласным правителем целой страны.

Накамури догадывался, почему именно его - специалиста больше по европейским странам, нежели азиатским, генеральный штаб счел нужным послать в свою первую колонию - Корею. Да потому что и Англия, и Франция, и Германия и Соединенные Штаты не оставили территориальные притязания на Юго-восточный регион Тихого океана.

Охадзуки был не просто его подчиненным. Восемь лет назад, занимаясь отбором агентов для засылки в Корею, он побывал в деревне Инчон, что на острове Хонсю, где с XII века жили выходцы из Страны Утренней Свежести. Это были потомки мастеров гончарных, оружейных, ткацких, бумагоделательных и других ремесел, приглашенных, проданных, а то и просто подаренных корейским королем Японии. Годы размыли их обособленность и, хотя они по-прежнему ревностно придерживались своих обычаев и традиций, жизнь в чужой стране заставила их перенять многое из быта местных жителей, в том числе и язык. Но самым удивительным было то, что многие окрестные японские мальчишки, общаясь со сверстниками с Инчона, научились бойко болтать по-корейски. Именно среди них и приметил Накамури рослого подростка Кенто Охадзуки, который верховодил над местной детворой. Мальчика для начала определили в кадетский корпус, а по окончанию трижды посылали в Корею: вначале под видом послушника буддийского монастыря, потом - торгового агента и, наконец, бродяги-монаха. Последняя поездка была самой трудной и опасной, но зато и самой полезной. Личина бродяги позволила Охадзуки повариться в соку самой глубинной Кореи, познать быт, нравы и говор разных провинций. Ни один кореец не заподозрил бы в нем чужестранца ни по внешности, ни по языку. Охадзуки и поныне, часто переодевшись то простолюдином, то торговцем, болтался по базарам и харчевням, выуживая сведения и информацию, позволявшие объективно оценить умонастроение порабощенного народа.

Накамури чрезвычайно гордился своим воспитанником, но, следуя самурайскому этикету взаимоотношений между старшим и младшим, никогда не хвалил подчиненного. Лишь иногда позволял себе одобрительное хмыканье.

Сам Накамури знал корейский язык неважно, и поэтому Охадзуки оказался незаменимым помощником. Не раз майор с удовлетворением думал о своей прозорливости, которая позволила ему загодя угадать тигриный прыжок Японии на Корейский полуостров и подготовить такого классного разведчика.

- Что вы думаете обо всем этом, лейтенант? - спросил Накамури, выслушав подробный перевод подслушанной беседы.

- Или его величество не так прост, как мы думаем, или начальник охраны оказал такие услуги, которые не забываются, - задумчиво ответил Охадзуки.

- И то, и другое, - сказал майор. - И третье, такой человек, как Ким Чоль, сам по себе не может не вызывать симпатию и доверие. Честен, благороден и умен. Вот досье на него. Здесь есть и завистливая клевета, и злобные наговоры, и уважительные характеристики, которые во многом подтверждают, что мы имеем дело с необыкновенным человеком. Особого образования не получил, никогда не был за пределами Кореи, но его библиотеке можно только позавидовать. По нашим данным он неплохо владеет двумя иностранными языками. Скажите, Охадзуки, вы много встречали корейцев, владеющих испанским и французским?

Лейтенант покачал головой.

- И вот такой человек умудряется в течение двадцати пяти лет прослужить при дворе, где все пропитано продажностью... Я размышлял над этим, лейтенант, и пришел вот к какому выводу. Ким Чоль силен не столько умом, а сколько тем, что его не берет ни зависть, ни жадность, ни тщеславие. Это конфуцианское воспитание. А теперь вдумайтесь - если при дворе, при королевском дворе, могут быть такие, то, как много их может оказаться во всей стране? Неподкупных, храбрых и самоотверженных. Так что нам придется нелегко, все, что было до сих пор, покажется нам легким ветерком по сравнению с тем, что может быть. Уже сейчас мы должны предвидеть будущее брожение умов, открытого противостояния и даже восстаний. И такие люди, как этот офицер, не останутся в стороне. Вот почему я хочу, чтобы вы занялись им, - тон Накамури был многозначителен. - Сейчас мы нейтрализовали его. По нашему настоянию ему предоставляли двухмесячный отпуск, а теперь он и вовсе уволен в отставку. Если вам удастся каким-нибудь образом привлечь его на нашу сторону, то это будет громадная удача. Задача трудная, но разрешимая. У него - два сына. Старший весь в отца, служил в армии, которую мы в данный момент расформировываем. Характеризуется как один из лучших офицеров и, скорее всего, мы призовем его, когда будем создавать вспомогательные части из корейцев. Младший сын учится в лицее. Вот на него стоит обратить особое внимание. Сейчас среди корейской молодежи, как вы знаете, не без нашей помощи, бытует мнение, что аннексия является благом для Кореи, приобщением к более высокой культуре, выходом на мировую цивилизацию. Сын Ким Чоля полностью привержен этой идее, активно изучает японский язык и культуру, мечтает продолжить образование в нашей стране. И мы ему дадим такую возможность. И вполне возможно, что сын сможет убедить отца и привлечь на свою сторону. На нашу сторону.

Охадзуки в который раз поразился дальновидности своего наставника, умению собрать разбросанные факты и мастерски использовать их для достижения цели. Задача насаждения в умах и сердцах корейской интеллигенции, в первую очередь, учащейся молодежи идей "культрегерства" была хорошо знакома Охадзуки, ведь он участвовал в ее разработке, будучи сотрудником специального пропагандистского отдела при кабинете министров. Идея не новая, любая агрессия рядится в тогу прогресса, будущего процветания. Но для островной империи - это были первые шаги по захвату и колонизации соседних стран.

Ни в одном учебнике истории Охадзуки не читал о том, какую роль сыграла Корея в судьбе Японии, будучи связующим звеном последней с континентальной Евразией. В первую очередь, с Китаем. Но он и без книг знал об этом, ибо вырос среди потомков корейских ремесленников, еще в древности переселившихся на остров и передавших японским коллегам немало секретов производства керамики и стали, бумаги и пороха. Не секрет, что именно через Корейский полуостров в Японию проникла китайская письменность, религия и философия, оказавших громадное влияние на японскую культуру, искусство и литературу. Но Охадзуки знал также, что в последние полвека его страна сумела сделать качественный рывок в развитии экономики, чтобы встать вровень с такими высокоразвитыми странами, как Англия, Германия, Франция и Америка. Разве военное поражение России, этой громадной империи, чья территория в сорок раз превосходит Японию, не ярчайшее свидетельство успехов Страны Восходящего Солнца? Так что для Кореи, застывшей в феодальном полузабытье, аннексия действительно может явиться величайшим благом.

- Я внимательно ознакомился с вашим планом по созданию агентурной сети, системы слежек и доносов среди корейского населения, - сказал Накамури и одобрительно хмыкнул. - Мысль разбить их как в монгольской орде на десятки дворов с круговой порукой считаю перспективной, но проанализируйте ее еще раз с учетом психологии, воспитания и традиций корейского крестьянина.

С дворянством будет проще, если только... Если только среди них не будут на каждом шагу попадаться Ким Чоли. Изучите этого офицера и проработайте операцию привлечения его на нашу сторону. Учтите, никакой провокации, шантажа, ничего такого, что может унизить его честь и достоинство. Харакири он, скорее всего, делать не будет, это, конечно, привилегия только самураев, но бед натворить может.

И еще - в этой же папке находятся данные на лица, которые представляют для японской империи особую опасность. Некоторые из них вам уже знакомы, поскольку сами готовили донесения. Будете работать в той комнате.

Пухлая папка содержала десятки листов, каждая из которых была посвящена конкретному лицу. Откуда родом, возраст, чем занимался, где находится в настоящий момент.

Каждая анкета была собственноручно заполнена мелким и аккуратным почерком майора Накамури. Судя по оттенкам туши, записи регулярно обновлялись.

Охадзуки взял верхний лист. Пропуская биографические данные, он старался акцентировать внимание только на главном.

"Ли Бом Джин, год и место рождения... Дворянин, занимал ряд государственных должностей. Участник переворота 1884 года.* Прорусская ориентация. В 1896 году помог Ко Джонгу укрыться в русской дипломатической миссии в Сеуле. Являлся посланником Кореи в США, Франции, а с 1901 года - в России. В знак протеста против установления протектората над Кореей ушел в отставку и остался в Петербурге. Поддерживает активные связи с корейскими политическими деятелями на русском Дальнем Востоке, выделил им значительные суммы денег".

"Ли Бом Юн, год и место рождения... Бывший корейский губернатор Кандо (китайское название Цзяндао) в Маньчжурии. Во время русско-японской войны по поручению корейского императора организовал дружину в 1000 человек и оказывал помощь русским войскам в провинции Хамген. В данное время находится то в Приморье, то в Маньчжурии. Один из главных предводителей отрядов Армии справедливости ("ынбен"). По непроверенным данным под его началом находится до 4 тысяч человек. Очень опасен".

"Ли Сан Соль, год и место рождения... Бывший товарищ министра внутренних дел Кореи. Выступал против установления протектората, летом 1906 года бежал во Владивосток. Один из главарей антияпонского движения среди корейцев-эмигрантов Приморья и Маньчжурии. В 1907 году был в числе корейских представителей, посланных императором на Гаагскую международную конференцию. Очень опасен".

"Ю Ин Сок, год и место рождения... Наряду с Ли Бом Юном является одним из главарей корейских инсургентов Приморья и Кандо. В отличие от последнего занимается приобретением оружия и его переправкой за границу. Открыто заявляет о подготовке набегов на Северный и Южный Пхеньян, готовит нападение на Сеул".

"Ким Ин Сок, год и место рождения... Бывший офицер императорской гвардии. Доверенное лицо бывшего императора Ко Джонга. В январе 1909 года ездил со специальной миссией в Хабаровск, встречался с официальными лицами из ведомства Приамурского генерал-губернаторства. Хотел получить разрешение и помощь от русских властей в создании отрядов и приобретении оружия для набегов на Корею. Местопребывание в настоящее время неизвестно".

"Хон Бом До, год и место рождения... Служил в корейской армии. Один из первых организаторов отрядов Армии справедливости. Постоянно совершает набеги со своим отрядом на северные провинции Кореи. В настоящее время дислоцируется в районе Борисовской волости. Его цель - всеобщее восстание в Корее. В последний раз переправлялся через реку Туманг летом 1910 года. Очень опасен"...

До вечера просидел над папкой Охадзуки, еще и еще раз поражаясь тому, как много сведений собрал майор Накамури о врагах Империи. Здесь были фамилии не только тех, кто с оружием в руках покушался на японский режим, но и общественных деятелей, издателей газет и даже миссионеров. Район их действия был обширен - Китай, Россия, США, Корея и даже Япония. И это придавало кропотливой работе майора большую ценность, вызывала гордость за японскую разведку.

Охадзуки чувствовал, что ему не случайно дали возможность ознакомиться с этой папкой. И не ошибся.

- В скором времени вы отправитесь на север Кореи, чтобы детально ознакомиться на месте с ситуацией по переселению корейцев в Россию, - сказал майор Накамури, когда Охадзуки возвращал папку. - Помешать этому процессу очень трудно, для этого пришлось бы половину армии держать на границе. Наша задача - изыскать возможности использования уже переселившихся в Россию корейцев, направлять вместе с ними своих агентов. Кое-что мы делаем в этом направлении, детально я вас ознакомлю потом. Сейчас положение там более или менее спокойное: набеги корейских отрядов почти прекратились, поскольку мы стянули к границе значительные силы. Но не исключена возможность появления в самой Корее организаторов партизанского движения. Естественно, они будут стремиться на север. Набеги отрядов из-за границы носят стихийный и временный характер. Если же пожар разгорится изнутри, то потушить его будет очень трудно. Поэтому мне представляется исключительно важной предварительная работа с возможными кандидатами на роль таких организаторов. Не оставляя, конечно, без внимания местное население. Вы понимаете, о чем идет речь?

- Да, господин майор.

- Послезавтра я приглашен во дворец генерал-губернатора на празднество по случаю дня рождения наследника императора. Хочу, чтобы вы сопровождали меня. Идите!

Охадзуки вспыхнул, было от радости, но тут же сдержался. Японцу не подобало, открыто выражать свои эмоции.


## Глава 3

.


День близился к закату. Сеульский лицей, основанный еще в 1859 году, выплескивал на небольшую площадь своих питомцев. Одетые в однообразные чинные национальные одежды, состоящих из белых штанов, дурумаги и черных шляп, они степенно выходили через широкую дверь, спускались по лестнице и преображались. Тому причиной - конец утомительных занятий, пьянящий весенний воздух и, наконец, молодые лета. Лица учащихся оживлялись, голоса обретали звонкость, шутки и смех привлекали взоры прохожих, заставляя невольно улыбнуться и вспомнить свои вешние года.

- Донг Чоль, подожди! - раздался вдруг чей-то голос вдогонку группе лицеистов. Один из них оглянулся и с радостным изумлением поспешил назад.

- Это ты, Хван Иль?

Юноши обнялись, ласково похлопывая друг друга по спине.

- Где ты пропадал, Хван Иль? - спросил тот, кого звали Донг Чолем. - Не случилось ли что?

Хван Иль покачал головой:

- Все нормально.

- Но почему ты не приехал к началу учебного года? Месяц с лишним прошел, а тебя все нет и нет. Я так беспокоился...

- Потом расскажу. Ты куда сейчас? Домой?

- Нет уж, я пойду туда, куда ты скажешь, - засмеялся Донг Чоль и только тут обратил внимание, что одежда товарища покрыта пылью, а на спине висит дорожная котомка. - Ты что прямо с дороги явился в университет?

- Да, хотелось встретиться с тобой.

- И я скучал по тебе. Так куда мы пойдем?

- Пойдем в нашу закусочную, в "Ынби".

- Отлично! Давно мы там не бывали.

Они пошли рядом, обмениваясь смеющимися взглядами и, время от времени, обнимая друг друга за плечи.

Со стороны они являли собой разительный контраст. Донг Чоль - стройный, гибкий, с легкой подпрыгивающей походкой. Его худощавое лицо с живыми глазами чутко реагировало на смену чувств, мыслей, настроения. Хван Иль, наоборот, эдакий крепыш, ростом вровень с товарищем, но из-за коренастой фигуры кажущийся ниже. Лицо - смуглое, грубовато-скуластое и обветренное больше подходит уроженцу деревни, чем города. Но глаза, широко расставленные, светящиеся умом и спокойствием, могли бы подвергнуть сомнению расхожий образ крестьянина и горожанина. Образование и ум - вот что по-настоящему уравнивает выходцев из разных социальных слоев.

Донг Чоль и Хван Иль были однокурсниками: год совместной учебы был расцвечен для них крепкой дружбой. Такие разные с виду они роднились душами - чистыми, как детская слеза, готовыми в любой момент к самопожертвованию ради добра, чести и долга.

Закусочная "Ынби" пользовалась среди студентов популярностью по причине близкого от лицея местонахождения, умеренных цен и приветливости хозяина - дядюшки Пака, с давних пор понявшего, что ориентация на учащуюся может принести его заведению пусть небольшой, но стабильный доход. Здесь можно было и пошиковать - заказать, например, ужин в отдельном кабинете с приглашением кисен - девушек, специально обученных ухаживать за гостями, доставлять им удовольствие пением, танцами и еще кое-чем. Можно было пообедать и в долг: молодости ведь зачастую не знает бережливости и в этом, может, ее главная прелесть.

Не одно поколение лицеистов выкормила закусочная, многие из которых стали потом видными людьми. Бывало, к дверям "Ынби" подкатывал какой-нибудь сановник и, подозвав хозяина, наслаждался моментом - узнают его или нет. Дядюшка Пак, естественно, оторопело вглядывался в повзрослевшее лицо, а потом изумленно ахал: "Неужели, - тут следовали имя и сплошные восклицания. - Ах! Кто бы мог подумать (ах!), предположить (ах!), представить (ах!), что вчерашний студент станет таким вельможей (ах! ах!)". Вельможа улыбался, довольный произведенным впечатлением и в конце встречи обязательно совал деньги окончательно пораженному и потому как-то неуверенно отказывающемуся хозяину.

В основе этой игры, сотканной из тщеславия и наивной хитрости, была все же благодарная память за помощь в те далекие не всегда сытные студенческие времена.

Донг Чоль и Хван Иль не были завсегдатаями "Ынби", но дядюшка Пак все равно узнал их.

- Давненько вы у нас не были, - кивнул он, приветливо улыбаясь. - Особенно ты, Хван Иль. Видно, домой ездил на каникулы.

- Да, дядюшка Пак, - ответил Хван Иль и попросил: - Пусть подадут нам бутылочку содю* и закуску. (* - Корейская рисовая водка).

Друзья сняли обувь, прошли по желтым камышовым циновкам в угол, и уселись прямо на пол за низенький столик, уставленный стандартным набором специй в маленьких керамических посудинках - соевый соус, перец и уксус. И тут же проворная девушка-служанка положила перед каждым туго скатанный рулончик горячей и влажной салфетки. Не успели они обтереть лицо, руки, как появилось угощенье и деревянные палочки.

- Давай выпьем, Донг Чоль, за встречу, - сказал Хван Иль и разлил содю в белые фарфоровые чашечки. - Кто знает, когда нам еще доведется побыть вместе. Пей, пей, чего ты испугался? Пока еще ничего страшного не произошло.

Они выпили и закусили, ловко и в то же время деликатно выхватывая палочками закуску из общих тарелочек - острую маринованную редьку, шпинат в соусе и маленькие кусочки минтая с крапинками красного перца.

- Так почему ты задержался дома, Хван Иль? - спросил Донг Чоль.

- Давай еще по одной, потом расскажу, - сказал тот и снова взялся за тоненькое горлышко голубоватого кувшинчика.

- Давай я налью, - предложил Донг Чоль.

- Хорошо, наливай, -согласился Хван Иль.

Они снова осушили чашечки и закусили.

- Ну, рассказывай, что случилось,

- Как ты знаешь, мой отец всю жизнь был целителем и садоводом, - начал Хван Иль и сжал кулаки. - Своей земли у нас всегда не хватало, и поэтому лет семь назад отец арендовал у одного помещика около одного чонбо. В договоре указали, что срок аренды - пятнадцать лет, потому что на меньший срок нет смысла закладывать фруктовый сад. Все эти годы помещик не знал ни горя, ни забот. Отец исправно платил за аренду и сверх того ежегодно отвозил тому немало фруктов, бесплатно лечил всю семью. А какой сад у нас получился! Во всей Корее нет таких яблок и груш! Самому королевскому двору поставляли! Впрочем, что я об этом говорю? Ты же был у нас и видел все своими глазами.

Донг Чоль невольно улыбнулся при этих словах, вспомнив, как чудесно он провел прошлую осень в гостях у товарища.

- И вот все это теперь отнимают у нас! - сказал сквозь сжатые зубы Хван Иль.

- Как? - вскричал Донг Чоль.

- Все из-за проклятого хваленного Восточно-колонизационного общества. Помнишь, как его расхваливали на все лады. Что это, мол, лучший друг крестьян, с его помощью будет произведен переворот в земледелии, а всех, кто будет сотрудничать с ним, ждет процветание и богатство. Все это наглая ложь.

Осенью к нам приехали два человека. Сказали, что их направило это самое общество. Оба представились учеными-агрономами. Отец их встретил как дорогих гостей, показал сад, угощал фруктами. Рассказывал им секреты выведения новых сортов, ухода за деревьями, о способах сохранения урожая, борьбы с вредителями. А их интересовало не это, они приехали выведать, как можно отобрать наш сад. И что они сделали, эти собаки? Заключили свой договор с помещиком! Не знаю, может, посулили что-то или напугали, но вскоре отца вызвали к судебному исполнителю и объявили, что отныне он не арендатор. Отец - к уездному правителю, а тот уже ничего не решает. Вместо него - японский начальник, назначенный генерал-губернатором. Разве он заступится за корейца? Отец тык-мык и слег от огорчения. Еле отходили.

Новость потрясла Донг Чоля. И смутила. Ведь он не раз спорил с Хван Илем, когда тот утверждал, что аннексия Кореи Японией - позор и порабощение для корейцев.

- Общество-то может ни причем. Ведь договор нарушил помещик. Вот кто негодяй! Неужели на него нет управы?

- Нет, Донг Чоль. Тут все подстроено. То же самое произошло в соседних деревнях. Это целенаправленная политика японских властей. Скажи, что не так?

Донг Чоль ничего не ответил, хотя в уме носились возражения вроде того, что будущее сельского хозяйства за крупными землевладельцами, что на маленьком клочке так и будешь ковыряться дедовской мотыгой, тогда как на полях Европы и Америки вовсю используется различная техника, минеральные удобрения. Все это несут с собой японцы. Идет борьба между старым и новым, а в любой борьбе есть жертвы.

Но как выскажешь такие доводы, когда напротив тебя сидит твой друг - прямая жертва этой цивилизации. Утешься, мол, своим разорением ты прокладываешь дорогу новым прогрессивным методам ведения хозяйства?

Донг Чоль опустил голову. Хорошо рассуждать, когда ты находишься в стороне от житейских бурь. Кажется, в древней Греции был такой философ Диоген, поселившийся в бочке.

- Но самое интересное, что один из этих лжеученых явился снова к отцу и предложил работать смотрителем сада, - продолжил свой горький рассказ Хван Иль. - Представляешь, обобрали и еще предлагают работать на них! Стал рисовать картины будущего расширения сада, что отцу создадут все условия для выведения новых сортов. И отец... И отец...

- И что отец?

- Согласился, - выдохнул Хван Иль и недоумение застыло в его глазах. - Его обманули, обокрали, а он согласился.

Донг Чоль вздохнул с облегчением.

- Ты не прав, Хван Иль. Разве помещик не мог порвать договор, разве ты слышал, чтобы крестьянин выиграл тяжбу у дворянина? А теперь твой отец-специалист компании, где нет помещиков и крестьян, нет сословности, понимаешь? Есть только производственные отношения, конкуренция и конечная цель-прибыль.

- Знаем, знаем, что ты начитался западных социалистов-экономистов, - сказал Хван Иль, но в его словах была не наступательная усмешка, а примирительная констатация. - Ладно, что уж там теперь, давай, выпьем и поговорим о чем-нибудь другом.

Кувшинчик снова прогулялся над чашечками.

- Ты поэтому опоздал к началу занятий?

- Теперь это не имеет значения. Я ухожу из университета.

- Как? - опешил Донг Чоль. - Как можно бросать учебу?

- А что делать? У отца теперь заработок вдвое меньше прежнего. Буду работать с ним, может тоже, стану великим знахарем и садоводом.

От шутки товарища больше веяло тоской и отчаянием, нежели весельем. "И я тоже хорош со своим вопросом", - упрекнул себя Донг Чоль.

Он знал, как Хван Илю - сыну пусть зажиточного, но все-таки не дворянского роду земледельца, удалось поступить в привилегированный лицей. Когда-то его отец вылечил молодого человека, который спустя годы стал большим ученым, возглавил элитное учебное заведение страны и не забыл, что такое благодарность. Теперь этого ректора нет - с нового учебного года все руководящие посты в лицее заняли японцы. Так что самый верный шанс помочь Хван Илю отпал.

- Может я, поговорю со своим отцом, - предложил Донг Чоль, хотя и сам понимал, что возможности отставного офицера не ахти какие.

- Прошу тебя, не предпринимай ничего. Я сам принял свое решение и никому не дано отменить его.

У Хван Иля было несколько изречений о том, каким должен быть мужчина. Одно из них гласило - настоящий мужчина всегда принимает решение самостоятельно.

- Ты приехал, чтобы подать заявление об уходе?

- Нет, я приехал повидаться с тобой, - просто ответил Хван Иль и глянул другу в глаза. И долгие годы этот взгляд, полный братской любви и нежности, будет согревать душу Донг Чоля.

- Может, споем? - предложил Хван Иль и, не дожидаясь согласия, тут же затянул старинную крестьянскую песню. Донг Чоль взял палочки и стал отбивать ими ритм то по крышке столика, то по фарфоровой чашечке, с улыбкой глядя на поющего друга.

Провинциал Хван Иль с первых же дней учебы стал объектом насмешек у некоторых студентов-горожан, среди которых особенно усердствовал Ли Гон Сик - рослый юноша с красивым холеным лицом. Он был троюродным или четвероюродным внучатым племянником короля, а отец его занимал крупный пост в кабинете министров. Скорее всего, эти обстоятельства и плюс самолюбивый характер подталкивали Гон Сика к стремлению первенствовать в любом деле. И надо отдать ему должное - он преуспел в учебе, спорте и даже в насмешках над Хван Илем. Поводом для его остроумных шуток служило все - одежда, говор, манеры выходца из провинции. А недостатка в зрителях, готовых тут же рассыпаться в смехе, не было.

Донг Чоль, весь увлеченный учебой, поначалу мало замечал, что творилось вокруг. Однажды он зашел в аудиторию, когда Гон Сик, как обычно, будучи в центре внимания, читал вслух какую-то бумажку, мастерски копируя при этом провинциальный говор. Хохот стоял неописуемый. Донг Чоль тоже заулыбался, пока не понял, что они смеются над письмом Хван Иля, которое каким-то образом оказалось у насмешников. Он решительно шагнул вперед и громко произнес: "Дворянину не делает честь читать чужие письма!".

В аудитории на миг воцарилась тишина. Гон Сик побледнел и как-то неуверенно произнес: "Это... Это я нашел на полу". Но тут же выпрямился под взглядами сокурсников и с вызовом бросил: "Да кто ты такой, чтобы делать мне замечание?".

Донг Чоль, прямо глядя тому в глаза, принял вызов: "Я - человек, который не терпит подлостей!".

Краска смущения, стыда, вспыхнувшая на лице Гон Сика, сменилась отчаянной решимостью, и он ринулся вперед, выставив руки. Что хотел сделать этот привыкший быть в центре внимания юноша - оттолкнуть, ударить, схватить за горло? Донг Чоль увернулся и, пропустив нападавшего мимо себя, настиг его затылок ребром ладони. Этому и многим другим приемам научил его отец. В настоящем бою, конечно, надо действовать ногой и тогда удар пяткой становился поистине грозным.

Гон Сик, словно подкошенный, упал лицом вниз. И тут раздался возглас, полный восхищения: "Молодец, Донг Чоль! Его следовало давно проучить".

В дверях стоял Хван Иль, заставший момент схватки, но еще не знавший из-за чего она разгорелась.

Гон Сик медленно поднялся, обвел всех невидящим взором и вышел из аудитории.

Возможно, не заступись Донг Чоль за Хван Иля, между ними все равно возникла бы дружба. Тем более, как потом оказалось, провинциал и сам мог за себя постоять: через месяц на ежегодном праздновании "Оволь дано" Хван Иль занял первое место в борьбе "сирым", уложив напоследок прошлогоднего чемпиона университета, толстяка-старшекурсника по кличке "Тигр". Но случай разом сблизил их, таких непохожих с виду и таких родственных в душе.

И вот теперь их дороги расходятся. Печаль охватила Донг Чоля, душа тонко заныла, а глаза затуманились слезой. Что бы ни случилось, он всегда будет верен дружбе, и друг, что сидит напротив и поет самозабвенно, никогда не изгладится в памяти. В молодости нет ничего невозможного.

- Эй, Донг Чоль, ты живой или нет?

Голос друга заставил его очнуться.

- Так, задумался.

- Не о прекрасной ли девушке Чхун Нянь грезит твоя душа?

- Да нет, - засмеялся Донг Чоль. - Кстати, как поживает та девушка, о которой ты рассказывал?

И тут же пожалел о своем вопросе, вспомнив, что та девушка была дочерью помещика-арендодателя.

- Все у нее нормально. Скоро замуж выйдет, и пусть он окажется хорошим человеком.

Помолчали, повздыхали, протрезвились. Закусочная тем временем отразила два наплыва гостей и опустела.

- Совсем запамятовал, - вдруг сказал Хван Иль, - тебе большой привет от сестренки.

- От Ок Сун? - оживился Донг Иль. - Ее теперь, наверно, и не узнать.

- А я тебе ее сейчас покажу.

Хван Иль выждал паузу и довольный, что заинтриговал друга, достал из котомки листок бумаги.

- Вот, сама нарисовала.

Вместо девочки со смешливым лицом, какой запомнилась Донг Чолю сестренка товарища, с рисунка глянула на него настоящая красавица. Ее пытливый взгляд так и обдал жаром сердце юноши. Портрет был выполнен тушью и каждой мазок кисточки был мастерски выверен.

- Неужели сама нарисовала? - не поверил Донг Чоль.

- Конечно, сама, а кто же еще, - насупил брови Хван Иль. - И еще она просила передать, что, если рисунок понравится, то она дарит его.

- Мне он очень понравился, спасибо! - и Донг Чоль еще раз глянул на рисунок, прежде чем убрать. На миг показалось ему, что Ми Ок лукаво улыбнулась ему.

- Уже поздно, Хван Иль. Ночевать пойдем к нам, хорошо?

- Нет, нет, - запротестовал товарищ. - Мне с раннего утра в обратный путь, так что я в гостиницу...

- Никаких отказов, - решительно сказал Донг Чоль и вдруг весь засиял. - Слушай, а ведь завтра мы с отцом едем к моему брату. Он служит около Пханмунчжона, это же по пути к твоей деревне. Представляешь, еще целых три часа мы будем вместе!

Хван Иль хотел было снова отказаться, но последний довод сразил его, и он только молча кивнул в знак согласия.


## Глава 4

.


Крестьянская привычка дала себя знать: Хван Иль открыл глаза, когда рассвет чуть только забрезжил. "Где я?" - сразу подумал он, ибо первое, что бросилось в глаза, - незнакомый потолок. И тут же разом вспомнил все - встречу с другом, ужин в закусочной. Успокоенный, он повернулся набок. Рядом спал Донг Чоль, и так тихо, что даже не было слышно дыханья.

Когда друг гостил у него в деревне, они также спали в одной комнате, и еще тогда Хван удивлялся, как можно спать так ровно и безмятежно.

Сам он не раз по утрам обнаруживал, что опять сполз во сне с постеленного мата, что одеяло сбито к ногам, а подушка-валик, набитая рисовой шелухой, находится где угодно, только не под головой.

Было непривычно тихо: не слышно пения петухов, мычания скотины, колодезного скрипа. Хотя по крестьянским меркам уже пора садиться за завтрак.

"Ага, встают", - обрадовался Хван Иль звукам просыпающегося дома. Лежать и нежиться в постели - не для его деятельной натуры.

Он тихонько наклонился к другу, осторожно приподнял его косичку - мода на стрижку волос еще не коснулась Кореи, и неженатые корейцы заплетали их, - и кончиком стал щекотать тому лицо. Донг Чоль недовольно поморщился, чихнул и открыл глаза. Встретив улыбающийся взгляд Хван Иля, вскричал:

- Снова ты принялся за свои шутки!

И, приподнявшись, в стремительном рывке прижал шутника к полу. Но не тут-то было. Хван Иль перекатил друга через себя и оказался наверху.

- Сдаешься?

- Разве с тобой, с крестьянским сыном, справишься?

Друзья, посмеиваясь, встали, быстренько сложили одеяла и выскочили через раздвижную дверь прямо во двор.

Весенний рассвет пропах росой и зеленью. Небо на востоке смазано алой полоской зари. День обещал быть чудесным.

Туалет находился в конце двора, за сараем. Когда возвращались оттуда, Донг Чоль объявил:

- В "сирыме" ты, конечно, силен, Хван Иль. Но на палках я тебя проучу.

- Куда тебе, дворянскому сынку.

- Попробуем?

- Давай!

Из сложенной возле стенки сарая охапки нарубленных сучьев каждый выбрал себе кривую палку, стараясь при этом, чтобы она не оказалась длиннее, чем у соперника. Встали напротив и, придерживая у бедра импровизированные сабли, церемонно отвесили друг другу поклоны.

- Начали! - вдруг дико закричал Донг Чоль и, быстрым движением - словно клинок из ножен - выхватив палку, пошел в наступление. Хван Иль опешил от неожиданности и пока сумел отразить нападение, трижды почувствовал прикосновение к своему телу влажного дерева.

- Ты как самурай, исподтишка, да?

- Я как воин, неожиданно и быстро!

Стук деревянных сабель и воинственные крики юношей были особенно звонкими в утренней тиши.

- Ах, ты так! А я вот так!

- А я тебя тоже вот так!

Шум поединка привлек внимание главы дома - Ким Чоля, занятого сложным процессом облачения в походный дворянский наряд.

- Что это за крики? - спросил он слугу.

- Ваш сын с другом упражняются на палках, - сказал тот с улыбкой, выглянув во двор.

- Ну-ка раздвинь двери, - велел хозяин.

В корейских домах, особенно на юге, нет коридора, каждая комната имеет выход прямо во двор. Поэтому картина поединка сразу предстала перед взором Ким Чоля. Лицо старого воина тронула одобрительная улыбка, а глаза профессионально цепко оценивали каждый прием. "Поворот туловищем, так, ложный выпад, так, удар! Еще удар!" - пытался он мысленно упредить движения сына, за которым невольно следил более ревниво, чем за его противником.

Хван Иль сражался самозабвенно, но отсутствие техники ставило его постоянно в положение обороняющегося. А в любом поединке защита должна чередоваться с атакой: отразил удар - бей сам, уклонился в сторону - снова бей, выпрямляясь.

Донг Чоль прижал Хван Иля к стенке сарая и, резкими точными ударами заставив того раскрыться, приставил конец палки к груди соперника.

- Все, сдавайся.

- Сдаюсь, сдаюсь, - сказал, тяжело дыша Хван Иль. - Разве тебя, дворянского сынка, победишь на саблях?

Оба дружно рассмеялись и побежали к колодцу обливаться холодной водой. Ким Чоль с легкой улыбкой проводил их взглядом и сказал слуге:

- Передай сыну, чтобы он с другом явился завтракать ко мне.

Обычно по утрам он трапезничал один, но сейчас решил изменить своей привычке.

- Отец, разрешите войти? - раздался за дверью голос сына.

- Заходи, конечно.

Юноши переступили порог и поклонились.

- Проходите сюда и садитесь, - пригласил Ким Чоль, и снова улыбка тронула его лицо. - Давно не видел тебя, Хван Иль. Наверное, день и ночь постигаешь науки?

- Да, - ответил Хван Иль и опустил голову от стыда. Тяжко и грешно вводить старшего в заблуждение, но сейчас он меньше всего хотел, чтобы отец Донг Чоля узнал правду.

- Учеба - дело хорошее и нужное. Что бы ни случилось со страной, ей всегда будут нужны образованные и преданные граждане.

В словах старого воина не было и тени пафоса: это были скорее размышления вслух, констатация само собой разумеющегося факта.

Донг Чоль весь подался вперед, чтобы объяснить отцу истинное положение дела, но, посмотрев на друга, сказал совсем другое:

- Отец, Хван Илю надо съездить домой. Можно, он поедет с нами, его деревня ведь по пути?

- Конечно, можно. Твою деревню, Хван Иль, знают сотни людей, и в этом немалая заслуга твоего отца. Такие люди, как он, гордость Кореи. Надеюсь, он здоров?

- Да, - тихо ответил Хван Иль и еще ниже опустил голову.

Внесли низенькие столики с едой: один предназначался для главы дома, другой был накрыт на двоих.

- Давайте завтракать, - сказал Ким Чоль. - Приятного аппетита, молодые люди!

- И вам приятного аппетита! - дружно ответили юноши.

Ели молча, как было принято в корейских семьях. Молодежь быстро управилась с завтраком.

- Спасибо! Очень хорошо поели!

- Уже закончили? Может, добавки хотите? Ну, тогда идите и собирайтесь. Путь предстоит не ближний.

Через полчаса собрались во дворе. Среди провожающих была моложавая женщина с красивым и чуть печальным лицом. Донг Чоль с другом подошел к ней поклониться и попрощаться.

- Пребывайте во здравии, тетенька! - сказал Донг Чоль.

Она ласково пожелала в ответ:

- Счастливого пути вам, дети!

Ким Чолю подвели коня, и он легко забросил свое крепкое тело в седло. Перебирая поводья, встретил устремленный на него взгляд женщины, с которой только что прощались юноши, и слегка кивнул ей.

Тронулись. Ворота, предусмотрительно распахнутые, пропустили главу дома. За ним - Донг Чоль и Хван Иль. У них была одна лошадь на двоих, и они чувствовали себя на ней вполне уютно.

Дом Ким Чоля мало, чем отличался от соседских строений. Довольно высокий забор скрывал внутренность двора, и поэтому взору прохожего открывались во всем великолепии лишь черепичные крыши. Главная из них - четырехскатная, самая высокая, с загнутыми вверх углами и расписными балками, как бы олицетворяла хозяина усадьбы, остальные двускатные, словно стайка грибов, дружно и уютно прилепившиеся друг к другу - его домочадцев.

Почему, когда и как возникла именно такая архитектура крыши корейского дома, трудно сказать, но целесообразность данной конструкции доказало время, а красоту ее воспели художники и поэты.

Пройдут века, появятся новые формы и материалы, но образ Страны Утренней Свежести всегда будет ассоциироваться с этими черепичными крышами, концы которых, подобные гребням морских волн, на мгновение застыли в своем вечном стремлении к небу.

Соседями Ким Чоля по кварталу были такие же, как и он, служивые дворяне средней руки. Государево жалованье и доходы с небольших земельных поместий, сдаваемых, как правило, в аренду крестьянам, позволяли им вести если не роскошную, то вполне безбедную жизнь, давать детям лучшее по тем временам образование и готовить из них себе смену. Многие должности передавались из поколения в поколение по наследству, и редко случалось, чтобы сын шагнул дальше отца. Исключение составили лишь немногие из дворян, и в том числе Ким Чоль. Он, хотя и пользовался авторитетом и уважением среди соседей, но нередко ставил их в тупик своим поступком или словом. Но у кого, скажите, не бывает причуд? Например, всем известно, что Ким Чоль никогда не пользуется паланкином. Конечно, воину больше приличествует гарцевать на коне, но ради чего, скажите, отказывать себе в удовольствии, восседать на мягких подушках резного "саинге"*, в то время как крепкие плечи носильщиков плавно переносят тебя в нужное место. (* Саинге - четыре человека).

Болтливые языки злословили и о других причудах Ким Чоля. Будто бы, когда была жива его жена, он носил ее на руках по саду и... даже стоял перед ней на коленях. Но в это мало кто верил. Чтобы железный Ким - "чоль" на корейском означает "железо" - позволял себе такие слабости? Ладно бы тешился так с кисенами** (корейский вариант гейши), одурманив голову крепким содю, но чтобы с женой, пусть даже трижды красавицей? Нет, до такого не унизится ни один корейский мужчина.

Но никто никогда не видел Ким Чоля ни пьяным, ни - вот еще повод для пересудов - с кисенами.

В одном соглашались любители перемыть косточки соседа - да, в доме у него живет одинокая сестра покойной жены, после смерти своего мужа поселившаяся у Ким Чоля и всего себя посвятившая себя воспитанию племянников. Да, возможно, она встречается с зятем не только днем, но - кто возьмется осудить их, горемык, потерявших свои половинки в самом расцвете лет?

А сейчас он едет к старшему сыну, который служит офицером в Пханмунджоне, праздновать годовщину внука. Что же еще делать человеку, вышедшему в отставку, как не проведывать своих родных и близких?

Миновав свой квартал, Ким Чоль и его спутники выехали на широкую улицу, вымощенную булыжником. По обе стороны тянулись одно - двухэтажные здания, занятые, в основном, коммерческими компаниями. Деловой центр города еще не проснулся, но обслуживающий люд - уборщики, разносчики овощей, служанки - уже мелькали тут и там.

Когда-то крепостные стены опоясывали лишь небольшую часть Сеула, включающую дворец короля, прилегающие к нему усадьбы высокопоставленных дворян, и нынешний деловой центр, где обитали воины, купцы и чиновничий люд. Напоминанием о прежних границах крепости остались четверо ворот, названные соответственно сторонам света, куда они были сориентированы. Возле каждых из них с давних времен сложился базар: окрестные крестьяне подвозили городу-крепости сельхозпродукты для продажи или обмена на изделия ремесленников. Ким Чоль проезжал как раз мимо одних из этих ворот, носивших название Северных. Дым очагов, смешанный с запахом приготовляемой пищи, вонь отбросов витали над небольшой и пока еще малолюдной площадью, где скоро начнется извечное общение людей под названием "купи - продай - обменяй".

Далее следовал квартал ремесленников. Мастерские прилеплены друг к другу как ласточкины гнезда: швейные, гончарные, кузнечные, столярные - все вперемешку. Его обитатели уже встали: кто-то завтракает, раздвинув двери, а кто-то уже приступил к работе. Стук молотков и звон жести звучат пока слабой прелюдией к будущему напряженному трудовому ритму. У выставленной на обозрение всевозможной утвари еще нет ни покупателей, ни зевак, чьи восхищенные взгляды часто вдохновляют творцов. Сейчас мастера, скорее сами выступают в роли зрителей, охваченных праздным любопытством. Куда, например, собрался этот дворянин с домочадцами в такую рань?

Японское вторжение в страну заметно не только по новым вывескам и флагам с красным кругом посередине. То здесь, то там встречались блокпосты, в которых дежурили японские жандармы, одетые в непривычную форму черного цвета, с непременной саблей и карабинами с угрожающе приткнутыми плоскими штыками.

Кого они охраняли и от чего - непонятно. Корея добровольно отдала себя в подчинение Японии, разбойники давно перевелись, а вторжения внешних врагов и подавно не предвидится. Поэтому вид вооруженных иноземцев поначалу вызывал у корейцев не столько страх, а сколько недоумение. Детвора, а уж ее кашей не корми, но дай поглазеть на военных, поначалу стайками следовала за японскими солдатами. Но после того, как один из них, неизвестно за что, зарубил саблей мальчишку, местные старались и близко не подходить к блок - постам. Многие делали вид, что не замечают их, хотя дома и пугали малышей жандармами.

Первые лучи солнца позолотили верхушки гор, когда путники достигли пригорода. Проселочная дорога петляла мимо полей и крестьянских дворов. На рисовых чеках, уже залитых водой, копошились фигурки крестьян в белых одеждах и соломенных шляпах. Вдалеке пара быков неторопливо тащила телегу, груженую навозом. Несколько подростков шли в лес за дровами: за их спинами висят "диге" - своеобразные деревянные каркасы для переноски груза, сбоку похожие на корейскую букву "L".

По роду своей службы Ким Чоль целыми днями неотлучно находился при дворе. Король покидал столицу лишь два раза в году, и маршрут был один и тот же - буддийский монастырь Савон и усыпальница королей династии Ли в Кенджу. В таких поездках у начальника охраны забот и хлопот всегда было, хоть отбавляй. И вот впервые за много лет старый воин передвигался без груза ответственности, и эта свобода доставляла особое наслаждение. Он с удовольствием обозревал окрестности и жадно вдыхал свежий воздух, напоенный ароматом лесов и полей.

Ландшафт срединной Кореи - это небольшие горы, покрытые низкорослыми деревьями и кустарниками, со скальными обнажениями, на которых непонятно каким чудом растут сосны, причудливо искривленные скудной почвой и ветрами. Это - лощины со следами человеческой деятельности в виде домов и лоскутков возделанной пашни, серебристые ручейки, стекающие по ущельям, стремительные весной и летом и неторопливо журчащие осенью. Если подняться по их руслу наверх, то можно насладиться зрелищем невероятно красивых водопадов, чьи поэтические названия точно передают удивительную фантазию природы: "Веер", "Серебристый платок", "Колокольчик".

На первом пригорке Ким Чоль сдержал коня. Вдали, укутанные синей дымкой туманов, дремали темно-синие вершины.

Сколько Ким Чоль себя помнит, горы всегда окружали его, ограничивая горизонт, сужая небо и часто заставляя чувствовать себя маленьким и беспомощным. Но здесь, в эту минуту, он мысленным взором перешагнул через их кольцо и увидел всю свою страну. От самой южного побережья, где суша вгрызается в море зубьями скал - до северного таежного края с грозным исполином Пекту, от восточной окраины с ожерельем Алмазных гор - до западной, где заканчивают свой бег две животворящие реки - Дэдонг и Хан. Словно с высоты орлиного полета старый воин объял весь Корейский полуостров - эдакого беззащитного малыша-креветку, уткнувшегося в подбрюшье Евроазиатского материка.

Чувства Ким Чоля, видимо, передались и его молодым спутникам. Они тоже молча застыли, очарованные открывшимся видом.

- Это наша родина, сынки!

В негромком восклицании Ким Чоля сквозили гордость, нежность и боль.

Постояли и снова тронулись в путь. Впереди предстояло еще немало подъемов, изгибов и спусков. Как в жизни. Это сравнение не раз приходило на ум Ким Чолю. Можно мчаться по ней без оглядки или плестись, падать или ползти, но все равно надо пройти ее. А что нас ждет там, в конце, - никому не дано знать.

Молодых спутников такие мысли, видно, не занимали. Они ехали сзади и их звонкие голоса, смех и восклицания оживляли дорогу.

Путешествовать в те времена было хлопотно. Гористая местность не способствовала строительству дорог, а отсутствие пастбищ - разведению лошадей. Основной тягловой силой были быки, но на них, понятное дело, далеко не уедешь. Простолюдины передвигались пешком, а дворяне, в зависимости от ранга, кто в паланкине, а кто верхом.

Возле деревень встречались старики, несущие вязанки хвороста, мальчишки, ловившие рыбу в речке, девушки с корзинками для сбора съедобных кореньев и трав. Мирная картина сельской идиллии, за которой скрывалась суровая проза жизни, полная труда, лишений и невзгод.

Несколько часов пути пролетели как миг. Молодежь притихла, чувствуя приближение расставания. За селом Чильсан дорога раздваивалась: Хван Илю дальше предстояло идти одному.

Невдалеке был родник, там и устроили обеденный привал. Расположились на полянке под деревом, где из камней чья-то заботливая рука сложила стол и очаг. Хван Иль принес свежей водицы, а Донг Чоль разложил провизию. Лица юношей были задумчивы, хотя ели они с присущим молодости аппетитом.

Ким Чоль нет-нет да поглядывал на них. Когда-то и у него был друг, самый близкий, какой бывает только в юности. Но жизнь развела их, оставив лишь, светлую память о днях, проведенных вместе.

А может, всему свое время? Может, друг и встречается только один раз - в юности, когда сердца не искушены жизнью и открыты для искренности? А может, все дело в том, что судьба, непонятно за что, свела его с необыкновенной женщиной, с которой он познал и счастье любви, и нежность дружбы. Свела и развела, оставив в душе вечную память и вечную боль.

Да, незабвенная Мин Хва. Скоро исполнится одиннадцать лет, как ушла она из жизни, но не было дня, чтобы он не вспоминал о покойной жене. Вот и сегодня не раз мысленно беседовал с ней и ее голос - такой знакомый и родной - звучал так явственно, что замирало дыхание.

Ким Чоль достал трубку с длинным бамбуковым мундштуком. Курил он редко, да и то обычно после еды. Неторопливо набил бронзовую чашечку табаком, несколькими точными ударами кремня разжег трут и прикурил. Длинная трубка тем и хороша, что выкуриваешь ее не в спешке и суете, а в задумчивой отрешенности.

Молодежь уселась неподалеку. Донг Чоль взял ладонь друга, вложил в нее свой кулак и разжал его.

- Что это? - удивился Хван Иль.

- Оберег, - с серьезным видом сказал Донг Чоль.

На ладони лежал плоский круглый камешек из черного нефрита с выбитыми на обеих сторонах иероглифами. Они обозначали имена друзей.

- Где ты его взял?

- Разве так важно, где я его взял? Главное, во всем мире только два таких оберега - у тебя и у меня. Жаль, дырочку для шнурка не успел сделать.

- Не беспокойся, Донг Чоль, дырку я сделаю сам, и буду носить твой оберег до самой смерти.

- Неужели сто лет будешь носить?

- Сто лет? Ты хочешь, чтобы я прожил сто лет?

- Конечно.

- Что ж, раз друг просит, надо уважить его. Но и ты не отставай от меня, ладно?

- Конечно. Когда это я отставал от тебя?

Ким Чоль выколотил трубку, сунул ее в кисет. Встал.

- Ну что, молодежь, пора в путь-дорогу?

На развилке дороги друзья попрощались.

- Счастливого пути, Хван Иль!

- Счастливого пути, Донг Чоль! Счастливого пути вам, господин Ким Чоль!

До тех пор, пока отец с сыном не скрылись за пригорком, Хван Иль стоял на дороге и провожал их взглядом.


## Глава 5.


Отдел разведки первого японского экспедиционного корпуса, дислоцированного на Корейском полуострове, включал четыре сектора. У каждого из них была своя специфика: первый занимался Китаем, второй - Россией, третий - Кореей и четвертый - США, Англией и Францией, чьи интересы в Юго-Восточной Азии представляли опасность для далеко идущих захватнических планов самурайского государства.

Япония, навязав Корее договор о протекторате, не смогла сразу осуществить свой план полного и окончательного захвата полуострова. Причиной этого был не отказ императора Ко Джонга ратифицировать договор или боязнь осуждения со стороны международного сообщества, а неожиданное сопротивление внутри самой порабощаемой страны, где развернулось движение "ыйбен" (Армии справедливости). На подавление стихийно возникающих отрядов этого движения только в 1907 году Япония вынуждена была бросить целую армейскую дивизию, придав ей в качестве полицейско-карательных сил две тысячи жандармов.

Но и этих мер оказалось недостаточно. В 1908 году в мелких вооруженных столкновениях, число которых перевалило за сотни, по неполным данным японской разведки, участвовали десятки тысяч корейцев. Японское правительство, встревоженное столь серьезным сопротивлением, решило увеличить численность оккупационных войск. В Корею в полном составе был введен экспедиционный корпус, и, таким образом, на разгром движения "ыйбен" было брошено шесть дивизий. И только после усиления карательных мер в Корее наступило затишье. Вот что докладывал весной 1909 года агент российского Министерства финансов в Китае, ссылаясь на сведения, полученные от заведующего императорской канцелярией:

"Еще год назад учреждались центры сопротивления, были попытки ввести оружие... Ныне как будто все умолкло, с каждым годом редеют ряды приверженцев старого императора с его непримиримой политикой, и образуется ядро новых деятелей с беспомощным молодым государем во главе, проникнутых сознанием бесплодности борьбы и тщетности всех усилий".

В это же время по поручению министра иностранных дел Японии Комура начальник бюро политической службы министерства Курати подготовил проект меморандума об аннексии Кореи и представил его на обсуждение правительства. В июле того же года император Японии утвердил его. Вслед за этим был создан секретный "Комитет по подготовке аннексии Кореи".

22 августа 1910 года главы правительств обеих стран подписали меморандум, и Корея стала колонией Японии.

Третий сектор, в котором числился специальным агентом Охадзуки, был самым многочисленным. Японские колонизаторы - политики, военные, деловые люди, а тем паче, аналитики разведки, хорошо понимали, что нынешнее затишье в Корее временное. Что по мере закручивания гаек возрастет сопротивление, и не предвидеть его, не принять сейчас меры для тотального подавления всякого инакомыслия - значило бы поселиться на вулкане.

В недрах японского правительства была разработана целая программа японизации Кореи: только стерев национальные черты, можно полностью поработить народ. В учебных заведениях уже основательно осуществлялся переход на японский язык обучения, уничтожались труды корейских ученых по истории и культуре, произведения искусства. Соответственно превозносилось все, что было связано с Японией. При этом особое значение придавалось воспитанию такого поколения молодых корейцев, которые считали бы за честь приобщиться к духовным ценностям Страны Восходящего Солнца, приняв их за идеалы. Поэтому уже через год после аннексии Кореи была отобрана группа юношей для учебы в Токийском университете. В нее попал и лучший старшекурсник Сеульского лицея Донг Чоль.

Отбором кандидатов для отправки в метрополию занимался непосредственно Охадзуки. Он внимательно ознакомился с сотнями характеристик, прежде чем отобрать двадцать человек. И с каждым из них побеседовал лично, отсеяв еще пятерых.

Все пятнадцать кандидатов были выходцами из дворянских семей, все они прекрасно учились и жаждали получить образование в метрополии. Каждый их них написал прошение на имя генерал-губернатора Кореи и поклялся употребить полученные знания только на благо Японской империи, несущей миру цивилизацию и процветание.

Не так давно они были приняты префектом Сеула - генералом Сантаямой. Встречу постарались обставить пышно, чтобы молодые люди в полной мере осознали важность происходящего события. Все они, впервые надевшие европейские костюмы - смокинг, белое кашне и бабочку - были сами не свои от волнения. Тем более что ни один из них не бывал за границей.

Охадзуки, тоже в цивильном костюме, представляя их, старался официальные строки из характеристик разбавлять теми деталями, которые узнал в ходе бесед с кандидатами. Он мог позволить себе такую вольность не только потому, что заранее оговорил это с губернатором, но и потому, что представлял разведку, могущество которой особенно упрочилось в русско-японскую войну, когда победу на суше и на море во многом решили сотни шпионов и диверсантов.

Разведка против Кореи велась Японией с незапамятных времен - ведь это был ближайший сосед, который связывал ее с материком. Но связи эти были не только культурными, торговыми или дипломатическими: именно через полуостров существовала постоянная угроза внешнего вторжения, как это чуть не произошло в 1342 году, когда предводитель татаро-монгольской орды Хубилай-хан достиг южной оконечности Корейского полуострова, откуда до Японии рукой подать. Со всего побережья были собраны тысячи лодок и поставлены в ряд, чтобы по установленному настилу грозная конница могла ворваться на японскую землю. Вся Страна Восходящего Солнца в великом страхе следила за строительством невиданного паромного моста, моля своего бога Амасатэ о спасении. И бог услышал, и ниспослал страшный ветер, который разметал лодки. И назван был этот ветер японцами "камикадзе", что значит - "божественный".

Если бы история чему-нибудь учила, то многие страны могли бы избежать тех ошибок, которые потом тяжким бременем гнетет плечи последующих поколений. "Божественный ветер" спас когда-то Японию от разорения, но ветер колониальных завоеваний, посеянный самими японцами, обернется атомным ураганом, и никакие "камикадзе" не смогут спасти острова от справедливого возмездия.

В мире мало найдется таких примеров взаимоотношений двух стран, как между Кореей и Японией. Когда одна страна постоянно следит за другой, опасаясь и чрезмерного ее могущества, и чрезмерного ослабления. Раздробленность, внутренние междоусобицы - вот что устраивало соседа. До Х1У века Корея была разделена на три крохотных государства - Коре, Пекджу и Силла, которые постоянно выясняли отношения между собой. Документы свидетельствуют, что Япония всячески поддерживала то одних, то других, то третьих. А сама регулярно совершала безнаказанные морские набеги на полуостров. В 1347 году произошло долгожданное объединение Кореи, и уже спустя несколько десятилетий она сумела нанести ответный удар, высадив десант на ближайший японский остров Тэмадо.

В 1380 году армада из 500 японских кораблей двинулась к берегам Кореи. У мыса Чинпхо произошло сражение, в котором корейский флот, оснащенный новейшим тогда огнестрельным оружием, нанес противнику сокрушительное поражение.

Постоянные морские набеги самураев вынуждали корейцев все время совершенствовать флот и его вооружение. Вот что писал японский офицер Куратоги, участвовавший в морской стычке в начале ХУ века:

"...Корабли нашей эскадры встали на якорь, чтобы произвести высадку десанта, как из бухты к нам понеслись четыре клуба дыма. Пораженные донельзя, мы стали вглядываться и гадать, что это такое. Ветер переменился, и перед нами предстали странные корабли без мачт и парусов, внешностью точь-в-точь напоминающие гигантских черепах. Нос каждого корабля сделан в виде головы дракона, из его пасти извергался густой дым, который ввел нас в заблуждение. По бокам выступали длинные весла, которые придавали внушительную скорость судну. Палубы как таковой не существовало, был своеобразный панцирь из медных листов, над которым стоял густой лес копий и ножей. Длина корабля равнялась примерно 30-35 метрам. Прежде чем мы успели опомниться и стали поднимать якоря, чудовищные черепахи подошли на пушечный выстрел и произвели залп из носовых орудий. Затем четко развернулись на борт. Люки капониров уже были открыты, и огонь, изрыгнувший из пушек, был ужасен. Ядра и картечь сметали матросов с палубы, а наши выстрелы не причиняли "черепахам" никакого вреда. Только двум кораблям из тридцати шести удалось, отрубив якоря, поймать ветер и оторваться от противника".

Очевидец точно уловил сходство невиданных корейских кораблей с черепахами: они и были названы "кобуксонами" по названию этих морских панцирных животных. Новые суда явились своеобразными прототипами первых в мире броненосцев. Через сто лет при морских сражениях в Окпхо, Танпхо, Рорян и у острова Хансан они сыграли решающую роль. А руководил корейским флотом знаменитый командор Ли Сун Син, во многом усовершенствовавший "кобуксон".

Но, при всей эффективности этих кораблей, надо отметить, что они могли совершать только каботажные плавания, то есть изначально предназначались для обороны, а не для нападения.

Несмотря на чувствительный порой отпор, Япония никогда не оставляла мысль о завоевании Кореи. С конца ХIХ она избрала другую тактику. Это было время передела мира, когда на авансцену мировой истории вышли такие молодые страны, как США, Германия, Япония, решившие, что прежние зажиревшие властелины колоний должны поделиться с ними. Особенно яростная возня началась из-за Юго-восточного "пирога". Дипломатический нажим, демонстрации канонерок, спровоцированные "опиумные" войны заставляли сжиматься от страха сердца корейских политиков. Куда спрятаться маленькой и беззащитной стране от надвигающих бурь? Поражение России в войне с Японией предопределило выбор Кореи в пользу победителя. А ведь она всегда тяготела к северному соседу, чувствуя его благосклонность. Достаточно сказать, что во время русско-японской войны корейский порт Чемульпхо был убежищем для судов с андреевским флагом, одно из которых - канонерская лодка - даже носила название "Кореец". Но поражение в Ляодуне, потеря Порт-Артура и страшный разгром флота в Цусимском сражении вынудила Российскую империю не только подписать позорный договор, но и отдать самураям южный Сахалин и Курилы.

И Корея сама пала к ногам Японии, в надежде уцелеть под ее эгидой. Ни высшая знать, ни широкие слои населения не могли даже представить, какие планы лелеет метрополия по отношению к новоявленным подданным.

В третьем секторе разведуправления японского экспедиционного корпуса насчитывалось два десятка сотрудников. Шестеро из них работали непосредственно в центре, а остальные - в провинциях. Заняты они были, в основном, оперативной работой по созданию агентурной сети на местах, выявлением инакомыслия в разных слоях корейского общества. Руководил сектором капитан Танака - малообразованный, но очень исполнительный служака, мастер пыток и террористических актов. Исчезновение нескольких оппозиционно настроенных членов кабинета министров, самоубийство влиятельного в корейской армии генерала Чен Джу Ока были делом рук Танаки. Маленький рост, невыразительное лицо с ускользающим взглядом, очки, тихий голос могли ввести в заблуждение кого угодно. Лишь те, кто служил под его началом, хорошо знали коварный, жестокий и мстительный характер капитана. Он ни с кем не был близок, каждого подчиненного держал в отдалении и трепетном страхе, словом, идеально олицетворял тип самурая прошлого века.

Охадзуки же являлся представителем новой военной формации. Лейтенант понимал, что в разведке и контрразведке между начальником и подчиненным должна быть большая доверительность: ведь разведчику, как правило, приходится действовать в одиночку, самостоятельно анализировать обстановку и принимать решения, которые не всегда предусмотришь в приказе. Что специфика службы - гражданская одежда и неуставное обращение, постоянная конспирация и смертельная зависимость друг от друга - диктует иные взаимоотношения между командиром и подчиненным, нежели те, что бытовали в японской армии.

Свои взгляды Охадзуки, естественно, не высказывал Танаке, но тот и без них сразу невзлюбил молодого лейтенанта. Причин для этого было немало, и если суммировать хотя бы часть ядовитых реплик капитана, то они звучали бы так: "Грамотей! Думаешь, что знание корейского делает тебя разведчиком? Я тебе покажу настоящую службу, ты у меня не так запоешь, либерал новоявленный! Ишь ты, какие панибратские отношения завел с сослуживцами, выскочка вонючая! Тоже мне специальный агент по корейским вопросам, теоретик кабинетный!".

Майор Накамури, бывший для Охадзуки примером во многих отношениях, всегда просчитывал каждый свой шаг. "В разведке нет, и не может быть мелочей", - записал он когда-то в свой дневник, который потом уничтожил, поскольку таких "мелочей", как дневник, у разведчика быть не должно. Он ясно понимал несовместимость Танаки и Охадзуки, но ему был нужен и тот, и другой. А оба, противоборствуя друг с другом, будут нуждаться в нем, в Накамури. Он сам придумал для молодого талантливого разведчика должность специального агента: с одной стороны, агент числится в секторе, а с другой - получает кое-какие задания не от своего непосредственного начальника, а от Накамури.

Работа в спецотделе при кабинете министров Японии задержала Охадзуки, и он не смог прибыть в Корею с первым эшелоном экспедиционного корпуса. Это обстоятельство дало повод некоторым молодым сотрудникам третьего сектора снисходительно улыбнуться при представлении нового сотрудника: уж мы-то, мол, прошли огонь и воду, тогда как другие прибыли на все готовенькое. Охадзуки сделал вид, будто ничего не замечает. Его, правда, задело, что Накамури ни словом не обмолвился о тех спецзаданиях, которые Охадзуки выполнял задолго до того, как японские солдаты высадились на полуострове. Но он тут же устыдился своей мысли: разве истинный самурайский подвиг - не тот, о котором никто не знает?

Из сотрудников отдела ему больше других понравился Кавабуси - немногословный младший лейтенант, занимавшийся проверкой писем. Его аналитические доклады отличались точностью выводов, решительностью предлагаемых мер. Это тем более удивляло, что на совещаниях Кавабуси, как правило, молчал, а если просили высказаться, то говорил медленно, едва не заикаясь. И вообще весь он - хотя и крупный по японским меркам, но какой-то нескладный, производил впечатление если не робкого, то очень застенчивого человека.

Особенностью Кавабуси было умение слушать. Внимательный взгляд живо реагировал на каждое слово, рот приоткрывался, отчего лицо приобретало несколько изумленный вид, словно собеседник вещал нечто потрясающее. И не раз Охадзуки ловил себя на том, как легко и вдохновенно ему выкладывать свою душу перед таким благодарным слушателем.

Особого разнообразия в досуге у офицеров контрразведки не было: вечера обычно коротали в японской закусочной, а если кто и проводил время с женщиной, то старался это не афишировать. Пили умеренно, но даже малая доза саке развязывала языки. Тяготы воинской службы, тоска по дому - все это выливалось в словах. В закусочной нередко можно было услышать льющиеся речитативом стихи, большей частью патриотические, военные песни, сопровождаемые ударами кулаков по столу.

Прошло уже месяца три, как Охадзуки начал работать в третьем секторе. При всей взаимной неприязни начальника и нового сотрудника, открытых столкновений между ними не было. Танака не хотел задевать любимца Накамури, а любимцу не было особой нужды выставлять себя. Но однажды хрупкое равновесие было нарушено.

Под конец рабочего дня Танака неожиданно решил провести общее собрание сотрудников, на котором подверг резкой критике идею Охадзуки о создании десятидворьев в корейских селах.

- Некоторые умники воображают, что только они знакомы с организационными принципами монгольской армии. Они хотят механически перенести их на корейскую почву, наивно полагая, что это может разобщить крестьян. Почему они думают, что один и тот же принцип даст совершенно противоположный результат? А если вместо разобщения это приведет к укреплению? Такого, мол, произойти не может, считают умники, поскольку скотоводы и земледельцы отличаются друг от друга образом жизни и занятием. И все это выдается как свежая идея, не понимая, а, может быть, отлично понимая, - тут Танака многозначительно выпятил нижнюю губу, - чем может обернуться такая организация корейских крестьян!

В таком духе начальник отдела вещал часа два, окончательно выведя Охадзуки из себя ехидными намеками на неких "кабинетных теоретиков", которые считают себя умнее всех. И когда Танака в конце язвительно спросил: "Вы что-то хотите сказать, лейтенант?", - молодой офицер решил высказаться. Он вскочил и запальчиво произнес:

- В английском флоте существует прекрасная традиция, когда перед принятием важного решения слово предоставляется самому младшему по чину. Это делается для того, чтобы над офицерами не довлело высказанное мнение начальника. Так вот, я думаю...

- Вы можете думать о чем угодно, но никто не дал вам право превозносить правила какого-то чужеземного флота и отрицать те, что испокон веков существовали среди офицеров микадо! - прервал его грубо Танака и закрыл совещание.

Охадзуки был вне себя от возмущения. Даже три чашечки крепкого саке не успокоили его: он чувствовал потребность высказаться, и рядом был Кавабуси, который умел слушать как никто. И лейтенанта прорвало:

- Не нужно быть умником, чтобы понять прекрасное изречение древнегреческого философа о том, что бытие определяет сознание. Быт скотовода и земледельца совершенно разный, а значит и сознание у них не может быть одинаковым. Чингисхан, создавая свою непобедимую армию, прекрасно понимал психологию кочевника, для которого вдали от родных мест самое страшное - быть отторженным от своих. Поэтому каждая воинская единица - десятка состояла из выходцев одного племени, и все они были связаны круговой порукой. За измену или трусость одного отвечали все, за десятку - сотня, за сотню - тысяча. А крестьянин - собственник, ему есть что терять - клочок земли, без которого у него не будет ни дома, ни семьи. За этот клочок земли он пойдет на все! Я сам вырос в крестьянской семье и знаю, что такое быть безземельным крестьянином! - Охадзуки на миг приумолк. Тень воспоминаний пронеслась по его лицу, разгладив гневные складки. Он поубавил тон. - Да, надо воистину быть дураком, чтобы не видеть существенной разницы между сознанием крестьянина и скотовода. Предлагаемая мною система очень проста - объединить крестьян в десятки, чтобы все следили друг за другом и в случае чего вовремя информировали старшего, которые в свою очередь докладывает выше. При всех своих усилиях мы не уследим за всеми корейцами - это они должны делать сами!

В последних словах Охадзуки сквозило торжество открывателя.

И тут Кавабуси еле слышным голосом задал вопрос:

- А вы не боитесь, что когда-нибудь нам придется отвечать за свои сегодняшние дела? Или горько сожалеть?

Сначала лейтенант не понял вопроса. Он недоуменно посмотрел на собеседника и нахмурился.

- Отвечать? Перед кем?

- Перед самим собой, например...

Сам того не ведая, Кавабуси нечаянно затронул больной для Охадзуки вопрос.

Выросший среди корейцев, он с детства убедился, какие это доверчивые, трудолюбивые и чистоплотные люди. Обмануть их - все равно, что обмануть ребенка. А ведь страшнее этого нет греха: всевидящий бог обязательно накажет. На всю жизнь Охадзуки запомнил один случай. В их деревне жил некий Мицухаки, который занимался тем, что брал в долг изделия у корейских ремесленников и перепродавал их. В канун нового года по лунному календарю всегда устраивалась многодневная ярмарка в городке, и Мицухаки, как обычно, повез туда немало товаров. Все бы ничего да многолетняя привычка отмечать чашечкой сакэ удачные дела подвела его на этот раз. То ли в спиртное что-то подмешали, то ли организм ослаб из-за возраста, словом, после третьей чашки сознание отключилось. Очнулся он под утро в сточной канаве, а деньги, лежавшие в потайном кармане, исчезли.

Незадачливый торговец не придумал ничего лучшего, как объявить, что никаких товаров он не брал в долг. А поскольку расписок не было, то и доказать ремесленники ничего не смогли. Но не сошло Мицухаки эта ложь с рук. Торговлю ему пришлось бросить, поскольку желающих давать товары в кредит больше не находилось. А вскоре в пору весенних гроз редкая в этих местах шаровая молния почему-то из всех домов предпочла его дом, который сгорел в одночасье. Затем заболела жена и, промучившись неделю, скончалась. От бед, свалившихся на его голову, Мицухаки, и раньше-то частенько прикладывавшийся к бутылке, совсем запил. Напившись, все рвался в корейскую слободу выяснять отношения, ибо во всех своих бедах несчастьях он винил ремесленников, которые, дескать, шаманством накликали на него беду. И немало людей, в основном, те, кто завидовал ладному житью-бытью пришельцев из-за моря, верили этой нелепице.

Несколько лет Мицухаки все пытался посеять раздор между японскими и корейскими жителями деревни, пока однажды не нашли его окоченевший труп в расщелине скалы на берегу моря. В убежище, которое он оборудовал, обнаружили немало вещей, таинственно исчезнувших из японских домов. Сам воровал, и сам же обвинял в этом корейцев.

Вот такая была история. Прошло больше пятнадцати лет, а будто вчера собирались в доме у Охадзуки взрослые соседи и вполне серьезно рассказывали друг другу страшные небылицы про корейцев. И юное сердце сжималось от страха, а губы твердили - никогда, никогда больше не пойду к этим шаманам. Но наступал новый день, уносились страхи и клятвы, а дружба с корейскими пацанами продолжалась.

И вот теперь две страны объединились, чтобы навсегда идти одной дорогой. Как два брата. И, конечно, они пойдут по той дороге, которую укажет старший брат - Япония. Ведь она всегда была более развитой и более сильной. И он, Кенто Охадзуки, сын потомственного японского крестьянина, волею благосклонной судьбы ставший офицером императорской армии, сделает все, чтобы данный союз был вечным. И никогда не пожалеет об этом.

- Каждое поколение отвечает за свои деяния перед потомками. А они нам скажут только спасибо за то, что мы объединили две такие страны.

Ответ Охадзуки несколько запоздал, затянулся и поэтому Кавабуси задумался о чем-то. Но, видно, мысли его недалеко ушли от темы беседы, поскольку реакция на слова лейтенанта была быстрой:

- Любое объединение предполагает союз равных партнеров. А Корея - наша колония и этим все сказано.

- Корея - наш союзник и наш младший брат, - медленно отчеканил Охадзуки, давая понять, что больше на эту тему он не собирается спорить.

Кавабуси хотел возразить, но тон лейтенанта охладил его. Однако и промолчать, когда, благодаря выпитому вину, хочется высказать все, что на душе, тоже невозможно. Компромисс вылился в не очень внятное бормотание, что, мол, время покажет.

Слова Кавабуси, высказанные ненароком, а может очень обдуманно, заставили Охадзуки задуматься о многом. При всей своей романтичности он не мог не замечать, как на глазах меняется отношение японцев к Корее: от мирно-дружелюбного до презрительно-надменного. Особенно это было заметно на приеме у генерал-губернатора в честь празднования дня рождения наследного принца, где собрались те, кто задавал тон на полуострове: генералы в парадных мундирах, финансисты в черных как смоль смокингах, дипломаты во фраках и прочие высокопоставленные лица. Многие явились с женами, которые, как одна, были одеты в кимоно, и древняя национальная одежда очень удачно сочеталась с современным европейским костюмом. Внешне все выглядело красиво и торжественно. Охадзуки, еще не утративший юношеской впечатлительности, был взволнован до глубины души. А потом он увидел приглашенных на прием корейцев. Выглядели они смешно и жалко в своих нелепых черных шляпках и неуклюжих белых штанах. Может быть, и не одежда была причиной их жалкого вида, а то, что они жались у дверей с растерянными лицами, явно ощущая себя лишними на этом пышном приеме.

Речь генерал-губернатора была больше похожа на победную реляцию, лейтмотив которой - великое провидение микадо, милостиво решившего взять под свою высокую длань беззащитный Корейский полуостров. Потом выступали многие, но тема, которую задал глава приема, неизменно затрагивалась каждым. Корейский народ будет счастлив... Наконец-то на полуострове будет наведен порядок... Мы покажем корейцам идеалы японской культуры и жизни...

Крики "банзай" перемежались бурными аплодисментами. Шампанское и саке рекой.

А Охадзуки нет-нет да поглядывал на корейцев, которые стояли, втянув головы в плечи, и время от времени тоже хлопали в ладоши. Их благо, что они не понимают по-японски, но ведь придет пора, когда будут понимать. Понимать, но не принимать. Что тогда?

Такие мысли занимали Охадзуки на том приеме, но он никому бы в этом не признался. И вот сегодня Кавабуси невольно затронул больную струну, высказав очень опасную мысль. Кто знает, может младший лейтенант, действовал по наущению Танаки, и потому надо было резче оборвать его?

Охадзуки пытливо посмотрел на сослуживца, но лицо Кавабуси выражало лишь отрешенную задумчивость.

Время, конечно, покажет истинность всего, что происходит на свете. Но с этого вечера между двумя разведчиками проляжет настороженная полоса недоговоренности, перешагнуть которую долгое время не решится ни тот, ни другой.


## Глава 6.


Канг Чоль - старший сын Ким Чоля - удался в отца. Как говорят в таких случаях корейцы - "съел и отрыгнул". Такой же коренастый и широкоплечий, со спокойным и ясным челом. И было бы странным при такой внешней схожести разойтись характерами. Подобно отцу, Канг Чоль умел сдерживать свойственную сынам Чосона нетерпеливость, но уж если что-то обдумал, то действовал быстро. Это качество во многом способствовало его военной карьере: он был самым молодым командиром роты, когда вышел приказ о расформировании корейских вооруженных сил. Таким образом, Канг Чоль в двадцать два года остался без службы и фактически без средств. Когда он женился, отец купил ему по месту службы небольшой клочок земли, который отныне предстояло сдавать в аренду. Заниматься же самому сельским хозяйством - такое ему, отпрыску пусть не знатного, но довольно старинного дворянского рода, и в голову не приходило.

Выйдя в отставку, Канг Чоль, чтобы не маяться от безделья, с головой окунулся в домашнее хозяйство, которому до сего времени не мог уделять должного внимания. Отремонтировал крышу, побелил стены дома, построил амбар и летнюю кухню. Все это он задумал уже давно в связи с семейным торжеством - празднованием годовщины сына, Чоль Су. Но, как бы он ни наработался за день, вечернее отдохновение после ужина с трубкой на террасе сопровождалось невольными вздохами. Нет, Канг Чоль не жалел о расформированной армии: лучше не иметь ее вовсе, чем иметь такую. Разве это армия, когда солдаты живут не на казарменном положении, не имеют четкого воинского устава, единой формы и современного оружия? И может быть, это даже к лучшему, что ее расформировали. Тем более что теперь есть, кому защищать страну.

Но почему сердце сжимается от мысли, что у Кореи нет больше собственной армии, а глаза темнеют при виде ладных японских солдат и офицеров? Когда и как самураи сумели так укрепить свои вооруженные силы, которым сегодня нет равных в Юго-Восточной Азии?

Чем больше Канг Чоля донимали такие мысли, тем больше ему хотелось встретиться с отцом и поговорить о наболевшем. В день семейного торжества он с утра велел крестьянским мальчишкам следить за дорогой. Но и сам, что бы ни делал, нет-нет да бросал взгляд на дорогу.

Гостей ожидалось много. Должны были прийти сослуживцы по полку, соседи-дворяне. Для крестьян деревни во дворе тоже накрывались столы.

Накануне торжества в его дом неожиданно заявился японский солдат, чем вызвал изрядный переполох у прислуги. Но оказалось, что он принес письмо. Канг Чоль с удивлением вскрыл голубоватый конверт и просветлел лицом. Это было поздравительное письмо на испанском языке:

"Уважаемый сеньор Ким!

Поздравляю с днем рождения ребенка, желаю здоровья, счастья и многих лет жизни!

Считал бы за честь лично засвидетельствовать свое почтение к Вам.

Капитан Хикояма."

Канг Чоль сразу вспомнил невысокого седоватого офицера-японца, прибывшего во главе интендантской комиссии принимать оружие расформировываемой части Канг Чоля. Подписывая акт, капитан неожиданно пробормотал по-испански:

- Да-с, бывают минуты, когда победителям так же грустно, как и побежденным.

Канг Чоль изумился, потому что давно не слышал испанскую речь. Но тут же нахмурил брови. Ему и в голову не пришло, почему этот японский офицер ни с того ни с сего произнес фразу на языке, которую он знал с детства. Просто его задел философски-снисходительный тон. Мол, бывает и так. И сказано это было в полной уверенности, что его никто не поймет.

Глядя прямо в глаза капитану, Канг Чоль спросил по-испански:

- Вы действительно считаете нас побежденными?

Настал черед изумиться Хикомаде.

- О-о, вы говорите по-испански? - привстал он со стула. - Не ожидал, сеньор Ким, право, не ожидал...

- Думаю, впереди у вас будет еще немало неожиданностей. Так вы не ответили на мой вопрос - вы действительно считаете нас побежденными?

Капитан улыбнулся, и лицо его при этом сразу помолодело.

- Кто знает о превратностях жизни? Все относительно, все течет и меняется. Бесспорно то, что у побежденных есть одно преимущество перед победителями - желание взять реванш. А история учит, что они чаще всего добиваются своего.

- Может быть. Но разве от этого легче! - с болью воскликнул Канг Чоль.

- Нет, конечно, - усмехнулся капитан. - Отныне никому не будет легче.

Последние слова как-то разом успокоили Канг Чоля, заставив по-новому взглянуть на капитана.

- Где вы изучили испанский, сеньор капитан? - спросил он.

- Я закончил иезуитский колледж. А вот откуда вы знаете язык великого Сервантеса?

- Благодаря матери. Она в молодости жила в Испании.

- Впитали, значит, испанский с молоком матери, - засмеялся Хикомада.

- Получается, что так - поддержал его улыбкой Канг Чоль.

О многом они могли поговорить друг с другом, но полупустой военный склад, служебные обязанности, которые никто с них не снимал, писарь-капрал, подозрительно не обращающий внимания на то, что офицеры внезапно заговорили на иностранном языке, словом, все было против задушевного общения. И вдруг такая возможность новой встречи, и где? У него дома!

Канг Чоль быстро написал ответ:

"Сеньор Хикомада! Спасибо за поздравление! Рад буду видеть Вас завтра после полудня на нашем скромном семейном торжестве".

Посланец капитана щелкнул каблуками и четко повернул кругом. Канг Чоль, провожая его взглядом, почувствовал невольную зависть к такой отменной строевой выправке.

Как только солдат ушел, в комнату вошла жена. На ее лице было вопросительное выражение.

- Впервые наш дом посетит офицер его императорского величества Японии, - сказал Канг Чоль с улыбкой. - Помните, я рассказывал про капитана, который говорит по-испански. Так вот, он прислал поздравление, и я решил пригласить его.

- А откуда он узнал про день рождения Чоль Су?

- Не знаю, - удивился Канг Чоль. - Наверное, ему сказал кто-нибудь. Вас не очень будет смущать новый гость?

- Немного будет смущать. Ой, еще столько дел! Мне надо идти...

- Конечно, конечно, - и Канг Чоль нежно коснулся ладонью плеча жены.

Ми Ок была дочерью старого друга Ким Чоля. Еще в молодости они во время какого-то застолья решили, что неплохо было бы поженить будущих детей. Жизнь не обманула их ожидания: сначала у одного родился сын, а спустя год у другого - дочь. В детстве Канг Чоль и Ми Ок часто встречались, а потом ее отца перевели служить в Пусан, где он вскоре скончался из-за болезни. Ким Чоль не остался безучастным к осиротевшей семье, помогал, чем мог, а когда сыну исполнилось восемнадцать лет, решил исполнить их с другом давнишнее желание. А Канг Чоль был только рад: потому что и сам хотел жениться на подруге детства, которая с годами превратилась в красивую девушку.

Несмотря на домашнее воспитание, Ми Ок умела читать и писать, что для женщины того времени, было, редкостью, играть на каягыме - корейском струнном музыкальном инструменте, рисовать. Но более всего она любила вышивать по шелку, и это ее пристрастие говорило о характере спокойном и терпеливом. Ничто до сего времени не омрачало семейную жизнь Канг Чоля: он относился к жене с любовью и заботой, как подобает мужу и главе семейства. А она души не чаяла в нем и не раз благодарила судьбу за такого спутника жизни - сильного, благоразумного и нежного. И была счастлива, что угодила ему, родив сына.

День семейного торжества не обходится без хлопот и волнений. И хотя большая часть угощений была заготовлена накануне, все равно Ми Ок со служанками и соседками, пришедшими на помощь, с раннего утра хлопотала на кухне. И только после этого ушла на свою половину одеть сыночка и принарядиться самой.

Гостей созвали к трем. А до этого, в полдень, должна была состояться шутливая церемония, которая вот уже столько веков сопровождает празднование в корейской семье первой годовщины ребенка. Перед виновником торжества ставят столик, на котором разложены различные предметы, символизирующих будущую судьбу. Выберет девочка ножницы - быть ей искусной портнихой, потянется мальчуган за кисточкой - значит, уготована ему жизнь художника. Конечно, принадлежность к различным сословиям обусловливала наличие тех или иных атрибутов: трудно крестьянину представить светское будущее своего ребенка, так же как и дворянину возжелать для своего отпрыска занятия простолюдинов. Но есть вещи, которые желанны всем, - здоровье, образование, обеспеченность. Поэтому перед годовалым малышом, независимо в какой семье он родился, наряду с другими предметами непременно кладут миску зерна, книгу и деньги.

Канг Чолю очень хотелось, чтобы отец успел к началу шутливой церемонии, и поэтому обрадовался, заметив мальчишку, бежавшего к дому с криками: "Едут! Едут!". Он прошел на женскую половину дома.

Ми Ок уже надела традиционный наряд замужней кореянки, состоящий из длинной пышной шелковой юбки, коротенькой кофты и накидки. Все это, переливающееся сиренево-желто-алыми цветами, венчал головной убор, весь в блестках серебра и золота. Это платье ей досталось от матери, и она впервые надела его.

Канг Чоль замер, восхищенный красотой жены. А она, чуть смущенная его откровенным взглядом, но довольная, как и любая женщина, произведенным эффектом, радостно воскликнула:

- Чоль Су, мальчик мой, посмотри, кто к тебе пришел! Давай покажем папе, какие мы послушные, как мы умеем одеваться, - и, обращаясь к супругу, шутливо пожаловалась: - Не знаю, в кого он такой уродился, но никак не дает себя спокойно одеть.

- Я тоже в детстве не любил праздничную одежду, - засмеялся Канг Чоль.

Малыш тем временем увидел отца, но не узнал его. Канг Чоль ведь тоже принарядился: ослепительно белые шелковые штаны и жилет, сверху дурумаги, расшитый разноцветными бархатными узорами. Пока удивленный Чоль Су пытался понять, кто этот дяденька с такими знакомыми чертами лица, материнские руки проворно облачали его в приготовленную одежду.

- Не узнаешь отца, сынок? - спросил с нежностью Канг Чоль и попытался состроить страшную гримасу. - Страшно?

Чоль Су, по голосу поняв, кто перед ним, весь засветился улыбкой и потянулся к нему. Мать отпустила его, и ребенок, неуверенно заковылял к отцу.

- Ай да молодец! Ну, еще, еще чуть-чуть! - и тут же подхватил падающего сыночка. - Ножки-то пока слабенькие, а земля к тому же еще качается, - стал приговаривать он, подбрасывая завизжавшего от восторга Чоль Су к потолку.

Ми Ок с улыбкой наблюдала за ними, и сердце ее сжималось от нежности.

- Дедушка твой сейчас подъедет. Пойдем его встречать, Чоль Су?

Всей семьей они вышли за ворота. Ким Чоль ехал чуть впереди на знакомом рыжем жеребце. Сколько же лет этой лошади, подумал Канг Чоль, если он еще мальчишкой катался на ней? Тогда она не казалась такой маленькой: чтобы взобраться ей на спину, надо было подвести к большущему пню. А это было нелегко: поскольку лошадь упиралась, зная, что сейчас начнется очередная бешеная скачка. Другое дело - младший сын хозяина, который всего-то, может, прокатился на ней раза три не больше.

Канг Чоль махнул рукой в ответ на приветственный жест братишки, а сам, не отрываясь, смотрел на отца. Они не виделись почти год, с той самой поры, как родился Чоль Су. Нет, ничуть не постарел все так же легко сидит в седле, поигрывая плеткой.

Подъехали к воротам. Донг Чоль, первым соскочил с седла и придержал лошадь родителя под уздцы.

Канг Чоль с женой низко поклонились отцу, приветствуя его. Ким Чоль обнял сына, а потом сноху.

- Ну, как вы тут поживаете? Все ли было нормально, никто не болел?

- Все у нас нормально, никто не болел. А вы как отец? Как доехали, здоровы ли? Все ли хорошо дома?

Последовали новые поклоны - теперь уже Донг Чоля своему брату и золовке. Вопросы и ответы были приблизительно те же самые.

Затем Ким Чоль обратил свое внимание на внука.

- А это кто у нас? Ба, да это же Чоль Су, мой внучек! Ну и вырос за это время - прямо не узнать!

Он взял ребенка из рук матери и прижал к себе.

- Узнаешь деда, Чоль Су?

Ребенок не заробел при виде незнакомого лица. Изловчившись, ухватился ручонкой за бороду деда, чем сильно развеселил того.

- А он у нас, оказывается, драчун, а? Весь в отца, сорванец эдакий!

Не скрывая своей радости, они вступили во двор: глава рода с внуком на руках, по бокам рослые сыновья, красавица-сноха. Чего еще может пожелать человек?

Давно у Ким Чоля не было такого счастливого состояния души. Да, судьба посылает одно испытание за другим - сначала он, а теперь вот и старший сын оказался не у дел. Но, видно, не пал духом его мальчик, а занял себя домашним хозяйством: отремонтировал дом, сделал различные пристройки. Если дух крепок, никакими напастями его не сломить; если жизненные ценности правильно определены, то дорога будет прямой и ясной.

Ким Чоля отвели в приготовленные для него покои, чтобы он мог помыться с дороги, выпить чаю, отдохнуть.

Пять часов пути утомят кого угодно. Но стоило ему ополоснуть лицо ключевой водой, выпить холодного ячменного чаю, усталости как не бывало. Ким Чоль удовольствием вытянул ноги и с наслаждением закурил трубку. За окном слышались голоса, среди которых он различал восторженный тенорок Донг Чоля и чуть спокойный глуховатый басок старшего сына.

Удивительно все-таки, как женитьба остепенила Канг Чоля. А ведь, сколько хлопот доставлял он в детстве своими драками и шалостями. Оставшись без матери в одиннадцать лет, он долго не признавал тетку, сестру Мин Хва, когда та поселилась у них и пыталась окружить племянника женской заботой и лаской. Может из-за него, Ким Чоль так и не женился на свояченице: непримиримость сына приводила его иногда в гнев, но в глубине душе он всегда чувствовал уважение и даже изумление такой памяти о матери. С другой стороны, сын никогда ничего не делал назло: в нем начисто отсутствовали мстительность и зависть. И все свои поступки он совершал в силу упрямого характера, который не позволял кому-либо в чем-то уступать. Учеба в кадетском корпусе и связанная с ней воинская дисциплина во многом изменили его характер: иногда даже было жаль исчезнувшего сорванца, приходившего домой с синяками и порванными штанами, но с непокоренным блеском в глазах.

Армия оказалась той естественной средой, где Канг Чоль обрел себя. По всем предметом он первенствовал в военной школе, был любимцем учителей и вожаком среди сверстников. Видно, учебе и спорту он отдавал столько страсти и пыла, что на шалости не оставалось времени. Стал сдержанней и мягче, что было особенно заметно по его отношению к тетке. А когда уезжал к месту службы и вовсе удивил всех: преклонив колени перед женщиной, которой доставил в свое время столько огорчений и слез, он поцеловал ей руку и попросил прощения.

Ким Чоль мог гордиться своим старшим сыном. Но, в нынешнем положении часто подкрадывалась тревога - что ожидает Канг Чоля? Может так случиться, что японцы будут создавать какие-то корейские воинские формирования и им понадобятся офицеры. Что ж, если это пойдет на пользу союзу двух стран, будет способствовать их обороноспособности, такую службу можно и нужно одобрить. А если сын будет призван для участия в агрессии против других государств? Дашь ли ты добро на это? Ты, который всегда считал, что самая позорная участь для солдата - быть захватчиком?..

В одном был твердо уверен Ким Чоль: сын никогда не сделает такого, что могло бы опозорить седины отца. Эта уверенность грела сердце и успокаивала - все будет нормально в жизни Канг Чоля. Не каждому, правда, по душе прямота и искренность, решительность и отвага, но разве не эти качества, в конце концов, определяют сущность мужчины?

Эти размышления прервал приход Канг Чоля.

- Отец, все готово к торжеству. Но если вы устали, то можете...

- Ну что ты говоришь, сынок? Не для того я отмахал столько ли, чтобы пропустить момент, когда мой первый внучек своей рукой будет выбирать будущую судьбу!

Большая открытая терраса была полна народу. В числе гостей - сослуживцы Канг Чоля.

- Отец, разрешите мне представить своих друзей, с которыми вместе служил.

Они сидели рядком - пять молодых офицеров, вынужденные в самом начале своей военной карьеры оставить армию. Сразу обращал на себя внимание крайний слева, которого сын назвал первым. Ли Чанг Су, видно, по возрасту и рангом был постарше других. Роста среднего, взгляд спокоен и полон достоинства. Рядом с ним - Ким Ман Гир, коренастый крепыш с веселыми добрыми глазами. Следующий - Пак Ду Бон с красивым мечтательным лицом. Дальше - Сон И Соль, видать, шутник и задира. Замыкал ряд Че Сам Бель, чья юность и неискушенность не вызывали сомнений. Все офицеры понравились Ким Чолю, и это еще больше подняло его настроение. Как хорошо, что у сына такие приятные друзья. Интересно бы послушать, о чем они беседуют или спорят между собой?

На террасе также находилось несколько соседей-дворян из деревни.

В центре внимания гостей - именинник. Маленький пухлощекий Чоль возбужденный непривычной обстановкой, то вертит головкой, то порывается вырваться из рук матери. Та успокаивает его ласковыми словами.

Вносят столик со всевозможными предметами и ставят перед малышом.

- Ну, Чоль Су, покажи нам, что ты выберешь из всего этого...

Малыш замер над столиком Прямо перед ним лежали деньги, миска с "чальтог"* и маленькое зеркальце, но он не обратил внимания на все это и потянулся за ножиком. Со стороны мужчин раздались возгласы одобрения, тогда как прекрасную половину выбор ребенка явно не устроил. Да и какая женщина хотела бы, чтобы ее сыночка ожидала трудная и опасная судьба воина?

Приглашенные клали на столик подарки, конверты с деньгами. При этом каждый считал нужным подойти и поклониться Ким Чолю. Все они были наслышаны о подвигах бывшего начальника охраны короля. Особую почтительность проявляли сослуживцы сына, взгляды их были полны уважения и восхищения.

Неожиданно внимание всех привлекли вошедшие во двор два японских офицера. Оба были в парадных мундирах и с саблями на боку. Канг Чоль, узнав в одном из них капитана Хикомаду, поспешил навстречу. Тот отдал честь и представил спутника:

- Старший лейтенант Окаяма.

- Добро пожаловать в наш дом, Окаяма-сан, - сказал приветливо Канг Чоль и, спохватившись, что новый знакомый не понимает корейского, согнул голову и сделал жест ладонью - проходите, мол, пожалуйста.

Офицеры слегка кивнули и поднялись на террасу.

- Познакомьтесь, капитан Хикомада, это мой отец. Он тоже говорит на испанском языке и, можете убедиться, гораздо лучше меня, - в голосе Канг Чоля прозвучала нескрываемая гордость.

- Очень приятно познакомиться с вами, сеньор, - согнул голову капитан. - Теперь я понимаю, кому обязан удовольствием понимать и быть понятым.

- Мне тоже приятно видеть вас в доме моего сына, - сказал с улыбкой Ким Чоль и тут же поспешно добавил: - И вашего спутника.

Честно говоря, Окаяма не очень понравился ему. Еще когда японские офицеры только входили во двор, Ким Чоль обратил внимание на старшего лейтенанта, как тот высокомерно окинул взглядом все вокруг, держа руку на эфесе сабли, словно ему здесь грозила неведомая опасность. Старый воин, много лет, пристально наблюдавший за поведением людей, особенно, чужеземцев, знал по опыту, что первое впечатление, как правило, самое верное. Человеку, по доброй воле пришедшему в гости, пусть даже к людям незнакомым, иной национальности, нет причины держаться с такой настороженностью. Эту настороженность излучали узкие неулыбчивые глаза японского офицера, напружиненная фигура, словно его здесь ожидал не праздничный стол, а смертельный поединок.

Гостиная по случаю торжества была празднично убрана: на полу расстелены новые маты, по стенам развешаны разноцветные ленты, фонарики. Приглашенные уселись вдоль стен: напротив входа - Ким Чоль со старшим сыном, а дальше по обе стороны - друзья, соседи. Как принято у корейцев - одни мужчины.

Японцы расположились рядом с Канг Чолем, причем Хикомада беспечно отстегнул саблю и отложил в сторону, тогда как Окаяма снял лишь фуражку. Сидел он, выпрямив стан, и потому казался выше других. Голову держал неподвижно, но взгляд при этом ни на минуту не оставался спокойным.

Женщины стали вносить маленькие столики с угощением. Их с поклоном ставили перед каждым. От надраенных до блеска бронзовых чашек, голубых фарфоровых тарелочек с закусками рябило в глазах. Аппетитно исходил паром горячий рис, а запотевшие кувшинчики с содю так и просили - налей и выпей.

Не было заздравной речи хозяина, тостов: сигналом к началу трапезы послужило лишь негромкое пожелание хозяина дома:

- Приятного аппетита, дорогие гости!

Несколько девушек разливали содю в чашечки и подавали их двумя руками гостям, получая в обмен благодарные кивки. Есть особая сладость в питье, если оно налито и поднесено юной и красивой женщиной.

Звон посуды, шумные выдохи после осушения чашек перемежались с характерным для корейцев причмокиванием во время еды, что считалось признаком аппетита, своеобразной данью кулинарному мастерству.

Ким Чоль нет-нет да бросал незаметные взгляды на японцев. Хикомада, уже пропустивший пару чашечек содю, ел с удовольствием. Вот он обратился к Окаяме и, ткнув палочками в кувшинчик, предложил выпить. Сосед пожал плечами. Едок он был неважный, а к содю так и не притронулся.

В комнате становилось все оживленнее. Легкий хмель тем и хорош, что дает возможность человеку вырваться на время из того образа, который каждый создает себе сам, сообразно собственному характеру, установленным правилам и взаимоотношениям с другими людьми. Ким Чоль, никогда особенно не тяготевший к спиртному, не раз замечал, как вино преображает людей, делая доброго - еще добрей, а злого - злей. Про себя же знал, что выпитое всегда действует на него размягчающе - хочется задушевной беседы, лирических стихов или песен. Вот и сейчас - содю растеклось по телу, снимая усталость долгого пути, напряжение ума и души от разного рода тревог и размышлений. На миг ему показалось, что он плывет в лодке, а рядом сидит Мин Хва и тихим голосом напевает что-то грустное на испанском языке. Как будто это происходило не двадцать лет назад, когда они переживали медовый месяц, а сегодня, сейчас.

Голос сына вернул его к действительности.

- Дорогие гости, просим всех во двор, на свежий воздух, а потом продолжим наше застолье!

Солнце уже катилось к закату, и с гор потянуло прохладой. Семейка аистов уютно застыла в своем огромном гнезде на верхушке высохшей сосны.

А во дворе тем временем начиналось действо, без которого не обходится ни одно корейское гуляние - борьба под названием "сирым".

Два парня вошли в центр очерченного большого круга.

- Это лучшие борцы в нашей деревне, - представил их гостям Канг Чоль. - И никак они не могут, представьте себе, выяснить, кто же из них сильнее. Поэтому вы, дорогие гости, и рассудите их в давнем соперничестве.

Гости оживились. Нет такого корейца, который бы хоть раз не участвовал в "cирыме" - этом древнейшем виде единоборства, бытующем в той или иной форме у многих народов мира.

Борцы опоясались специальными матерчатыми поясами - один белым, а другой - красным. За эти пояса взялись соперники, прежде чем начать схватку.

Кряжистый мужчина, за неимоверную силу прозванный Медведем, исполнял роль судьи: он проверил надежность поясов у борцов, развел их по разные стороны рук, чуть выждал паузу и скомандовал: "Начали!"

И сразу напружинившиеся две пары ног взметнули пыль: то один, то другой вскидывал соперника, словно пытался определить его вес. На самом деле это был самый распространенный прием - лишить опоры и уложить. В "сирыме" правила просты: стоит коснуться земли даже коленом, считай, проиграл. Нельзя ставить подножку, перехватывать руками другую часть тела. Жесткие правила ограничивали количество приемов, и значит, тем паче нужны были быстрота, решительность и натиск.

Оба борца действительно стоили друг друга. Ни тому, ни другому никак не удавалось вырвать победу. Зрители шумно выражали свое восхищение или досаду. Иные, подбоченившись, чуть ли не сами были готовы выскочить на круг. Наконец "красный пояс" провел красивейший прием: приподняв соперника и изогнувшись дугой так, что казалось, сам вот-вот опрокинется на спину, он сумел в последний момент вывернуться и удержаться на ногах. Тогда как "белый пояс" оказался на земле.

Победитель, великодушно подал руку поверженному сопернику и, осыпаемый возгласами одобрения, поклонился публике. Канг Чоль подозвал его и вручил приз - живописного петуха, что вызвало новое оживление. Особенно радовались крестьяне и вовсю подначивали смущенного вниманием парня, мол, вслед за петухом недолго ждать и курочку, - намекая на то, что тому пора жениться.

Ким Чоль спросил борца:

- Как тебя зовут, юноша?

- Мин Ги Бок, господин.

- Ты хорошо борешься, Мин Ги Бок. Вот тебе десять вон. Купи себе новый дурумаги.

- Спасибо, господин.

Следующим представлением было перетягивание каната. Причем по одну сторону встал Медведь, а по другую - куча парней. Десятки рук пытались сдвинуть с места силача, но тот словно врос в землю. Позвали на помощь даже женщин. И тут в самый разгар пыхтения, возгласов и смеха неожиданно в круг вошел Окаяма и взмахнул саблей. Перерубленная веревка стремительно вильнула концами, натужившиеся соперники с криками повалились на землю. Ситуация получилась комичной, но смех длился недолго. Военный мундир, хищно оскаленное лицо самурая и грозно поблескивающая сабля никак не походили на шутку. Дождавшись паузы, Окаяма хриплым голосом бросил изумленной толпе фразу на японском, в которой явно сквозило высокомерное презрение. Поскольку никто его не понял, то все замерли испуганно. Тут Хикомада, спохватившись, повернулся к Канг Чолю и быстро перевел на испанский:

- Старший лейтенант сказал, что дворянам... э-э, как бы не подобает развлекаться забавами простолюдинов.

Бестактная выходка японского офицера, усиленная словесным оскорблением, явно задела присутствующих. Ким Чоль, заметив, как заходили желваки на лице сына, счел необходимым разрядить обстановку

- А что может предложить взамен наш гость? - спросил он добродушным тоном.

Хикомада перевел вопрос Окаяме, тоже стараясь улыбкой и шутливым тоном раздобрить сослуживца. Но возмутитель спокойствия не изменил выражения лица. С тем же воинственным видом он указал кончиком сабли на круг и провел два режущих удара. Свист клинка заставил отшатнуться стоящих рядом. Даже без перевода всем стало ясно, что означает, сей жест. Японец вызывал желающего на поединок.

Никто не шелохнулся. Уж больно неожиданным оказался вызов японского офицера. Среди собравшихся гостей было немало любителей фехтования, но упражнялись, как правило, на деревянных или специально затупленных мечах.

Видя нерешительность дворян, Окаяма презрительно усмехнулся. И эта усмешка возымела действие - сразу несколько человек шагнули вперед. Но первым оказался Канг Чоль. При виде него Окаяма удовлетворенно осклабился.

Канг Чоль отыскал взглядом жену и велел:

- Принеси мой меч.

Ми Ок молча повиновалась и, провожаемая десятками глаз, принесла требуемое оружие и подала его с поклоном мужу.

Ким Чоль счел необходимым вмешаться. Происходящее начинало не нравиться ему. Он и сам не прочь в такой день размять кости и тряхнуть стариной, но уж больно этот самурай настроен воинственно. Но и предотвратить поединок уже было поздно: вызов сделан и принят!

- Сеньор, каковы же условия этого тренировочного боя? - спросил он Хикомаду, делая упор на слове "тренировочный".

Капитан перебросился несколькими фразами с Окаямой. Причем с его стороны тон был увещевательным, тогда как в ответах хрипела все та же непреклонность. Выслушав коллегу, Хикомада пожал плечами и объявил:

- Поединок не насмерть, но до первого касания.

Рассудком Ким Чоль понимал, что надо бы остановить бой, но душа его уже вскипела - проучи этого невежественного нахала, сынок.

Оба соперника являли собой разительный контраст. Белое одеяние придавало фигуре Канг Чоля большую осанистость и силу, тогда как темный плотно облегающий тело мундир японца свидетельствовал о ловкости и изворотливости его обладателя.

Соперники встали в круг и церемонно поклонились друг другу. Все затаили дыхание и тут же ахнули от стремительной атаки Окаямы. Словно долго копившаяся ярость разом вырвалась на волю: удары сыпались градом. Канг Чоль пятясь, еле успевал отвечать на них.

"Напал, как самурай", - подумал Ким Чоль и вспомнил, что-то же самое кричал утром друг Донг Чоля. Что за день выпал нынче - быть свидетелем драк то одного, то другого сына, и второй из поединков неизвестно чем кончится. Держись, держись, сынок! Вот так! Повернись спиной к солнцу, повернись...

Канг Чоль словно угадал желание отца: уже совсем вытесненный из круга, он сумел увернуться от натиска, поставить соперника против солнца, а потом, воспользовавшись мгновенным замешательством Окаямы, быстрым круговым движением сабли выбить у того оружие из рук. Зрители казалось, разом вздохнули с облегчением.

Окаяма весь потемнел от стыда и бессилия. И застыл - надо отдать должное, - бесстрашно выпятив грудь, готовый принять последний удар. Схватка была настолько ожесточенной, что все уже воспринимали ее как настоящий поединок.

Канг Чоль суровым взглядом пронзил соперника и покачал головой. Затем повернулся и зашагал к дому. Это нежелание нанести символический удар по обезоруженному противнику Окаяма воспринял как оскорбление. С необыкновенным проворством он поднял выбитую саблю и кинулся вслед за Канг Чолем. Но еще проворней оказалась Ми Ок. С криком: "Посторонись, муженек!" она встала на пути атакующего и... тут же упала, пронзенная острым клинком.

Канг Чоль обернулся, выронил саблю и бросился к жене. По толпе пронесся крик ужаса и боли.

- Ты что наделал, сукин сын! - закричал Ли Чанг Сун и с поднятыми кулаками двинулся на Окаяму. Японец невольно попятился.

- Стойте! - вмешался Ким Чоль. - Офицер Ли, назад! Всем молчать! Пропустите меня к снохе!

Толпа сразу притихла и расступилась. Канг Чоль осмотрел раненую.

- Быстро принесите полотенце! Несколько полотенец! - велел он. Удар поразил левый бок и, судя по тому, как хлестала кровь, была задета печень.

Кое-как удалось перевязать рану. Ми Ок перенесли на террасу. Взволнованный Хикомада обратился к Ким Чолю.

- Сеньор, дайте мне лошадь, и я постараюсь как можно быстрее привезти полкового врача.

- Да, да, конечно, - согласился Ким Чоль. - Донг Чоль, выведи из конюшни лошадь.

- Я очень сожалею о случившемся, поверьте мне, сеньор. И лейтенант Окаяма тоже потрясен!

Услышав имя виновника, Канг Чоль приподнял голову:

- Пусть он немедленно уходит отсюда!

Молча люди смотрели, как уходил Окаяма, опустив голову. Его фуражка так и осталась в комнате, и никто не подумал вынести ее.

Ким Чоль, заметив стоящего рядом Мин Ги Бока, подозвал его.

- Ты можешь исполнить мою просьбу? - спросил он его шепотом.

- Да, господин.

- Пройди через задний двор и следуй за этим японским офицером. Он наверняка сегодня же уедет из гарнизона. Куда бы он ни поехал, иди за ним по пятам, но так, чтобы он тебя не заметил. Выясни, где он остановится, и возвращайся обратно. Сможешь это сделать?

- Я все сделаю, господин, - ответил решительно Ги Бок.

- Еще раз предупреждаю, действуй незаметно. Иди, я буду ждать тебя.

Ким Чоль еще не знал, зачем ему нужно знать местопребывание убийцы Ми Ок. На душе была лишь смутная догадка, что неспроста этот Окаяма пришел на их праздник: уж больно он вел себя театрально - вызывающе, словно действовал по какому-то сценарию. Какую цель преследовал самурай? Убить Канг Чоля? Но ведь это можно сделать гораздо проще, без шума. Ясно, что Ми Ок - жертва случайности, просто подвернулась под руку. Ведь при всей грозной настроенности Окаямы, у него не было намерения убить Канг Чоля. Чего тогда он добивался?

Думать над этим было некогда - перед ним умирала жена сына.

Военный врач прибыл через час, когда уже началась агония. Но до этого Ми Ок на минутку пришла в себя. Отрешенным взглядом она окинула заплаканные лица родных и близких и задержалась на муже.

Канг Чоль весь подался к ней.

- Тебе лучше, да? - спросил он с надеждой.

- Да, - прошептала она. - Мальчика нашего, Чоль Су...

Она не договорила. Из уголка рта показалась кровь, по вытянувшемуся телу прошлась судорога.

Пожилой врач-японец опытным взглядом понял все. Он прощупал пульс и покачал головой.

- Неужели ничего нельзя сделать? - с горечью промолвил Канг Чоль и склонился над женой. Все было кончено.

Дом огласился рыданиями женщин. Мужчины стиснули зубы. Канг Чоль, не отрываясь, смотрел затуманенными глазами на застывшее лицо Ми Ок.

Ким Чоль опустил голову на грудь, охваченный несказанной печалью. Уж он-то знал, что значит потерять любимую женщину. Но ему судьба отмерила, худо-бедно, одиннадцать лет счастья, а сын и двух-то лет не прожил с Ми Ок. Какая любовь, какая самоотверженность и... какая несправедливость судьбы! Это же надо - сразить беззащитную женщину! Вот негодяй, так негодяй! Нет, так оставлять это дело нельзя.

- Где капитан Хикомада? - спросил он врача, отведя его в сторону. Сначала по-корейски, а потом по-испански.

Тот, услышав знакомую фамилию, закивал головой и показал пальцем в сторону японского военного городка. Ким Чоль ткнул себя в грудь и сказал:

- Идемте к капитану Хикомада, - и, видя, что врач не понимает, вспомнил про младшего сына. - Донг Чоль, подойди сюда и переведи ему, что я хочу сейчас же вместе с ним отправиться к капитану Хикомаде.

- Хай, хай, - закивал врач головой.

Тяжело было Ким Чолю оставлять сына в таком состоянии, но он твердо решил довести до сведения командования японской части о случившемся.

- Такой счастливый был день и так печально он заканчивается, - сказал он, обращаясь к присутствующим. - Я ненадолго отлучусь, а вас всех попрошу - поддержать и помочь моему сыну в горестный для него час.

До городка было полчаса ходу. Врач японец привел Ким Чоля и его младшего сына к дому, где раньше жил командир расформированной корейской воинской части.

- Вот здесь живут старшие офицеры, - сказал он и собрался уйти.

- Подождите, - остановил его Ким Чоль. - Мы зайдем вместе, и вы засвидетельствуете, что жена моего сына умерла от раны, нанесенной японским офицером Окаяма.

Врач пожал плечами, но весь его вид говорил, что ему не хотелось бы быть замешанным в этом деле.

Ни капитана Хикомада, ни старшего лейтенанта Окаямы в доме не оказалось. Зато их принял сам командир японского полка.

Это был худощавый мужчина лет сорока. Жесткие волосы были подстрижены ежиком, в узких глазах затаились настороженность и холод.

И тут Ким Чоль почувствовал тщетность своего прихода. Что сказать, как объяснить случившееся? Сами пригласили, изъявили желание принять участие в предложенной мужской забаве, которая закончилась несчастным случаем. Что ж теперь расстрелять лейтенанта Окаяму?

Господин полковник, - шагнул вперед Ким Чоль, - прежде всего я хотел бы извиниться за неожиданное вторжение. Я бывший начальник дворцовой охраны короля Кореи, приехал проведать старшего сына, который отмечал день рождения своего. Так случилось, что на торжество были приглашены два офицера вашего полка - капитан Хикомада и старший лейтенант Окаяма. Не могли бы вы пригласить их сюда, чтобы они сами рассказали о том, что случилось на празднестве?

- К сожалению, вышеназванные офицеры срочно отбыли в командировку, - ответил полковник бесстрастным тоном. - Надеюсь, они не совершили ничего такого, что уронило бы честь японского офицера?

"Совершили! - хотелось крикнуть Ким Чолю. - Ваш офицер Окаяма, будь он проклят, затеял поединок, в результате которого погибла невинная женщина, жена моего сына, бедная Ми Ок! И я хочу, я требую, чтобы его наказали!".

Ну, накажут. Дадут десять суток ареста. Или может, просто пожурят и отпустят. Разве не видно по глазам полковника, что он знает о случившемся?

Ким Чоль вздохнул и тяжело выговорил:

- Если не считать того, что один из ваших офицеров смертельно ранил женщину.

На лице самурая не дрогнул ни один мускул.

- Это был несчастный случай или преднамеренное убийство?

- Скорее несчастный случай, но...

Полковник не дал договорить Ким Чолю.

- Я очень сожалею о случившемся. Офицер будет наказан за то, что отлучился из части без разрешения. У вас все?

Гнев душил Ким Чоля. Японец явно насмехался над ним. Это же надо - подлый убийца-офицер будет наказан не за убийство, а за самоволку. И ничего нельзя сделать... Как это мучительно чувствовать себя бессильным, когда рядом находится сын!

- Вы свободны, господа, - безапелляционно заявил полковник. - Адъютант, проводите их.

Спускаясь с крыльца, Ким Чоль пошатнулся, и сын хотел поддержать его. Но отец выпрямился и, прямо глядя в глаза Донг Чолю, произнес:

- Разве это люди, сынок? Нет, это не люди...

В словах старого воина кипела пугающая ярость.


## Глава 7


Усопшего корейцы кладут на доску и привязывают к ней в трех местах на некоторое время, чтобы тело приобрело ровный и умиротворенный вид. Отсюда и родилось коротенькое выражение "се мяки", что означает "перевязать трижды". Его обычно произносят с философским видом в ответ на чье-то заверение или обещание. Поживем, мол, до гробовой доски и увидим.

Бедная Ми Ок прошла положенный ритуал "cе мяки" и теперь лежала за белым пологом. Короткой оказалась жизнь, но ее хватило, чтобы все, знавшие эту женщину, поняли, сколько кротости и преданности было в ее душе. Горе близких, особенно мужа, было неутешным: в ту первую ночь после трагедии почти никто не сомкнул глаз.

Горит свеча, ровным пламенем освещая опечаленные лица бдящих у гроба людей. Жизнь и смерть разделены пологом, чья белизна символизирует траур у корейцев.

В час вечерней трапезы внесли ужин и для Ми Ок. Пока она здесь, ее душа по-прежнему приемлет все человеческое.

Время от времени женщины принимались рыдать. В такие минуты Канг Чоль, уже несколько часов не поднимавшийся с места, качал головой, словно от нестерпимой боли. Тяжко было отцу видеть его горе, и он несколько раз порывался увести сына в соседнюю комнату, чтобы тот забылся хоть на минутку. Сам он, привыкший к долгим часам ночных бдений, не замечал усталости.

Донг Чоль сидел рядом с братом. Какие они разные внешне - и в то же время, сколько неуловимого сходства. Донг Чоль весь в мать - стройный, с удлиненным лицом и большими глазами, тонкими изящными руками. Ну почему он не родился девочкой - эта мысль не раз приходила его отцу и частенько служила поводом для шутливых упреков жене. Если старший сын с годами стал рассудителен, то младший оставался все таким же импульсивным, каким был с детства. Чувства обычно брали в нем верх, и под их влиянием он мог совершить любой поступок. Но искренность была главной чертой его очень противоречивого характера, в котором непостижимым образом сплелись мечтательность и вспыльчивость, отвага и робость, бескорыстие и эгоизм. Если Канг Чоля можно было уподобить скале - крепкой и надежной, то Донг Чоль - скорее горная речушка со всеми ее причудливыми перекатами.

Два сына, два плода счастливой любви. Незабвенная Мин Хва уже покинула этот мир, и кто знает, сколько осталось жить ему, Ким Чолю. В одном был уверен старый воин: что никогда его детям не придется испытывать стыда за своего родителя. И потому он принял решение, достойное мужчины, и объявит об этом сыновьям. Не сейчас, а позже, когда уляжется горе. А пока - ночь и свеча, тишина и печаль-все призывает к воспоминаниям о том счастливом времени, когда рядом с ним была любимая Мин Хва.

Говорят, сердце - вещун. Накануне того утра, когда им суждено было встретиться, Ким Чоль, как обычно, проверил список удостоившихся аудиенции у короля, и обратил внимание на то, что среди них значится женщина. Чего-либо особенного в этом не было, но Ким Чолю ее имя ничего не говорило. А дежурный офицер охраны должен быть информирован о каждом посетителе. Он обратился к церемониймейстеру, иными словами - к секретарю, и получил ответ: "Это - двоюродная правнучка знаменитого полководца Ли Сун Сина. Ее отец еще во времена молодости нашего короля был отправлен со специальной миссией в Европу. Он жил в Испании, во Франции и скончался в Германии. Жена с дочерью оказались в ужасном положении, поскольку вдруг выяснилось, что у них нет никаких средств. И, знаете, кто оказал им поддержку? Русский посол, который помог двум несчастным женщинам вернуться в Корею. Им понадобился для этого год - они пересекли громадную территорию России с запада на восток. Но домой вернулась только дочь: мать умерла в пути".

- А чего она хочет от короля? - спросил Ким Чоль, заинтригованный судьбой неизвестной ему девушки.

- Аудиенцию просит ее дядя, а она... Она хочет собственноручно передать королю дневники и прочие документы отца.

Караульный офицер мог в любое время приблизиться к королю. Этим правом и решил воспользоваться Ким Чоль, чтобы увидеть необычную посетительницу. А то, что она к тому же молода и не замужем, что скрывать, почему-то волновало его и вызывало дополнительный интерес.

Ким Чолю было уже двадцать девять, но до сих пор ему не встретилась девушка, при виде которой быстрее забилось бы сердце. Одно время сознание того, что лицо обезображено сабельным шрамом, держало его на расстоянии от женщин, а потом он как-то привык к одиночеству. Да и семейная жизнь друзей и сослуживцев, судя по их же словам, казалась нудной и неинтересной. Неужели и он, женившись, будет бегать к кисенам и хаять перед продажными девками скверный характер супруги? Нет, ему надобно нечто другое: он хотел бы боготворить свою избранницу - женщину, которая полюбит его, несмотря на обезображенную внешность.

Ким Чоль уже и не надеялся встретить такую девушку: в то время замуж выходили в семнадцать, а то и раньше, и потому для нынешних невест он - старик. И пора бы уже сердцу успокоиться и перестать волноваться, особенно весной, когда все цветет кругом и жаждет любви. Ан нет. Вот и в тот вечер непонятное томление охватывало его при мысли о неизвестной девушке. Ему хотелось, чтобы она оказалась красивой, хотя логика подсказывала, что красавица как раз не по его зубам. Вон сколько кругом молодых и симпатичных женихов, так что, с какой стати ей останавливать свой выбор на нем. Но все же, все же... Уж лучше никакой спутницы жизни, чем лишь бы, да как бы.

Но и одной красоты было бы мало его душе. Хотелось, чтобы избранница была умна, добра и нежна. А о таких качествах, как трудолюбие, аккуратность и чистоплотность, Ким Чоль и не думал - они подразумевались сами собой. Разве можно мечтать о вещах обыденных?

Не испытавший счастья любви, Ким Чоль, конечно, не знал, что именно это великое чувство дарит каждому смертному необыкновенную иллюзию - заставляя верить, что любимый человек - самый прекрасный на земле. И что эта иллюзорная вера на самом деле обладает божественной силой преображать людей, делать их красивее, духовно богаче.

Ким Чоль вошел к королю и встал за его спиной в тот самый момент, когда дядя с племянницей появились в приемной. Много раз потом он говорил Мин Хва, что она поразила его с первой встречи. А вот чем - это было и для него загадкой. Лицом, глазами, фигурой, голосом? Может быть. Но он был готов поклясться, что позже так и не смог вспомнить отчетливо ни одной детали ее внешности. Она была как переливающийся солнечный блик - светлый и радостный.

Говорят, так видят мир поэты и художники. Не только глазами, но и сердцем. Как боги, проникая в самую глубинную суть. Что ж, значит в тот миг он, неизвестно каким образом, приобщился к сонму богов, провидя каждой клеткой своего естества, что эта женщина навсегда вошла в его жизнь и отныне у них - одна судьба.

А Мин Хва от волнения, что предстала перед королем, даже и не заметила его сразу. Сидела, почтительно склонив чело. И вдруг что-то заставило ее поднять голову и чуть не вскрикнуть. Стоящий за спиной короля широкоплечий мужчина, не отрываясь, смотрел на нее, и в его взгляде было столько изумления, восторга и печали, что она всей душой устремилась навстречу.

Ей, бывавшей во дворцах многих монархов европейских стран, видевших изысканных кавалеров, по возвращению на родину корейские дворяне в нелепых одеждах казались серыми и скучными.

А тут она даже не заметила - во что был одет Ким Чоль. Видела только мужественное лицо со шрамом, который украсил бы любого мужчину, и этот взгляд, окрыляющий душу!

После аудиенции Мин Хва стала расспрашивать дядю об окружении короля и как бы случайно вспомнила дворянина со шрамом. Словоохотливый родич не пожалел красок, особенно расписывая подвиг молодого офицера.

- А почему он до сих пор не женился, дядюшка?

- Так кто же пойдет за него замуж? Может, и нашлись бы такие, но он и сам шарахается от женщин. Вот и ходит все бобылем. А ты чего так расспрашиваешь о нем? Уж не понравился ли он тебе?

- Может быть, дядюшка, - засмеялась Мин Хва.

Нравы того времени не позволяли юноше и девушке встречаться по своему желанию. Браки заключались, как правило, по сговору родителей или старших родственников. А увидеться молодые могли только на каком-нибудь празднестве и то издали.

Но не в характере Мин Хва было ждать случая. Взгляд Ким Чоля жег душу днем и ночью. Однако она чувствовала, что этот мужественный человек никогда не осмелится сделать первого шага, и потому сама решила шагнуть навстречу.

...Ким Чоль возвращался с дежурства. В последнее время он часто бывал, погружен в свои мысли и поэтому сразу не понял, чего хочет пожилая служанка, преградившая ему дорогу возле самого дома.

- Господин Ким Чоль, у меня к вам есть поручение, - сказала она, поклонившись ему. - Моя госпожа просила вам передать вот это. Ой, да куда же я его подевала?

- Что? Какое поручение?

- Госпожа моя, Мин Хва, просила передать вам... Ага, здесь оно, оказывается. Вот это письмо.

Секунд пять, наверное, смотрел Ким Чоль на маленький конвертик, сглотнув комок, внезапно подступивший к пересохшему горлу. Потом осторожно взял его.

- Я обещала госпоже принести ответ. Вы ведь не захотите, чтобы старая женщина не сдержала своего обещания?

При этих словах на лице служанки заиграла лукавая улыбка.

Но ничто не могло заставить Ким Чоля прочитать послание от Нее прямо на улице, при всех.

- Подождите меня, - сказал он и вошел в дом.

От конверта исходил тонкий аромат неведомых цветов. Сердце стучало так сильно, что казалось, разорвется грудь.

Он вынул листок бумаги, на котором была начертана всего одна вопросительная строка: "Это не Вы когда-то подарили мне веер с белым журавлем?"

Ким Чоль оторопел. Какой веер? Когда? Он прочитал еще раз - только тут его осенило, о чем идет речь. "Веер с белым журавлем" - да ведь это же название средневековой повести о любви! Молодой герой Лю Бэн Но едет учиться. По пути встречает красавицу Чо Ын Ха и дарит ей семейную реликвию - веер, на котором пишет брачное предложение. Они расстаются и встречаются после многих невзгод, и Лю узнает свою суженую по вееру...

Не дарил ли он Мин Хва веер с белым журавлем? Нет, не дарил, к великому сожалению. Не дарил? Так подари!

Он схватил кисточку, обмакнул ее в тушь и стремительно написал под ее строкой лишь одно слово, повторив его трижды: "Да! Да! Да!"

А что же дальше? А дальше начались сомнения - не сон ли все это, разве может такая красивая девушка обратить на него внимание, не решила ли она подшутить над ним в духе европейских забав? Но каждый раз, когда он вспоминал ее одухотворенное лицо, сомнения исчезали само собой, и хотелось только одного - встретиться, глянуть в глаза.

Пока Ким Чоль терзался душевным смятением, при дворе стали поговаривать о возможном замужестве Мин Хва. Дело в том, что ее дядюшка, побуждаемый искренней заботой и участием к бедной племяннице, везде и всюду расхваливал красоту и кроткий нрав девушки. Не забывая напомнить и о размерах приданого, которое он даст за нее. Действовать так его вынуждал возраст Мин Хва. По меркам того времени, она в свои двадцать два года уже давно должна была бы распустить волосы.

И жених тут же нашелся. Кан Су Бок - дворцовый поэт, пьяница и балагур. Так получилось, что, не занимая при дворе никакой должности, он был непременным участником всех застолий и игр благодаря острому языку и поэтическому дару. Выходец из знатного рода, он в свое время получил солидное наследство, но быстро промотал его и с тех пор превратился в самого настоящего прихлебателя, со всеми пороками, присущими людям этого сорта. Для своих тридцати пяти он выглядел совсем даже неплохо - чуть полноватый весельчак с искристыми плутоватыми глазами и большим ртом любителя поесть, выпить и поговорить.

Ким Чоль, конечно же, хорошо знал Кан Су Бока и относился к нему с двойственным чувством. Искренне восхищался, когда тот вел застолье, но при непосредственном общении испытывал чувство досады и недоумения. Постоянное стремление острить, абсолютное неумение слушать других, развязные манеры и покровительственный тон поэта не могли не коробить.

И вот такой, в общем, неординарный человек вознамерился жениться на Мин Хва, трубя о своем желании каждому встречному и поперечному, хвастая, что осчастливит старую деву. Когда до Ким Чоля дошел слух об этом, он впал в холодную ярость. Быть может, впервые в жизни он принялся дотошно расспрашивать дворцовых сплетников, сильно жалея, что его не было рядом во время похвальбы Кан Су Бока. Было такое ощущение, словно оскорбили дорогого тебе человека, а ты не можешь защитить. Тот, кто не вступился за честь женщины, недостоин своего звания. Не случайно рыцари породили эпоху романтизма, на века облагородив отношение к женщине.

Весь двор несколько дней обсуждал сватовство Кан Су Бока, которое закончилось неожиданным поворотом. Об этом лучше всего поведал сам жених с присущим ему даром рассказчика, мастерски изображая действующих лиц и не забывая выставить себя в самом выгодном свете:

- В кои веков собрал, понимаешь ли, родственников и объявляю им: так, мол, и так, решил образумиться и жениться. Они, естественно, вначале не поверили, подумали, что я опять надумал какую-то шутку выкинуть. И чем меньше верят, тем больше, понимаешь ли, мне самому хочется жениться. Наконец, убедил я их, и отправились они в своих лучших одеждах сватать мне "Испанский цветочек". Сам я тоже принарядился по случаю такого дня и жду, не дождусь радостного согласия в ответ, чтобы отметить его добрым стаканчиком содю. Вдруг прибегает слуга и сообщает, что меня приглашают в дом невесты. Вот так дела, думаю, неужели невесте так не терпится замуж, что прямо с ходу хочет обвенчаться? Ну, поспешил на зов. А там, понимаешь ли, все чуть не рыдают. Что случилось? Оказывается давным-давно, когда эта девушка уезжала в Европу, кто-то подарил ей веер с белым журавлем и начертанным на нем брачным предложением. И все эти годы она была верна данному обещанию. Настоящая корейская женщина! И вот она обращается ко мне и говорит: я готова выйти за вас замуж, господин Кан Су Бок, но не вы ли первый, как поэт, как благороднейший человек, осудите меня за измену той памяти? Другое дело, если подаривший мне веер человек сам откажется от подарка. Напишите, просит она, такие стихи, чтобы их услышала вся Корея и он в том числе. И я, старый дурак, чуть не заплакал, растроганный такой верностью, и... и обещал выполнить ее просьбу.

Но еще до того, как поэт Кан Су Бок написал стихотворение "Жду тебя, белый журавль", тот, к которому будут обращены строки этого шедевра корейской поэзии, уже услышал зов любви. И так заспешил к Мин Хва, что явился к ней прямо после дежурства, в повседневном воинском облачении, чем изрядно напугал дядюшку и домочадцев. Лишь она, смело, встретив его испытующий взгляд, вдруг вся засветилась улыбкой:

- Дядюшка, а ведь это и есть тот самый человек, что подарил мне веер.

И, не давая опомниться изумленному родичу, шагнула навстречу гостю и с изысканным поклоном пригласила в дом: - Проходите, пожалуйста, господин Ким Чоль!

Мин Хва впервые обратилась к нему по имени, и от ее слов сладко закружилась голова. Ее дядюшка с недоверчивой миной на лице тоже поклонился и пропустил Ким Чоля вперед.

Мужчины уселись в небольшой гостиной. Оба были в большом смущении и не знали, что сказать друг другу. Наконец хозяин дома, кашлянув, запоздало задал традиционный вопрос:

- Все ли у вас благополучно?

- Спасибо, все хорошо. А как благополучие вашей семьи?

- Все нормально. А как идет служба при дворе? Наверное, обязанности офицера охраны очень обременительны?

- Нет, не очень обременительны.

Опять повисла тишина.

- Ах, да, вы, наверное, курите? Я сейчас, - и хозяин только собрался хлопнуть в ладоши, чтобы вызвать служанку, как дверь раздвинулась и вошла Мин Хва, неся столик, уставленный кувшинчиком содю, тарелочками с закуской и курительными принадлежностями.

- О, как раз вовремя. Но почему ты сама все это принесла, разве нет слуг?

- Дядюшка, я подумала, что, может, вам будет приятнее, если я сама буду угощать вас и гостя.

- Гм, может быть, так оно и есть. Но что подумает гость? Разве прилично девушке показываться неженатому мужчине?

- А это уж пусть они сами скажут.

- Да? - дядюшка глянул на непроницаемое лицо Ким Чоля и решил: - Ну, ладно. Наливай скорей, а то у гостя все пересохло в горле. Поди, и клещами слова не выжмешь...

Мин Хва улыбнулась и разлила содю. В каждом движении ее сквозила грация. Двумя руками поднесла чарку сначала дядюшке, а потом Ким Чолю.

- Примите, пожалуйста.

Тот повиновался, молча, кивнув в знак благодарности.

- Ну-с, - произнес хозяин дома. - Выпьем за здоровье дорогого... гм, гостя.

И смачно осушил чарку до дна. Ким Чоль же сделал лишь глоток. Ему не хотелось пить, он и так был пьян от одного только присутствия этой удивительной девушки.

- Вижу, молодые офицеры нынче совсем не умеют пить. Может, мне самому налить, - сказал со смешком хозяин и взялся за горлышко кувшинчика.

- Дядюшка, а вы не забыли, что хотели проведать соседа? - с невинным видом спросила Мин Хва.

- Разве, - удивился тот, а потом спохватился. - Действительно, совсем забыл, старый остолоп. Спасибо, что напомнила. Ладно, выпью еще чарочку и пойду проведать то ли правого, то ли левого соседа.

- Давайте, я вам налью, дядюшка.

- Хорошо, налей. Из твоих рук пьется славно...

Он опять выпил с видимым удовольствием.

- Ладно, раз договорился, значит, надо идти. А вы меня извините, дорогой гость, если что не так.

Старик, кряхтя, встал. У двери обернулся и покачал головой.

- Глупая людская молва, племянница, страшнее тигра.

- Я это знаю, дядюшка. Но ведь если все время бояться тигра, то и жить не стоит.

- Тоже верно, - усмехнулся дядюшка и вышел.

Сознание того, что они остались вдвоем, взволновало Ким Чоля. Он, конечно, совершил необдуманный шаг - где это видано, чтобы холостой мужчина вот так взял и явился домой к девушке. Но она какова - надо же, как ответила дядюшке!

Молчание затянулось. Ким Чоль не знал, что сказать, хотя с уст рвались тысячи слов.

- Я хотел...

- Извините, но я хотела бы...

Оба заговорили одновременно и тут же замолкли, удивленно уставившись друг на друга. Первой прыснула смехом Мин Хва, а потом уже и Ким Чоль присоединился к ней. И от этого смеха ему сразу стало свободнее и легче на душе.

- Говорите вы...

- Нет, что вы. Вы скажите...

Ким Чоль, все еще смеясь, заявил:

- Если и наши слова будут одинаковыми, то придется бежать из этого дома, где читают чужие мысли.

- Я хотела попросить прощения за то, что, возможно, поставила вас в неудобное положение с эти веером, - сказала она и прямо глянула ему в глаза.

Он, не отрываясь от ее взгляда, ответил:

- Я тоже хотел попросить извинения за то, что приписал себе чужой подарок. Вы... вы угадали, что я хотел сказать. Но никакая сила не сможет заставить меня сейчас покинуть сейчас ваш дом.

- А как же ваше обещание? - воскликнула она шутливо. - Вы от него отказываетесь, сеньор?

- Сениери? - переспросил удивленный Ким Чоль.

- Ой, простите, - смутилась Мин Хва. - Это по-испански "господин".

- Вы говорите по-испански? - поразился Ким Чоль.

- Немного, - улыбнулась она.

- Но ведь это замечательно! А как... как мне обратиться по-испански к девушке?

- Сеньорита.

- Сениерита, - повторил медленно Ким Чоль. - Сениерита Мин Хва... Я правильно выговариваю это слово?

- Да, сеньор Ким Чоль.

Диалог показался им очень смешным, и оба весело засмеялись.

-Так как насчет данного обещания?

- А что обещание? Я его дал, и я его срочно отменяю.

- Ах, вы к тому же еще и Дон Хуан!

- Какой такой Дон Хуан? Специально употребляете незнакомые слова, чтобы я ушел?

- Нет, сеньор Ким Чоль, - сказал она по-испански. - В этом доме и в моем сердце для вас всегда будет достойное место.

Ким Чоль замер. По осветившемуся лицу девушки и проникновенной интонации, с какой была произнесена фраза на неведомом звучном языке, он понял, что сказано было что-то очень сокровенное. Но что?

- Я, конечно, лишь неотесанный солдат, - с грустью произнес он и упрямо мотнул головой в ответ на ее протестующее движение. - Да, неотесанный солдат, но хотел бы доказать, что человек все-таки обязательный. Хотите? Так вот, я обещаю, что придет такой день, когда я постигну смысл сказанных вами слов.

- Я верю вам. Но, - тут ее глаза лукаво блеснули, - в вашем обещании нет одного условия - срока. Или вы любитель давать бессрочные обещания?

- А это уже зависит от вашего обещания, - тихо произнес он.

- Какого? - спросила она, тоже понизив голос.

- Что вы будете всегда рядом и помогать мне. Вы... вы согласны?

- Да, я согласна.

Так они признались в любви и желании соединить свои сердца. Двадцать три года прошло с того памятного вечера, а кажется, что все происходило вчера, нет, сегодня, только что.

Воспоминания взволновали Ким Чоля. Он встал и вышел на террасу.

Полная луна в окружении бесчисленных звезд заливала своим безмятежным светом двор, где накануне разыгралась трагедия. Если бы можно было предугадать, повернуть время вспять! Но, увы, такое неподвластно никому. Только окунаясь в прошлое можно властвовать над временем. Неужели в жизни остаются лишь одни воспоминания? Скорее всего, так, но разве этого мало? Страшнее, когда и вспомнить нечего...

Ким Чоль закурил. И снова ушел в счастливый мир воспоминаний.

Та первая незабываемая ночь с любимой...

Позади остался необыкновенно длинный ритуал свадебного обряда, когда жених утром в окружении ближайших родственников и друзей едет за невестой и там, отсидев за праздничным столом отведенное время, везет свою суженую домой, где снова утомительное сидение за обильным угощением, когда вокруг все веселятся, а виновники торжества должны соблюдать приличествующий вид, восседая на лобном месте, как изваяния, не имея возможности ни перекинуться словом, ни обменяться взглядом, поскольку лицо невесты скрыто покрывалом. И только после всего этого их, наконец, отводят в приготовленную спальню, на пороге которой жених должен раздавить ногой перевернутую половинку тыквы-долбанки, используемой в быту как посуду для самых разнообразных целей, и совершать тем самым традиционный акт, значение которого можно понять двояко: или так, что с прежней жизнью девушки покончено, или, что сейчас произойдет то, без чего не обходится ни одна брачная ночь. Но, даже оставшись вдвоем, они ощущали чужие взгляды: ведь, по шутливому обычаю любопытствующие могли, послюнявив палец, проткнуть дырку в бумаге, которой обклеивались рамы двери, и подглядеть, как жених помогает невесте распускать девичьи косы. Ибо завтра уже она будет носить прическу замужней женщины.

Они опустились на колени. Ким Чоль не знал, как приступить к этой деликатной части старинного обычая. Он все еще пребывал в нерешительности, как вдруг услышал ее нежный голос:

- Сеньор, снимите сначала с меня покрывало и выньте заколку из волос.

Ким Чоль, едва дыша, повиновался ей, стараясь действовать как можно осторожнее. Руки ощутили шелковистость волос, а исходивший от них аромат горных цветов сладко кружил голову.

Только он перевел дух, как снова шепот:

- А теперь, прошу, если вас не затруднит, отгородите дверь ширмой.

Исполнения этой просьбы он не заставил долго ждать. В тот самый момент, когда Ким Чоль обернулся, Мин Хва тряхнула головой и тяжелая копна волос упала вниз, черной блестящей волной накрыв лицо и плечи. Зрелище так поразило его, что он встал как вкопанный.

- Где вы? - она вытянула руки вперед.

- Здесь, - отозвался Ким Чоль и медленно приблизился к ней.

- На мне столько юбок, что без помощи не раздеться, - сказала она жалобным тоном.

В порыве нежности он раздвинул завесу из шелковистых волос и встретился со смеющим взглядом Мин Хва.

- Вы смеетесь надо мной? - оторопел он.

- Я смеюсь от счастья, мой господин. Что отныне буду принадлежать только вам, - и она задула свечу. - Я жду вашей помощи.

Он принялся раздевать ее и, если действовал неловко, она ласково брала его за руку и поправляла. И от этого прикосновения Ким Чоля бросало то в жар, то в холод. Когда осталась лишь шелковая рубашка, она остановила его.

- А теперь давайте я вам помогу.

Она тоже впервые помогала мужчине раздеться, поэтому ее руки то и дело слепо шарили в поисках нужной тесемки. Ему было щекотно от ее прикосновений, и он тихо смеялся.

- И кто придумал такой костюм, - негодовала она. - Вот это что такое? Можно потянуть?

- Можно, - великодушно разрешал он.

Узел вместо того, чтобы распутаться, наоборот, запутывался еще сильнее.

- Ой, что я наделала?

Он ловил ее убежавшую ручку и возвращал на место.

Игра увлекла их и помогла избежать обычной в первую брачную ночь стеснительности и неловкости.

- А сейчас закройте глаза, - попросила она.

- Но я все равно ничего не вижу! - воскликнул он и тут же послушно закрыл глаза.

По шороху одежды он догадался, что она сбросила с себя ночную рубашку. И, чувствуя бешеный стук сердца, протянул руки и нежно обнял ее.

В свои двадцать девять Ким Чоль, конечно, не был девственником. Но все женщины, с которыми он сталкивался, были кисенами. И встречи с ними всегда происходили после обильного возлияния содю в какой-нибудь таверне, куда его завлекали друзья. А утром, просыпаясь в "комнатке водружения знамени" и принимая завтрак от случайной подруги, он не испытывал ничего, кроме похмельного стыда и тоски за свою одинокую холостяцкую жизнь.

Между тем развлечение с кисенами было в обычае у дворян того времени. Женатый мужчина мог спокойно заявиться утром домой после веселой ноченьки, поддерживаемый жрицей любви, и небом дарованная супруга, мать его детей, не то, что осуждала его, а наоборот, даже благодарила продажную девку за заботу и внимание. А если надо, то и стелила постель обоим. Да и как могло быть иначе в стране, где чуть ли не в каждой зажиточной семье наложница считалась непременным явлением. Многие произведения корейской литературы, так или иначе, связаны с трагедией незаконнорожденных детей, которая, как правило, заключалась в том, что они не смели отца назвать отцом. Но нет такой книги, где осуждался бы сам институт наложниц или редкостное ханжество, бытовавшее в корейском обществе.

Разве такая среда могла воспитать настоящих мужчин, способных на великие страсти и дела!

Подобные мысли нередко занимали воина и философа Ким Чоля впоследствии. Быть может, потому, что на его долю выпало редкое счастье встретить необыкновенную женщину и испытать великую вдохновляющую силу любви.

В ту первую незабываемую ночь, когда Ким Чоль долго не мог уснуть, с благодарной нежностью ощущая на руке головку жены, его озарила простая истина, что ничто не вечно на земле, а любовь - тем более. И что это бесценное чудо природы можно сохранить только неустанным трудом души и ума.

По старинному обычаю, наутро после первой брачной ночи свекровь подает в постель невестке праздничную рисовую кашу-размазню на мясном бульоне с добавлением унаби и каштанов. Чтобы в последний раз та ощутила материнскую ласку и смогла понежиться в постели. А потом, убрав волосы так, как полагается замужней женщине, заступила, на свою бессменную вахту забот о муже, содержании дома, воспитании детей. Молодая жена не сделает шагу с подворья без ведома супруга, не кажет лица при гостях. Большую часть времени она будет проводить на своей женской половине, куда даже муж вхож лишь по ночам.

Но не было у Мин Хва свекрови, и потому она встала спозаранок и сама сварила традиционную кашу, которая, якобы, очень полезна новобрачным. Когда она вошла в спальню с подносом, ее встретил сияющий взгляд Ким Чоля, полный любви, нежности и ласки. Они ели из одной чашки, весело болтая о том и о сем, смеясь по малейшему поводу, и счастьем были озарены их лица. То первое утро после свадьбы стало своеобразным камертоном их дальнейшей супружеской жизни, и не было такого пробуждения от совместного сна, которое не сопровождалось бы улыбкой, словами нежности и счастливым смехом.

Вопреки сложившимся в дворянских семьях традициях, когда супруги почивают порознь, Мин Хва устроила общую спальню. Рядом с ней она велела пристроить комнату с небольшим овальным бассейном, выложенным из камней. К приходу мужа со службы он был всегда наполнен горячей водой. Часто они купались вместе, ведя себя при этом, как дети, брызгаясь или соревнуясь, кто дольше продержится на дне без воздуха. И выходили из воды, омоложенные этими ребячьими играми.

Осенью Ким Чоль уехал с королем в очередную поездку в Кесон в честь праздника "чусок". Это была его первая длительная отлучка из дома после женитьбы, и потому можно понять, как он спешил назад, чтобы обнять любимую женщину. Но этикет корейской семьи предписывал иную встречу: он приехал под вечер, и жена вместе со слугами встречала его с поклонами у ворот. Традиционные приветствия, вопросы и ответы. И лишь, оставшись с женой вдвоем, Ким Чоль дал волю своим чувствам - поднял Мин Хва на руки и осыпал ее лицо поцелуями. Если бы кто из корейцев увидел их в тот момент, то уж точно сплюнул бы в ханжеском негодовании. Ибо в Стране Утренней Свежести не было принято целовать женщин.

Ким Чоль с удовольствием принял предложение помыться с дороги. Залезая в горячую воду, он обратил внимание на то, что бассейн за это время подвергся переделке - к овалу был приделан рукав, примыкающий прямо к стене.

Мин Хва тоже разделась и скользнула к нему. В воде она была совсем невесома и особенно желанна. Казалось, никогда не наскучит ему ласкать это податливое тело с бархатистой кожей, целовать твердые соски упругих грудей.

- Закройте глаза и следуйте за мной, - велела Мин Хва.

Он послушно двинулся за ней по рукаву бассейна, держа ладонь на изгибе ее бедра. Вдруг она ушла под воду и исчезла. Ким Чоль открыл глаза и растерянно пошарил руками. И только тут заметил, что в стене проделан подводный лаз. Он пролез в него, вынырнул и ахнул. Купол огромного черного неба с крупными осенними звездами нависал над ним. Сырой прохладный воздух и теплая вода составляли упоительный контраст.

Мин Хва прижалась к нему.

- Правда, хорошо?

В ответ он только крепче обнял ее. В этой выдумке была вся она - неистощимая на фантазию, на радость бытия, на заботу и любовь. Никогда он не видел ее унывающей или изнывающей от скуки. Чем бы Мин Хва ни занималась - читала, вышивала, готовила еду, учила его, а потом детей испанскому и французскому языкам, она отдавала делу всего себя, передавая окружающим радость творческого настроения.

Она и сыновей воспитывала так - к любому занятию относиться со всей страстью и азартом. Сама научилась стрелять из лука, скакать верхом на лошади, играть в различные мальчишеские игры - будь то "чижик" или "ножик". Но особенно она любила качели. Не те, на которых раскачиваются в садике барышни и дети, а самые настоящие - корейские, что подвязывают к высокому суку громадного дерева и на которых можно взмыть к небесам. Такие качели издревле были забавой кореянок, и ни один праздник не обходится без этого своеобразного соревнования девушек в бесстрашии и ловкости. Мин Хва в полной мере унаследовала эти качества. Уж на что Ким Чоль был человеком не робкого десятка, но и у него захватывало дух, когда наблюдал, как она с улыбкой описывает гигантские дуги на тонких веревках, с бешеной скоростью падая вниз и снова взмывая вверх.

Как часто он вспоминал ее именно летящей в воздухе, с развевающимися одеждами, всем существом устремленной вперед! И вся их совместная жизнь казалась ему теперь стремительным полетом - коротким, но незабываемо ярким мигом. А вместилось в него столько, что света и тепла воспоминаний хватит до самой смерти.


## Глава 8

.


И наступил день похорон.

Когда умирает ребенок, горе родителей может утешить сознание того, что еще не все потеряно, что еще будет весна, и новые дети будут топать ножками по зеленой траве.

Когда хоронят глубокого старика, то несут его в траурном паланкине, распевая песни и пританцовывая, и, как ни горька печаль близких, а все ж она светла, ибо познал человек радость бытия и сошел в землю, как естественно сходит все живое на белом свете.

Когда умирает воин, и ему отдают последние почести, то неуместны в тот миг женские вопли и рыдания, что размягчают сердца мужчин, наполненных суровой скорбью и жаждой мщения.

Но когда предают сырой земле юную женщину, еще вчера радовавшую глаз своей красотой, - нет предела отчаянию, ибо сознание не может примириться с такой несправедливостью судьбы.

Ми Ок душой была ребенок, но поступила как умудренный годами человек, прикрыв собой незащищенную спину любимого. Она была женщиной, но погибла как воин, отважно бросившись на вражеский меч. Своей смертью она поразила сердца живых, и скорее всего поэтому на ее похоронах не было показного горя, когда корейский ритуал (да и только ли корейский?) предписывал бить кулаком о землю, издавать вопли и рвать отчаянно волосы. Люди были сдержанны, на лицах лежала тень задумчивой печали. Ради чего живет человек, ради кого можно принести свою жизнь в жертву?

После всех хлопот и забот длинного, - наверное, чтобы оттянуть прощание, - ритуала похорон, в той самой комнате, где еще утром покоилось тело Ми Ок, остались они втроем: отец и два сына.

Еще в те далекие времена, когда дети были маленькими, зародилась в семье Ким Чоля традиция - собираться всем вместе по вечерам для бесед или чтения книг. Часто пели песни, музицировали и рисовали.

С годами темы бесед становились все серьезнее, и сыновья частенько выражали свое мнение по поводу тех или иных вопросов. И родители всегда старались выслушать их всерьез и на равных обсудить спорные моменты. Но больше всего сыновья, да и глава семьи тоже, любили слушать рассказы матери о жизни, быте и нравах далекой Европы. При этом Мин Хва никогда не говорила, где лучше - там или здесь, женским чутьем полагая, что сама жизнь мудро подскажет, что к чему. Но всегда подчеркивала, что главное в человеке - это стремление к знаниям. И это стремление прививала детям своим личным примером.

Но разве только сыновья переняли от нее эту великую, неустанную тяги души к познанию? А сам Ким Чоль? С той самой первой встречи и по сей день его одолевает вечное желание докопаться до сути вещей, все осмыслить. Но сейчас он не мог понять одного - приснилась ли ему жизнь с Мин Хва, или наоборот - нынешнее состояние есть сон. С ней была романтика и жажда великих свершений, а без нее все кажется тусклым и мелким.

Но была одна реальность, которая объединяла ту жизнь, тот мир - с нынешним. Сыновья, что сидят сейчас напротив него и смотрят ему в глаза - вопреки всем корейским обычаям, предписывающим детям не поднимать головы в присутствии отца. Этот обычай чтили родители Ким Чоля, сам Ким Чоль, но только сегодня он понял, какие глупости могут придумать люди в тщетной погоне за показным авторитетом. Что может быть прекраснее ясных взглядов родных детей, в которых светятся ум и достоинство, любовь и вера. Скорее всего, им будет нелегко в жизни, как нелегко бывает всем тем, у кого душа умеет сострадать чужому горю, быть непримиримой к несправедливости и открытой для любви. В тысячу раз спокойнее жить равнодушным, уступчивым и расчетливым. Но если бы он, Ким Чоль, хотел пожелать своим сыновьям такой жизни, то, скорее с детства отдал бы их в монастырь, и жили бы они там - в тиши и благодати, оторванные от мира сего и занятые лишь собой и молитвами.

Ему, как и любому родителю, хочется, чтобы дети были счастливы. Но что значит счастье? И не погубит ли он жизнь сыновей, высказав сейчас некое решение, сообразно своему пониманию долга и чести?

Все три траурных дня он размышлял над этим, терзаясь сердцем. Конечно, у мальчиков есть свое мнение, которое они могут отстаивать, ведь их так воспитывали. Но в том-то и дело, что Ким Чоль в глубине души твердо знал, что они одобрят его и последуют за ним. Эта уверенность, как ни странно мучила и заставляла сомневаться в правильности своего решения. И потому он начал свою речь издалека:

- Ваша мать когда-то рассказала мне одну старинную легенду. Давным-давно в далекой стране Шотландии, а она, говорят, природой очень похожа на Корею, жило-было одно доброе племя. Люди разводили скот, занимались хлебопашеством, ловили рыбу, растили детей. Вроде бы как все, да не совсем. Потому что в те времена в ходу были жадность, вражда и корыстолюбие. А в этом племени все было иначе - каждый желал соплеменнику добра, удачи и любви.

Однажды вождь другого племени, где царили волчьи порядки, каким-то образом узнал, что причина иного образа жизни соседей в том, что они знают секрет изготовления какого-то необыкновенного напитка, который делает человека добрым и веселым. И обуяла его зависть, и решил он завладеть секретом этого напитка. Тайно собрал войско для неожиданного нападения. Долго длилась битва, но поскольку враги были многочисленны, доброе племя потерпело поражение. В плен попали старый вождь и его младший сын. Привязали их к деревьям и стали пытать, выведывая секрет. И старый вождь не выдержал и сказал мучителям на ухо: "Я выдам вам секрет, но у меня есть одна просьба. Мне не хочется, чтобы сын был свидетелем моего бесчестья, и потому сначала убейте его".

Обрадованные враги тут же убили юношу. И тогда старый вождь засмеялся и заявил: "Я боялся, что сын мой не выдержит пыток и покроет себя позором предательства. От меня же вы ничего не добьетесь".

И действительно он умер под пытками, не выдав секрета.

Ким Чоль замолк и пытливо оглядел лица сыновей. Ему хотелось знать, что они скажут. Так было не раз: он редко задавал вопросы в лоб, чаще рассказывал что-нибудь, а потом молча ждал.

- Отец, вы никогда не рассказывали нам эту легенду! - воскликнул Донг Чоль. - Ничего подобного я не читал в корейской литературе!

- Но почему старый вождь думал, что сын не сможет выдержать пытки? - насупил брови Канг Чоль. - Сын ведь тоже имел право выбрать свою участь...

Вот так всегда. Младшего увлекала форма, красота, романтика, тогда как старший сын сразу ухватывал суть.

- Я сам не раз думал над этой легендой. Действительно, что может быть страшнее, чем собственной рукой отправить родное дитя на смерть? Вправе ли он был так поступить? Да. Потому что долг вождя для него был превыше чувств отца. С другой стороны, даже если бы вождь был уверен в сыне, он все равно поступил бы так - чтобы избавить сына от мучительных страданий, - чтобы принять весь удар на себя.

- Но ведь и сын мог поступить так? - возразил Канг Чоль.

- Мог, конечно, сынок, - согласился Ким Чоль. - Но за вождем был мудрый опыт жизни, знание своих возможностей и право старшего на выбор. Да, они могли пройти вдвоем через все пытки, если бы... если бы они не были отцом и сыном. Ведь враги могли обещать жизнь сыну. И тогда, кто знает, выдержал бы вождь или нет.

- Если бы вождь ради спасения сына пошел на предательство, как бы он потом стал жить? - воскликнул испуганно Донг Чоль. - Да и сыну каково - знать, что отец ради него обесчестил себя?

- И ты прав, сынок, - кивнул Ким Чоль. - Любовь и сомнение делают человека слабым. И в то же время именно любовь и сомнение помогают нам сделать правильный выбор в жизни и стойко выносить невзгоды судьбы. Помните об этом всегда, дети мои.

А теперь я хотел бы поговорить вот о чем. Время сейчас такое, когда нельзя думать только о себе. Страна наша погружается во мрак колониального бесправия. Корее предстоят долгие годы горького унижения и страдания. Я знаю, Донг Чоль, что ты думаешь несколько иначе, и я уважаю твое мнение. Но мне больно видеть, как мою землю топчут японские солдаты, что они могут творить все, что хотят. Как тот вождь из легенды, я чувствовал бы себя человеком обесчещенным, если бы жил, ничего не замечая и ничего не предпринимая. И в то же время я уважаю ваше право на выбор.

Ким Чоль на минутку умолк. Прав ли он, собираясь сейчас высказать то, что круто изменит не только его жизнь, но и жизнь детей? Когда слова у нас душе, мы еще хозяева над ними. Высказав, становимся их рабами.

- Мы связаны самыми близкими узами, какие только бывают на земле. И потому судьба одного не может не коснуться судьбы другого. И в радости, и в горе. Вот что я предлагаю, дети мои. У тебя, Донг Чоль, своя дорога - Япония, университет. Если ты согласен со мной, что ж, в добрый путь тогда, сынок! Изучи японский язык, пойми их культуру, быт, нравы. Но всегда помни - твои знания будут нужны Корее.

- А как же вы, отец? Канг Чоль?

- Мы пойдем своей дорогой. Твой брат профессиональный военный, и он давал присягу королю и стране. Если с нами что-то случится, тебе лучше не знать наших тайн. Но чтобы бы с нами ни случилось, ты должен верить: мы делали это ради Кореи.

- Отец, я догадываюсь, какую дорогу вы избрали, и я тоже хотел бы разделить вашу судьбу. Вы мне... не доверяете? - спросил с болью в голосе Донг Чоль.

- Дело не в том, доверяю я тебе или нет. Я не хочу, чтобы ты пошел с нами только из чувства солидарности. И я прошу тебя, сын, не настаивай на своем решении. Доверься мне, моему опыту жизни. Время твоего окончательного выбора еще придет. И кто знает, через какие испытания тебе придется пройти. Но я верю, что ты с честью выдержишь их.

- Так что же мне делать, отец? - с отчаянием воскликнул Донг Чоль.

- Идти спать, - улыбнулся Ким Чоль. - Чтобы завтра пораньше в Сеул. Тебе ведь собираться в Японию. А я успею к твоему отъезду, так что мы успеем попрощаться

Донг Чоль чуть помедлил, потом встал и поклонился:

- Отец, брат, желаю вам спокойной ночи!

Пока младший сын не скрылся за дверью, отец неотрывно смотрел на него с огромной нежностью. Через неделю Донг Чоль уедет в Японию, и у Ким Чоля будут развязаны руки, чтобы совершить задуманное. Если все окончится провалом, что ж, он готов принять удар на себя.

Ким Чоль перевел взгляд на Канг Чоля. Лицо сына сияло суровой решимостью. Этот не дрогнет, жажда мщения сковала его сердце броней.

- С сегодняшнего дня я объявляю беспощадную войну японским захватчикам, - голос Ким Чоля звучал тихо, но торжественно. Словно он произносил клятву перед сыном. - Знаю, что сейчас в стране мало найдется людей, готовых с оружием в руках выступить за поруганную честь Кореи, но придет такой час, когда тысячи корейцев поймут, что свобода дороже всего и лучше смерть, чем жизнь в рабстве! Ты готов пойти вместе со мной, Канг Чоль?

- Да! - ответил тот взволнованным голосом. - Я и так думал об этом, отец, я отомщу этим собакам за смерть Ми Ок!

- Хорошо, сын мой. Мужчина должен ответить на удар ударом, но я хочу, чтобы ты помнил - личное никогда не должно затмевать общее дело. Среди офицеров твоего полка есть такие смельчаки, кто готов присоединиться к нам?

- Есть. Я могу твердо положиться на пятерых. Вы их всех видели. Двое, правда, уехали сегодня в Нанчон, но они скоро приедут.

- Мне необходимо, чтобы один из твоих людей под видом слуги поехал со мной в Сеул. В случае чего он принесет тебе известие.

- Думаю, для этой цели лучше всего подойдет Ли Чанг Хо.

- Хорошо, - согласно кивнул Ким Чоль.

- А могу я знать, что вы задумали, отец?

- Пока только в общих чертах. Сегодня ночью я напишу несколько писем, и их надо будет доставить моим друзьям. Тронусь в путь послезавтра, но поеду через Пханмунчжон, Синчон, словом, сделаю круг, чтобы повидаться кое-с кем. А спустя месяц-полтора мы отправимся на север Кореи и там развернем борьбу. Почему именно туда? Просто исторически сложилось так, что люди на севере более сильны, более мужественны и более свободны, чем на юге. Потому что сам характер занятий - лесосплав, охота, искательство женьшеня и золота - требует таких качеств. На севере - леса, где можно укрыться, оттуда близка Маньчжурия, Китай, русское Приморье.

- Неужели придется уходить за реку Туманг? - воскликнул Канг Чоль.

- Дорога, которую мы с тобой выбрали, будет полна опасностей, неожиданностей и лишений. Случиться может все, но в одном я уверен - эта дорога не для слабых мужчин.

- Мои действия в течении месяца?

- Продашь дом и купишь большую парусную лодку. Или обменяешь, в крайнем случае, но надо сделать так, чтобы об этом мало кто знал. Если будут допытываться, скажи, решил заняться рыболовством. Постарайся со своими людьми за это время научиться управлять парусом. Дальнейшее мы согласуем потом. Тебя что-то беспокоит?

- Да, отец. Я думаю, что мне делать с сыном?

- И что ты решил?

Канг Чоль задумался. Ясно, что ребенок будет большой помехой, но... как же его оставить, такого маленького и беспомощного!

- А что будет с тетушкой, отец?

Ким Чоль слегка улыбнулся, потому что угадал ход мыслей сына.

-У нее в Самчоке есть небольшой домик, который достался в наследство от мужа. Свою усадьбу я тоже продам и большую часть денег передам ей. Думаю, она хорошо позаботится о Чоль Су. Ребенка привезешь сам, и тогда мы обсудим дальнейший план подробно. А теперь подай мне бумагу и перо, а сам ложись спать.

Сын принес столик и письменные принадлежности.

- Я могу идти, отец?

- Да, конечно.

Первое письмо Канг Чоль решил написать Пак Гиль Су, с которым служил вместе в охране короля. В ту памятную ночь, когда во дворец пробрались ниньдзя, его товарищ тоже получил ранение, но до конца схватки не выпускал оружие из рук. Через год Гиль Су перевели начальником охраны губернатора Пхеньяна. Последнее сообщение от друга пришло месяца два назад: тот писал, что тоже оказался не у дел и живет в своем поместье.

Ким Чоль обмакнул кисточку в тушь.

"Здравствуй, дорогой друг!

Давненько мы с тобой не виделись, но я часто вспоминаю тебя и, надеюсь, что все у тебя благополучно. Письмо твое я получил, но как-то все не было оказии, чтобы послать тебе ответ. Схожа наша с тобой судьба, и остается нам только лелеять своих внуков, заниматься хозяйством и ворошить в памяти прошлое. Помнишь, как тридцать лет назад мы участвовали в охоте на тигра? Как шли мы с тобой плечом к плечу, и как нам было страшно? В руках ведь только хрупкие рогатины, и жуть берет от мысли, что ими надо прижать страшного зверя к земле. И все-таки мы его прижали, да еще как! Конечно, в этом большая заслуга принадлежала охотникам, которые двухдневным преследованием обессилили зверя, но и мы, хотя нам было не больше двадцати, не ударили лицом в грязь.

Не пора ли нам снова заняться охотой, взять в руки рогатину, чтобы усмирить зверя, страшнее тигра, что бродит сейчас по Корее, униженной от бессилия и плачущей от отчаяния? Я готов, друг мой. Знаю, что призываю тебя на опасное дело, но разве не смотрели мы не раз смерти в глаза?

Если ты согласен, то собирай охотников и готовься в поход на зверя.

Твой друг".

Второе письмо было очень кратким. Оно предназначалось начальнику пограничного округа Синиджу Ли Сонг Иру. Как и Ким Чоль, Сонг Ир был из семьи профессиональных военных, рано лишился родителей. Они вместе воспитывались в пажеском корпусе и были неразлучными друзьями. Последние пятнадцать лет Сонг Ир охранял северные рубежи страны и беспощадно расправлялся с теми, кто пытался с оружием в руках нарушить границу. А таких любителей было немало, особенно, среди маньчжур, чьи банды наводили ужас на приграничное население, ибо не знали они жалости, убивая без разбору старого и малого.

Полгода назад Сонг Ир был в Сеуле, и тогда же Ким Чоль пригласил его в гости к себе домой. О многом говорили старые друзья. Вначале все старались обходить тему аннексии Кореи Японией. А потом Сонг Ира прорвало, и Ким Чоль поразился той ярости, с какой друг обрушился на короля, правительство.

- Страна прогнила насквозь и, как прогнивший плод упала к ногам самураев, которые теперь будут долгие годы презрительно топтать нас. Пока корейцы не вспомнят, что они тоже люди и что у них есть гордость.

Его слова были созвучны мыслям Ким Чоля, но тогда они ограничились только разговорами. Готов ли сейчас Сонг Ир перейти от слов к действиям? Ведь в отличие от армии пограничные округа еще не подверглись реорганизации. Конечно, до поры до времени. Но Ким Чоль знал, что его друг никогда не дорожил своей должностью. Перед ним так и предстало мужественное лицо Сонг Ира, его сильные руки и огромные кулаки, способные одним ударом свалить быка. Нет, невозможно сомневаться в человеке, которого знаешь с детства. И Ким Чоль решительно написал:

"Здравствуй, незабвенный друг мой!

Пишу тебе кратко, ибо о многом мы уже переговорили полгода назад у меня дома. Да, прогнившие плоды падают на землю, но это не беда. Лишь бы дерево уцелело, и тогда оно еще принесет полноценные плоды. Жаль, что мы не садоводы, но в лихую годину разве не долг воинов встать на охрану садов и полей, чтобы оградить их от нашествия жадных червей?

Я готов.

Твой друг".

И последнее, третье, письмо он адресовал своему воспитаннику Хе Хак Чуну.

Когда-то у Ким Чоля был слуга Хе Гин Хак, поплатившийся жизнью за свою верность хозяину. Случилось это вскоре после того, как Ким Чоль получил офицерское звание. Среди многочисленных поздравлений и подарков были различные сладости и фрукты. Хе Гин Хак, всегда сам пробовавший пищу, прежде чем подать ее хозяину, не изменил привычке и на сей раз. И оказалось, что одна из коробок со сладостями была отравленной.

Тяжело и мучительно умирал верный слуга. В минуту сознания он попросил хозяина позаботиться о его малолетнем сыне, и Ким Чоль сдержал слово. До четырнадцати лет Хе Хак Чун жил и воспитывался в его доме, а потом был отправлен учиться в Кесонскую школу младших администраторов. Закончив ее, кем только не пришлось работать ему, но ум, знания и упорство позволили безродному сироте совершить карьеру, удивительную для сословной Кореи. Он стал правой рукой губернатора самой северной провинции - Хангек. И на этом посту Хе Хак Чун прославился как умелый и честный администратор. Именно он первым ввел в практику продажу лицензий на сбор женьшеня, добычу золота и пантов, начал строительство плотин и мельниц, вырубку леса с последующими лесонасаждениями. Благодаря его заботам была создана первая в Корее ремесленная школа, где детей простолюдинов обучали гончарному, кузнечному, кожевенному и другим ремеслам. В провинции Хангек не было человека, который не знал бы имя Хе Хак Чуна. При этом чтили его не только за мудрые дела, но и за отзывчивость и скромность. Ни высокая должность, ни известность не вскружили голову крестьянскому сыну: он был неизменно приветлив со всеми, умел выслушать и помочь.

Когда Хе Хак Чун бывал в Сеуле, то обязательно навещал своего приемного отца. Так было и три месяца назад. Худенький любознательный мальчишка давно превратился в высокого и крепкого мужчину с умным и добрым лицом. Но каждого, кто с ним общался, поражался, прежде всего, его энциклопедическими знаниями и образной речью. Он знал тьму пословиц и поговорок, загадок и анекдотов, мог разговаривать на всех существующих корейских диалектах и найти тему для беседы с любым человеком, независимо от уровня знаний, должности и социального положения собеседника. С ним было интересно, как бывает всегда интересно с теми, кто не только много знает, много размышляет, но и умеет облечь свою мысль в живописное облачение из слов.

Ким Чолю очень хотелось знать мнение Хе Хак Чуна о будущем Кореи. Услышанное поразило его.

- Вы, наверное, знаете, известное изречение Конфуция, который как-то сказал, что на чистом листе будущего явственно проступают письмена прошлого. Иными словами, без знания истории невозможно понять настоящее, а тем более предвидеть, что будет завтра. Ученые, философы и служители религий спорят и, видимо, еще долго будут спорить о том, как возник человек. Легче всего сказать, что его создал бог. Но вот в Англии появился ученый Чарльз Дарвин, который стал утверждать, что предком человека была обезьяна. Вы этому можете поверить? - спросил Хе Хак Чун и сощурил глаза.

Ким Чоль не сразу нашелся что ответить. Но ничто не мешало ему принять теорию этого смельчака-англичанина. Обезьяны так похожи на человека. И он осторожно промолвил:

- Мне трудно судить. Но если мы в своих преданиях передаем из поколения в поколение, что первый корейский король, а вместе с ним и весь род человеческий на нашем полуострове, родился от брака небесной феи и медведя, то почему же нельзя предположить, что и обезьяна могла быть нашим предком

Хе Хак Чун весело засмеялся и продолжал развивать свою мысль:

- Как бы то ни было, но уже восемь-десять тысячелетий назад на земле возникло несколько очагов человеческой цивилизации, в основном, в поймах больших рек. Таких, как Нил, Янцзы, Евфрат... Знания, которые накапливались там, культура, опыт государственного обустройства, письменность и многое другое стали затем распространяться по всему миру. Но все течет, все меняется в этом мире. Приходят в упадок одни государства, возникают новые, и вместе с этим очаги цивилизации тоже перемещаются. Вы только представьте себе, что еще лишь полторы тысячи лет назад современные Англию, Францию, Германию и близлежащие к ним страны населяли племена, которых называли варварами, то есть дикими. И эти варвары через каких-то пять столетий создают государства, которые начинают диктовать свою волю всей Европе и Ближнему Востоку! А дальше - еще больше. Первые несколько веков нашего тысячелетия отмечены небывалым всплеском культуры именно в Европе. И период этот был назван эпохой Ренессанса, то есть эпохой Возрождения. И уже тогда появляются города и государства-республики, где нет королей, а власть осуществляют избранные народом доверенные лица. Вы можете себе представить государство без короля? - на этот раз в его вопросе не было и тени шутливости. - Чтобы народ восстал, низверг короля, судил, а затем отрубил голову? А ведь именно такое случилось в Англии еще в шестнадцатом веке. Это и была революция в сознании. Отрубить голову королю - помазаннику божьему! - Хе Хак Чун воскликнул так, будто сожалел, что сам не был исполнителем этой казни. - Но все новое всегда пробивается с трудом. Идут войны, бесконечные войны. Достаточно сказать, что история знает войну, которая длилась сто лет. Целый век Англия и Франция выясняли отношения, а война называлась, смешно сказать, войной между Алой и Белой розой. Но они, кажется, до сих пор так и не выяснили, кто же был прав.

Страшна история человечества примерами вражды, рабства, уничтожения целых народов, переворотов, инквизиции, революций, казней. И в то же время прекрасна, ибо через все прошел человек и создал великие творения культуры, воспевающие величие человеческого духа и мысли!

Хе Хак Чун умолк, глядя мимо собеседника куда-то вдаль. Потом спохватился и сказал чуть виновато:

- Я, кажется, отвлекся от темы. Но для того, чтобы высказать вам свое видение будущего Кореи, необходимо отметить вот что. Историки и философы разделяют этапы развития человечества по разным критериям. Один из них - государственно-общественный строй. Так, они считают, что в самом начале был первобытный строй, когда люди жили племенами и родами, затем рабовладельческий. Это было уже государство, где люди подразделялись на свободных граждан и рабов. Потом феодальный. И, наконец, где-то в пятнадцатом веке наступает этап капиталистического строя. Чем он отличается от предыдущих этапов? Прежде всего - способом производства и производственными отношениями. Взамен дворян главенствующую роль стали играть деловые люди, купцы, вместо ремесленников появились рабочие. Королевства стали превращаться в республики. И все это на фоне стремительно развивающейся техники. Люди стали использовать энергию пара, электричества, были изобретены телеграф, автомобиль и даже самолет. А войны все продолжались, луки сменились пулеметами, катапульты - пушками. Самые новейшие изобретения в первую очередь идут на разработку оружия. Чем выше технический уровень страны, тем большей разрушительной силой обладает армия.

Капиталистические страны производят товаров уже так много, что им нужны новые рынки сбыта, им необходимо сырье. А где его взять? В других, менее развитых странах. Начинается захват колоний, передел мира.

И посреди этой гигантской схватки находится наша маленькая Корея, которая долгие годы жила, отгородившись от всего мира. Даже Япония, островная страна, сумела приобщиться к ходу мировой истории, а мы... мы все проспали. И теперь будем расплачиваться за это.

В голосе Хе Хак Чуна звенела боль.

- История знает немало примеров, когда порабощенный народ вставал с колен и обретал свободу. Понадобятся годы, десятилетия национального унижения, позора, жертвы, тысячи жертв, прежде чем мы вырвемся из этого рабства.

Не сразу решился нарушить затянувшееся молчание Ким Чоль. Кто бы мог подумать, что провинциальный чиновник Хе Хак Чун размышляет о таких вещах, как ход истории всего человечества. Какая это великая вещь - знание!

- Что же делать? - спросил, наконец, Ким Чоль.

- Бороться, - ответил Хе Хак Чун. И поняв, что Ким Чоль воспринял его слова не так, пояснил: - Бороться не в том смысле, чтобы с оружием в руках выступать против японцев. Да и выступать пока некому. Бороться можно по-разному. Когда великого Галилея церковные мракобесы призвали на суд и под страхом смертной казни заставили отречься от теории, что земля наша вертится вокруг солнца, он подчинился. Но, выходя из здания суда, воскликнул - а все-таки она вертится!

Да, мы склонили головы перед самураями, да, мы вынуждены подчиняться их законам, порядкам, перенимать их язык, культуру, но мы все равно должны говорить себе - а все-таки я кореец. Наша борьба - это просвещение, наша будущая сила - в знании. И, как ни парадоксально, просвещение и знание во многом придут со стороны японцев. Они сами, своей рукой взрастят свое изгнание и свое поражение.

- А как вы относитесь к движению "ыйбен"? - спросил Ким Чоль.

- Как к стихийному протесту, которому никогда не будет сопутствовать окончательный успех, - ответил Хе Хак Чун.

- Но я слышал, что в вашу северную провинцию проникает немало отрядов с русского Приморья, из Маньчжурии, и они отважно сражаются с японцами...

- Вот именно, что из-за границы, а внутри страны это движение очень слабое. В истории есть случаи, когда зарубежные инсургенты, вторгаясь в свою порабощенную страну, добивались успеха. Например, Гарибальди. Но тогда вся Италия восстала против австрийского ига. Сегодняшняя Корея, на мой взгляд, еще не созрела для этого...

- Но разве эти люди своей отвагой и мужеством не показывают пример и не заслуживают нашего уважения?

- Возможно. Но, совершая набеги из-за рубежа, бойцы "ыйбен" не только воюют с японцами. Они грабят банки, уничтожают склады с продовольствием, сжигают заводы и фабрики, взрывают мосты. Это не вызывает радости у местного населения. Потому что в этих банках хранятся их деньги, на складах - их продовольствие, по мосту они ездят, а на заводах и фабриках работают, чтобы иметь средства к существованию. Тем более, что после ухода отрядов начинаются репрессии. Но я целиком и полностью поддерживаю создание разного рода культурно-просветительских и политических обществ. Придет время, и именно они сыграют существенную роль в освобождении Кореи.

- А убийство японского премьер- министра Ито Хиробуми?

- Я бесконечно преклоняюсь перед мужеством Ан Джун Гына, совершившего этот акты возмездия корейского народа, - проникновенно сказал Хе Хак Чун. - Наверное, этот самурай заслужил такой конец. Но террористические акты чаще совершают от бессилия, нежели от силы. *

* (Речь идет о покушении на премьер - министра Ито Хиробуми 26 октября 1909 года Ан Джун Гыном в Харбине. Убийство было совершено на вокзале, перед отъездом главы японского правительства на встречу с русским министром финансов. Ан Джун Гын был схвачен вместе с другими участниками покушения, осужден и казнен в порт-артурской тюрьме 26 марта 1910 года).

Такая вот была встреча и беседа.

Когда в тот вечер, пораженный всем услышанным, Ким Чоль спросил своего воспитанника - откуда тот почерпнул свои знания? - Хе Хак Чун сказал в ответ: "Вот уже многие годы я собираю библиотеку. Книги мне привозят купцы, которые часто ездят за границу. Во время русско-японской войны я не раз бывал в порту Чхемульпхо, где познакомился с русскими офицерами. Поскольку ваша жена, незабвенная Мин Хва, научила меня говорить по-испански и по-французски, то я свободно общался с некоторыми из них. Даже научился немного русскому языку. Они мне подарили немало книг, часть из них я уже перевел на корейский язык".

Ким Чоль много размышлял над словами Хе Хак Чуна. И тогда же пришел к мысли, что надо собрать группу верных людей, уйти на север Кореи и там, в горах, создавать опорные базы для будущих повстанческих отрядов, чтобы обучать всех тех, кто не смирился под пятой у самураев, военному делу. И самому учиться тактике и стратегии партизанской войны. Придет время, и их знания тоже понадобятся стране.

Что же касается сыновей, то их воля - последовать за ним или нет. Ему было бы спокойнее уйти одному, изменить имя и ничего не говорить им. Больше всего он боялся, что они примут его решение из любви и уважения к нему, а не из-за собственных убеждений. Сегодняшний разговор с сыновьями убедил, что каждый выбрал свою дорогу сознательно. Это придавало силу и спокойствие. В глубине души Ким Чоль хотел такого разделения. Он питал к младшему сыну особую нежность и верил, что тот станет таким же просветителем, как Хе Хак Чун.

Трагедия на праздновании годовщины внука ускорила события. Если до этого Ким Чоль сомневался и тянул с окончательным решением, то теперь он отринул все колебания. Люди, которые пришли якобы защищать и приобщать Корею к мировой цивилизации, не ведут себя подобно захватчикам. А самураи - самые настоящие захватчики, и с ними надо поступать так, как они того заслуживают.

Ким Чоль решил обратиться к Хе Хак Чуну по той простой причине, что его бывший воспитанник очень хорошо знал север Кореи, мог порекомендовать надежных людей, особенно, среди охотников и лесорубов. Именно там, в глухих горных лесах, Ким Чоль хотел обосноваться со своими людьми первых порах.

"Здравствуй, дорогой Хак Чун!

Пишу в надежде, что все у тебя хорошо, что не только ты сам здоров и полон энергии, но и твоя семья тоже.

Хотя прошло порядочно времени со дня нашей встречи, я часто думаю о твоих словах. И пришел к выводу, что каждый человек должен просвещать других в том деле, в котором он что-то разумеет. Ты прав, ждать нельзя и некогда. Чем раньше мы посеем семена, тем быстрее вырастут деревья. Скоро я окажусь в ваших местах, и мне понадобится твоя помощь в подборе людей, которые захотят просвещаться в моем деле.

До встречи".

Закончив писать письма, Ким Чоль раздвинул дверь. Не спеша, набил трубку табаком и закурил. Уже давно пропели вторые петухи, и скоро стремительно займется рассвет. Это на равнинных просторах, солнце медленно поднимается из-за горизонта, и ночь еще долго сопротивляется наступлению нового дня. А здесь, где кругом горы, свет сменяет тьму так же быстро, как один гонец передает другому добрую весточку.

"Пора будить Донг Чоля", - решил Ким Чоль и встал. В другое время он дал бы сыну возможность понежиться в постели. Но не теперь. Отныне ничто не должно поколебать его решение - идти до конца к намеченной цели.

- Возможно, кто-нибудь будет тебя спрашивать обо мне, - сказал Ким Чоль, провожая младшего сына. - Лучше всего говорить, что ты ничего не знаешь.

Братья обнялись на прощанье.

Когда вернулись в дом, отец сказал Канг Чолю:

- Я подготовил три письма, их надо доставить адресатам. Позови своих друзей и побеседуй с ними, а я послушаю в соседней комнате. Про меня никому ни слова. Чем меньше они будут знать, тем лучше.

- Хорошо. А вы бы прилегли немного.

Ким Чоль решил последовать совету сына и незаметно для себя уснул. Его разбудили голоса в соседней комнате. Молодые люди горячо спорили между собой.

- Почему, почему я должен верить старшему поколению? - Ким Чоль узнал голос Чжон И Соля. - Разве не они предали нашу страну, отдав ее самураям? Разве не при их молчаливом согласии уничтожили лучших патриотов? Вспомните командира полка, что он говорил на прощание? Что мы еще пригодимся новой армии, которую создадут совместно с японцами. А я не хочу служить в такой армии и не буду!

- Ну что ты кипятишься, И Соль? Нельзя такое серьезное дело затевать наобум. Канг Чоль сто раз прав, когда говорит, чтобы мы не только доставили письма, но и посмотрели, что делается в других местах Кореи.

"Молодец, Чанг Хо, - подумал Ким Чоль. - Что значит возраст, всего лишь два года разницы - а человек рассуждает совсем по-другому".

- Когда долго решаешься, то ничего не выходит, - не сдавался И Соль. -Верно я говорю Сам Бель?

- Конечно, верно, - поддержал тот. - Вот я и предлагаю напасть на форт. Знаете, сколько там оружия?

Ага, значит, самый молодой офицер тоже горит нетерпением.

- Знаю, - вмешался в разговор Канг Чоль. - Мы можем захватить форт, но через день сюда подойдет подкрепление, и нас тут же сомнут. Поймите, то, что мы затеваем, не детская игра в войну. Необходимо время, может быть, годы, чтобы тщательно подготовиться к выступлению. Горячность может все испортить, так что будем учиться выжидать, копить ненависть, обрастать связями, собирать оружие, деньги.

Молодец, сынок! Очень хорошо сказал насчет ненависти.

- Завтра утром, - продолжал Канг Чоль, - вы оба , И Соль и Сам Бель, пойдете на север. Вот вам адреса тех людей, кому передадите эти письма. Надо ли говорить, что они не должны попасть в чужие руки, особенно, в японские. И давайте без лишних расспросов. Каждый из нас должен знать только то, что необходимо. Так что вы двое собирайтесь, путь у вас не близкий. А ты, Чанг Хо, останься, мне надо переговорить еще с тобой.

В узенькую щелочку Ким Чоль увидел лишь рукопожатие четырех рук.

- Счастливого пути, друзья!

- Берегите себя!

Канг Чоль и Чанг Хо остались вдвоем.

- А мне какая уготована роль твоим отцом? - спросил Чанг Хо, делая упор на словах "твоим отцом".

Канг Чоль не стал отпираться.

- Ты поедешь с ним под видом слуги.

- Надолго?

- Думаю, месяца на два. По крайней мере, ситуацию ты будешь знать лучше.

- Понятно, - задумчиво протянул Чанг Хо. - Ответь мне на один вопрос - мы будем действовать здесь или уйдем на север?

- Уйдем на север.

- Это хорошо. Даже страшно думать, что они могут сделать с нашими близкими в случае чего.

Канг Чоль ничего не ответил. " Наверное, вспомнил жену'', - подумал Ким Чоль и не ошибся. Сын действительно вспомнил Ми Ок.

- Когда мне быть готовым к отъезду?

- На рассвете, - ответил Канг Чоль. - Я присмотрю за твоими родителями, Чанг Хо.

-Спасибо, Канг Чоль.

Подслушанная беседа заставила Ким Чоля как бы заново взглянуть на сына. Что скрывать, ему понравилось, как тот держался с друзьями: вроде за старшего, но без высокомерия. Не приказывал, но и не просил. Убеждал. Верой в правоту дела, готовностью первым шагнуть навстречу опасности.

Дверь чуть приоткрылась.

- Отец, вы не спите? Тут пришел парень из деревни, Мин Ги Бок, хочет с вами повидаться, - в голосе Канг Чоля было удивление.

Ким Чоль присел.

- Приведи его сюда, - велел он.

- Он говорит, что прямо с дороги и ему неудобно заходить в чистую комнату.

- Ничего, пусть заходит. И приготовьте ему поесть, он, наверное, проголодался.

В дверях показался Ги Бок. Осунувшееся лицо, вымазанная в грязи одежда - все выдавало человека, несколько дней проведшего в пути. Но в глазах - горделивое возбуждение, какое бывает у человека, успешно выполнившего поручение.

- Ну, рассказывай, - подбодрил Ким Чоль, когда Ги Бок, поклонившись, уселся и непонятно отчего вдруг заробел.

- Как вы сказали, я последовал за ним, держась в отдалении, - начал парень, медленно выговаривая слова. - Сначала он отправился в военный городок и зашел в дом, где живет их главный командир. Он пробыл там с полчаса и вышел очень расстроенный. Это было видно по тому, как он шел, не разбирая дороги и не отвечая на приветствия солдат.

- А где ты находился в этот момент? - спросил Ким Чоль.

- На дереве, - улыбнулся Ги Бок. - Нас же в городок не пускают. Чтобы меня не заметили, я измазал дурумаги грязью. Вас тоже видел, вы приходили в городок с младшим сыном часа через два. Все это время убийца Ми Ок находился в своем домике. Свеча в его комнате горела почти всю ночь. Где-то после вторых петухов свет погас, и я увидел, как он вышел на улицу. Я сначала подумал, что это другой человек, поскольку он был одет по-другому.

- Как по-другому?

- На нем была не форма, а такой широкий плащ с поясом. Ну, который носят японские дворяне.

- Он был в кимоно? - удивился Ким Чоль. - А оружие у него было с собой?

- Уже когда рассвело, я заметил, что за плечами у него висит меч. Он направился в сторону деревни Букчон, но обошел ее стороной. После мы миновали еще четыре деревни, прежде чем вышли к морю. Там был еще небольшой холм, где он и остановился на ночь. Я расположился на другом холме. Костра он не разжигал.

- И ты снова всю ночь не спал?

- Немного вздремнул, но я очень боялся проспать. Когда солнце вставало из-за моря, то увидел его. Он стоял на коленях на самом краю обрыва. Потом... потом он выхватил меч, он еще так ярко блеснул, и...

- Заколол себя? - спросил Ким Чоль.

- Да, - выдохнул Ги Бок. Видно, до сих пор парень не мог прийти в себя от увиденного. - Заколол и упал в море. Я ходил туда и видел кровь на камнях.

"Он сделал себе харакири, - подумал старый воин. - Но почему? Неужели из-за того, что нечаянно убил корейскую женщину? Тут что-то не так".

Ким Чоль был озадачен.

- Ты очень хорошо выполнил мою просьбу, - сказал он Ги Боку. - И я хочу вознаградить тебя. Вот тебе пятьдесят вон.

Парень покачал головой:

- Простите меня, господин, но я это сделал не ради вознаграждения. А ради вашего сына и покойной Ми Ок, которая всегда была добра ко всем.

- Тебе сколько лет? - спросил Ким Чоль.

- Недавно исполнилось семнадцать.

- Чего ты желаешь в этой жизни? Ну, кем хочешь стать?

- Чего я желаю? - переспросил парень. - Уехать из этой деревни. Я не хочу, как дед и отец, всю жизнь только и думать об урожае. Дрожать, как бы град не побил посевы, сорняк не задавил рис, осень не оказалась дождливой, воробьи не склевали и так далее.

Откровенное заявление парня удивило Ким Чоля. Он с любопытством оглядел Ги Бока и вдруг спросил:

- Хотел бы поехать в Японию?

- В Японию? Да, я хочу в Японию. Куда угодно, лишь бы уехать!

- Мой сын через неделю едет в Токио учиться. Ты можешь поехать с ним в качестве слуги. Забот у тебя будет немного, и там ты сможешь сам научиться японскому языку, грамоте. Потом я заметил, что тебе нравиться "cирым". У тебя будет хорошая возможность заниматься борьбой всерьез и выступать на соревнованиях. А знаешь, сколько на свете видов борьбы? Почти столько же, сколько народов на земле. Например, в Японии есть борьба джиу-джитсу, требующая особой ловкости и координации движений. Как раз для тебя. Ну, как тебе мое предложение?

- Я принимаю его с благодарностью.

- Тогда завтра на рассвете трогаемся в путь. Сейчас иди на кухню, там тебя покормят и дадут другую одежду. А деньги все-таки возьми и отдай отцу. Как-никак я отнимаю у него будущего кормильца.

- Нас три сына, господин, и отец все беспокоится, как же он поделит свой клочок землю на всех. Так что, наоборот, вы избавляете его от забот.

- Не говори так, юноша. Придет время, и ты с бесконечной нежностью будешь вспоминать свою маленькую деревню и тосковать по ней. А дома, дома всегда будут ждать твоего возвращения. Возьми деньги.

- Благодарю вас, господин.

- Это я должен благодарить тебя. Если бы ты знал, какой камень снят с моей души... Хотя и задал ты мне задачку с этим харакири.

Рано утром Ким Чоль с двумя молодыми спутниками тронулся в обратный путь.


## Глава 9

.


Первоначально Ким Чоль собирался вернуться в Сеул через Ончон, где жила бывшая служанка жены с двадцатипятилетним сыном, которого он хотел прихватить с собой в качестве помощника. Но поскольку появился Ли Чанг Хо - кандидатура более чем подходящая, не было смысла делать крюк.

На обратном пути его сильно занимали две вещи: почему Окаяма сделал себе харакири и как совершить задуманное.

Еще когда старший сын представил в качестве гостей японских офицеров, один их которых к тому же знал испанский язык, Ким Чоль подумал о странном совпадении. Поведение Окаямы тоже показалось неестественным: зачем идти в гости, если собираешься вести себя там враждебно? Был бы пьян, тогда еще можно понять, но ведь самурай даже не пригубил содю. Значит, он пришел с единственной целью - затеять поединок. Для чего?

Ким Чоль был по натуре философом и любил докапываться до истины. Не зная законов логики, он, тем не менее, самостоятельно вывел для себя несколько правил, одно из которых гласило - думать от противного.

Прежде всего, размышлял Ким Чоль, надо уяснить себе вопрос: а в каких случаях самурай делает харакири? Опозорил свое имя, не выполнил приказ, попал в ситуацию, где выход - только смерть.

Допустим, что Окаяма действительно пришел как гость и все, что произошло, не более чем несчастный случай. Является ли это позором, из-за которого надо делать харакири? Нет. Стало бы начальство требовать, чтобы японский офицер лишил себя жизни из-за случайной смерти какой-то кореянки? Тоже нет.

То, что смерть Ми Ок оказалась случайностью - факт несомненный. Должно было произойти нечто другое при участии Окаямы. Но так случилось, что он не выполнил своей роли, потерял, как говорят японцы, лицо и, тем самым, разгневал начальство. Вот при таком раскладе все становится на свое место.

И тогда снова возникает вопрос - что должен был сделать Окаяма? Убить Канг Чоля? Но по характеру поединка не было заметно такого желания. Уж Ким Чоль-то знал, с какой яростью дерутся, чтобы поразить противника насмерть. То, что случилось после поражения, было просто бессильной злобой проигравшего.

А если бы Окаяма выиграл схватку, которая очень походила на настоящую, то как бы он поступил?

Перед глазами Ким Чоля предстал тот злосчастный поединок. Усилием воли он перераспределил роли и вот уже Окаяма теснит Канг Чоля и... выбивает меч из его рук. Острие клинка у горла поверженного противника, толпа онемела, у отца замирает дыхание. И вдруг жестокий самурай улыбается, вкладывает меч в ножны и протягивает руку противнику.

Вот каким должен был быть сценарий поединка! Чтобы все увидели непобедимое мастерство и великое благородство японского офицера! И в первую очередь он, Ким Чоль.

Ким Чоль вздрогнул, когда эта мысль пришла к нему. Свет истины тем внезапнее, чем извилистее путь к ней. Старый воин неожиданно вспомнил, как во время последней аудиенции у короля, тот все поглядывал опасливо на стену, разрисованную фресками, словно кто-то стоял за нею и подслушивал. А сколько раз у самого Ким Чоля после выхода в отставку было ощущение, что за ним следят на улице или в закусочной, где он нет-нет да встречался со старыми друзьями.

Но особенно его поразило одно воспоминание: глухонемой батрак, что приблудился к его дому весной. Ким Чоль пожалел бедного парня и взял его ухаживать за садом, который в эту пору требовал немало забот и внимания. Два момента в действиях батрака привлекли его внимание, но тогда он не придал этому значения. Новый работник, выкорчевав несколько пней, поставил на их место большие камни. Нововведение понравилось Ким Чолю, хотя и удивило, поскольку у корейцев не принято подобное оформление сада. И еще - было что-то странное в том, как он ел. Батрак, беря палочками рис, все время подносил чашку ко рту. А ведь эта манера более свойственна китайцам или японцам. Да, этот глухонемой был японцем, как же Ким Чоль не догадался тогда? Целых два месяца враг жил в его доме, наблюдал и, конечно же, обо всем подслушивал. Теперь становится понятным, как они узнали про день рождения внука, про испанский язык сына, с какой целью Окаяма пришел на торжество и почему он сделал харакири. Но кто же они - те, что стоят за всем этим? Чего они хотят?

Задав себе последний вопрос, Ким Чоль тут же усмехнулся. Чего они хотят? Да чтобы он, Ким Чоль, сидел тихо и не смел рыпаться на японцев. Вот чего они хотят.

Старый воин, конечно, знал, что в любой стране существует разведка. Что самураи, захватив Корею, постараются держать руку на пульсе страны. Но он не мог даже предположить, что японская разведка пустила корни так глубоко. Если она интересуется такой "мелочью", как он, то, что говорить о видных людях Корея. Вероятно, все они давно под пристальным контролем.

Представить только, что Окаяма в том поединке поверг бы Канг Чоля, а потом великодушно подал руку. Что бы ты, Ким Чоль, почувствовал и как бы потом готовил свой план борьбы с людьми, которых считаешь завоевателями? Когда один из них мог "нечаянно" сразить твоего сына, но не сделал этого? Тысячу раз правы те, кто считает японцев изощренно коварными.

Ким Чоль выпрямился в седле и глянул назад. То был не страх, но инстинктивный порыв, продиктованным только что сделанным выводом. Теперь, когда Ким Чоль знает, на что "они" способны, все будет гораздо сложнее и опаснее. И в то же время спокойнее, поскольку можно и нужно уберечься от беспечности.

Лошадь как раз взобралась на очередной пригорок. Острым взором Ким Чоль окинул пройденную извилистую тропу, деревья, валуны. Он бы не удивился, если вдруг обнаружил, что кто-то идет следом. Ведь шел за Окаямой несколько дней Мин Ги Бок, и тот ничего не замечал. Но самурай уже далек от забот земных, а Ким Чолю еще рано думать о смерти. И хотя дело, которое он задумал, может стоить ему жизни, он должен его свершить и постараться при этом уберечься самому. Иначе не было смысла затевать задуманное.

А задумал он ни много ни мало - похитить бывшего монарха Ко Джонга!

Эта мысль пришла еще тогда, когда он под влиянием встречи с Хе Хак Чуном, думал о своем месте в будущей борьбе за свободу родины. Во время последней встречи с королем Ким Чоль убедился в том, что Его величество прекрасно понимает, в каком положении оказалась Корея. И не может быть, чтобы Ко Джонг отказался от возможности встать во главе освободительной борьбы, не говоря уже о простой человеческой мести за все унижения, за смерть жены, за отстранение от престола, за восстановление против него старшего сына и разлучение с младшим.

Ким Чоль верил, что ему не придется долго убеждать Ко Джонга бежать с ним на север Кореи. И что стоит только тому вновь объявить себя императором, как под его знамена хлынут патриоты-добровольцы. Как-никак он правил страной сорок четыре года - срок небывалый для корейских монархов. И хотя не было при нем особых свершений, но не было и великих потрясений в виде войн, восстаний, междоусобиц. Но то, что сейчас творят самураи, не может оставить равнодушным ни одного мыслящего корейца. Нужна лишь искра, и этой искрой может и должен стать тот, кого еще многие в стране считают единственным законным правителем страны.

Еще до поездки к сыну Ким Чоль стал разрабатывать различные варианты похищения. При этом он не раз усмехался над иронией судьбы. Надо же, двадцать пять лет охранять короля от самозванных посетителей, чтобы, в конце концов, самому оказаться в роли того, кто хотел бы скрытно проникнуть к нему! А с другой стороны, кто бы смог осуществить это лучше него?

За все время пути маленький караван останавливался два раза. Во время первого привала Ким Чоль велел Ли Чанг Хо проехать назад. Молодой офицер без лишних объяснений понял смысл приказа и повернул лошадь. Появился он минут через двадцать и на вопросительный взгляд Ким Чоля покачал головой.

Второй привал путники сделали уже на подходе к Сеулу, и он был более продолжительным. Молодежь даже успела вздремнуть.

Первым очнулся Ли Чанг Хо. На фоне закатного солнца отчетливо выделялась фигура Ким Чоля, замершая на большом камне с вытянутыми вверх руками. Через какое-то время они опустились. И так несколько раз. Вроде ничего особенного, но обрамление гор и красного небесного светила придавало упражнению мистическую торжественность.

- Что он делает? - спросил шепотом проснувшийся Ги Бок.

- Заряжает себя энергией солнца, - тоже шепотом ответил Чанг Су. - Упражнение несложное, но эффект возможен только у тех, кто посвящен в тайны древнего тибетского учения. Говорят, во время таких сеансов они передают друг другу на громадные расстояния силу духа, настроение, мысли. Я тоже пробовал не раз, но у меня ничего не получалось.

- Вот это да! Вообще я заметил, что господин Ким необыкновенный человек.

- Это верно, - согласился Чанг Хо. - Как и все очень образованные люди. Быть рядом с ним, я думаю, большая удача в жизни.

- Все, он закончил, - сказал Ги Бок. - Сейчас, наверное, тронемся. А то мы будем в Сеуле затемно.

- А мне кажется, что мы и должны быть в Сеуле затемно, - объявил Чанг Су.

Его предположение было верным. Потому что Ким Чоль отныне решил предусматривать каждый свой шаг. Мин Ги Бока можно легализовать, что же касается Чанг Хо, то лучше, если его никто не будет знать. Поэтому при въезде в Сеул сослуживец сына - будущая незримая тень Ким Чоля - следовал в отдалении.

Старого воина ждали, как ждут традиционно в корейском доме отсутствующего главу семейства. Но обычного оживления при встрече не было, поскольку Донг Чоль уже привез печальное известие. Ким Чоль сразу проследовал к себе. Для Чанг Хо отвели дальнюю комнату, откуда теперь он будет выходить только в случае особой надобности.

Ким Чоль передал служанке, что он хочет поговорить с госпожой после ужина. Мин Ра, так звали двоюродную сестру покойной жены, встретила его с поклоном. Одиннадцать лет они прожили в одном доме, и все это время старались поддерживать друг друга заботой и вниманием. Могли бы, и пожениться, но им это было не нужно: в каждом жила своя память о прошлом, которую ни он, ни она не хотели растерять в суете семейной жизни.

Мин Ра всем сердцем разделяла горе шурина, хотя ни словом не обмолвилась об этом. Но ее нежный и участливый взгляд, так похожий на взгляд Мин Хва, говорил сам за себя.

- Прошу прощения, что, не успев приехать, решил озаботить вас своим разговором, - сказал Ким Чоль. - Но дело спешное, и чем быстрее мы начнем действовать, тем лучше.

Мин Ра замерла. Всего несколько дней назад он уезжал такой счастливый ожиданием встречи с семьей сына, а сейчас и не узнать его. Решительно сжатый рот и небывалая раньше суровость в глазах. Только манера изъясняться высоким литературным слогом не изменилась. Первое время Мин Ра никак не могла привыкнуть к своеобразной речи Ким Чоля, но теперь даже и не представляла, чтобы этот человек, большей частью сдержанный и задумчивый, мог говорить иначе.

- Вы говорили, что после мужа вам остался дом его родителей недалеко от Сеула?

- Да, - тихо подтвердила Миг Ра. Она не знала, о чем пойдет речь, но все же, охваченная тревожным предчувствием, вся сжалась.

- Обстоятельства таковы, что вам лучше уехать туда. Если вам хватит дня на сборы, то послезавтра на рассвете будет подана повозка.

- Мы расстаемся... навсегда? - спросила она, не поднимая головы.

- Скорее всего - да. Но это произойдет позже. Я очень сожалею, если в этом доме у вас было больше печали, нежели радостей.

- В вашем доме мне всегда было хорошо, - просто сказала Мин Ра. - Ваши сыновья стали мне родными, и хотя ни одна женщина не может заменить родную мать, мне было так радостно дарить им материнскую ласку и тепло.

- Дети это всегда чувствуют, Мин Ра.

Ким Чоль редко называл ее по имени, когда же это случалось, у нее всегда теплело на душе.

- Так вот, в деревне вам на первых порах придется жить уединенно. Лучше всего по приезде сразу прикинуться больной и никого не принимать, чтобы избежать расспросов. Извините, что обременяю вас.

- Все будет сделано, как вы советуете, и это мне совсем не обременительно.

- Вы возьмете с собой человека, который приехал со мной. Он будет вашим слугой и при любых обстоятельствах с ним надо обращаться как со слугой. Если надо накричать - накричите, ударить плеткой - ударьте. Точно так же будете обращаться и со мной, когда я приеду к вам дней через десять под видом... батрака.

- Как? - поразилась Мин Ра.

- А чему вы удивляетесь? - легкая улыбка тронула губы Ким Чоля. - Неужели вы думаете, что я не справлюсь с ролью батрака?

- Извините, но...

- Так надо. Вы найдете мне работу, скажем, починить крышу или выкопать погреб. Не беспокойтесь, переделывать после меня не придется.

- Беспокоюсь о другом, вдруг много денежек запросите, - улыбнулась и Мин Ра.

- Как-нибудь поладим, хозяюшка, - мягко заверил Ким Чоль. - Хорошая еда и стаканчик доброго содю - вот и вся плата.

Когда он так шутил, Мин Ра особенно чувствовала, какая добрая у этого человека душа. И с тем большей остротой чувствовала свою невольную вину перед ним.

Весной 1900 года супруги Кимы получили известие, что канонерская лодка, которой командовал муж Мин Ра, затонула вблизи японского острова Хонсю, и никто из экипажа не спасся. Трагедию усугубляло то, что на борту был и пятнадцатилетний сын. Несчастная женщина, лишившись разом двух самых дорогих людей, слегла от горя в беспамятстве.

Получив горестное известие, Мин Хва решила немедленно отправиться к двоюродной сестре. Ким Чоль не мог сопровождать жену и в то же время не хотел отпускать ее одну. И тут как раз подвернулся знакомый владелец парусника, который направлялся в Пусан и должен был вернуться через неделю. На обратном пути все и случилось. Когда ранним утром корабль огибал мыс Культок, из прибрежных скал ему наперерез выскочила черная пиратская шхуна, уже несколько месяцев промышлявшая в этих водах. Обычно, дело ограничивалось тем, что напуганные пассажиры платили дань и благополучно плыли дальше. Но владелец парусника был не из трусливых, тем более, что на борту имелись две небольшие скорострельные пушки. Дав команду открыть огонь, он повел корабль прямо на пиратов. Смелый маневр заставил нападающих изменить курс.

Все могло бы окончиться благополучно, если бы не характер Мин Хва. Услышав пальбу, она решительно выскочила на палубу, чтобы принять в случае чего участие в схватке. Она встала у борта, и в этот момент с уходящей черной шхуны началась беспорядочная ружейная стрельба. Случайная пуля на излете ударила в грудь Мин Хва: она вскрикнула и упала в воду. Это произошло так неожиданно, что капитан не сразу развернул корабль. Когда же вернулись на место трагедии, морская гладь оказалась пустынной.

От Мин Ра скрыли случившееся. Это было несложно, поскольку она не помнила ни встречи с сестрой, ни переезда в дом к шурину. Но по мере выздоровления она все чаще спрашивала про Мин Хва и однажды вспомнила все. С тех пор чувство вины не покидало ее...

- Вашу просьбу постараюсь исполнить как можно лучше, - произнесла Мин Ра, видя, что шурин хочет уйти.

- Спасибо! - поблагодарил Ким Чоль и встал. На миг в нем вспыхнуло желание остаться, продлить общение, но он пересилил себя и вышел из комнаты.

Через сутки, рано утром, Мин Ра со служанкой в сопровождении Ли Чанг Хо покинула дом Ким Чоля. А спустя несколько дней уезжал Донг Чоль. Отец проводил его только до ворот. Обнял и сказал на прощанье:

- Может быть, для тебя наступит такой момент, когда надо будет отречься от меня. Отрекись, незачем бессмысленно губить свою жизнь. Где бы я ни был, всегда пойму, что это было сделано под давлением обстоятельств, что в душе ты верен Корее, верен всем нам. Это главное. Все, что ты приобретешь там, за рубежом, станет не только твоим достоянием, но и достоянием всех корейцев, жаждущих свободы и независимости. Помни об этом, сын мой, и счастливого тебе пути!

Он знал, что может больше никогда не увидеть своего младшенького, что много страданий и горя выпадет на долю Донг Чоля. Со щемящей жалостью смотрел, как сын уходит со своим новоиспеченным братом Мин Ги Боком навстречу неизвестной судьбе.

Дом без хозяйки и сына сразу опустел. Что ж, в такой ситуации легче с ним расстаться.

Еще год назад, когда он подумывал переехать к старшему сыну, к нему явился живший в конце улице худородный дворянин Чен Бом Ир. Поселился он там недавно, купив дом у одной вдовы. Говорили, что этот новый сосед нажил большие деньги на поставках продовольствия для японской армии. Видимо, жилище на окраине дворянского гнезда не устраивало его, и он вознамерился переселиться ближе к центру. Ким Чоль тогда вежливо, но решительно спровадил непрошеного покупателя. Теперь же он решил сам сходить к соседу.

- Господин Ким Чоль, для меня будет большой честью жить в вашем доме, - сказал с воодушевлением Бом Ир. - Назовите свою цену, и я постараюсь не торговаться.

- Вы разве не будете осматривать дом? - удивился Ким Чоль.

- Нет, - объявил Бом Ир. - Я не раз любовался им снаружи и выслушал немало лестных отзывов людей, которые побывали у вас в гостях.

- Могу я, как продавец, попросить вас об одной услуге?

- Да, да, конечно.

- Сами понимаете, могут возникнуть различные разговоры в связи с продажей дома, поэтому мне хотелось бы договориться вот о чем. Дом будет освобожден через месяц, но вы в течение этого времени никому не будете говорить о покупке.

- Обещаю. Если надо, то можете освободить и через два месяца.

Ким Чолю, конечно, было грустно сознавать, что его дом перейдет в чужие руки. Особенно было не по себе представлять, как в купальне, построенной стараниями Мин Хва, будут плескаться другие. Но Бом Ир ему понравился. Он еще подумал, что перемена обстановки в стране возродила к деятельности тех, кто не был востребован в период сословного монархизма.

- Нет, мне хватит и месяца, - сказал Ким Чоль. - Если за это время не будет слуха о моей продаже, я освобожу дом. В противном случае - деньги будут вам возвращены назад.

- Можете, не беспокоится, господин Ким Чоль. Торговые люди умеют держать свое слово.

Ким Чоль усмехнулся. Надо же, слово торговца оказывается ныне весомее слова дворянина. И еще он подумал, что Бом Ир, будучи худородным дворянчиком наверняка пережил немало унижений и потому расценивает условие Ким Чоля как попытку скрыть ущемленное самолюбие некогда влиятельного лица, ныне вынужденного продавать свой дом. Э-э, впрочем, хорошо, что он так считает.

По вечерам Ким Чоль снова и снова обдумывал планы проникновения в королевский дворец. Он нарисовал план крепости, стараясь не упустить ни одной детали, тщательно восстанавливая в памяти расстояние между строениями, их высоту. Ему это было нетрудно, поскольку за время службы пришлось хорошо изучить все объекты охраны.

В средние века весь Сеул укрывался за крепостными стенами. Тогда королевская резиденция являлась самой укрепленной частью, своего рода цитаделью всей крепости. Но внутри нее была еще одна башня - своего рода цитадель в цитадели. Со временем надобность в городских стенах отпала: Сеул сильно разросся, и лишь четверо ворот напоминали о временах феодальных войн. Королевская же резиденция по-прежнему оставалась в границах прежнего расположения, куда вход постороннему, как и раньше, был затруднен. Более того, после покушений на короля были приняты меры для повышения безопасности, часть из которых предложил сам Ким Чоль.

Выздоровев после раны, полученной им во время второго покушения, Ким Чоль решил разгадать секрет проникновения ниньдзя в покои короля. Ворота и крепостные стены исключались, поскольку через них убийцы попадали во двор, а оттуда они могли войти во дворец только через единственный вход, что было невозможно из-за многочисленной охраны. Но как же тогда они проникли? Этот вопрос несколько дней мучил Ким Чоля. Ответ пришел неожиданно при обходе резиденцию снаружи.

Наружная глухая сторона дворца была частью крепостных стен. Взобраться по ней на крышу без веревки или лестницы невозможно. И все-таки Ким Чоль был убежден, что ниньдзя пробрались этим путем наверх, а оттуда, спустившись по внутренней стороне стены, проникли через верхнее небольшое окно во дворец. Мысль о лестнице он сразу отбросил. А вот как им удалось зацепиться веревкой за крышу? Одно из двух - или ниньдзя сами забросили ее наверх, или кто-то помог им. Зубчатый край крыши дворца заставила Ким Чоля подумать о крюке, но он тут же отмахнулся от этой мысли. Разве мыслимо забросить металлический крюк да еще с веревкой на пятнадцатиметровую высоту? Вручную - нет, но можно использовать катапульту со стрелой. Или... Или бумажного змея.

Ким Чоль чуть не ахнул от неожиданной догадки. Ведь именно в феврале, когда произошло покушение, был сезон ветров. Над городом и королевской резиденцией парили огромные разноцветные бумажные змеи, каждый из них вполне способен поднять в воздух стальной крюк с тонкой и крепкой бечевой. С двойной бечевой, продетой в кольцо на штыре у крюка! Тогда ничего не стоит протащить наверх прочную веревку. Ведь сумел некогда крестьянин Пак Ду Чиль при помощи бумажного змея покорить вражескую крепость!*

* (Персонаж известной корейской сказки. Некий полководец Хан, получив от короля приказ, захватить вражескую крепость, долго не мог выполнить его. Однажды неудачливый вояка ехал мимо поля и услышал как крестьянин, пашущий землю, ругает лошадь: "Что ты топчешься, как полководец Хан перед вражеской крепостью. Был бы я на его месте, то мне хватило бы и полугода". Естественно, крестьянина тут же призвали на ратный подвиг. Но он все лето занимался тем, что с ребятишками пускал змеев над крепостью. А осенью действительно взял крепость. Когда полководец спросил его, как это удалось, Пак Ду Чиль сказал, что поджег траву вокруг крепости и защитники, испугавшись пожара, сдались. "Врешь, - вскричал полководец, там нет никакой травы!" "А я ее посадил, - сказал Ду Чиль. - При помощи воздушных змеев.)

Наутро Ким Чоль поднялся на крышу - и обнаружил не только остатки змея в виде расщепленных планок бамбука, но и царапины от стального крюка на внутренней стороне крепостных зубцов. И тогда же он предложил крышу королевского дворца сделать покатой, чтобы ничто отныне не могло зацепиться за нее.

Мог ли Ким Чоль знать, что будет завтра?.. Но если бы он даже и сумел воспользоваться способом ниньдзя, этот путь все равно отпадал. Ведь ему надо будет выбираться оттуда с королем, а тот вряд ли сможет взобраться по веревке на крышу, а потом спуститься вниз. Нет, надо искать что-то другое.

И Ким Чоль снова склонялся над чертежом...

Две стены королевской резиденции образовывали закругление, и в этом месте возвышалась башня с бойницами - последнее убежище короля и его близких на случай вторжения неприятеля в резиденцию. Внизу его опоясывал глубокий канал, соединенный с рекой Хан. Невысокая плотина не давала воде во время отлива уйти совсем. Во время же прилива уровень ее поднимался метра на полтора.

Цитадель сообщалась с королевским дворцом потайным ходом. На крыше имелся люк, который запирался как изнутри, так и снаружи. Если каким-то образом Ким Чолю удалось бы подняться на крышу, да еще кто-то открыл бы люк, то король смог бы выбраться из резиденции без особых усилий. Потому что в цитадели имелся еще один выход на высоте всего лишь семи метров от воды. О его существовании знали только начальники охраны, а поскольку у Ким Чоля не было преемника, то он никому и не передавал секрета.

Овальная сторона цитадели надо рвом была предпочтительна для Ким Чоля еще и тем, что туда можно было подобраться на лодке и в случае успеха на ней же доплыть до устья реки, где будет ждать Канг Чоль с парусником.

Но как взобраться по гладкой стене наверх?

Если бы любознательность не была второй натурой Ким Чоля, быть может, он никогда не нашел бы решения.

В молодости ему довелось сопровождать посла короля в поездке по Китаю. В каком-то прибрежном городе, на приеме у правителя провинции в числе многочисленных яств был подан суп из ласточкиных гнезд. Ким Чоль поразился не столько вкусу экзотического блюда, сколько человеческой изобретательности в еде. Понятно, что все летающее, ползающее и плавающее в принципе съедобно, не говоря уже о том, что съедобно практически все, что растет и плодоносит. Но - блюдо из птичьего гнезда! Как тут удержаться от вопросов.

Услышанное поразило его еще больше. Оказывается, на самом деле эти гнезда принадлежат не ласточкам, а морским стрижам, которые строят их из морских водорослей, смачивая слюной. А обитают стрижи на островах, в труднодоступных гротах, на неописуемой высоте, и чтобы добраться до их жилищ, охотники пользуются хрупкими лестницами из бамбука, приставляя одну к другой и привязывая к штырям, вбитых в расщелины скал.

Во время одной из морских поездок ему довелось повстречаться с охотниками-верхолазами, которые плыли на свой опасный промысел с песнями. На их утлых лодках горкой лежали бамбуковые лестницы с веревочными перекладинами.

Возле деревни, куда поехала Мин Ра, было немало бамбуковых рощ. Там же Ким Чоль в свое время видел высокую скалу, которую можно было бы использовать для тренировок.

И, наконец, кто откроет ему люк на крыше цитадели? Выходило, что кроме Кан Су Бока, который по-прежнему близок к королю, и некому. Поскольку из прежних придворных остался лишь он.

Легкомысленный поэт недолго таил обиду из-за неудачного сватовства, а потом даже радовался, что избежал женитьбы. Когда умерла Мин Хва, он искренне сочувствовал Ким Чолю и написал стихотворение `"Мин Хва'", которое, так же, как и "Жду тебя, белый журавль", пользовалось большой популярностью.

Ким Чоль, собираясь к Кан Су Боку, предпринял некоторые меры предосторожности, поскольку еще накануне обнаружил, что за его домом установлена слежка. Наблюдение вели два черепичника, перебиравшие крышу соседу напротив. Ким Чоль вычислил это, понаблюдав за ними из бинокля, который некогда принадлежал мужу Мин Ра. Первое, что бросилось в глаза, - работники больше болтали друг с другом и смеялись, нежели работали. При этом постоянно посматривали в сторону его дома. Во-вторых, они не спускались на обед вниз, а ели то, что приносили с собой. А ведь всем известно, что никто не будет наниматься на работу, если хозяева не обеспечат хорошей кормежкой. И самое главное - крыша никогда не пустовала: кто-нибудь из двоих обязательно торчал на ней и даже оставался ночевать.

Поэтому Ким Чоль дождался темноты и перебрался через забор с тыльной стороны дома. Оделся он в дурумаги серого цвета, которые обычно носят простолюдины. И лишь шляпа выдавала его дворянское сословие. За пояс воткнул на всякий случай два кинжала, а за пазуху положил с пяток метательных звездочек. Этими маленькими, но грозными снарядиками были вооружены ниньдзя. Ким Чолю понадобилось в свое время несколько месяцев тренировки, чтобы научиться метать их точно в цель.

Кан Су Бок, постаревший и погрузневший, встретил Ким Чоля с необыкновенным радушием.

- Каким ветром занесло тебя в мое одинокое холостяцкое жилище! - вскричал он и бросился обнимать гостя. - Сун Дя! Смотри, кто к нам пришел! Так что живо тащи на стол все самое лучшее!

Из глубины дома, совсем непохожего на одинокое холостяцкое жилище, выскочила моложавая женщина с веселыми глазами, поклонилась и принялась накрывать ужин.

Ким Чоль не сразу смог приступить к делу. Ему пришлось переждать четыре перемены блюд, выпить дюжину чашек содю, выслушать все последние сплетни двора, посмеяться над десятком злых и остроумных эпиграмм, повосхищаться игрой женщины на каягыме, прежде чем он остался с хозяином вдвоем. И тут старый прожженный забулдыга неожиданно протрезвевшим голосом сказал:

- А ведь ты, Ким Чоль, не зря ко мне пришел. Ты же никогда не был у меня, и особая дружба нас с тобой не связывала. Уважали друг друга - да, но особой симпатии не испытывали. Скорее могли стать врагами, имей я глупость жениться на твоей жене, а? - Кан Су Бок оглушительно засмеялся. - Говори, что тебе нужно, и я постараюсь все для тебя сделать.

- Мне надо повидаться с королем, - тихо сказал Ким Чоль и приложил палец к губам.

- Так в чем дело? - удивился поэт. - Завтра же доложу ему о тебе.

- Нет, мне надо встретиться с ним тайно.

- А что случилось? - блеснули глаза старого интригана.

- Я должен предупредить его об одном страшном заговоре, - с таинственным видом прошептал Ким Чоль. - Вопрос жизни и смерти.

- Да? - задумчиво произнес Кан Су Бок. - А я думал, что этот старый "пагади" уже никому не нужен. Жаль, конечно, будет, если он помрет. И как же я тебе помогу встретиться с ним тайно?

- Вы вхожи в приемную короля?

- В любое время дня и ночи.

- Если вы помните, в левом углу комнаты стоит железная фигура диковинного зверя с двумя оскаленными мордами...

- Конечно, - кивнул поэт. - Его еще хотели убрать в прошлом году, но не смогли сдвинуть с места.

Ким Чоль улыбнулся.

- Его и нельзя сдвинуть, потому что под ним находится потайной вход в цитадель.

- В какую такую цитадель? В круглую башню что ли?

- Да.

- А я думал, что туда нет никакого входа.

- Так вот, в отсутствие короля вы подойдете к фигуре зверя, сильно нажмете на пупок, и она сдвинется с места. Вы спуститесь вниз по лестнице и увидите на стене приготовленные факелы. Запалите один из них и идите по потайному ходу, который выведет вас к лестнице на башню. Когда дойдете до последней ступеньки, то упретесь в люк на крышу. Засов очень простой, вы легко с ним справитесь.

- Надо ли мне предупредить короля?

- Думаю, не стоит волновать его заранее, - покачал головой Ким Чоль.

- И когда мне совершить сей подвиг? - спросил Кан Су Бок, пытаясь шутливым тоном скрыть волнение.

- Дней через десять. Точное число и время передам через слугу, который явится к вам без стука и во всем черном. Так что не пугайтесь его.

- Еще не нашелся такой человек, который сможет напугать Кан Су Бока, - заявил поэт и выпятил нижнюю губу.

- Я знаю об этом, учитель, и потому пришел к вам за помощью, - смиренно и вполне серьезно сказал Ким Чоль. - А теперь позвольте мне откланяться.

- Только после чашки содю, - погрозил пальцем поэт. - Иначе наше дело может не выгореть.

Рано утром Ким Чоль позвал слугу Хонг Гира с женой. Хонг Гир был гораздо старше хозяина, когда-то тоже служил в охране короля. Последние пятнадцать лет он жил в доме Ким Чоля, смотрел за садом и огородом, а его жена была за экономку. Были они людьми на редкость скромными и добросовестными.

Ким Чоль пригласил Хонг Гира сесть рядом и придвинул к нему курительные принадлежности. В их отношениях не было той резкой границы, которая обычна у корейцев между слугами и хозяевами. Каждый занимался своим делом, и оба были довольны друг другом. Да и совместная в прошлом служба допускала некое панибратство, чем дорожили как один, так и другой.

Жена Хонг Гира присела у порога, но была готова в любой момент вскочить и услужить мужчинам. В былые дни она с утра и до ночи носилась по двору, таща на себе большое хозяйство Кимов. Все знала, всем помогала, обо всех заботилась.

Две дочери были замужем за хорошими людьми, сын занимался лодочным извозом и довольно успешно. Одно время он хотел забрать родителей к себе, но те отказались, решив не обременять пока молодых.

- Каковы в этом году виды на урожай? - спросил добродушным тоном Ким Чоль. - Что-то дождей давно не было.

- Земледелец не должен уповать только на дождь, - улыбнулся Хонг Гир.

Оба весело засмеялись. Дело в том, что фраза, сказанная слугой, принадлежала Ким Чолю.

Лет пять назад выпал засушливый сезон. Речка, что питала окрестные поля, совсем обмелела, да и текла она по дну глубокого оврага, так что толку от нее особенного не было. Ким Чоль, тщательно изучив рельеф местности, пришел к мысли, что надо общими усилиями построить дамбу у подножия горы. Тогда вода могла бы пойти самотеком на поля. При этом не раз пытался убедить соседей, приводя, в том числе и вышеупомянутую фразу, но его мало кто поддержал. Тогда он решил самостоятельно справиться с задачей.

Для начала Ким Чоль подсчитал, какой объем грунта потребуется, чтобы перегородить овраг. Естественно, все зависело от высоты и ширины дамбы, которая в свою очередь зависела от массы воды и ее напора. Даже при самом скромном раскладе выходило, что если все соседи с домочадцами примут участие в строительстве, и то понадобится полгода напряженной работы. Надо было махнуть на эту затею рукой, но Ким Чоль привык любое начатое дело доводить до конца.

С правой стороны над оврагом нависал большой склон горы. Ким Чоль не раз думал, вот бы сковырнуть его вниз каким-нибудь чудесным образом. И однажды его осенило - надо взорвать. Решено - сделано.

Четыре бочки с порохом, заложенные в глубокие шурфы, в аккурат срезали склон, который, скользнув вниз, наглухо перегородил овраг. Взрыв вызвал большой переполох среди соседей. И пока они не почувствовали всей выгоды от дамбы, столько было разговоров, жалоб и проклятий, что Ким Чоль зарекся больше вмешиваться в земледелие.

- Как сын Гиль Ман поживает? - спросил Ким Чоль.

- Да вроде неплохо. Как раз в ваш отъезд приходил, нанес всяких морепродуктов.

- Он по-прежнему живет там же, возле реки?

- Да. Раз река кормит, значит, и жить ему возле реки.

- Не могли бы вы сходить к нему домой и предупредить, что я сегодня ночью приду к нему? И чтобы об этом никто не знал.

- Конечно, смогу.

- И еще я попрошу об одной услуге. Меня не будет несколько дней, и было бы хорошо, если бы вы жили в этой комнате и все это время не выходили на улицу. В крайнем случае, пользуйтесь черным входом через кухню. Главное, чтобы вас никто не видел во дворе.

- А что... мне придется делать?

- Ничего. Читайте книги, спите, размышляйте о жизни, но на улицу не выходите. Супруга ваша будет подавать еду сюда.

- Значит, буду жить как богатый бездельник. Неплохо! Жена, ты слышала? Чтобы вовремя подавала еду, а то, - Хонг Гир умолк, потому что Ким Чоль не поддержал его смешок. - Вы хотите, чтобы все думали, что хозяин дома и никуда не уехал?

- Вот именно. Но это не просто розыгрыш, дело очень серьезное. Ворота заприте и никого не впускайте.

- Не беспокойтесь, ни один сосед не догадается, что вас нет дома, - заявил Хонг Гир. - Правда, жена?

- Да, не беспокойтесь.

Славная чета Хонгов даже не поинтересовалась - для чего весь этот маскарад. Одно они знали твердо: хозяин не из тех, кто теребит слуг из-за пустяков.

Поздно вечером Ким Чоль вновь выбрался с подворья через задний ход. Он был одет по-походному, к спине привязана котомка, а в руке посох. Чем не странствующий философ? А путь ему предстоял не ближний: после встречи с Хонг Гиль Су - прямиком к сыну, Канг Чолю, что займет весь завтрашний день, а оттуда до деревни, где поселилась Мин Ра. И где рядом были бамбуковые заросли и скала, которая покажет - способен ли Ким Чоль выполнить свою нелегкую задачу.


Пятнадцатое число шестого месяца по лунному календарю. Полночь. На темном небе выцветшими блестками мерцают звезды. Узенький полумесяц - словно скорбно сжатый рот вдовы.

Когда луна на ущербе, отливы и приливы бывают особенно сильными. Водная стихия, будто протестует против тьмы, с яростью сжимаясь, чтобы потом с такой же яростью разжаться и снова жадно поглощать окружающую ее сушу.

Ким Чоль первым сел в лодку, груженную длинными бамбуковыми шестами, связанными попарно, за ним посередке примостился Чанг Хо, и, наконец, на приподнятую корму ступил Гиль Ман. Последний без колебаний согласился помочь, и его участие было неоценимым, поскольку он был профессиональным перевозчиком на этой реке.

На корейских лодках всего одно весло, расположенное на корме. Им гребут и правят. Посудина Гиль Мана была средних размеров, с маленьким прямым парусом, в данный момент спущенным за ненадобностью.

Гиль Ман оттолкнулся от пирса тяжелым веслом, затем вставил его в гнездо и привычно взялся за древко. Несколькими взмахами вывел посудину на течение. Главное теперь - не прозевать устье канала королевской крепости.

Ким Чоль пристально следил за берегом. Легкий прохладный ветерок с моря, сама вода, темная, плещущая о борт, взбадривали, заставляя полной грудью вдыхать свежий воздух. Эх, почему он не родился в рыбацкой семье: ему всегда так нравилось плыть на лодке. И Мин Хва любила море: не случайно же море и приняло ее...

- Осторожней, поворот! - услышал Ким Чоль голос кормщика, и тут же лодка повернула направо и устремилась в устье канала. Через несколько минут они уперлись в невысокую плотину. Гиль Ман перекинул через нее якорь и сказал:

- Придется подождать прилива.

Лодку слегка покачивало и прибивало к стене. Так что экипажу все время приходилось отталкиваться руками.

Кормчий Гиль Ман был невысок ростом, но силищей обладал неимоверной. В этом спутники убедили вечером, когда грузили бамбуковые лестницы. Он один поднял всю охапку на плечи и легко понес на пирс. Уж на что портовые грузчики были силачами, но никто из них не смел задирать Гиль Мана.

Ждать - хуже, чем догонять. Все эти дни Ким Чоль догонял время, стараясь подогнать весь план именно к сегодняшней ночи. Ворочается, поди, на циновке поэт Кан Су Бок, открыв или не открыв люк цитадели. А может, спит уже давно, и снятся ему поэтические сны.

Кому не до сна, конечно, так это Канг Чолю, который сейчас вместе с верными соратниками ждет встречи в каких-то двух ли отсюда. И морская зыбь качает парусник, пожалуй, посильнее, чем лодку Гиль Су. Надежно ли заякорилась команда сына, не понесет ли приливная волна их судно к берегу? Скорее всего, нет, ведь Канг Чоль - человек очень осмотрительный и основательный. Нехорошо, конечно, хвалиться сыном, но это не похвальба, а потаенная отцовская гордость, от которой теплеет душа.

А что делает сейчас Донг Чоль? Возможно, еще не спит, читает книгу или что-то пишет. В недавнем письме сообщал, что все у него хорошо. Будь благосклонна к нему, Судьба, ведь мальчику моему уже уготовано немало горестей, одиночества и печали. Кому теперь он будет писать письма и от кого их получать? Так что, держись, сынок, и не падай духом в жизненных испытаниях! Помни, что мы всегда думаем о тебе. Мы - это я, твой брат, тетушка Мин Ра. И, конечно же, твоя мать. Не знаю, действительно ли исчезают навсегда те, кто умирает, но я не верю и не хочу верить в это. Все эти годы твоя мать живет в моем сердце, так же, как и в твоем, так почему же я должен думать, что ее нет? Всегда живы те, кого помнят.

- Прилив начался, - сообщил Гиль Ман.

Ким Чоль проверил свое снаряжение. На левом боку - мешочек с железными костылями для вбивания в стену. Каждый костыль обвязан коротким кожаным шнурком, свободные концы которого и будут служить для крепления лестницы к стене. Справа за пояс заткнут молоток со страховочной бечевкой. На груди - небольшой крючок из толстой проволоки, чтобы можно было им зацепиться за перекладину и тем самым, откинувшись, освободить обе руки. Сзади на поясе - моток веревочной лестницы. Единственное оружие - японский меч в широких ножнах висит за спиной. И это очень удобно, поскольку не надо тратить время на замах. Выхватил меч и тут же можно рубить.

И еще на спине - специальное приспособление с лямками для двух запасных лестниц. Со своим снаряжением он мог поднять на двадцатиметровую высоту.

Когда Ким Чоль укрепит первую ступень лестницы и доберется до ее конца, наступит самый сложный момент. Ему предстоит достать из-за спины одну из лестниц так, чтобы вторая не сорвалась вниз. Затем, откинувшись назад, вытянуть запаску вертикально верх и вдеть концы стоек - одна в другую. Потом - вбить пару костылей, прижимая лестницу к стене. На тренировке он добился этого, действуя локтем. Затем чуть выше - еще пару креплений - и так через каждые полметра до стыковки последней, третьей лестницы.

Вода поднималась на глазах. Вот она дошла до верха плотины, перелилась через нее с тихим плеском.

Лодку потянуло вперед, и тут же она уперлась дном в заграждение. Чтобы ее не развернуло и не опрокинуло, Гиль Ман бешено заработал веслом. Вдруг словно кто-то отпустил посудину, и она легко, быстрее, чем хотелось бы, понеслась вперед.

Впереди показался громадный силуэт крепости. Борт лодки коснулся каменной стены. Приливное течение здесь было несколько ослабленным.

- Вот здесь, - крикнул Ким Чоль, стараясь зацепиться руками за что-нибудь. Но мокрые камни были скользкими от налипших тонких водорослей. - Гиль Манн, надо удержаться на этом месте.

Молодой лодочник выхватил тяжелое весло из гнезда и стал грести назад. Лодка остановилась, покачиваясь. Чанг Су быстро забил штырь в шов между камнями и прикрутил кормовую веревку. То же самое проделал Ким Чоль на носу лодки.

Смельчаки перевели дух. Первая часть дела, пусть не самая трудная, сделана. Удачное начало всегда окрыляет. Теперь остается дождаться пика прилива.

Крепостная стена была выложена из отесанных гранитных камней. Ким Чоль достал первый костыль и начал вбивать его в шов. Усилий потребовалось не больше, чем при заколачивании большого гвоздя в дерево. Чувствовалось, что костыль будет держать надежно. Канг Чоль принялся помогать ему.

Верхнего конца прижатой к стене лестницы, естественно, не было видно. Ким Чоль подергал за веревочные перекладины и остался удовлетворен.

- Ну, водружайте на спину мой горб, - сказал он с воодушевлением. - Все получится у нас, ребята!

Сначала привязали одну лестницу, ниже - другую.

- Не тяжело? - спросил Чанг Су.

- Ничего, - прокряхтел в ответ Ким Чоль и пошутил: - Я наверно сильно похож на стрекозу?

Помощники тихо рассмеялись.

Ким Чоль шагнул на висящую лестницу. Первая перекладина, вторая, третья... Пора вбивать очередную пару костылей и привязывать к ним стойки. Так, теперь можно снова преодолеть четыре перекладины.

Груз за спиной давал знать о себе и, тем ощутимее, чем дольше он поднимался.

А вот и конец первой ступени. Наступает ответственный момент.

Ким Чоль зацепился крючком за перекладину. Левой рукой взялся за стойку нижней запасной лестницы, а правой стал развязывать тесемки. Не успел он распутать последний узел, как длинный конец лестницы моментально перевесил и скользнул вниз. Но благодаря тренировке Ким Чоль был наготове и сжал бамбуковый ствол. Остановив раскачивание, стал двумя руками проталкивать свое орудие восхождения наверх. Еще, еще чуть-чуть, осталось совсем немного... А вот и концы стоек. Так, теперь вставить их в нижние концы. Вот так. Есть стыковка!

Но переводить дух рановато. Надо вбить правый костыль, затем - левый, привязать к ним стойки крепко-накрепко. Все, теперь можно и отдышаться...

На вторую ступень подниматься было легче, поскольку груз за спиной уменьшился вдвое. Достигнув очередной вершины, Ким Чоль снова дал себе отдых.

Он висел на стене, не ощущая высоты, поскольку внизу было темно и ничего не видно, и думал о последних семи метрах.

Стыковка третьей ступени далась нелегко. Верх все время заваливало назад и приходилось напрягать все силы, чтобы прижимать лестницу к стене. Уже потом Ким Чоль понял причину этого: наверху дул ветер, который и пытался отбросить торчащие концы бамбуковых стоек.

Он вполз на вершину цитадели и в изнеможении перевернулся на спину. Морской бриз приятно обвевал вспотевшее лицо, шею.

Небо прояснилось, и до звезд можно было дотянуться рукой. Ущербная луна совсем исчезла куда-то. Тишина, покой. И никого нет рядом: только ты и вселенная.

Он встал, сделал несколько шагов и тут же наткнулся на люк. Исполнил ли свое обещание Кан Су Бок? Если нет, то напрасной окажется вся затея с восхождением.

Ким Чоль медленно потянул ручку люка и с трудом откинул его. Есть проход!

Он знал, что ступеньки очень крутые и поэтому стал спускаться ползком, пятясь задом. На первой же площадке взял висевший на стене факел и запалил его. Здесь было несколько помещений, но он не стал проверять их. Зачем? Если враг подстерегает, то уже ничего не сделаешь: можно только подороже продать свою жизнь.

Спустившись вниз, Ким Чоль оказался в глухом тоннеле, который проходил внутри крепостной стены, и вел в королевский дворец. Через каждые семь шагов висели металлические рогатки для факелов. Он остановился возле одной из них и обеими руками потянул ее. Четыре гранитных камня оказались единой плитой, которая, повернувшись вокруг оси, обнажила два окна наружу. Сразу потянуло сквозняком, который чуть не погасил огонь. Это было бы некстати, поскольку помощники ждали сигнала факелом, чтобы подогнать лодку прямо под потайной выход. Именно отсюда король выберется на свободу из каменной клетки и полетит на север страны возглавить борьбу за независимость Кореи.

Ким Чоль высунулся в проем и помахал факелом. Затем поставил плиту на место, повесил на рогатку веревочную лестницу и двинулся дальше по тоннелю. Метров через пятнадцать снова началась лестница. Он поднялся по ней и подошел к потайной двери, ведущей прямо в покои короля. Сверху пробивалась слабая полоска света. Ким Чоль прильнул к щели.

Большая приемная была освещена несколькими светильниками. Собственно ложе находилось за красивой отделанной перламутром ширмой. Король сидел перед ним за низеньким столиком и, опершись на подушки, курил.

Ко Джонгу не спалось. Вечером, как обычно, бражничали за обильным столом. В самый разгар пирушки в их обычную компанию, состоящую из вечного собутыльника Кан Су Бока, старого церемониймейстера Ли Хан Дина и постельничего, которого звали коротко Има*, (Обращение "Има" аналогично пренебрежительному "Эй, ты!") заявился капитан Танака. Он привел с собой очередную наложницу для престарелого монарха мало, чем отличавшуюся от предыдущих, - маленькая и коренастая, с узкими хитроватыми глазами. По этому поводу поэт остроумно заметил, что японский разведчик подбирает девиц для короля по своему вкусу и по своим размерам.

Разошлись за полночь. Ко Джонг смутно помнил, как он вполз в спальню, как девица раздевала его и пыталась взбодрить его, а потом с досады повернулась спиной.

Бывший император очнулся посреди ночи, почувствовав, как что-то давит ему на грудь. Это оказалась рука девицы. Он отбросил ее и присел. Хотелось пить. Было время, когда стоило лишь прокряхтеть, как за ширмой раздавался услужливый голосок служанки: "Что угодно-с, ваше величество?". А сейчас из-за чашки воды приходилось вставать самому.

Ко Джонг набросил дурумаги на голое тело и вышел из спальни. Три светильника тускло освещали комнату, скрадывая следы бражничества. Он сел, отыскал кувшинчик с водой и выпил. И тут же вспомнил новость, которую сообщил накануне вечером капитан Танака. Что его старший сын Сун Джонг отрекся от трона, а младший - Сим Джонг, увезенный в Японию три года назад, опасно заболел. Значит, - тут Ко Джонг выпрямился, - японцам ничего не остается, как снова восстановить на корейском троне его.

С тех пор, как из-за отсутствия прямого наследника трона его, двенадцатилетнего отпрыска побочной королевской ветви, женили на пятнадцатилетней принцессе Мин Би и возвели на престол, он сорок три года был символом королевской власти. Правда, первые десять лет всеми делами вершил его отец, ярый сторонник политики изоляционизма. Но против такой политики восстала жена Ко Джонга, которая хотела тесного сближения с Россией. В конфликт вмешалась Япония, которая к тому времени уже активно влияла на планы и дела корейского императорского двора. Ее посланцы, а это были сплошь разведчики, замаскированные под разными личинами, свободно чувствовали в стране, где отсутствовала твердая власть. Тем более, что по договору 1875 года, силой навязанному Корее, японские корабли получили право свободного захода в порты Чемульпхо, Пусан, Вонсан и другие.

Именно с тех пор Ко Джонг стал жить в постоянном опасении за свою жизнь. Но чем сильнее был страх, тем слаще казалась королевская власть. Даже жестокая смерть Мин Би в 1895 году, когда она в платье служанки пыталась убежать из дворца от открытого преследования японских убийц, не могла заставить ее слабовольного супруга отказаться от престола. Через двенадцать лет Ко Джонга все же заставили оставить трон, и мир, казалось, померк для него. И вот снова открыт путь на вершину власти! Теперь он покажет тем, кто отвернулся от короля в минуту трудности!

Вдруг что-то заставило Ко Джонга повернуть голову. Он вздрогнул: в пяти метрах него застыла фигура мужчины в черной одежде. Лицо его наполовину скрыто платком. Словно тень, отделившаяся от стены.

- Кто ты? - спросил испуганно экс-повелитель, и сердце его сжалось от страха.

- Это я, ваше величество, - удивительно знакомым голосом ответствовала тень и сдернула с лица платок.

Ко Джонг узнал своего бывшего начальника охраны Ким Чоля.

- Ты? - изумился он. - Но как ты сюда попал и что тебе нужно?

Мысли его лихорадочно заметались: неужели и этот самый верный офицер тоже продался им и явился, чтобы исполнить их приказ?

- Я пришел, чтобы предложить вам бежать вместе со мной на север страны. Там нас будут ждать те, кто готов вместе с вами выступить с оружием в руках...

- Что? - прервал Ким Чоля бывший император. - Так ты не от них... Что ты тогда мелешь? Бежать с тобой на север? Да ты, кажись, забыл, с кем разговариваешь!

- Нет, не забыл. Передо мной король, у которого убили жену, насильно отняли трон, восстановили против него детей. Не вы ли только недавно сокрушались, что не можете встать на защиту поруганной страны, что у вас связаны крылья? Вот я и проник к вам, чтобы помочь обрести свободу и возможность возглавить вооруженную борьбу против захватчиков.

- Ты, наверное, сошел с ума, Ким Чоль? Японцы наши союзники и защитники. Через несколько дней меня снова возведут на трон, и надо быть дураком, чтобы отказаться от такой возможности и принять твой безумный план. Уходи, немедленно уходи отсюда! - и Ко Джонг в припадке раздражения хлопнул ладонью по столу.

На миг у Ким Чоля мелькнула действительно безумная мысль - схватить императора и потащить силой. Он поднял голову и впервые в жизни открыто и пристально стал разглядывать того, чья воля была для него всегда законом. Несколько раз ему удавалось поймать бегающие глаза перепуганного насмерть человека: в них не было ничего, кроме страха и желания избавиться от незваного спасителя. Да, все, казалось, учел Ким Чоль при подготовке похищения, а вот отказа не предусмотрел. Он просто не мог даже предположить такого. Чтобы человек не захотел вырваться из клетки, не захотел отомстить за все унижения и оскорбления.

Что ж, если король не может, тогда обойдемся без него. Может быть, даже ради выяснения этой истины стоило затратить столько сил и времени. Больше не будет иллюзий, отвлекающих от ясной и четкой цели.

Молчание Ким Чоля экс-император принял за нерешительность и решил повысить голос:

- Ты что, оглох? Я же сказал, немедленно уходи отсюда!

Ким Чоль вместо ответа метнулся к боковому выходу и замер у стены, обхватив двумя руками рукоять меча, висевшего на спине. Его зоркие глаза даже в полумраке заметили, как дверные створки стали медленно раздвигаться. В проеме показался японский солдат. Но не успел он переступить порог, как просвистела сталь, и невольный свидетель сцены - Ко Джонг в ужасе обмяк при виде покатившейся с плеч головы. За солдатом шла несостоявшаяся любовница короля. Это она, незаметно выскользнув из спальни, позвала охрану. Девица машинально подхватила обезглавленное тело и, падая вместе с ним на пол, дико завизжала. Ким Чоль не ожидал увидеть женщину и замер на миг. Идущий третьим офицер тут же начал стрелять из револьвера.

Первая пуля попала Ким Чолю в плечо, вторая задела бедро. Он отскочил в сторону, ногой задвинул створку и тут же с разворотом нанес колющий удар сквозь бумагу на всю длину вытянутой руки. Почувствовав, что удар достиг цели, Ким Чоль не мог удержаться от торжествующего возгласа: "Вот тебе!".

В этот момент двери основного входа раздвинулись, и в спальню ворвались около десятка караульных. Заметив застывшую у стены фигуру с мечом, они стали приближаться полукругом, держа оружие под прицелом.

- Не стрелять! Взять живым! - раздалась повелительная команда.

С правого фланга выдвинулся Танака. Он обратился к окруженному на корейском языке:

- Я предлагаю вам сдаться. Хотя, впрочем, вам ничего и не остается другого...

Японец говорил со страшным акцентом и потому смысл слов дошел до Ким Чоля не сразу. Но усмешку он уловил сразу, и это заставило его сжать губы.

Он обвел спокойным и немигающим взглядом напряженные лица солдат. Стволы карабинов с примкнутыми плоскими штыками нацелены в его грудь. Но страха не было в душе, ибо следующий шаг предрешен.

Так было не раз в жизни Ким Чоля, когда в минуту опасности вся его мечтательная и созерцательная натура мгновенно преображалась: место философа занимал воин, готовый к немедленным и решительным действиям. Этого он добивался годами тренировок, представляя себя в той или иной экстремальной ситуации.

Откуда японские солдаты, окружившие его полукругом и получившие приказ не стрелять, могли знать, что предпримет этот стоящий в шести метрах перед ними раненный человек с бессильно опущенным к полу мечом? Но его взгляд притягивал к себе, словно взгляд загнанного, но уже не такого уж страшного зверя. Поэтому, когда он с каким-то страхом и изумлением посмотрел на потолок, то вся шеренга машинально глянула туда.

Этого силой воли выигранного спасительного мгновения оказалось достаточно, чтобы Ким Чоль рванулся вперед. Сделав два стремительных шага, он присел, как это делают лихие мальчишки на ледяной дорожке.

Солдаты не успели опомниться, как человек, только что бывший под прицелом карабинов, ужом проскользнув по мраморном полу, тут же оказался у их ног. Бешеный удар мечом, второй, третий... Жуткий свист стали и крики зарубленных. Шеренга в панике раздалась. Путь к выходу был свободен! Ким Чоль хотел привычным рывком вскочить на ноги, но подвело раненое бедро.

Секундного замешательства солдат хватило, чтобы Ким Чоль сошелся с ними врукопашную, но миг собственного промедления стоил ему удара прикладом в затылок.

Светильники спальни померкли в глазах Ким Чоля, хотя руки все еще яростно сжимали кривой самурайский меч, принадлежавший некогда главарю ниньдзя. Тех самых ниньдзя, что хотели проникнуть в этот зал четверть века назад для убийства корейского монарха. И человек, который дважды преграждал путь убийцам, не смог защитить своего повелителя от третьего покушения. Поскольку это покушение было не на жизнь, а на честь, которой, как поздно заметил верный телохранитель, у короля и не было.


## Глава 10.


(Из дневника японского разведчика Охадзуки).


"...Из поездки по северной Корее я вернулся в радужном настроении. Циркуляры с предложением о создании десятидворьев в корейских селах и городах уже получили на местах, и администрация совместно с силами полицейского надзора всюду приступили к их выполнению. Хотя мое скромное авторство нигде не было указано, меня это не задело: ведь истинный самурайский подвиг всегда безымянен. Мне достаточно знать, что в мощном психологическом оружии, которое на долгие годы определит сознание и поведение корейцев, заложена моя идея.

В Сеуле меня огорошила неприятная новость: ночью во дворец короля проник бывший начальник охраны Ким Чоль. С какой целью - так и осталось невыясненным, поскольку нарушитель не признался, хотя был подвергнут допросу первой степени, а затем умерщвлен, якобы при попытке к бегству. Всем этим занимался Танака, и я не могу отвязаться от навязчивой мысли, что он действовал, будучи осведомленным о порученном мне задании - завербовать Ким Чоля. Не знаю, чего я добился бы на месте Танаки, но то, что его результат оказался нулевым, вызывает во мне мелочное и злорадное удовлетворение. Танака и не мог получить результатов, потому что, я в этом глубоко убежден, с противником надо работать на уровне его интеллекта. А о том, что Ким Чоль был неординарным человеком, говорят не только его последние поступки, о которых я расскажу ниже, но и многие эпизоды из нелегкой жизни офицера охраны королевской особы.

В своем заключительном рапорте Танака однозначно определил цель ночного визита Ким Чоля - убить Ко Джонга. Я сразу это отвергаю по той простой причине, что такой человек, как Ким Чоль, не способен на тайное убийство из-за угла. Если бы он по каким-то причинам вдруг возненавидел короля и решил отомстить ему, то сделал бы это открыто и без каких-либо попыток к бегству.

Далее Танака пишет, что только решительные действия охраны, естественно, под его руководством, спасли жизнь корейскому монарху. В это тоже трудно поверить, поскольку, когда охрана ворвалась в приемную, Ким Чоль уже был там наедине с Ко Джонгом. Что же ему могло помешать убить его, если он даже во время "решительных действий охраны" сумел зарубить четверых солдат и одного офицера? И если бы не ранение в бедро, которое он получил, пожалев почему-то продажную девку, мог бы и вовсе выскользнуть из дворца. Нет, Ким Чоль явился во дворец не убить короля, но уйти вместе с ним. Об этом говорит сам факт тайного проникновения, веревочная лестница, найденная в тоннеле, где, как оказалось, находится выход на высоте всего нескольких метров над уровнем канала. Снаружи, несомненно, их ждала лодка. И тогда неизбежно встает вопрос: зачем, с какой целью Ким Чолю тайно уводить короля? Пока я могу предположить только одно: он хотел не убить, а спасти короля. Если это так, то мой бывший подопечный не такой уж проницательный человек. У нас нет пока нужды убирать Ко Джонга. Ведь манипуляция с троном, кстати, являющаяся гениальным образчиком работы отдела разведки генштаба, во многом способствовала бескровному присоединению Кореи к Японии.

...Не могу удержаться от восхищения, когда думаю и представляю, как Ким Чоль проник во дворец. Только человек, который долгое время состоял в охране, мог придумать такой план. Правду говорят, если хочешь поймать хитрого вора, призови на помощь еще большего хитреца-вора.

Двадцать шесть лет назад этот человек стал помехой в покушении на короля. И, наверное, так и не узнал, что организатором этого неудавшегося убийства являлся не кто иной, как глава могущественного клана сегунов Хокугава, который хотел купить у корейского короля четыре острова и получил отказ. Гордый самурай тогда и заявил, что, дескать, отказать ему в просьбе не смеет даже японский император, и поэтому он проучит Ко Джонга. Не исполнить свое обещание - значит, потерять лицо. Хокугава лично отобрал из четырех тысяч ниньдзя, составляющих грозную ударную силу клана, самых лучших и дал команду убрать короля Кореи.

Убийцы не смогли придумать ничего лучшего, как использовать воздушный змей. В Японии до этого мог бы додуматься любой мальчишка, а вот в безмятежной Корее даже представить себе такого не могли. Впрочем, судя по тому, что крышу дворца переделали после покушения, потом, видно, все-таки догадались, как была доставлена туда веревка. И этим намного усложнили задачу Ким Чоля. Тем остроумнее выглядит его решение - использовать бамбуковые лестницы. Но какое нужно иметь самообладание, чтобы ночью в одиночку совершить такое восхождение по отвесной стене! И какую продуманность каждого шага.

Подосланные Хокугавой убийцы были преждевременно обнаружены и уничтожены из-за наложницы. Как странно, что причиной гибели Ким Чоля явилась тоже женщина. Если бы он зарубил эту продажную девку, то мог бы избежать ранения и может, даже плена. Но в том-то и дело, что этот человек не мог перешагнуть через свои понятия, устои, барьеры, которые я охарактеризовал бы одним словом - благородство.

Об этой черте характера я подумал сразу, как только увидел его в первый раз. И когда разрабатывал план, как привлечь Ким Чоля на нашу сторону, то понимал, что никакими угрозами, посулами, интригами такого человека сломить нельзя. Но благородный поступок мог тронуть его, вызвать чувство благодарности, сознание ответного долга. Я решил хорошенько изучить биографию этого человека, выведать все о его быте, отношении к близким, поведении в домашней обстановке, а потом уже действовать.

Интересно было читать донесения "садовника", который был внедрен в дом Ким Чоля. Тон их по мере общения агента с объектом менялся от неприязненно-сухого до недоуменно-пристрастного. А в описании отношений хозяина дома с детьми, женщинами, слугами сквозило даже благоговение. И это несмотря на то, что у "садовника" больше, чем у какого-либо японца, были основания не любить корейцев. Будучи подростком, он вместе с отцом - капитаном пиратского суденышка был схвачен корейской береговой патрульной службой во время разбойного нападения. Взрослых казнили, а его отправили в колонию для малолетних преступников, где ему пришлось вынести немало побоев и издевательств. Только с нашим приходом в Корею он обрел свободу, стал одним из лучших агентов третьего сектора. Жажда мщения, правда, иногда мешает ему объективно анализировать обстановку, но в целом его отчеты отличаются тонкими наблюдениями и дельными соображениями. И если даже такой человек может измениться под влиянием Ким Чоля, то, что говорить о других?

"Садовник" проработал всего два месяца. За это время он не обнаружил ни одного признака подготовки к тому, что произошло потом. Скорее, было даже разочарование, что объект мало интересуется происходящими в стране событиями, занят больше сыновьями, книгами, редко куда ходит. Зато приезжают к нему немало друзей, сослуживцев, которых принимают с большим радушием. Беседы больше о философии, истории, культуре. И вдруг такой казалось, не от мира сего человек, совершает поступок, который при ином раскладе мог потрясти всю Корею. Конечно, случай на дне рождения внука сыграл определенную роль, но я убежден, что планы свои этот бывший начальник охраны дворца лелеял уже давно.

О предстоящем семейном торжестве донес "садовник". Майор Накамури, время от времени интересовавшийся нашим подопечным, предложил: неплохо бы, познакомить его с каким-нибудь толковым японским офицером, знающим испанский или французский язык. Это произвело бы на Ким Чоля впечатление. Майор затребовал списки командного состава полка, дислоцированного в том районе, и с удовлетворением обнаружил знакомого по иезуитской школе, капитана Хикомада. "Это именно тот офицер, который может нам пригодиться. Кстати, он бы тоже мог служить в разведке, но не захотел. Ого, да тут еще одна знакомая фамилия. Лейтенант Окаяма, - прочитал он и спросил меня: - Не знаете такого? Это один из лучших фехтовальщиков японской армии. Одно время даже удостоился чести давать уроки нашему принцу".

Вот тогда и зародилась идея о поединке Окаямы и сына Ким Чоля. Я поделился ею с Накамури, и майор одобрил ее.

На пути в командировку я специально заехал в тот полк и встретился как с капитаном Хикомадой, так и с лейтенантом Окаямой. Первый произвел на меня приятное впечатление своей образованностью. Такой человек мог бы многого добиться в жизни, но, конечно, не по военной линии. В армии умному тяжело, ибо предвидение последствий приказа может зачастую вызвать нерешительность, сомнение, и привести к нечеткому исполнению воли командования. Возможно, это одна из причин того, что Хикомада, несмотря на образованность, ум, знание иностранных языков, служит в тыловом полку простым интендантом. А может, просто не стремится сделать карьеру? Тогда это противоестественно: идти не в ногу со всеми в тот момент, когда вся Япония устремлена вперед и вверх к невиданному доселе величию.

Окаяма вызвал во мне сочувствие и понимание, поскольку я ознакомился с его послужным списком. Выходец с Хоккайдо, потомок незнатного рода. Дед Окаямы служил сегуну Мирамото, который впал в немилость императору и был сослан на северный остров. Верный самурай последовал за своим господином, где так и остался жить в богом забытой дыре.

Спустя годы его внук, благодаря протекции главы рода Мирамото, вновь набравшего силу, сумел поступить в военное училище. Представляю, каково было юному провинциалу с худым кошельком и северным диалектом среди отпрысков знатных вельмож. Но вряд ли кто решался дразнить его: уже в пятнадцать лет Окаяма превосходно дрался на мечах, а за годы пребывания в училище довел свое мастерство до совершенства.

Как лучший офицер выпуска он попадает в гвардию императора. Сам принц пожелал брать у него уроки фехтования. Впереди у Окаямы блестящее будущее. Но он неожиданно воспылал страстью к одной из фрейлин императрицы. Та ответила взаимностью. Завязался роман, слухи о котором дошли до родителей девицы. Оскорбленные притязаниями бедного самурая, они пожаловались императору. Окаяму отчислили из гвардии и перевели в армейский полк, который в составе экспедиционного корпуса был направлен на Корейский полуостров.

Женщины, женщины... Какая же в них притягательная сила, что мужчины способны забыть даже о воинской карьере и славе?

Корейские женщины так похожи на японских. Особенно, в отношении к мужчинам - та же почтительность, неустанная забота, принижение собственной значимости. Но странное дело, японцев это делает сильными и решительными, тогда как корейцы - слабовольны и инертны. Я заметил это с детства, когда часто общался с корейскими ребятами. Японская мать, упрекая сына за проступок, сурово заметила бы, что это недостойно настоящего мужчины. Корейская - просто стала бы уговаривать свое чадо не делать так больше.

А может все дело в том, что на моей суровой и прекрасной земле, сотрясаемой постоянными землетрясениями, цунами и извержениями вулканов, мужчины просто не могут быть такими, как в благодатной Корее, где все создано для спокойной и мирной жизни? Скудная среда обитания, ветры и лишения делают растения более стойкими, способными переносить невзгоды. Если это так, то становится понятным, почему одних мужчин покорность женщины возвышает и делает мужественными, других же низводит до самовлюбленной слабости?

Впрочем, я отвлекся.

Черты лица Окаямы можно было бы назвать приятными, если бы не выражение озлобленной угрюмости. Когда я объяснял ему задачу, мне не понравилось, как он презрительно усмехнулся. То ли ему показалось ниже достоинства скрестить меч с каким-то корейским дворянчиком, то ли пустяковым - само задание. В любом случае такая реакция выдает человека, в коем эмоции преобладают над рассудком.

Так оно и случилось. Потеряв самообладание из-за поражения, зарубил жену соперника, испортил семейное торжество. Вместо наглядного примера достоинства, чести и благородстве японского офицера - пример несдержанности, подлости, ничтожного самолюбия! И после всего этого еще надерзить командиру полка!

Единственно достойный поступок - харакири. Но что для корейцев этот самурайский акт очищения от позора? Для всех, кто присутствовал на поединке, отныне образ японского офицера будет ассоциироваться с Окаямой. А ведь даже проигрыш можно было обернуть победой, если бы этот гордец думал больше о задании, чем о своем самолюбии. Скажем, отсалютовать мечом победителю и сказать какой-нибудь комплимент о мастерстве противника. Но в том-то и дело, что ни он, ни я, в первую очередь, не предусмотрели вариант поражения. Мы даже предположить не могли, что обычный корейский дворянин сможет победить одного из лучших фехтовальщиков в японской армии!

В итоге - полный провал плана. Потеря Окаямы. Акция Ким Чоля, которая, конечно же, не обошлась без поддержки сына и его друзей.

И снова я возвращаюсь к вопросу - для чего Ким Чоль хотел выкрасть короля?

Ответ может быть только один. Чтобы использовать императора как знамя антияпонской борьбы!

Если это так, то куда он хотел увезти его? Китай исключен, поскольку этот гнилой мандарин все больше подпадает под наш контроль и недалеко то время, когда он тоже падет к ногам японской империи. В Россию? Вполне возможно. Ведь после насильственной смерти жены Ко Джонг почти год скрывался именно в российском посольстве. И сейчас он нашел бы кров и защиту у северного медведя.

А если Ким Чоль думал не о загранице? Тогда, где надежнее всего смог бы он схорониться вместе с королем, найти поддержку и развернуть вооруженные действия?

Только на севере Кореи. Ведь именно там еще несколько лет назад проходили самые многочисленные стычки с отрядами "ыйбен", которые проникали со стороны России и Китая. Помня наказ господина майора, я постарался со всей тщательностью собрать сведения о переселении корейцев в русское Приморье и в китайскую провинцию Цзяньдао. По самым скромным подсчетам, за последние десять лет туда переселилось свыше тридцати тысяч человек, не считая тех, кто перебрался раньше. При этом правительства соседних государств в целом благосклонно относятся к переселенцам и, несмотря на наши неоднократные протесты, не думают приостановить этот односторонний поток. Но если бы корейцы, уйдя за границу, думали только о рисе насущном! С 1906 года, когда мы начали планомерное присоединение Кореи к Японской империи, именно среди эмигрантов стали создаваться первые отряды движения "ыйбен". Вот несколько выписок, которые я сделал для себя из донесений японских командиров, участвовавших в боевых стычках:

" Июнь 1906 года. Отряд корейских переселенцев численностью в 80 человек перешел русско-корейскую границу и двинулся в сторону города Чхондина. По пути разгромил несколько полицейских постов. Наткнувшись на японский гарнизон в поселке Самголь, и потеряв 15 человек в ожесточенной схватке, отряд повернул обратно. От захваченного в плен повстанца удалось узнать, что командовал ими Чве Джэ Хен, уроженец города Кенвона, переселившийся в Приморье в десятилетнем возрасте. Он получил образование в русской школе, участвовал в русско-японской войне...

Август 1906 года. 150 вооруженных корейцев перешли реку Туманг со стороны Китая и ворвались в город Мусан. Оттуда они совершили ряд набегов на приграничные районы. Направленным в район действия двум ротам удалось выбить их из города и заставить уйти за реку. Отрядом повстанцев командовал Ю Ин Сок, о котором известно, что он в прошлом состоял на военной службе в корейской армии. Один из сподвижников небезызвестного Ли Бо Мюна...

Июнь 1907 года. Уже несколько отрядов одновременно перешли границу в разных местах, а затем, объединившись, стали нападать на гарнизоны в районах Кенхына, Хверена, Кенсона и Менчхона. Наши потери составили 96 солдат и офицеров убитыми и 46 ранеными. Понадобилось шесть рот и две недели времени, чтобы заставить их уйти за пределы Кореи. Всего перебито повстанцев -123, захвачено в плен - 17...

Май-июнь 1908 года. Отряд численностью в 700 человек под командованием Ким Джун Хва захватил город Мусан и удерживал его в течение двух месяцев. Другой отряд, которым командовал Хон Бом До, сумел захватить города Самсу, Капсан и даже Чхондин, заставив тамошние наши гарнизоны отойти. По неточным данным, отряд насчитывал несколько тысяч человек. Для отражения этого набега понадобилось 14 рот...

Июль-сентябрь 1908 года. Введено осадное положение в провинции Хамген, поскольку там действовали десятки отрядов общей численностью до 1000 человек. Потери наших солдат исчислялись уже сотнями..."

Даже эти краткие записи свидетельствуют, какой опасный очаг назрел на севере Кореи в лице корейских переселенцев русского Приморья и китайской провинции Цзяньдао. За три года зафиксировано 48 случаев перехода через границу только крупных отрядов (свыше 50 человек) "ыйбен". Сейчас, правда, там относительное затишье. Усиление воинских гарнизонов в городах, в первую очередь приграничных, политический нажим на русское правительство в связи с недопустимостью выступлений корейских повстанцев с их стороны, возымели действие.

Какие выводы можно сделать из анализа происходивших боевых столкновений? Набеги отрядов происходили, как правило, в летнее время и носили рейдовый характер, маршруты их, в общем-то, прослеживаемы. При наличии четко расставленной агентурной сети и оперативной связи их можно пресекать довольно быстро. Местное население не очень-то жалует, и это надо подчеркнуть, пришедших из-за кордона повстанцев, поскольку их временные набеги несут за собой суровые репрессии тем, кто их поддерживал.

В связи с этим тысячу раз прав майор Накамури, когда предупреждал, что возникновение очагов сопротивления непосредственно в самой Корее, появление местных отрядов "ыйбен" чревато самыми серьезными последствиями. Ибо с ними бороться будет гораздо труднее, поскольку их ударную силу будет составлять местное население.

Ким Чоль наверняка был осведомлен, что север Кореи еще до недавнего времени служил ареной ожесточенных стычек отрядов "ыйбен" с нашими войсками. Так что, если он действительно намеревался похитить бывшего императора и использовать его как знамя всеобщего восстания, то, несомненно, его путь лежал на север.

Тут я не могу удержаться от замечания в адрес Ким Чоля. Наивный человек! Столько лет находиться рядом с императором и не понять, что трусливый Ко Джонг никогда согласится подвергнуть свою жизнь опасности? Да если бы он хотел выступить против нас, разве у него для этого было мало возможностей?

Но как бы там ни было, следует еще раз изучить донесения "садовника", где говорится о посещении Ким Чоля разными людьми, проследить местонахождение бывших сослуживцев и взять на заметку всех тех, кто служит в северных провинциях. Никто не стал бы устраивать похищения, не подготовив предварительно тайную базу. Скорее всего, сообщники Ким Чоля и его старший сын тоже направились туда. Значит, в скором времени надо ждать оттуда известий.

Не удивлюсь, если на посланный мною запрос о Канг Чоле придет ответ, что такой уже не проживает по прежнему адресу. Опять же - проследить судьбу его сослуживцев: исчезнувшие, вне сомнения, примкнули к нему.

А вот младший сын Ким Чоля сейчас в Японии. Но на всякий случай тоже необходимо послать запрос. Если Донг Чоль там, то вероятнее всего, ничего не знает. Я бы тоже ничего не стал говорить близкому человеку о своих опасных планах, если бы не хотел, чтобы тот помогал мне. Но мы все равно обратим внимание на твоего отпрыска, Ким Чоль. Мы сделаем все, чтобы он ничего не знал о твоей судьбе и вырос патриотом Японии.

Со стороны Танаки было преступной оплошностью умертвить Ким Чоля. Пользуясь тем, что его сын в наших руках, мы могли бы заставить его рассказать обо всех планах. А теперь все концы обрублены.

Кавабуси рассказал мне подробно, как был схвачен Ким Чоль, как его пытали и как он погиб.

Танака спешил неспроста. Еще накануне событий от "наложницы" поступил сигнал, что готовится какое-то событие. Об этом, якобы, с таинственным видом намекал Кан Су Бок - вечно пьяный придворный шут и собутыльник Ко Джонга. Он читал стихи о журавле, которого держат в заточении, но который скоро обретет свободу и улетит в дальние края. Не случайно поэтому, Танака усилил охрану короля, заставив офицеров отдела принимать участие в ночных дежурствах. И все-таки прозевали момент появления Ким Чоля, мало того, при задержании не смогли обойтись без потерь.

Оглушенного "похитителя" связали и притащили в караульное помещение, где Танака сразу начал допрос. Но на все вопросы Ким Чоль молчал, стиснув зубы. И тогда последовала команда - избить. Четыре солдата охраны полчаса охаживали пленника кулаками и ногами. Их ярость была усилена гибелью сослуживцев, и поэтому они мало придерживались указания - наносить удары только по телу.

Три раза повторялась экзекуция, но так и не удалось разговорить пытаемого. Что ж, это не удивительно. Разве можно сразу сломить человека, который совсем недавно крушил мечом врага, испытал упоение и азарт боя. Его бы в одиночную камеру, чтобы ожидание пыток, неизвестность и воображение подточили волю, чтобы готовность к смерти сменилась жаждой жизни. Но Танака не признает таких тонкостей, ему кажется, что физической боли никто не сможет противостоять.

И можно представить, как обрадовался этот костолом, когда Ким Чоль вдруг заговорил. Когда после очередного настойчивого вопроса о цели тайного визита к королю, пленник открыл глаза и прошептал:

- Я хотел убить его.

Окрыленный Танака тут же спросил?

- Как ты проник в спальню?

- Там есть потайной вход.

- Ты нам его покажешь?

- Да... покажу, - еле шевелил разбитыми губами Ким Чоль. - Только... я успел захлопнуть дверь. Ее можно...

Тут Ким Чоль лишился сознания. Его окатили несколько раз холодной водой, прежде чем привели в чувство.

- Где, где находится потайной вход? - закричал Танака.

- Из приемной спальни... туда уже... нельзя попасть. Дверь... захлопнута...

Немало сил и времени понадобилось, чтобы то и дело впадающий в беспамятство Ким Чоль сумел внятно объяснить, что к потайному входу нет доступа из приемной короля, поскольку дверь захлопнута, и ее можно открыть только с другой стороны.

Танака ни на йоту не усомнился в правдивости сказанного, поскольку с самого начала уверовал, что целью проникновения во дворец было убийство короля. И тому, что он не задался вопросом - почему Ким Чоль отрезал себе путь к отступлению? - тоже есть объяснение. Танака - японец, а японцам свойственно ставить себя в такое безвыходное положение, чтобы выполнить задачу.

Лишь на рассвете удалось разглядеть лестницу, и посланные на крышу солдаты сообщили, что люк заперт изнутри.

- Там есть один секрет, - прохрипел Ким Чоль, вернувшись из забытья. - Поднимите меня наверх, и я покажу.

И солдаты, понукаемые офицерами, подняли веревками совсем ослабевшего корейца на крышу цитадели и положили рядом с люком. Ким Чоль долго не мог понять, чего от него хотят, а потом вроде просветлел лицом и попросил развязать руки. Танака велел исполнить просьбу. Ким Чоль медленно встал на ноги и показал рукой на край крыши. Все глянули туда - и тут изнемогающий от побоев человек в нескольких прыжках одолел расстояние до края крыши и бросился вниз, в воду.

Ошеломленные солдаты и офицеры открыли бешеный огонь по вынырнувшему беглецу. Стреляли даже после того, как голова Ким Чоля скрылась под водой. Особенно, говорят, неистовствовал обманутый Танака.

Труп не удалось сразу выловить. А начавшийся после обеда прилив и вовсе затруднил поиски.

Кавабуси еще поведал, что Ким Чоль, прыгая вниз, что-то кричал, вроде звал кого-то по имени. Интересно, кого?..

И, наконец, я не удивлюсь, если вдруг этот отважный и хитрый офицер вдруг объявится где-нибудь живой и невредимый..."


## Глава 11

.


По лесной дороге тащится телега, груженая хворостом. Вот уже неделя как сошли снега, и день ото дня весна все более властно вступает в свои права.

Полуденное солнце разморило возницу, одевшегося с утра потеплее. Его ватный халат расстегнут, а наушники мехового колпака забраны наверх. Весенний ветерок поигрывает выбившейся из-под головного убора косичкой, но ее владелец ничего не чувствует, ибо находится в том сладком состоянии дремоты, которое охватывает человека от монотонной езды, покоя и теплыни.

Возницу зовут Фу Линь, родом он из близлежащей деревни Чжунь, где испокон веков жили его предки, возделывая скупую маньчжурскую почву. От родителей достался ему небольшой клочок земли. За двадцать с лишним лет неустанного труда Фу Линю удалось увеличить его вдвое, приобрести лошадь и телегу. Так что в деревне он считался зажиточным хозяином, из числа тех, кто может позволить себе держать работника круглый год. Этот работник в данный момент собирал хворост, а Фу Линь отвозил его на свое подворье, удобно подремывая на телеге.

Лошадь, почувствовав свободу, плелась кое-как. И вдруг вовсе встала, понуро свесив голову.

Фу Линь очнулся и тут же дернул за вожжи:

- Ти, ти!

Лошадь вместо того, чтобы двинуться дальше, попятилась назад.

- Кнута захотела, негодница, - заворчал добродушно Фу Линь и взял в руки прутик. Но что-то заставило его сойти с телеги и пройти вперед.

На дороге сидел ребенок и, смеясь, пытался дотронуться до лошадиной морды. От изумления Фу Линь чуть не присел. Сон мигом слетел с него.

- Что за дела! - воскликнул он. - Неужели небо услышало наши молитвы?

Фу Линю было уже под сорок, но у него до сих пор нет детей. Чего только они с супругой не предпринимали, но проходил год за годом, а в доме так и не раздавались детские голоса. Они уже отчаялись. И вот их молитва услышана.

Ребенок увидел его и улыбнулся. На вид ему было годика два. Лицо круглое, глазенки искристые, точь-в-точь как на рисунках небожителях.

Фу Линь, охнув, бросился вперед и дрожащими руками поднял ребенка. Старая одежда, грязное лицо, руки и, особенно, запах давно немытого тела, исходивший от найденыша, отрезвили возницу.

- Разве может быть такое чудо? - разочарованно пробормотал он. - Но кто его тогда оставил на дороге?

У него, как и у многих крестьян, занятых трудом в одиночку, была привычка разговаривать с самим собой.

- Ты кто? - спросил он и вытянул ребенка перед собой. - Откуда ты взялся?

Карапуз что-то пролепетал и снова улыбнулся.

- Что, что ты сказал, малыш?

И снова Фу Линь ничего не понял из детского лопотания. Не выпуская ребенка из рук, он наклонился к дороге. Следы показывали, что ангелочек выполз из зарослей кустарника вдоль обочины дороги.

- Ты откуда? - спросил Фу Линь, повернув ребенка в сторону зарослей и тыча пальцем.

Маленький путешественник забарахтался в его руках, словно собрался взлететь.

Фу Линь шагнул в заросли, но не успел пройти и трех шагов, как впереди открылась лужайка, и он увидел лежащего мужчину.

- Опа-а, опа-а,* - запищал ребенок и снова забарахтался. (*Опа - отец по-корейски).

Когда его опустили на землю, он шустро подполз к мужчине и сел рядом. Фу Линь медленно подошел к ним.

Незнакомец лежал на боку, положив ладонь под голову и закрыв глаза. Другой рукой держался за бок. Несмотря на исхудавшее и изможденное лицо, заросшее черной щетиной, было заметно, что он молод. Истрепанная одежда местами порвалась и из дыр торчала грязная вата. На ногах добротные ботинки, хотя каблуки сильно стоптаны. Рядом валялись тощая котомка и сделанное из палок приспособление с наплечными ремнями для переноски груза. Видно, в нем он нес ребенка.

Все говорило о том, что человек этот много дней находился в пути.

- Эй! - позвал его Фу Линь. - Эй, очнитесь...

Мужчина никак не прореагировал на его слова. Тогда Фу Линь дотронулся до плеча и легонько потряс. Снова никакой реакции. И тут китаец заметил, что одежда в том месте, которую незнакомец прижимал рукой, побурела от крови.

Человек находился в беспамятстве.

Фу Линь изрядно попотел, прежде чем дотащил раненого до дороги и с большим трудом водрузил на телегу, решительно скинув свой груз. Потом сходил за оставшимися вещами. Собрался, было, тронуться, но передумал. Слез с телеги и обложил лежащего человека вязанками хвороста, а в образовавшийся колодец посадил ребенка.

- Мальчик, ложись, бай-бай, - сказал он с улыбкой и, приложив обе ладони к уху, наклонил голову и закрыл глаза.

Маленький человечек тоже улыбнулся в ответ и послушно лег рядом с мужчиной. Он не издал ни писка, когда его сверху заложили вязанками хвороста.

Фу Линь не хотел, чтобы кто-то увидел, как он привез домой незнакомца с ребенком. Решительно тронул лошадь, грозно прикрикнув. Машинально поигрывая вожжами, крепко призадумался.

Он догадался, что человек за его спиной - не китаец, а, скорее всего кореец, судя по приспособлению для перетаскивания грузов на спине. Такими носилками китайцы тоже пользуются, но они сделаны несколько по-другому.

Фу Линь встречал корейцев, перебиравшихся через их деревню в сторону России. Их всегда можно узнать по одежде, головному убору. Этот же одет так, что с первого взгляда и не определишь его национальность. Да и ботинки сбивают с толку. Переселенцы обычно бредут в лаптях. И идут группами.

И все-таки он - кореец. И, возможно, бредет не в Россию, а из России. Может быть, он из числа тех, кто промышляет панты или ищет женьшень в Уссурийской тайге и на обратном пути подвергся нападению грабителей?

Маловероятно, засомневался Фу Линь, - кто же ходит в тайгу с ребенком? Тогда, может...

И тут возница вспомнил, что тощая на вид котомка была довольно тяжелой. Неужели там... золото?! Нет, там было что-то продолговатое. Оружие!

Фу Линь пожалел, что не проверил содержимое котомки. Но сейчас он уже твердо уверился: в матерчатом мешке находится оружие.

Значит, этот человек бежал из Кореи. Тут может быть только одна причина - нелады с японскими властями. Рана на боку, ботинки, снятые, скорее всего, с какого-нибудь убитого солдата, котомка с оружием...

Итак, он везет домой опасность. Потому что неизвестно, кто этот человек. Надо ли о нем доносить властям? Если это сделают другие, то неприятностей не оберешься.

Доносить или не доносить?

Ясно пока одно: оставить его в лесу Фу Линь не мог. Так не поступают с раненным человеком да еще с ребенком на руках. А малыш-то, какой молодец, выполз на дорогу и остановил лошадь!

А ведь может так случиться, что этот мужчина вдруг умрет! От этой мысли Фу Линю стало жарко. И мальчуган, ах какой славный мальчуган, останется у них...

Лучше пока не спешить с доносом и все сделать так, чтобы никто не знал...

Фу Линь вытер рукавом внезапно вспотевший лоб.

А если не умрет? Что ж, тогда Фу Линь сделает все возможное, чтобы он побыстрее выздоровел и продолжил свой путь. Один...

Один? Фу Линь так испугался этой мысли, что оглянулся. Да, один...

Для этого надо жену сразу отправить с мальчуганом в соседнюю деревню, к дальней родне, и наказать, чтобы не смела возвращаться без его сообщения. А этому, если очнется, сказать, что никакого ребенка с ним не было.

Приняв такое решение, Фу Линь соскочил с телеги и зашагал рядом. Дорога как раз пошла вверх, и он старательно поддерживал вязанки хвороста. Сразу за подъемом показалась деревня. К его фанзе вела узкая улочка, по обеим ее сторонам просыхали от зимней влаги маленькие квадратики рисовых чеков.

Если на деревню смотреть с высоты, она походила на большую шахматную доску, где дома, разбросанные посреди разлинованных полей, обозначали бы фигуры. Так, самое большое строение принадлежало местному богатею и, подобно королю, возвышалось в центре. Жилище Фу Линя - с фланга, как и полагается средней фигуре.

Он проехал к дому, никого не встретив, и в этом узрел добрый знак. Во дворе первым делом убрал верхний ряд хвороста. Мужчина по-прежнему был в беспамятстве, а мальчуган, тесно прижавшись к нему, спал.

Скрипнула дверь, и в проеме показалась жена, Ма Цзинь. На ее лице - знакомая Фу Линю вот уже пятнадцать лет легкая загадочная улыбка, в которой смешались и нежность, и печаль, и еще что-то такое, чего не в силах понять мужчина. Синий простеганный халат плотно облегал ее все еще по-девичьи стройную фигуру. Лучи солнца отражались в черных, как смоль, волосах.

Как всегда, Фу Линь почувствовал острую нежность к Ма Цзинь. Не в пример многим китайским мужчинам, купившим себе жен, он женился по любви. Он не только любил, но и был любим. И поэтому не хотел заводить наложницу, чтобы та родила ему наследника рода. Он все еще не терял надежду, что у них с Ма Цзинь будет ребенок.

Жена подошла к нему, чтобы помочь, но необычное выражение лица мужа заставило ее вопросительно приподнять тонкие брови.

- Что-нибудь случилось, Фу?

Муж приложил палец к губам, а потом скинул с телеги вязанку хвороста.

Вид мужчины с ребенком поразил женщину. Но она не охнула, не засыпала вопросами, ибо была не из суетливых.

Фу Линь осторожно взял ребенка и передал жене.

- Отнеси в дом и приготовь место для мужчины.

Она кивнула, неумело прижала маленькое тельце к груди и пошла к крыльцу.

Прежде, чем переносить раненого, Фу Линь огляделся кругом, чтобы убедиться в отсутствии посторонних взглядов. И только после этого взвалил на плечо бесчувственное тело. Жена предусмотрительно оставила дверь открытой, и он без особого труда протиснулся через узковатый проход.

Китайская фанза среднего пошиба состоит обычно из одной - двух комнат. Входная дверь сразу ведет в центральное помещение, самое просторное, поскольку совмещает в себе и кухню, и гостиную, и спальню. Очаг расположен ниже уровня пола, устланного каменными плитами. Дым проходит под ними, отдавая тепло. Для людей, которые сидят, едят и спят на полу, такой обогрев существенен.

Жена уже приготовила постель. Вдвоем они раздели и уложили незнакомца, и Ма Цзинь занялась раной. Она приготовила тазик с теплой водой, белый кусок тряпки и ножницы. Ее движения, как всегда, были спокойны и уверенны.

- Где ребенок? - спросил Фу Линь.

- В той комнате. Так и не проснулся, бедняжка. Грязный такой, а симпатичный. Где ты их встретил?

- Возле двух камней. Лошадь вдруг остановилась, я глянул и ахнул. Мальчишка выполз прямо на середину дороги... Вот я перепугался до смерти!

Ма Цзинь улыбнулась краями губ, но в этой улыбке не было и тени насмешки над слабостью мужа. Просто она представила описанную картину и подумала, что и сама бы испугалась такой встречи.

Рана на боку мужчины была несерьезной. Пуля прошла навылет, не задев жизненно важных центров, и в других условиях рана зажила бы быстро. Но долгий путь, грязь, отсутствие лечения и усталость привели к сильному воспалению.

- Фу, помнишь, ты в прошлом году варил мазь для дровосека Ко? Он еще поранил ногу топором...

- Да, да, - закивал Фу Линь.

- Тебе, наверное, надо съездить обратно в лес, так что дай мне пока сухую ромашку. Я хочу промыть рану.

Она опустила сухой пучок травы в кипяток. Затем намочила тряпочку, чуть выжала и провела по запекшейся крови. При этом невольно дотронулась пальцами до исхудавшего тела.

- Надо же, весь горит... Вдруг умрет у нас...

Последняя фраза заставила Фу Линя вздрогнуть. Он встал.

- Батрака я отпущу домой и скажу, что он может отдохнуть несколько дней.

Жена бросила на него молниеносный взгляд и отвела глаза. Она, конечно же, поняла глубинный смысл слов мужа, но ей не хотелось, чтобы он высказал его вслух.

У двери Фу Линь потоптался и вымолвил вполголоса:

- Ма, если он не придет в себя, тебе лучше на рассвете уехать к тетушке Моа.

- Фу, давай поговорим об этом вечером. Да, не забудь спрятать куда-нибудь надежно вещи этого несчастного корейца.

"И как это она догадалась, кто он?" - подумал Фу Линь без особого удивления. За годы совместной жизни он не раз был свидетелем ее необыкновенной проницательности.

Во время поездки он еще раз тщательно продумал дальнейшие действия по отношению к раненному незнакомцу. Нет, его смерти никто не желает. Но если умрет, ребенок не будет сиротой. Выживет, - что ж, и тогда всякое может случиться. Вдруг сам захочет оставить мальчугана. Маловероятно, конечно, но ведь в жизни всякое бывает.

Он обернулся еще засветло. Раненый лежал, укрытый толстым одеялом, и, видно, так и не пришел в себя. А из соседней комнаты раздавался веселый голос жены, перемежаемый заливистым детским смехом. Сердце Фу Линя сжалось от нахлынувшей нежности, из глаз чуть не брызнули слезы. Он поспешно сдернул с себя ватник, присел рядом с больным и прислушался к его дыханию. Оно было прерывистым и очень неспокойным.

"Может, пошло на пользу лечение жены", - подумал Фу Линь и, заметив высунувшуюся из под одеяла руку, решил проверить пульс.

Сердце незнакомца стучало слабо. А вот температура, похоже, спала.

Фу Линь невольно осмотрел чужую ладонь. Предвечерний закат, пробивающийся через белую бумагу небольшого окна, четко высветил линии жизненной судьбы незнакомца. Много страданий, много любви и недолгий век. Ах, если бы знать, сколько лет отпущено этому человеку, тогда не пришлось бы сейчас Фу Линю терзаться из-за двойственных чувств.

Он внимательно пригляделся к незнакомцу. Большой лоб, широко расставленные глаза, плотно сжатый рот. Щетина скрадывала возраст, но гладкая кожа лица и рук указывала на молодость. "Двадцать четыре-двадцать пять, не больше", - подумал Фу Линь,

- А вот и папа Фу пришел, - раздался голос жены. Она вошла в комнату с малышом. Его ручонки доверчиво обвивали шею женщины. - Сыночек, скажи - папа Фу. Папа Фу-у...

- Папа Фу, - повторил малыш.

Лицо Ма Цзин озарилось улыбкой. Давно не видел Фу Линь свою жену такой веселой. И хотя он тоже улыбнулся, на душе у него было неспокойно. Кивая в сторону лежащего мужчины, спросил:

- Он не приходил в себя?

- Нет, - ответила жена. - Но я почему-то уверенна, что он выздоровеет.

- Все равно на рассвете ты с ребенком уйдешь к тетушке, - сказал упрямо Фу Линь. - А сейчас я сварю мазь.

Почти час он колдовал над плитой, перемешивая пахучее варево, пока, наконец, оно не стало вязким. Чтобы быстрее остыло, выставил котелок за дверь. Попутно сварил жидкую кукурузную кашу на ужин, приправив ее сушенными черными древесными грибами.

Малыш ел жадно, почти не прожевывая пищу. Фу Линь с грустной улыбкой наблюдал, как жена усердно дует каждый раз на ложку, прежде чем поднести ее ко рту ребенка.

После ужина они перевязали раненого, обильно наложив мазь на простреленный бок.

- Фу, надо бы переодеть его в чистое белье, - сказала жена. - Я приготовила твою старую рубашку и штаны. Ты это сделай сам, а я уложу малыша.

Фу Линь не спеша раздел корейца, стараясь не задеть рану. Несмотря на истощенность, торс незнакомца поразил его великолепной мускулатурой. Судя по пропорционально развитым группам мышц живота, плеч и предплечий, их обладатель много занимался физическими упражнениями. На правой груди - длинный косой шрам, скорее всего, от сабельного удара.

"Кто ты, каким ветром занесло тебя в мой дом? - подумал Фу Линь. - Но кем бы ни был, ясно одно, ты - не крестьянского роду-племени".

Переодев раненого, он снова посмотрел на лицо неожиданного гостя. Интересно, что чувствуют люди в беспамятстве, где витает их разум в этот момент, будут ли они что-нибудь помнить, когда очнутся?

То были для Фу Линя отнюдь не праздные вопросы.

Он встал затемно. Только что пропели вторые петухи. Разбудил жену. Она без лишних слов быстро собралась. Ребенок так и не проснулся, когда его одевали в шерстяную женскую кофту, водружали на спину Ма Цзинь, а сверху еще укутали теплым пледом.

Вышли во двор. Ночью выпал иней, подморозив землю, и обледеневшая корочка хрустела под ногами. Фу Линь нашел подходящую палку и протянул жене.

- Возьми вместо посоха, - предложил он и посоветовал: - Темно и скользко, так что будь осторожна.

Предупреждение было излишним, но надо же было что-то сказать, дабы заглушить голос совести. Оба хорошо сознавали несовместимость данного поступка с их понятиями о добре и честности и в другой ситуации даже подумать не могли о таком шаге.

- Если он все-таки придет в себя и спросит о ребенке, что ты ему скажешь, Фу? - спросила Ма Цзинь.

- Я скажу ему правду, - ответил, чуть помедлив, муж. - Но ты не вздумай вернуться сама, без моего известия.

- Слушаю и повинуюсь, - улыбнулась она. - Ну, я пошла.

- Счастливого пути, Ма! Все будет хорошо.

Что имел в виду Фу Линь под словом "хорошо" он и сам не знал.

Ма Цзинь пошла от него легким быстрым шагом и тут же исчезла в темноте. Фу Линь постоял еще немного, запахнув халат и скрестив руки. Неожиданно вспомнил свое давнишнее желание - иметь жену с маленькими ступнями.* (В Китае была традиция с детства бинтовать ноги девочкам, чтобы у них были маленькие ступни). Это так трогательно и беззащитно. Такие женщины, правда, требуют много заботы и внимания, что по карману лишь богатым мандаринам, но разве запрещено мечтать. Теперь-то он, конечно, никогда не променял бы Ма Цзинь ни на какую куколку, будь даже у нее самые маленькие ступни во всей Поднебесной. Да и на что крестьянину женщина-игрушка, когда столько дел по хозяйству. И как бы она сейчас ковыляла с ребенком на спине? С ребенком, который, может статься, будет их сыном, помощником и наследником.

Он вернулся в дом. Поправил фитиль светильника. Не в его крестьянской натуре жечь масло всю ночь напролет, но мало ли что может случиться до рассвета. Вдруг раненый очнется и позовет на помощь. Пусть лучше горит фитилек, а он сам перетащит постель сюда и ляжет рядом.

Фу Линь так и сделал. И только тут заметил, что дыхание раненного стало спокойным тихим. "Значит, выживет", - подумал он с облегчением.

Но сон не шел к нему. То представлял, как бредет сейчас жена по скользкой дороге до тетушкиной деревни, а это ни много, ни мало - двадцать с лишним ли. И летом-то туда добираешься часа за два, а зимой - клади все четыре. То прислушивался к ровному дыханию рядом лежащего мужчины, и в который раз думал - почему судьба свела этого корейца именно с ним?

Лишь под утро Фу Линю удалось чуточку вздремнуть. И снилось ему весеннее рисовое поле: он по колено в теплой воде, а рядом его маленький сын, неумело, но старательно втыкающий нежные стебельки рассады в чистую водную гладь. Мальчуган старается повторять его движения, но строчки у него получаются неровные, как детские строчки иероглифов. И хочется поддержать, помочь, но житейская мудрость советует не делать этого, потому что самостоятельность - это главное для мужчины.

И вдруг все смешалось. Откуда ни возьмись, поднялся сильный ветер. Он сорвал с головы соломенную шляпу и погнал ее по зарябившей воде. И тут он с ужасом замечает, уносится не шляпа, а его сын, который, закрыв лицо маленькими ручонками, что-то кричит.

Фу Линь открыл глаза и замер. Раненный мужчина, присев, смотрел на него в упор.

Несколько секунд длилось молчание, а потом незнакомец разлепил губы. Негромкая фраза была произнесена на непонятном языке. Судя по интонации, он спросил о чем-то. О чем? О чем может спросить человек, оказавшийся в незнакомой обстановке? Конечно же - "где я?".

- Вы находитесь в моем доме, - выпалил скороговоркой Фу Линь, но тут же, справившись с волнением, произнес медленно и раздельно: - Это мой дом. Меня зовут Фу Линь. Фу Линь.

Он повторил свое имя дважды и похлопал себя по груди.

Мужчина нахмурился, но тут же разгладил лицо.

- Чина?

- Да, да, чина, - обрадовано закивал хозяин. - А вы каули?

Слово "каули", означающее по-китайски "кореец", видно было знакомо гостю, поскольку тот утвердительно кивнул головой. Фу Линь забеспокоился:

- Вы говорите по-китайски?

Брови мужчины сдвинулись к переносице, потом последовало отрицательное покачивание головой.

Фу Линь облегченно вздохнул, поскольку испугался, что его сейчас в упор спросят про ребенка, и он вынужден будет сказать правду.

Мужчина вдруг поднял руку и выпрямил сначала один палец, потом два, три, а потом показал на постель.

И снова Фу Линь понял его. И показал пять пальцев. Что его побудило так поступить, он и сам не знал.

Ответ поразил мужчину. Он задумчиво кивнул головой и сжал губы.

"Сейчас спросит про ребенка", - подумал с тревогой Фу Линь и не ошибся.

Мужчина приподнял ладонь над полом, затем руками показал, как качают детеныша. Потом постучал пальцем по груди. Он повторил это дважды, глядя в упор на собеседника. И в этом взгляде было столько надежды, что Фу Линь чуть не сказал правду. Но он уже зашагал по дороге лжи, и возврата назад не было.

Фу Линь покачал головой и, давая понять, что отлично понял вопрос, ткнул пальцем в сторону мужчины и поднял его вертикально. Что, мол, тот был один.

Незнакомец зажмурил глаза, с трудом проглотил подступивший комок и сжал руки в кулак. Фу Линь был ни жив, ни мертв: не дай бог когда-нибудь еще раз оказаться в подобном положении. Только ради жены он решился на такое, только ради Ма. Чтобы лицо ее снова озаряла счастливая улыбка кормящей матери. "Прости меня, чужестранец, - молила его душа. - Прости. Но ведь ты так молод, и у тебя еще будут дети, а у нас... Все-таки я спас тебе жизнь... Пусть это малая плата за мою чудовищную ложь, но прости..."

Сломленный печальным известием, человек уполз под одеяло, словно в раковину, и затих.

Фу Линь полежал еще немного и решил встать. Налаженный ход жизни крестьянского двора требовал ежедневной подзарядки. Надо напоить лошадь, подогреть варево для свиней, задать корм курам, покопаться на огороде, перебрать семенной картофель, словом, дел не перечесть. Как и в любой семье, супруги Фу делили обязанности, и каждый знал, что делать. Теперь же все придется делать одному, так что некогда нежиться в постели. Да оно и к лучшему: привычная работа отвлекает от тревожных дум и волнений.

То, что испытывал Фу Линь, не было страхом перед физическим возмездием. Хотя от незваного гостя можно было ожидать чего угодно, судя по оружию и сабельному шраму на груди. Но, тем не менее, он не походил на человека, который может наброситься с кулаками и бранью. Такой может испепелить взглядом, уничтожить презрительным словом и уйти, поселив в душе обманщика вечный стыд и унижение за содеянное. И это тоже было страшно.

Покончив с кругом утренних обязанностей, хозяин вошел в дом и встал на пороге, привыкая к полумраку в комнате. При виде его незнакомец присел и кивнул головой. При этом чуть смущенно улыбнулся. И эта слабая улыбка чрезвычайно обрадовала Фу Линя.

- Как вы себя чувствуете... э-э, господин?

Фу Линь и сам не понял, почему он избрал такую почтительную форму обращения. Скорее всего, магическую роль сыграл взгляд чужестранца, полный достоинства и благородства.

Вопрос не был понят, но хозяина это не смутило. Он показал рукой, не хочет ли тот поесть.

Незнакомец снова улыбнулся. Ткнул себя в грудь и произнес:

- Канг Чоль.

Хозяин ответил точно таким же жестом и тоже представился:

- Фу Линь.

Оба снова улыбнулись. Фу Линь опять спросил, не хочет ли тот поесть.

Канг Чоль сделал движение, словно набрасывал на себя одежду. И показал на дверь.

"Хочет во двор", - догадался Фу Линь и закивал головой. Сдернул с вешалки старый стеганый халат и подал гостю.

Канг Чоль встал, и стало заметно, как маловаты ему хозяйские штаны и рубашка. Он накинул халат, сунул ноги в ботинки и шагнул в предусмотрительно открытую дверь.

Свежий шальной воздух оглушил его. "Пять дней, неужели пять дней я уже здесь, - подумал он. - Ничего не помню. Только лес, дорога и сыночек, прижавшийся к спине. Куда же ты делся, Чоль Су?"

Канг Чоль отрешенно оглядел двор, вспомнил, зачем вышел на улицу, и обернулся к хозяину. Фу Линь сразу понял, чего тот хочет, но замешкался с подсказкой. Дело в том, что в яме под туалетом он, как и многие жители деревни, держал свинью, которая могла если не напугать, то сильно шокировать непривычного посетителя. Но поскольку и предложить гостю справить нужду за забором он не мог, то обречено показал на строеньице в углу двора. А сам поспешил в дом готовить завтрак.

Он поставил на плиту вчерашнюю кашу из размолотой кукурузы и решил сварить пару яиц. Вода уже закипела, когда Канг Чоль вернулся. Лицо и руки его были влажными от воды. "Видно, ополоснул в бочке", - подумал Фу Линь и вспомнил, что сам еще в суете дел даже не умывался.

Он подал гостю полотенце. Тот утерся и пригладил длинные волосы. Теперь это был совсем другой человек - вставший после болезни и побывавший на свежем воздухе. А неожиданная встреча со свиньей, видать, даже чуток развеселила его.

Они сели за завтрак. К каше и яйцам Фу Линь добавил салат из редьки вперемежку с маринованными побегами папоротника. Так что стол по крестьянским меркам получился вполне приличный.

"Хотя, кто его знает, к каким изысканным яствам привык этот молодой человек", - подумал было Фу Линь, но увидев, как тот с аппетитом уплетает его стряпню, остался доволен. И старался не смотреть на гостя, чтобы не смущать.

Отправив последний кусок в рот, Канг Чоль почувствовал, что надо как-то отблагодарить хозяина. Он знал несколько китайских слов, но среди них не было такого нужного, как сейчас, понятия "благодарю". Но на ум пришло нечто родственное.

- Хо, - сказал он и показал большой палец. - Дадады хо!

Что означало "хорошо, очень хорошо".

Фу Линь изумился и снова внутренне сжался. Что если все-таки этот кореец хоть немного да знает китайский и начнет расспрашивать о своем ребенке? Ладно бы его одного, он как-нибудь выдержит. А если пойдет к соседям и выяснит несколько странных моментов - неожиданный отъезд жены и исчезновение батрака. Значит, надо как-то объяснить гостю, чтобы тот реже выходил из дома, а позже и вовсе поторопился покинуть деревню.

- Канг Чоль, - сказал Фу Линь, с трудом выговаривая непривычное имя. Показал на дверь и, двумя пальцами изобразив походку человека, покачал головой. - На улицу не надо. Пухо, дадады пухо.

"Пухо" - означало "нехорошо". "Дадады пухо" - соответственно "очень нехорошо".

Канг Чоль кивнул и с трудом подавил зевок, деликатно прикрыв рот ладонью. Сытный завтрак после многих дней недоедания, усталости и лишений уморил его.

Фу Линь показал на постель и сказал:

- Бай-бай.

Гость послушно залез под одеяло.

А хозяин снова глубоко вздохнул и озабоченно принялся убирать посуду.


## Глава 12.


Канг Чоль хотел по привычке укрыть сына, обнять и прижать к себе, но рука вместо маленького живого комочка скользнула по пустоте. Он открыл глаза и сразу вспомнил все. Боль утраты заставила сжать зубы.

Он спал недолго, но очень крепко. Впервые за последние месяцы ничто не тревожило его сознание во сне. И если бы не отсутствие Чоль Су...

"Где же ты сейчас, мой мальчик? - прошептал он. - Когда же я потерял сознание, и что мне в последний момент запомнилось? Какая-то лужайка возле дороги... Еще продирался туда через кусты. Там я, скорее всего, и упал. А сынок, видно, выполз на дорогу и кто-то его подобрал..."

Если это так, то он найдет Чоль Су. Куда страшнее думать, что мальчика мог унести дикий зверь. Волк, например, или, еще хуже, тигр, который, вполне мог забрести в эти края из уссурийской тайги.

"Надо будет спросить у хозяина дома, - подумал он. - Постой, как же его зовут? Фу Линь? Да, Фу Линь... Какой славный китаец, лицо бесхитростное и немного напуганное... Немудрено, вид-то у меня, наверное, был страшенный... Как же он меня обнаружил? И куда делась моя котомка? Там же был маузер!"

Вспомнив про оружие, Канг Чоль приподнялся и обвел взглядом комнату, словно надеялся вдруг обнаружить где-нибудь в углу свои вещи. Ничего. Зато на стене он увидел картину, исполненную тушью: море, острова и маленький парусник. Сбоку в две вертикальные строки выстроились иероглифы, трудно различимые. "Надо будет, потом прочитать, - подумал он. - Скорее всего, что-нибудь про попутный ветер, удачу и счастливое возвращение".

Да, ветер был попутный, удача переменчивой, а возвращения, увы, видимо, долго не будет. Разве можно считать везением то, что он остался жив, когда друзья погибли? Когда неизвестно, что с отцом, когда пропал сыночек...

"Надо встать, найти хозяина и пойти с ним на то место, где он нашел меня, - теребил его внутренний голос. Но другой, тот, который вечно возражает, стал успокаивать: - Подожди, это успеется, надо окрепнуть. Если прошло пять дней, то час-два уже не играют роли. Лучше вспомни, вспомни все, как было. Просей прошлое, как говорят философы, сквозь сито настоящего, и ты выловишь будущее".

Поначалу все складывалось удачно. В назначенный день - пятнадцатого числа шестого месяца по лунному календарю - парусник Канг Чоля на волне прилива вошел в устье реки Хан и бросил якорь возле деревни Канхва, чуть ниже впадения реки Имдин. Добрались без особых приключений - сказалась многодневная тренировка под руководством опытных моряков. На борту кроме Канг Чоля - четверка верных друзей. Трое из них совершили далекое путешествие на север: особенно досталось Ким Ман Гиру, который добирался аж до Чхондина, расположенного почти у самой границы с русским Приморьем. Все они привезли добрые вести, которые наверняка обрадуют отца.

Единственное отступление от намеченного плана - сын Чоль Су. Канг Чоль так и не смог решиться отвезти его к тетушке. Хотя отец скрыл от него свой замысел, Канг Чоль кое о чем догадывался. И ясно понимал, что после операции, когда они будут уходить на север, у него не будет ни времени, ни возможности забрать Чоль Су. А потому и решил, что бы ни случилось, сын будет рядом с ним.

Два якоря надежно удерживали лодку. Парус был спущен, а кормовое весло вынуто из уключины. На дне лодки под навесом уютно посапывал Чоль Су. Рядом горел потайной сигнальный фонарь.

Каждый из команды хорошо знал свои обязанности. На всякий случай под рукой - два револьвера и японский карабин. Патронов, правда, всего два десятка, но имелось еще и холодное оружие, которое можно с успехом применить в абордажном бою.

Прилив все усиливался. Неизбежный при этом свежий бриз с моря гнал ощутимые волны, бесцеремонно кидавшие парусник то вверх, то вниз.

- Никого еще не укачало? - спросил веселым голосом Канг Чоль, чтобы разрядить напряженное ожидание. - Ман Гир, ты у нас самый молодой матрос, как себя чувствуешь?

- Нормально, - ответил тот, полуобернувшись и приложив ладонь рупором ко рту. Он сидел на носу с подветренней стороны и был за впередсмотрящего.

- А ты как, Сам Бель?

Че Сам Бель - самый молодой среди них и потому все относятся к нему с особой заботой. Его задача - оберегать ребенка и фонарь.

- На меня качка не действует, ведь я же родился в море.

Такой факт действительно был в его биографии восемнадцать лет назад, когда родители Сам Беля перебирались из Пусана в Сеул на судне. Роды произошли вечером, и на небе как раз зажглись три звезды, в честь которых и был назван ребенок.* (*"Сам бель" по-корейски означает три звезды).

Следящих за якорями Канг Чоль не стал отвлекать: у Ду Бона и у И Соля забот хватало. Они то и дело стравливали концы канатов и тут же крепили их, пока прилив снова не натягивал поводки, которыми был стреножен парусник

Серпик луны то появлялся, то исчезал. Мерцавшие вдалеке огоньки деревни погасли давно. Брызги волн уже не доставляли удовольствия, поскольку стало довольно свежо.

Вдруг порывы ветра стали понемногу стихать, заметно уменьшилась и качка.

- Ну, Ман Гир, теперь надо смотреть в оба, - сказал Канг Чоль, сам не спуская глаз с темной водной глади, тускло рябившей под ущербной луной. Хотя отец четко сказал, что ждать их надо на отливе, - мало ли что может случиться.

- Такой ночью хорошо клюет камбала, - услышал он негромкий голос И Соля, который, освободившись от необходимости постоянно следить за якорем, переместился с кормы поближе к нему. - Родители запрещали мне ходить с крестьянскими детьми на рыбалку, а я все равно убегал с ними.

- А меня отец сам брал на рыбалку, - охотно поддержал разговор Канг Чоль. - Не часто, правда, но каждая запомнилась надолго.

- Твой отец вообще особенный человек, - в словах товарища сквозило явное восхищение. - Если бы он служил в линейных частях, то стал бы прославленным генералом.

- Может быть, - ответил Канг Чоль. Ему было приятно слышать такие речи об отце. - Но я как-то не могу его представить в роли человека, посылающего на смерть людей. Он ведь и солдат никогда не бил...

И Соль смутился, поскольку в словах друга ему почудился отголосок их давнишнего спора. Старшие офицеры полка считали рукоприкладство непременным атрибутом воинской службы, тогда как молодежь разделилась по этому поводу на два лагеря. Канг Чоль с первых же дней службы был непримиримым противников старорежимных порядков. И когда однажды И Соль ударил одного нерадивого солдата, они сильно повздорили. "Нельзя бить человека хотя бы потому, что он не может тебе ответить тем же. Это подло! " - сказал тогда Канг Чоль убежденно.

Сейчас он понял, почему замолчал И Соль. Нашел его руку и сжал.

- Когда надо выполнить приказ, от которого зависит судьба сражения, все средства хороши. В опасную минуту мы кричим "мансе"* (*Мансе - "ура") и преодолеваем страх. А если еще нас подтолкнут сзади прикладами или выстрелами, то мы помчимся вперед как пули. Но вот как сделать, чтобы каждый солдат сражался не из-за боязни наказания?

- Как?

Канг Чоль повернул голову к товарищу.

- Вот мы с тобой знаем, за что будем драться, верно? Нам страшно, но мы преодолеваем страх и идем. Потому что верим и знаем за что. Мы не хотим быть рабами у японцев - вот наша убежденность и сила. Когда солдат знает, за что воюет, он непобедим.

- А японские солдаты знают, за что воюют?

- Да. Им внушили, что Япония должна захватить Корею, Китай и тогда она, а значит и их семьи, близкие смогут жить спокойно, богато и мирно.

- Хе, - усмехнулся И Соль. - За наш счет, да?

- Вот именно, - улыбнулся Канг Чоль. - За наш счет. А нам японцы внушают, что так для корейцев лучше.

- Собаки! - выругался И Соль. - Они еще горько пожалеют об этом!

- Это будет не скоро, - охладил пыл товарища Канг Чоль. - Погоди - ты чувствуешь, как разворачивает лодку? Давай к якорю, начинается отлив!

Отлив в устье реки всегда сильнее прилива, поскольку усилен течением самой реки. Якорные канаты могли не выдержать и, чтобы уменьшить напор, надо было парусник все время держать носом против быстро несущейся воды. Канг Чоль бешено заработал кормовым веслом.

В противоборстве с отливом как-то отодвинулась тревога, зародившаяся в душе у Канг Чоля из-за долгого ожидания.

- Вижу огонь! - вдруг раздался голос Ман Гира. И действительно, вдалеке мигнул слабый свет.

- Снимаемся с якоря, быстро! - скомандовал Канг Чоль. - Ман Гир, помоги Ду Бону. Сам Бель, дай сигнал фонарем.

Сам он бросился на помощь И Солю. В четыре руки они с трудом подняли якорь со дна. Парусник стало разворачивать к берегу. Канг Чоль поспешил назад к рулевому веслу.

Фонарь на лодке отца мигнул несколько раз и стал приближаться.

Раз-два, раз-два... Длинное весло было сработанно из крепкого дерева: гнулось дугой, но не ломалось. Вот уже вырисовались очертания выплывающей из темени лодки, фигура, держащая фонарь. Отец, видать, на корме за веслом.

Осторожно приблизились, еще мгновение - и борта двух посудин притянуты друг к другу крепкими руками.

- Это ты, Чанг Хо, - радостно воскликнул Кан Чоль и, увидев на корме фигуру, спросил: - Это вы, отец?

В ответ - тишина. И только тут Канг Чоль понял, что обознался.

- Мужайся, Канг Чоль, - ответил Чанг Хо. - Твоего отца нет с нами.

- Как нет? Что случилось?

- Он не спустился с крепости. Были выстрелы... Мы ждали до последнего момента...

- Перебирайся к нам, - с трудом вымолвил Канг Чоль после паузы. - А это кто с тобой?

- Лодочник... Он остается, - сказал Чанг Хо и быстро перебрался на парусник.

- Слушай, лодочник, там впереди полоса прибоя, - крикнул Канг Чоль. - Тебя может выбросить на мель.

- За меня не беспокойтесь, - раздалось в ответ. - Отпускайте лодку и счастливого плавания!

- И тебе счастливого возвращения!

Течение и темнота тут же разъединили два суденышка.

- Поднять парус! - скомандовал Канг Чоль суровым голосом и крепко сжал кормовое весло.

Отец, отец! Что случилось, почему вы остались? И куда это мы несемся без вас? Неужели вы убиты или, что еще хуже, схвачены, и враги сейчас пытают вас?

Канг Чоль стиснул зубы. Глаза затуманились слезой, и он яростно провел ладонью по лицу. Не время горевать и расслабляться: впереди встреча с морем, которое всегда хлесткими волнами встречает пресный речной поток и все, что он с собой несет.

- Держитесь! - крикнул он, заметив пенную полосу бурлящего водораздела. - Сам Бель, возьми мальчишку на руки и ложись на дно!

Парусник ласточкой взлетел над бурунами. Удары волн, казалось, вот-вот разнесут его в щепки. Потом началось стремительное падение, от которого замерло дыхание. И снова взлет. Как на качелях. К этому привыкнуть нельзя - или страх, или упоение.

Несколько минут яростного противоборства двух водных стихий - и опасность миновала, вызвав у членов экипажа облегченный вздох. Пошли ходко и плавно: оглохшие от напряжения уши отпустило и стало слышно, как вода привычно хлюпает по борту.

"Пронесло", - подумал Канг Чоль. Оглядел парусник и спросил:

- Все живы - здоровы?

Он все еще был возбужден азартом схватки с морской стихией, но тут же вспомнил об отце.

- И Соль, замени меня... Держи курс прямо вон на ту звезду, а я поговорю с Чанг Хо.

Канг Чоль прошел к мачте, по пути заглянув под навес. Мальчишка продолжал крепко спать на руках у Сам Беля.

Чанг Хо сидел под мачтой один. При виде Канг Чоля привстал и подал руку.

- Садись сюда, - сказал он и сжал ладонь друга. - Мужайся, Канг Чоль...

- Рассказывай, не тяни душу, - взмолился тот. - Какая крепость? Почему отец пошел туда ночью?

- Я так думаю, он хотел встретиться с королем, - ответил Чанг Хо. - Чтобы убедить его бежать вместе с нами.

- Он говорил тебе об этом?

- Нет, он вообще не посвящал нас в свои планы...

- Тогда почему ты решил, что отец хотел похитить короля?

- Я же не слепой, Канг Чоль. Если бы он хотел просто встретиться, что ему мешало попросить аудиенции? А он, знаешь, какой избрал путь? По отвесной стене со стороны канала... Он специально тренировался в деревне Самчок. По ночам. Соорудил бамбуковые лестницы, которые вставлялись одна в другую. А крепил их, вбивая в стену железные костыли. И взобрался! Никогда бы не поверил, если бы сам не видел, - в голосе Чанг Хо сквозило восхищение.

Подошли Ман Гир и Ду Бон.

- Но что случилось дальше?

- Через люк на крыше твой отец проник в башню. Потайной ход, оказывается, проложен внутри крепостной стены. Где-то посередине, на высоте примерно трех метров имеется еще один люк. Он открыл его и посветил нам факелом. Мы, как он велел, передвинулись с лодкой под этот выход. А потом...

- Что потом? - подался вперед Канг Чоль.

- Мы услышали выстрелы. Слабые такие звуки - тах, тах, тах. Три выстрела. Еще подумал, что мне показалось. Но лодочник тоже слышал. Решил подняться наверх. В покоях короля горел свет, мелькали какие-то тени. Я нашел люк, но он оказался заперт изнутри. Что мне оставалось делать? Твой отец ведь строго наказал, что бы ни случилось, ничего не предпринимать и, если в час отлива его не будет, идти на встречу с тобой. Прости меня, брат, что я ничем не мог помочь.

Канг Чоль слишком хорошо знал друга, чтобы заподозрить того в трусости. "Так вот, что вы задумали, отец. Но почему, почему решили сделать все сами? - подумал он с отчаянием. - Если бы я был рядом, может, вдвоем как-нибудь отбились. Или погибли вместе... А теперь - как мне жить вас?"

Канг Чоль сдержал готовый вырваться стон. Но голос все равно предательски дрожал, когда он спросил:

- Как ты думаешь, отец погиб или взят в плен?

-У него с собой был меч, так что живым он вряд ли им сдался. Разве что раненым...

- Ах, отец, отец! - прошептал с болью Канг Чоль. - Рядом с тобой я бы выдержал все.

Он опустил голову. Друзья всем сердцем разделяли его печаль. А парусник все несся, подгоняемый попутным ветром, навстречу звездному небосклону.

Канг Чоль поднял голову.

- У нас есть два выхода, - сказал он глухим, но твердым голосом. - Вернуться по домам к прежней жизни, чтобы дождаться лучших времен или совсем забыть, чего мы хотели. Кто осудит нас за это? Никто. Но я решил идти до конца. На рассвете мы укроемся в ближайшей бухте, и тогда пусть каждый из вас выскажет свое решение. Нет, нет, - поднял Канг Чоль руку, заметив протестующее движение друзей. - Каждый должен принять решение наедине с собой. А сейчас постарайтесь отдохнуть.

Он встал и тяжелой поступью направился вновь на корму парусника, чтобы побыть одному.

С детства ему запомнились увлекательные рассказы матери о звездах и созвездиях, о том, как еще в далекой древности люди научились по ним прокладывать курс в пустыне и в море, где нет четких ориентиров. Многие названия тогда она переводила с испанского произвольно, поскольку не знала аналога на родном языке. Потом в военной школе Канг Чоль познакомился с трудами китайских и корейских астрономов и поразился тому, как люди с разных точек планеты сумели разглядеть в звездной карте схожие образы. Одна только Большая медведица чего стоит. Он запомнил ее с первого раза, потому что мать задала увлекательную задачу - найти среди семерки ковшеобразно расположенных звезд ту, что имеет едва заметную спутницу. При этом поведала, что еще несколько тысячелетий назад в Греции, которую тогда называли Элладой, у будущих воинов таким образом проверяли зоркость зрения. И что если прямую ручку ковша дополнить воображаемой линией, то она упрется прямо в яркую звезду. У разных народов она носит свое название - то Полярная, то Северная, но все мореплаватели знают ее как самую путеводную, верно и точно указывающую курс на ту часть света, имя которой она носит.

Вот и сейчас Канг Чоль вел парусник, держа Полярную звезду по правую сторону. Чтобы достигнув устья реки Намчон, повернуть влево. Тогда рассвет их застанет у побережья острова Годонг, который он хотел обогнуть под видом рыбачьего судна. А ночью, пройдя мыс Енан, взять курс на остров Дэенпхен. Дальше будет еще группа островов, под прикрытием которых можно достичь Западного моря и уйти в нейтральные воды. Там сделать круг и появиться в районе впадения Амноканг, чтобы, поднявшись по этой полноводной и широкой реке, разделяющей Китай и Корею, найти убежище в городе Синиджу, где, как было известно Канг Чолю, командовал пограничными частями друг его отца.

К нему медленно приблизился Чанг Хо.

- Чем я могу помочь, Канг Чоль? - спросил он. - Хотя я мало, что понимаю в судовождении, но ты мне покажи, может, и сгожусь на что-нибудь.

- Конечно, сгодишься, Чанг Хо. Как там остальные?

- Велел им поспать.

- А ты что?

- Не могу. Знать, что ты один на корме, со своим горем... Сначала жена, теперь отец. Если бы я мог хоть часть твоей тяжести принять на себя...

- Считай, что ты уже принял, Чанг Хо, - голос Канг Чоля потеплел. - Мы с тобой старше других, и на нас лежит больше ответственности. Скажи откровенно, решение мое, сейчас, когда нет рядом отца, тебе не кажется самонадеянным?

- Нет, - убежденно ответил тот. - Если бы ты поступил по-другому, то...

- Говори. Я же не поступил по-другому.

- То навсегда потерял бы мое уважение.

Они замолчали. Потом Канг Чоль сказал:

- Подержи руль. Видишь вон ту звезду. Чтобы она все время была вот так, под правую руку. А я посмотрю, как там ребята устроились.

Первым делом Канг Чоль заглянул под навес, где лежали Сам Бель с малышом. Оба крепко спали, прижавшись друг к другу. Под Чоль Су было сухо и тепло, и успокоенный отец двинулся дальше.

Остальные три члена экипажа устроились на полубаке, накрывшись старой парусиной. Плотная ткань защищала их от ветра и брызг волн. Канг Чоль заботливо накрыл чьи-то высунувшиеся ноги и подоткнул края полотнища.

- Кто это? - вдруг пробормотал один из спящих.

Канг Чоль узнал голос Ман Гира и успокаивающе сказал:

- Спи, спи. Все спокойно. Видишь, звезды светятся.

- Ага, - ответил тот, снова уходя в мир сновидений.

Канг Чоль вернулся на корму.

- Рассветает, - сказал Чанг Хо. - Вон впереди заря встает.

- Впереди? - удивился Канг Чоль. - Мы же идем на северо-запад, так что солнце должно всходить сзади.

- Нет, - упрямо ответил товарищ. - Я же вижу впереди светлую полосу.

"Неужели я ошибся курсом?" - встревожился Канг Чоль и внимательно вгляделся вдаль.

- Ты прав насчет полосы, - сказал он облегченно. - Но это не заря, это река Намчон, впадая в море, создает пенный след. Разбуди ребят, пусть приготовятся к спуску паруса. Дальше пойдем налево по течению.

Команда четко выполнила его команду, и лодка со спущенным парусом пошла по течению. Ветер дул в левую щеку и поэтому Канг Чоль постоянно делал поправку на снос.

Начинало светать. И по мере того, как гасли звезды, впереди все отчетливее вырисовывался остров Годонг.

Восход солнца парусник встретил в уютной бухте. Его молодые хозяева выспались, словно в слабо покачивающейся колыбели, отогрелись под полуденным солнцем и искупались, прыгая прямо за борт.

Улучив минутку, Канг Чоль уселся на корме и осмотрел содержимое отцовской котомки. Смена белья и одежды, цейсовский бинокль, миниатюрный ножик в деревянном чехле и полотенце, в которое было что-то завернуто. Он осторожно развернул его. Портрет матери, исполненный маслом, и сложенный листок бумаги. На нем были начертаны тушью всего две строки:

"Смысл жизни - в любви к ближним, к земле, на которой родился и живешь.

Долг мужчины - защитить их от врагов".

Канг Чоль прижал портрет матери и послание отца к груди. Закрыл глаза. И увидел их обоих - таких родных и близких. Потом сложил обратно все кроме бинокля. Встал и обвел взглядом бухту. В движениях была решительность человека, готового к действию.

Пообедали взятыми еще из дома припасами. Сваренный и просушенный рис размачивали в горячей воде, заедая ее различными маринадами из овощей и кореньев.

- Эх, сейчас бы скумбрию, приготовленную на пару, - сказал Сам Бель и смачно причмокнул. - У меня мать ее так здорово готовит! Берешь кусочек рыбы, макаешь в "кандянг"*, и он во рту прямо тает. (*Кандянг - соевый соус).

- Домой захотелось, к маме? - спросил Ман Гир. В вопросе сквозила легкая насмешка.

- Я не это имел в виду, - обиженно ответил Сам Бель. - Просто вспомнил.

- Не обижайся. Я бы и сам не против угоститься сейчас за домашним столом. Но я твердо решил, ребята, - плыву вместе с Канг Чолем.

Мн Гир обвел взглядом друзей.

- Я тоже, - сказал Чанг Хо.

- И я...

- И я...

Взгляды всех членов экипажа скрестились на Канг Чоле, который задумчиво вертел в руке палочки. Обвел взглядом друзей и сказал:

- Честно сказать, мне было трудно представить, что мы могли бы разойтись и пойти каждый своей дорогой. Я рад вашему решению. Отныне у нас один путь - трудный и, что скрывать, смертельно опасный. Но мы будем вместе, а когда люди вместе, - Канг Чоль сжал кулак, - многое преодолимо. Мой отец считал, что долг мужчины - защищать свою землю и свой народ. Тем более для нас, офицеров, профессиональных военных. Но, к сожалению, каждый из нас пока мало что может и умеет. Выход один - будем учиться, и чем быстрее мы научимся, тем больших избежим жертв.

Канг Чоль замолчал на миг и продолжил:

- Задача наша каждому из нас, думаю, ясна. Добраться до севера Кореи, создать опорные базы и начать партизанскую войну. Любой из этих этапов требует от нас максимального перевоплощения в тех, за кого будем выдавать себя. Сегодня мы рыбаки, завтра - лесорубы, послезавтра еще кто-то. И никто, особенно японец, не должен усомниться в этом. Что для этого надо делать?

- Ловить рыбу, рубить лес, - сказал Чанг Хо.

- Верно, - Канг Чоль улыбнулся. Впервые за много дней. И это обрадовало друзей. - Забыть, что мы дворяне, не чураться любой работы. И самое главное, следить за своей речью, ибо речь сразу выдает, кто ты.

- Этай правильнай говоридай, - поддакнул Чанг Су на диалекте северной провинции Хангек, где жители чуть ли к каждому слову прибавляют "ай" или "дай". У него получилось так, похоже, что все покатились со смеху.

Все это время Чоль Су сидел на коленях Сам Беля. Смех заразил и его.

- Вот кто будет настоящим северянином, - Канг Чоль взял сына на руки. - Не так ли ме?

Вопрос был задан тоже на одном из северных диалектов, где любое предложение заканчивается частицей "ме" Смех грянул новой силой.

- Может быть, мы не доживем до победы, но я верю, что мой сын, наши дети будут жить в свободной Корее. Они продолжат наше дело. Давайте поклянемся, что пока сердце будет биться, а руки - держать оружие, мы будем делать все, чтобы ни один японский солдат не оставался на нашей прекрасной земле.

Канг Чоль протянул руку и тут же ощутил крепкое рукопожатие друзей.

До острова Дэенпхен, самого крупного на пути к Западному морю от Годонга, их парусник добирался три дня. И все это время они учились нелегкому ремеслу рыбаков.

Из многих орудий ловли рыбы Канг Чоль выбрал самые, на его взгляд, простые - сети. Без особой мудрости устанавливаешь их, а потом проверяешь. Но какое разочарование испытали новоявленные рыбаки, когда в первый раз вытаскивали сети.

Закинули они их вечером в той же бухте, где остановились. Допоздна не могли заснуть, возбужденные рыбацким азартом. Каждый всплеск рыбы заставлял замирать сердце. То и дело шутили - вот, мол, еще одна наша добыча.

Вахтенному Чанг Хо не пришлось утром долго будить команду. Трое встали цепочкой вдоль борта, четвертый на кормовом весле. Канг Чоль взобрался на банку, чтобы координировать ход лодки и действия рыбаков. У всех позы напряженные как у охотников, подкрадывающихся к дичи. Первые метры голых сетей никого не смутили: вначале обычно бывает пусто.

- Давай, давай, - подгоняли они друг друга с нетерпением.

Но по мере того, как сокращалось расстояние между лодкой и последним поплавком, нетерпение и азарт сменялись удивлением, недоумением и даже отчаянием.

- Неужели и сейчас ничего не будет? - воскликнул Канг Чоль, вытягивая последние полметра паутины.

Увы, им так и не довелось в то утро увидеть запутавшихся в сетях серебристых рыбин, почувствовать в руках их упругую тяжесть. Ничего не оставалось, как присесть, чтобы прийти в себя от такого невезения.

- Да-а, - промолвил Ман Гир, - с такой рыбалкой с голоду подохнешь. Кто это у нас хотел пареной скумбрии?

- Все хотели, - усмехнулся Чанг Хо. - А больше всех ты.

-Я? Да мне бы сейчас хоть кусочек высохшего позапрошлогоднего минтая и то был бы рад!

Молодой смех вспугнул чаек с прибрежных скал. Никогда, наверное, рыбаки так не смеялись над своей неудачей. Каждый счел нужным вставить шутку.

- Придется опять довольствоваться маринованной редькой...

- Ничего, размочим рис в морской воде, и будет как уха...

- На третий раз, говорят, обязательно повезет...

- Как же, повезет. Легче самому нырнуть за рыбой...

- Стоп! - Канг Чоль посмотрел на И Соля. - А ведь ты прав. Только не в воду нырять, а пойти пошарить по берегу. Рыбу, может, и не поймаем, зато ракушек, крабиков наберем точно. Покидаем все в котел, и получится отличный тиге*. (*"Тиге" - густой суп).

- А ведь это хорошая мысль, ребята! Вперед на берег!

С воодушевлением разбрелись по берегу, и вскоре радостные крики возвестили о первых удачах. В трещинах скального грунта, омываемого волнами, обитали целые колонии крабиков. Песчаные отмели были усеяны ракушками. Чтобы их обнаружить, достаточно было пройтись босиком по воде. То здесь, то там на берегу валялись выброшенные волнами охапки морской капусты, которая тоже была съедобной.

Тиге получился действительно превосходным. И каша, пропахшая дымком, была хороша, так что никто не стал ждать особого приглашения. Сыночек Канг Чоля не отставал от взрослых. Отец кормил его из отдельной чашки, в которую все то и дело старались подложить лучшие кусочки, выловленные из котла. Малыш, широко открывая рот, шустро глотал и крабье мясо, и ракушечью мякоть. Быстрота, с которой он поглощал пищу, могла изумить любого.

- Ты только посмотри, как он ест!

- Настоящий богатырь...

- Этот себя в обиду не даст!

Утром перед отплытием состоялся совет, на котором Канг Чоль единодушно был избран капитаном, а Чанг Хо - его помощником. Отныне на паруснике вводилась вахта, и в обязанности вахтенного входило также и приготовление пищи.

Особо обсудили план на случай встречи с японским сторожевым судном. Решили - ничем не выказывать настороженности, не ввязываться ни в какие конфликты и соглашаться выполнять все приказы. Кроме одного - возвращения на буксире.

- Чанг Хо, ты бывал на японском сторожевике. Какова на нем обычно численность экипажа и вооружение? - спросил Канг Чоль.

- Восемь-десять человек. На носу - скорострельная пушка малого калибра. Экипаж вооружен карабинами.

- Итак, представим себе, что такой сторожевик останавливает нас и решает взять на буксир. Каким образом мы можем оказать сопротивление?

- Надо первым делом захватить пушку, -сказал Сам Бель.

- Если оружие у нас будет под рукой, можно внезапно открыть огонь, - добавил Чанг Хо.

- Кинуться на борт сторожевика, а там врукопашную...

Последняя фраза принадлежала Ман Гиру и вызвала улыбку на лицах друзей. Все они знали его как прекрасного бойца тхэквондо.* (*"Тхэквондо" - вид корейского единоборства).

- А ты что думаешь, молчун? - спросил Канг Чоль у Ду Бона. Тот действительно отличался немногословностью, за что еще в полку получил такую кличку.

- Нужен общий план действий, - ответил Ду Бон, не спеша.

- Что ж, общий план наших действий понемногу уже вырисовывается, - удовлетворенно заметил Канг Чоль. - Значит так, начинаем действовать только по моему сигналу. Им будет крик: "Что вы делаете, господин офицер!". По этому сигналу Чанг Су должен открыть огонь из пистолетов по группе прикрытия. Их будет два-три человека, поскольку японцы вряд ли сочтут каких-то рыбаков опасными. Тот, кто будет сзади офицера, сразу нападает на него и хватает его вот так, - и Канг Чоль, неожиданно повернув сидящего рядом Чанг Хо спиной к себе, замкнул правую руку на его шее. - Видимо, это будет тебе под силу, И Соль. Ты у нас высокий и сильный, так что любого япошку удержишь. Ман Гир, твоя задача самая сложная. По сигналу ты перепрыгиваешь на борт сторожевика, чтобы напасть на рулевого. Тебе, Ду Бон, придется вспомнить свое умение метать ножи. У нас пять разделочных ножей, держи их у себя под рукой. И, наконец, ты, Сам Бель. Будешь возле Чоль Су. В нужный момент вытащишь из под колыбели ребенка карабин. Такой вот план. Как он вам?

- Ты забыл про пушку, Канг Чоль.

- Нет, не забыл. Пушка будет просто бесполезна, если два судна встанут борт к борту. И о своей задаче тоже не забыл. Я буду следить за всей картиной боя в целом и поспешу на помощь тому, кто будет в ней нуждаться. В пути мы потренируемся на случай внезапной атаки. Это всегда может пригодиться. А теперь давайте сниматься с якоря.

На веслах вышли из бухты и сразу поймали ветер. Яркое солнце и синь воды, тугой парус и уплывающий берег, молодость и близость друзей - все это отражалось в каждом из членов маленького экипажа улыбками, шутками и смехом.

Канг Чоль старался не уходить далеко от острова, поскольку знал, что ему придется обойти его на четверть окружности, прежде чем повернуть на север.

- Впереди по курсу рыбацкая лодка, - крикнул Ман Гир, занявший свое место впередсмотрящего. На этот раз он был вооружен биноклем. - О, дальше вторая, третья...

"Отлично, - подумал Канг Чоль. - Вот мы и затеряемся среди них. Если бы еще поговорить с каким-нибудь опытным рыбаком".

- Вижу, - ответил он Ман Гиру и решил, что третью лодку он возьмет на "абордаж".

Их было двое - мужчина с узенькой бородкой и юноша. Оба в белых полотняных штанах и куртках.

Они наблюдали за приближением парусника. Мужчина курил трубку. Что-то сказал молодому, показывая мундштуком в их сторону, и оба заулыбались.

- Доброго улова вам! - приветствовал их Канг Чоль.

- И вам такого же, - ответил с достоинством мужчина.

- Можно нам ненадолго стать рядом и поговорить с вами.

- Не возражаю. Можете перебраться к нам.

Канг Чоль ступил на опасно закачавшуюся лодку. Ладони обоих рыбаков были шершавы от мозолей.

- Он ваш сын? - спросил Канг Чоль и, получив утвердительный ответ, предложил юноше: - Хочешь посмотреть наше судно?

- Иди, Бонг Чер. Ты же мечтал подняться на такой парусник.

Мужчина подождал, пока сын, подхваченный протянутыми руками, не оказался на соседнем борту, и повернулся к гостю.

- Вот вышли на промысел рыбы, - сказал Канг Чоль, представившись. И смущенно добавил: - Но у нас что-то не получается. Вот хотел бы с вами посоветоваться...

- Меня зовут Хак Бо, э-э... господин Канг Чоль. А чем вы ловили?

- У нас есть сеть. И... и с чего вы взяли, что я господин?

В глазах рыбака блеснула лукавая усмешка.

- Если я ошибся, то простите. Но я думаю, еще никто не обижался на такую ошибку.

- Нет, вы все-таки скажите. Для меня это важно.

- Ну, вы говорите не так. Потом... Потом вид у вас не рыбацкий.

- Это потому что мы в первый раз вышли на промысел. Ничего, от солнца и воды наша одежда вылиняет, лицо покроется загаром, а руки мозолями. Только вот нам надо научиться ловить рыбу. Вы тоже ловите рыбу сетями?

- Да.

- Мы, наверное, их не так ставим. За всю ночь ни одна рыба не попалась.

- Есть и такие случаи, - добродушно усмехнулся рыбак. И стал охотно делиться своим опытом.

Оказывается, это только непосвященным кажется, что ловить сетями проще простого. Чтобы поставить их на уловистое место, надо знать, где ходят косяки рыб, учесть приливы и отливы, погоду, время года и даже состояние луны. А самой сетью можно пользоваться двояко: дрейфовать вместе с ней на лодке по течению или накрепко укреплять концы при помощи якорей. И еще много разных нюансов.

- Хорошо, как же сейчас нам поставить сети? - спросил Канг Чоль.

-А какой длины ваша сеть?

- Саженей двести будет.

Старик показал одинокий зуб - скалу.

- Один конец закрепите там, а второй - за парусник. Встаньте поперек острова и заякоритесь. Если утром не будет рыбы, можете забрать мою добычу.

Последние слова Хак Бо произнес с улыбкой.

- Спасибо за советы. Чем я могу отблагодарить вас? Табак, соль, деньги?

- Что вы, господин! У нас все есть. Желаю удачи!

До захода солнца успели расставить сеть так, как посоветовал старый рыбак. После скудного ужина легли спать. Лишь на высокой корме остался бодрствовать И Соль - ему выпало дежурить первым.

Чуть забрезжил рассвет, а команда уже была на ногах. Начали выбирать сеть - и уже первые метры заставили всех радостно оживиться. Видимо, целый косяк напоролся на ловушку. Сам Бель принялся вслух считать каждую рыбину, но тут же сбился со счету. Шутки и смех заметно приутихли: выпутывать рыбу из сетей оказалось не таким уж простым делом.

- Ребята, давайте вытащим всю сеть, а выбирать будем в пути, - предложил Канг Чоль.

Так и сделали. Когда солнце вышло из-за гор виднеющегося вдали материка, парусник, оторвавшись от острова Годонг, уже взял курс на север. К завтраку успели очистить сеть. Три большие плетеные корзины были полны рыбой.

- Все пальцы исколол о плавники, - пожаловался И Соль.

- Легко только жевать, - назидательно заметил Ман Гир. - Кстати, эй, повар, ты еще долго собираешься морить нас голодом? Ну-ка неси быстро жратву!

- Сейчас, сейчас, господин, - поддержал игру Ду Бон, которому выпало быть за кока. - Вот, принимайте.

На большой разделочной доске высились аппетитно дымящиеся куски вареной рыбы, присыпанные красным перцем. Все взвыли от восторга.

- Капитан, неплохо бы по случаю первого улова пропустить по стаканчику содю, а? - заметил Чанг Су. - Как, ребята, поддерживаете мое предложение?

- Конечно, - чуть ли не хором вскричала команда.

Канг Чоль вообще-то хотел на паруснике придерживаться сухого закона. Но раз они рыбаки, что ж, пусть все будет как у рыбаков. Не выпить за хороший улов - значит, накликать в следующий раз неудачу.

Чашка пошла по рукам. Выпив, крякали как простолюдины и обтирали рот ладонью. Обжигались горячими кусками рыбы. И оттого, что она была добыта своими руками, казалась вдвойне вкусней.

Остров Дзенпхен Канг Чоль решил обойти слева, заметив, что правобережье усеяно рыбачьими лодками. Их хозяева наверняка из одной местности, так что чужак сразу будет приметен. С другой стороны, он хотел проверить мореходные качества парусника и выучку команды.

Ветер был юго-восточный, и, чтобы не оказаться прижатым к острову, все время приходилось идти в крутом бейдевинде. Несколько раз, пока не приноровились, парусник опасно разворачивало. Дыхание открытого моря чувствовалось по крупной зыби.

Опыт судовождения давался нелегко: спина у Канг Чоля не просыхала от напряжения, а ладони саднило от полопавшихся мозолей и соленой влаги.

На исходе дня бросили якорь в северной оконечности острова. Все так намаялись, что предложение Канг Чоля поставить сети встретили без энтузиазма. Но капитан настоял на своем - раз рыбаки, то нечего прохлаждаться.

Утренний улов снова оказался богатый, что мало кого обрадовало. Выбирали рыбу с кряхтением и ворчанием. Прежнюю добычу пришлось выкинуть за борт, чтобы высвободить корзины. Тут же невесть откуда налетели чайки.

- Для них старались, - засмеялся Чанг Су. - Чайки тоже должны кормиться.

- Через месяц такой работы до самой смерти больше не захочешь рыбы, - заявил Ман Гир. - Иль Соль, затянул бы ты какую-нибудь песню, а?

Тот не заставил себя просить, и вскоре над морем понеслась печальная песня о молодом рыбаке, не вернувшемся с промысла. Все уже перестали ждать его, кроме любимой девушки, которая ежедневно приходит на берег и всматривается вдаль...

Миновали еще несколько мелких островов. Материк все еще виднелся вдали в легкой дымке дневного марева.

Команда отдыхала. Канг Чоль, передав кормовое весло Ду Бону, был с сыном, когда раздался голос впередсмотрящего:

- Вижу впереди по правому борту дым.

Он уложил Чоль Су в колыбельку и вылез из-под навеса. На горизонте явственно виднелось движущееся им наперерез суденышко, из трубы которого валил черный дым. Канг Чоль прошел на нос парусника.

Бинокль сразу уменьшил расстояние. Это был военный сторожевой корабль, и на нем развевался японский флаг. Отчетливо был виден номер на борту. Возле носовой пушки, наведенной в их сторону, две застывшие фигуры матросов.

- Японцы, - сказал Канг Чол и передал бинокль Ман Гиру. - Спрячь его.

Команда ждала его решения.

- Будем действовать так, как договорились. Ман Гир, остаешься на носу, а ты, Ду Бон, перед навесом. Чанг Хо, спустишь по команде парус и в парусину спрячешь револьверы. И Соль, будешь встречать гостей. Сам Бель, будь под навесом. Ничем не показывать своего напряжения, мы - простые туповатые рыбаки.

А сам подумал: "Эх, не успели потренироваться..."

- Может, попытаемся уйти влево? - спросил Ду Бон.

- Ни в коем случае, - покачал головой Канг Чоль. - Все начинают действовать, когда я крикну - что вы делаете?

Он пристально следил за приближением сторожевика, который шел им явно наперерез. И успевал замечать, как готовятся друзья к возможной схватке. Чанг Су сунул два револьвера за пояс и стоял, держась за канат, готовый по первому сигналу спустить парус. Ман Гир снял дощечку с бортовой обшивки на носу лодки и спрятал туда бинокль, завернув в тряпку. Ду Бон после некоторого раздумья, решительно сунул связку ножей под среднюю банку.

Сторожевик в длину был метров пятнадцать. Канг Чоль насчитал на палубе семерых, да еще в рубке одного. И внизу, в машинном отделении, наверное, как минимум двое. Но эти не так опасны.

Итак, десять против шести. По спине прошлась знакомая волна ощущения опасности.

Резкий звук сирены заставил вздрогнуть каждого на паруснике. Корабль шел прямо на них.

- Спокойнее, ребята! - крикнул Канг Чоль, не меняя положение руля. И подумал, надо обязательно сделать так, чтобы "японец" пристал к ним с правой стороны. Иначе Чанг Су оказывался спиной к сторожевику.

Сторожевик опасно пересек курс парусника метрах в тридцати. Видны насмешливо улыбающиеся лица японских матросов. Офицер поднял рупор и прокричал что-то по-японски, а затем передал его рядом стоящему человеку в гражданском. Последовала команда на корейском языке:

- Остановите лодку! Японский офицер требует остановить лодку!

Канг Чоль поднял руку в знак того, что понял и скомандовал:

- Убрать парус!

Серая парусина с хлюпом упала вниз. И сразу почувствовался свежий ветерок.

Пока сторожевик описывал круг, Канг Чоль подал парусник влево. Теперь "японец" оказался сзади. И снова такое ощущение, что железная махина идет прямо на них. Но вот стук двигателя пошел на убыль. Сторожевик стал медленно заходить с правой кормы.

- Всем оставаться на местах! - раздалась снова команда на корейском языке, усиленная рупором.

Два матроса баграми зацепили борт парусника и подтянули его к сторожевику. Еще два матроса застыли с карабинами, угрожающе наведенными в сторону рыбаков. Артиллеристы даже не стали разворачивать орудие:один из них небрежно оперся о ствол пушки, а другой, прихватив оружие, присоединился к группе, собравшейся перейти на парусник. Рулевой вышел из рубки и облокотился на поручни.

Итак, по трапу, спущенному со сторожевика, готовились перебраться на парусник: невысокий офицер в черном мундире с картинным кортиком на боку, два матроса и переводчик. Первым оказался на паруснике артиллерист с карабином. Он прошел к Канг Чолю и велел ему сойти с кормы. Канг Чоль молча повиновался, но японец все равно больно ткнул его в спину стволом карабина, произнеся что-то явно издевательское.

- Кто хозяин судна? - спросил офицер, встав на банку и обведя всех надменным взглядом. Стекла очков при этом слепо блеснули, отразив лучи полуденного солнца. Кореец тут же перевел, невольно или нарочно передавая гортанную интонацию.

- Я, - сказал Канг Чоль и наклонил голову.

- Откуда и куда плывете?

- Ловили рыбу возле острова Годонга, теперь плывем домой в Ондин.

- Что-то вы далеко отошли от Ондина, - сказал офицер и, видно, приказал матросу обыскать судно, поскольку тот сразу нырнул под навес.

Предчувствие опасности мгновенно охватило Канг Чоля. Он знал, что друзья следят за ним, и поэтому кивнул утвердительно головой - будьте, мол, спокойнее. Под навесом послышалась возня, и оттуда выскочил Сам Бель с ребенком на руках. Лицо офицера изумленно вытянулось, и он что-то выкрикнул торжествующе.

И тут Канг Чоль попятившись, крикнул умоляющим голосом:

- Что вы делаете, господин офицер!

Он еще не закончил фразу, а Чанг Хо уже начал приседать, чтобы выхватить револьверы, спрятанные под парусиной. Дальнейшие его действия уже выпали из поля зрения Канг Чоля, поскольку у него была своя задача - обезвредить матроса, стоящего сзади на корме. Он резко подпрыгнул и уже в воздухе, сделав полуоборот, поймал правой рукой ствол карабина и, падая, резко дернул его к себе. Раздался оглушительный выстрел: матрос, не ожидавший нападения, успел нажать на курок, прежде чем выпустить оружие. И тут же понеслась дробь сухих револьверных щелчков.

Канг Чоль приземлился на дно лодки и опрокинулся на спину. Опомнившийся японец прыгнул на него сверху, метя ногами в грудь. Но Канг Чоль сумел перекатиться в сторону и взмахнул карабином, как дубинкой. Тяжелый приклад описал стремительный полукруг и сбил матроса с ног. Его истошный крик оборвал второй удар.

Доли секунды понадобились Канг Чолю, чтобы обхватить взглядом всю картину схватки. Офицер, на которого И Соль напал сзади и обхватил за шею, даже не пытался сопротивляться. А Ман Гир уже был в рубке корабля и дрался с рулевым. Оба матроса прикрытия были убиты наповал меткими выстрелами Чанг Су. Ду Бон, завладев оружием, несся к орудийной башне, чтобы справиться с артиллеристом. Но того нигде не было видно.

Чанг Су все еще стоял с двумя револьверами, устремив выжидательный взгляд в сторону сторожевика.

Раздался выстрел, второй. Это стрелял Ду Бон, целясь куда-то за борт корабля. Потом обернулся к ним и замахал карабином.

В рубке тоже все было кончено. Ман Гир вытащил обмякшее тело рулевого, протащил его по трапу вниз и сбросил в воду.

И тут Канг Чоль вспомнил про машинное отделение.

- Чанг Хо, там внизу еще есть матросы. Надо постараться их взять живыми.

- Понял, - ответил тот и поспешил на сторожевик.

И тут Канг Чоль услышал плач Чоль Су. Скорее даже не плач, а тихое обессиленное повизгивание.

Он поспешно заглянул под навес. Матрос, производивший обыск вылезал с другой стороны и сразу попал под пулю. Так и остался лежать, разделенный светом и тенью. Возле его ног лежал скрючившись Сам Бель, а рядом в крови ползал маленький Чоль Су и тихонько плакал.

Канг Чоль быстро вытащил сына из под навеса, а потом бросился к Сам Белю. Когда он попытался приподнять его, тот тихо застонал.

- Ты жив, Сам Бель? Ничего, ничего, сейчас я тебя вынесу...

Пуля, случайно выпущенная опешившим японским матросом на корме, нашла свою цель. Она попала в живот Сам Беля. Кровь все еще толчками выдавливалась из раны.

Канг Чоль разорвал низ своей нательной рубахи и зажал рану куском ткани. Подбежал Ду Бон.

- Что с ним?

- Ранен в живот. Срочно достань соевую пасту*. (Соевая паста обладает дезинфицирующим свойством). Наложим на рану.

Ду Бон нырнул под навес, где хранились припасы.

- Вот, - и протянул глиняный горшочек.

- Что делает И Соль? Все держит офицера? Помоги связать его. Да, куда девался переводчик, я его что-то не видел.

Перевязывая раненного друга, Канг Чоль услышал крик Ду Бона: "Ах, вот ты где скрываешься! Вылезай, собака!"

Подошел Чанг Хо. Этот ничего не стал спрашивать. Сразу взял руку Сам Беля и стал прослушивать пульс. Уловив взгляд Канг Чоля, покачал головой:

- Очень слабый.

- Где Ман Гир?

- Сторожит мотористов, - усмехнулся Чанг Су. - Хотел их там же прикончить, еле уговорил...

Канг Чоль встал. Есть прекрасное упоение боя, но как ужасно послевкусье. И как горько терять друга.

Он вытащил из под навеса одеяло, и вдвоем с Чанг Су уложили на нее Сам Беля.

- Ты побудь с ним, ладно? - Канг Чоль положил руку на плечо друга. - А здорово ты их перещелкал!

Он прошел к средней банке, где спиной друг к другу сидели со связанными руками японский офицер и переводчик. В пылу схватки первый потерял фуражку и очки. Бодрая прическа под ежик никак не вязалась с глазами, беспомощно и часто моргающими. Переводчик же весь сжался, опустив голову.

- И Соль, постереги их. А мы с тобой, Ду Бон, пройдем на корабль.

Ман Гир сидел перед входом в машинное отделение.

- Что случилось с Сам Белем? Он жив?

- Да, но очень плох. Выведи этих...

Одному из мотористов можно было дать лет сорок, другой выглядел совсем молодо. У обоих очень напуганный вид. Старший что-то забормотал, показывая то на себя, то на напарника.

- Подожди, - прервал его Канг Чоль. - Ду Бон, приведи сюда переводчика. Совсем забыл, что они не понимают нашего языка.

Переводчик оказался невысокого роста, со скуластым лицом и реденькой бородкой. Шеи совсем не видать, так вжал голову в плечи.

- Скажи старшему, что он сейчас поведет корабль. А этот, - Канг Чоль кивнул на молодого, - будет в машинном отделении. Если оба постараются, то останутся живы.

Старший, выслушав перевод, что-то пробормотал, поглядывая на парусник.

- Он говорит, что боится офицера.

- Пусть он боится за себя, - жестко сказал Канг Чоль.

Офицера заперли в маленьком матросском кубрике. Канг Чоль хотел заставить его повести корабль, а потом решил, что справится сам. Какое условие можно было поставить японцу? Жизнь или смерть. Но в том то и дело, что он не собирался сохранять тому жизнь. А обманывать пленного врага, нет, это не в его характере.

С большими предосторожностями перенесли на сторожевик Сам Беля. Он был в беспамятстве. Часы его были сочтены, и это понимал каждый.

Канг Чоль поднялся в рубку и огляделся. Штурвал, компас, металлический полубарабан с делениями на цилиндрической поверхности. Сбоку - ручка с поперечной стрелкой. Трубка с изогнутым раструбом, куда мог пролезть детский кулачок.

Над лобовым стеклом он увидел приколотую карту. Снял ее и вгляделся. Корейский полуостров, Западное море, остров Годонг... Приблизительно вычислил местоположение парусника. Если все время идти на запад, то можно обогнуть гряду островов, а там повернуть на север в сторону Китая.

Он повесил карту на место и снова оглядел рубку. Что ж, если рядом будет учитель, то всему можно научиться.

Команда ждала его на палубе. Он посмотрел на лица друзей и поразился их серьезности. А ведь только утром хохотали над каждым пустяком и по-мальчишески подтрунивали друг над другом. Не зря говорят - глянуть смерти в глаза...

- Ребята, наш план удался, и каждый действовал как надо. И если бы не этот шальной выстрел, - Канг Чоль сжал кулак. - Дальше пойдем на японском корабле. Найдите надежный канат, мы возьмем парусник на буксир. Чанг Хо , будь рядом с Сам Белем и моим малышом. И Соль займись ужином. А мы с Ду Боном, Ман Гиром и вот с ними, - он кивнул на пленников, - поведем корабль. Надо уходить отсюда, как можно быстрее. По местам, ребята.

Снова капитанская рубка корабля. Канг Чоль глянул на пожилого моториста и кивнул - давай, мол. Тот чуть пригнулся, и что-то сказал в переговорную трубку. Через несколько секунд застучал двигатель, и корабль ожил. Опять фраза вниз - и оттуда прозвучал краткий утробный ответ. Моторис медленно потянул ручку к себе. Стрелка над полубарабаном передвинулась на несколько делений. Раздался звонок, шум двигателя усилился, и тяжелый корабль медленно пошел вперед.

Канг Чоль сам встал за штурвал, который на удивление легко крутился как в одну, так и в другую сторону. И судно послушно поворачивалось в нужном направлении. Заметив, как реагирует стрелка компаса на каждое движение штурвала, он добился того, чтобы она своим острием указывала строго на запад. И с удовлетворением усмехнулся - с курсом корабля пока вроде ясно.

Машинист, с интересом наблюдавший за действиями Канг Чоля, показал на ручку, которой привел корабль в движение.

- Он говорит, - сказал переводчик, - что ею регулируется ход корабля. Стрелка показывает скорость. Но прежде, чем увеличить или уменьшить ход, надо передать команду в машинное отделение.

- Понял, - кивнул Канг Чоль. - Отойди, я сам попробую. Передай, что я увеличиваю скорость на три деления.

Гул двигателя усилился, и судно заметно прибавило ход.

Особой сложности пока вроде нет. Конечно, чтобы причалить такую махину к пирсу, требуется немалая выучка и слаженность действий капитана, рулевого и моториста, но в этом, скорее всего, нужды не будет. Он не собирается вести корабль в порт. Главное - уйти в нейтральные воды. Когда кончится топливо, пересесть на парусник. А "железку", как ни жаль, придется потопить.

Канг Чоль оглянулся. Покинутый всеми парусник покорно шел на привязи, печально покачиваясь на волнах. Словно лошадь, потерявшая седока.

Он поставил на свое место Ду Бона и объяснил, что к чему.

- Держи все время на запад и не сворачивай. Если этот заартачится, - Канг Чоль выразительно посмотрел на моториста, - не церемонься с ним. За дверью будет Ман Гир. А вы, господин переводчик, идемте со мной.

При всей своей неприязни к этому корейцу - прислужнику японцев, он не мог позволить себе обратиться к нему на "ты", поскольку был воспитан в духе уважения к старшим. И потому избрал несколько ироничную форму обращения.

Ман Гир стоял за дверью и, когда она открылась, сдернул карабин с плеча. Канг Чоль невольно улыбнулся.

- Я проведаю Сам Беля, а ты не спускай глаз с рубки, хорошо? Переводчик пока постоит рядом, я его позову, когда надо.

- Есть, капитан.

Канг Чоль спустился по трапу и услышал голос И Соля, напевающий песню. Он открыл маленькую дверцу, и на него пахнуло запахом жареной рыбы. Это был миниатюрный камбуз. И Соль, видно, уже освоился здесь.

- Как дела?

- Отлично, капитан. Ужин скоро будет готов.

- Тебе придется его еще разнести всем.

- Будет сделано, посуды здесь хватает.

- Молодец, И Соль! А я сейчас пойду и поговорю с твоим пленником. Надеюсь, ты не сломал ему шею.

- Честно говоря, хотел. Да, вот его кортик, возьми себе, Канг Чоль.

- Нет. Это твой трофей, и ты можешь гордиться им, когда-нибудь показывая внукам, - улыбнулся Канг Чоль и вышел.

Чанг Хо сидел на полу капитанской каюты и дремал, прислонившись спиной к койке. Малыш, лежал на его коленях и играл кобурой от револьвера. Услышав шаги, Чанг Хо открыл глаза.

- Ну, как он? - спросил Канг Чоль,

- Плох. Так и не приходит в себя.

Канг Чоль подхватил потянувшегося к нему сына на руки. Оба склонились над раненым. Лицо Сам Беля потемнело, но все еще хранило юношескую чистоту. Глаза были закрыты, грудь тяжело поднималась и опускалась в такт прерывистому дыханию.

- Что же делать? - с отчаянием произнес Канг Чоль. - Лишь бы довезти его живым до Синиджу...

- Будем надеяться, - сказал Чанг Хо, но в словах его было сомнение. - Когда рассчитываешь туда добраться?

- Не знаю. Пока идем на запад, в нейтральные воды. А там, сколько хватит топлива. Ты побудь еще с ним, ладно? Пойду проведаю самурая, хочу кое-что спросить у него. Там И Соль готовит ужин, он занесет еду тебе. Сильно устал?

- Ничего. Ты иди и не беспокойся.

Канг Чоль вышел на палубу и свистнул Ман Гиру.

- Направь переводчика ко мне.

Все двери на корабле, как заметил Канг Чоль, открывались наружу. И каждая была снабжена с обеих сторон рычажным засовом. "Наверное, в этом есть какой-то смысл", - подумал он, пробираясь в матросский кубрик.

Японец лежал на животе, видно, предпочтя эту позу из-за связанных за спиной рук. Он приподнял голову и тут же повернул ее к стене. Канг Чоль перерезал бечевку и коротко велел:

- Сядь.

Тот понял и с трудом повиновался. Размял затекшие руки и глянул выжидающе на Канг Чоля. Неглупый, между прочим, взгляд, и страха в нем особенного не было. "Случись встреча при других обстоятельствах, могли бы о многих интересных вещах поговорить", - мелькнуло в голове у Канг Чоля.

- Переводи. Хочу спросить, господин капитан, почему ваш корабль вышел нам навстречу? Вы обычно всех задерживаете или получили недавно такой приказ?

Лицо офицера вытянулось от удивления, которое тут же сменилось грустной усмешкой, какое бывает у человека, жестоко обманувшегося. Он сжал кулаки и твердо ответил:

- Неужели вы думаете, что японский офицер будет отвечать на ваши вопросы?

- Что ж, ваше мужество достойно уважения. Какой смертью вы хотите погибнуть?

- Что? - вскинул голову японец. - Ах, да... Впрочем, другого выхода, наверное, у меня нет.

Он встал и решительно шагнул к двери. Переводчик испуганно отпрянул в сторону.

Над морем сиял предвечерний закат. Красное солнце застыло над ровным горизонтом. Японский офицер пристально посмотрел на него, затем вытянулся по стойке "смирно" и отдал честь, словно перед флагом.* (На японском флаге изображен красный круг). Повернулся кругом и четко зашагал к корме. На секунду замер перед леером - и бросился в воду.

Канг Чоль не шелохнулся. Но когда все кончилось, тяжко вздохнул: совсем, оказывается, не просто - бесстрастно наблюдать, как человек принимает смерть. Пусть враг, но человек же. А ведь в другой ситуации могли бы стать и друзьями...

Всю ночь шли на запад. На рассвете, когда небо гасило свои звезды, умер Сам Бель, так и не придя в сознание.

Хоронили его в полдень. Сторожевик с пришвартованным парусником дрейфовал на северо-восток. Тело Сам Бел завернули в парусину, обвязали веревками и уложили на миносбрасыватель. К ногам привязали за неимением лучшего, два артиллерийских снаряда.

Выстроились полукругом на корме. Не в обычае корейцев произносить речи на похоронах, но как без слов опустить друга в безмолвную морскую бездну?

- На корабле ты родился, Сам Бель, и на корабле встретил свою смерть, - сказал Канг Чоль. - Такая выпала тебе судьба. Но ты знай, мы всегда будем помнить тебя. Прости нас и... прощай.

Он махнул рукой, и Ман Гир дернул рукоять. Металлическая плита приподнялась, тело Сам Беля скользнуло вниз и скрылось в пучине моря.

Никто не скрывал слез. Напряжение последних суток, смертельный риск, бессонная ночь и смерть друга сказывались на душевном состоянии каждого.

Прощай, друг, и прости нас! За то, что не смогли защитить тебя, самого молодого из команды, за то, что сами остались живы, за то, что не смогли предать твое тело земле.

...Канг Чоль разлепил глаза, и сквозь пелену слез проступили стены китайской фанзы и картина с парусником. Он плакал во сне, заново переживая тот опасный и трагический переход по Западному морю. Смерть пощадила его, но реальный мир не радовал: ему хотелось вернуться назад, в ту жизнь, когда рядом были друзья и маленький Чоль Су.


## Глава 13.


Только на четвертый день Канг Чоль встал на ноги. За это время он не раз беседовал с Фу Линем и окончательно убедился, что тот не знает грамоты. Значит, возможность объясниться при помощи иероглифов отпала. В ход снова пошли жесты, рисунки и заимствованные китайские слова, которыми пользуются корейцы с незапамятных времен.

Весна все более властно заявляла о себе. По утрам уже не подмораживало, и парной туман, что обволакивал все кругом, к восходу солнца рассеивался, обогащая воздух сочной влажностью.

Крестьяне рьяно готовились к полевым работам. Канг Чоль мог судить об этом по хозяину: тот целыми днями пропадал во дворе. Забегал лишь на короткое время в обед, чтобы разогреть еду и наскоро перекусить. Лишь за ужином при свете лучинки они могли немного пообщаться.

Канг Чоль чувствовал теплую признательность к этому очень занятому, но не унывающему китайцу. Но отблагодарить его он мог только одним - своим трудом. И поэтому решил обязательно помочь тому управиться с посевной, прежде чем тронуться в путь. И, конечно же, приложить все усилия, чтобы найти сына.

За окном еще была темень, когда Канг Чоль открыл глаза, почувствовав, что хозяин уже встал и вышел на улицу. Он оделся и последовал за ним. Предутренняя прохлада и свежесть мигом согнали сон. Канг Чоль с удовольствием потянулся, сделал пару нехитрых упражнений, как услышал испуганный возглас возвращающегося Фу Линя. Того, видимо, удивил и обеспокоил ранний подъем гостя.

- Ничего, ничего, - успокоил его Канг Чоль и стукнул себя по груди. - Я уже выздоровел.

На завтрак была лапша. Тесто, раскатанное, нарезанное, сваренное и промытое в холодной воде, хозяин приготовил с вечера. Отдельно он сварил мясной бульон с луком и редькой, заправил его чесноком и красным стручковым перцем. Утром лишь разогрел и разлил в большие миски с лапшой.

То ли выздоровевший молодой организм жадно требовал пищи, то ли утренняя свежесть так возбудила аппетит, но никогда еще завтрак не казался Канг Чолю таким вкусным. Он со свистом втягивал в рот лапшу, помогая себе палочками, и шумно запивал бульоном прямо из миски

Хозяин с улыбкой одобрения наблюдал за ним. И когда миска гостя опустела, он без слов наполнил ее снова.

Фу Линь в этот день намеревался заняться подготовкой почвы для траншеи, в которой выращивалась рассада. Неожиданный помощник обрадовал его: весной всегда так много дел, что только успевай поворачиваться. Тем более что в нынешней ситуации он не мог позвать ни прежнего батрака, ни нового, так как опасался лишних глаз.

На краю двора высилась кучка прошлогоднего навоза. Фу Линь мотыгой разгреб кучу и удовлетворенно хмыкнул. Нагрузил с горкой две большие плоские корзины, вдел в веревочные петли бамбуковую палку и понес их, чуть покачиваясь. Корзины походили на чашки весов, а сам человек на стрелку. Наглядно продемонстрировав китайский способ переноски сыпучих грузов, он поручил эту работу Канг Чолю. А сам возле парников занялся смешиванием навоза и земли. Готовую смесь скидывал на дно траншеи.

Канг Чоль с воодушевлением принялся за работу. Накидал в корзины навоз, вдел концы палки в веревочные петли и подставил плечо. Первые шаги дались без особого напряжения: груз, несмотря на большой объем, оказался легким. Но потом корзины так раскачались, что пришлось остановиться. Новая попытка - снова вынужденная остановка. А ведь со стороны казалось - ничего особенного.

Пока Канг Чоль укрощал раскачивающиеся весы, Фу Линь нет-нет да поглядывал в его сторону и с удивленной улыбкой покачивал головой. Надо же, не может перенести две корзины с легким навозом.

К любой работе можно постепенно приноровиться. После нескольких попыток Канг Чоль догадался, почему Фу Линь раскачивался на ходу: наклоны тела в такт болтающемуся грузу гасили колебания. Когда ему, наконец, удалось без единой остановки протрусить весь маршрут, то он почувствовал большое удовлетворение.

Глубина траншеи, в которой ранней весной выращивалась рассада риса, была по колено. Дно устилалось навозом, смешанным с землей, а на ночь его сверху укрывали соломенными матами, чтобы уберечь от заморозков.

С детства Канг Чолю была знакома картина весеннего пересаживания рассады. Залитые водой рисовые чеки казались чистыми листами бумаги, куда крестьяне наносят зеленые строчки. Начало посевной всегда встречали радостным настроением. Иногда и отец с матерью принимали участие в праздничном ритуале, когда крестьяне-арендаторы предоставляли дворянину воткнуть в землю первые стебельки рассады. Но то был лишь срединный акт весенних полевых работ. А начало - вот оно: навоз, заготовленный с прошлого года, семена, перебранные по зернышку долгими зимними вечерами, маты, сотканные из соломы и, наконец, изумрудная рассада, выращенная неусыпными хлопотами и волнениями. И за каждым циклом работ - тысячелетний опыт земледельца, передаваемый от поколения к поколению.

Канг Чолю вдруг стало досадно, что он, всю выросший рядом с рисовым полем, даже не знает, как выращивается рассада на его родине, ибо никогда не интересовался этим. Иначе он мог бы сейчас сравнить и что-то посоветовать этому китайскому крестьянину, который наверняка с интересом примет секреты своего далекого собрата по труду.

"Что ж, зато, когда попаду обратно в Корею, то там сравню и чем-то помогу", - решил он, и эта мысль приятно согрела его душу.

Они не разговаривали, и тому причиной был не языковой барьер. В их совместной работе все было предельно ясно: один перетаскивает, а другой укладывает. Иногда подсказка жестом - куда высыпать навоз.

Предварительную подготовку почвы они завершили быстро. Канг Чоль присел отдохнуть. Хозяин тем временем священнодействовал на дне траншеи.

Небольшими грабельками Фу Линь разравнивал почву, собирая комки, которые перетирал прямо мозолистыми ладонями и посыпал сверху. Потом брал семена, замоченные накануне, набухшие в тепле, готовые вот-вот выплюнуть расточек жизни, и укладывал их на любовно приготовленное ложе. И так ряд за рядом, не спеша, словно совершал некий торжественный ритуал и боялся поспешностью нарушить великое таинство оживания семян.

Выросший в дворянской семье Канг Чоль, естественно, был далек от крестьянских забот. Хотя родители с детства внушали ему уважение к труду, сословная принадлежность не позволяла ему связать свое будущее с профессией земледельца. Но сейчас, сидя возле унавоженной траншеи и наблюдая, как работает этот немолодой китайский крестьянин, он понял простую и очень важную истину - любое дело почтенно, если вкладываешь душу. На миг закралась мысль, что хорошо бы ему тоже поселиться в деревне. Сажать рис, растить детей и думать о самых простых житейских вещах...

Он обвел взглядом хозяйство Фу Линя. Видавшая виды фанза с двумя окошками, сарай-конюшня, изгородь. А дальше, куда ни кинь взгляд, всюду рисовые чеки и островки крестьянских подворий. Каждый день видеть этот пейзаж, непривычный, но почему-то с первого раза навевающий тоску и уныние? К нему, конечно, можно привыкнуть, как можно привыкнуть ко всему на свете, но он, Канг Чоль, наверное, не сможет. Ему нужны горы, сосны на скалах, звенящие ручьи и зеленые долы. Там, когда-нибудь он, возможно, и найдет покой, возделывая землю. А пока его путь предрешен - на север, в Россию, куда уже бежало немало корейцев. Среди них найти единомышленников, готовых с оружием в руках вернуться в Корею, чтобы освободить ее.

Канг Чоль очнулся от своих дум. Фу Линь уже заканчивал закладку семян и, свесившись над траншеей, доглаживал ладонями последний угол. Отряхнул руки и удовлетворенно вздохнул. Глянул на помощника и тут же опустил глаза.

"Жалеет меня и сочувствует", - подумал Канг Чоль с теплотой.

- Фу Линь, - обратился он к китайцу, - сегодня вы мне покажете место, где нашли меня?

При помощи жестов, рисунков он сумел втолковать свое желание.

После обеда запрягли телегу и поехали в сторону темнеющего вдали леса. Когда проезжали мимо соседских домов, Канг Чоль по знаку хозяина ложился на дно телеги.

Чем ближе они подъезжали к цели назначения, тем больше волновался Фу Линь. С виду он был невозмутим, но в душе его была самая настоящая паника. Почему - он и сам не знал. Свидетелей их встречи не было, никто не видел, как Ма Цзинь унесла ребенка, но, тем не менее, его почему-то страшило прибытие на место.

Фу Линь остановил лошадь.

- Вот здесь, - сказал он и только тут подумал, что ничем не сможет объяснить, как сумел обнаружить человека, находившегося в глубине зарослей. И поспешно показал рукой на обочину дороги.

Канг Чоль слез с телеги и подошел к указанному месту.

- Я лежал вот здесь?

- Да, да, - закивал Фу Линь.

Канг Чоль опустился на колени и стал осматривать землю. Затем словно ищейка пополз в сторону, нашел проход в зарослях и скрылся в них. Что хотел найти, и сам не знал. Он не помнил, как дошел до этого места, был ли в этот момент сын с ним. И провал в памяти мучил больше всего.

Его не было минут десять, и все это время Фу Линь сидел на телеге, оцепенев от волнения и страха. За всю свою жизнь ему впервые приходилось испытывать такое смятение, потому что никогда до сих пор он не совершал такого, что терзало бы совесть. Достаточно было в этот момент краткого вопроса на китайском языке - ты забрал ребенка? - и Фу Линь признался бы тут же. Но сознание, что такого вопроса не будет, что он всегда сможет притвориться непонимающим, помогало ему молчать.

Канг Чоль вынырнул из зарослей неожиданно и в другом месте. Он держал какой-то предмет, и Фу Линь пытался издали понять, что это такое. Но разглядел, лишь приняв его из безмолвно протянутой руки. То была деревянная игрушка - искусно вырезанный олененок с большими глазами, тоненькими ножками и коротеньким хвостиком. Такой маленький и хрупкий, он, казалось, все еще хранил тепло детской ладошки.

Оба молчали. Лошадь медленно тронулась. Фу Линь подумал было, что надо развернуть телегу, но боялся нарушить молчание. Канг Чоль тронул его за плечо и, печально улыбнувшись, показал рукой, что надо повернуть назад.

Итак, до этого места Чоль Су скорее всего был с ним, потому что сынок никогда не расставался с этой игрушкой. Но что же случилось здесь девять дней назад? Канг Чоль обшарил всю ложбинку и не нашел каких-либо следов, свидетельствующих о нападении дикого зверя.

Он смутно помнил, как дошел до этого места, потому что последние два дня был весь в жару. Здесь, видимо, прилег отдохнуть, и потерял сознание. Чоль Су выбрался из "диге", может, долго пытался разбудить его, а потом голод погнал малыша на дорогу. И там кто-то подобрал его. Если так, то он найдет его. Главное, чтобы Чоль Су был жив!

При въезде в деревню Канг Чоль обвел рукой дома и спросил:

- Как называется деревня? Не понял?... Вот тебя зовут Фу Линь, меня - Канг Чоль, а вот эти все дом а вместе как?

- Ингань, - дошло до китайца. Он повторил: - Ингань.

- Хорошо, - одобрительно кивнул Канг Чоль и, обернувшись, ткнул рукой в противоположное направление дороги. - А там, какая деревня?

- Сунгань.

- Ингань и Сунгань, - повторил Канг Чоль. - Завтра поедем в Сунгань.

Фу Линь сразу догадался, чего тот хочет, но не сумел притвориться непонимающим и потому кивнул головой.

Привезенный в тот злополучный день хворост все еще лежал сваленный в кучу возле сарая. Когда Фу Линь собрался нарубить его на удобные для топки части, Канг Чоль решительно отобрал у него топор.

- Я сам все сделаю, - сказал он и показал на соседские дома. - А вы идите туда и спросите про ребенка.

Канг Чоль принялся рубить сучья. Топором работать он умел и любил, поскольку отец с детства заставлял рубить дрова, считая это занятие полезным как для физической закалки, так и для развития глазомера. Лезвие было зазубренным, но за счет силы и точности, когда удар производится наискось, даже самые толстые сучья перерубались одним махом. Фу Линь, не ожидавший такой сноровки, с минуту наблюдал восхищенно, прежде чем пойти укрывать рисовыми матами рассадочную траншею. Закончив, ушел в дом переодеться. Когда он снова появился, на нем был темный длинный халат с длинными рукавами. Голову венчала небольшая шапочка.

Выходная одежда придала Фу Линю осанистость, хотя и так-то он не страдал отсутствием степенности. Не спеша, оглядел подворье, кивнул Канг Чолю и размеренным шагом направился к ближайшим домам, по пути обдумывая цель своего визита к соседям. Он, конечно же, не собирался спрашивать о ребенке. Один сосед недавно просил у него денег взаймы, так как собирался женить сына, другой ездил в уездный город и потому жаждал расспросов, третий приходился дальним родственником... Так что темы для разговоров найдутся. Заодно можно будет объяснить причину отсутствия жены, которая, мол, уехала в родную деревню из-за болезни дяди. Единственное, что не решил Фу Линь, так это заходить к старосте деревни или нет. По неписаным правилам, он обязан сообщить, что в его доме поселился чужестранец. Зная ретивость старосты, можно не сомневаться, что тот сразу же доложит по инстанции. Немедленно явятся жандармы и заберут Канг Чоля. И тогда неизвестно, как развернутся события: при допросе с переводчиком выяснится пропажа ребенка. Его станут искать и, конечно же, найдут...

Фу Линь поежился, на секунду представив последствия такого оборота дел, и решил, что к старосте заходить не следует. Пока.

Канг Чоль тем временем все махал топором. Работа раззадорила его. Когда был разрублен последний сук, он даже почувствовал сожаление. Тщательно уложив вязанки хвороста у стенки сарая, собрал щепу в корзину и понес ее в дом.

Он разжег очаг, долил воду в котел. Ему хотелось приготовить ужин, но он не знал, из чего и как. И поэтому, оставив эту мысль, продолжал сидеть перед огнем время, от времени подкидывая щепки. Натруженные плечи и руки сладко ныли, а дым очага приятно щекотал ноздри. Он вытянул ноги. Если бы не мысль о сыне, - какой был бы покой на душе...

"Ингань и Сунгань", - вспомнил он названия двух деревень. - Завтра же отправлюсь в Сунгань. В деревню заходить не стоит. Буду издали наблюдать в бинокль".

Мысль о бинокле заставила вспомнить об оружии. "Надо бы смазать маузер" - подумал он вяло.

Двигаться не хотелось - так хорошо сидеть перед огнем, вытянув ноги. Но Канг Чоль заставил себя встать и сходить в сарай, куда он спрятал котомку.

Когда Фу Линь вернулся, то застал гостя сидящим у окошечка. Перед ним была знакомая котомка с раскрытым верхом. При виде нее хозяин тревожно замер у двери.

- Уже вернулись? - спросил Канг Чоль, убирая в сторону то, чем занимался. - Есть, какие новости?

Фу Линь покачал головой.

- Неужели никто не видел и не слышал о ребенке?

В ответ снова отрицательное покачивание.

- Проклятье!..

Фу Линь занялся ужином. Канг Чоль отнес котомку в сарай и, вернувшись, стал помогать хозяину.

Утром он снова встал рано. Работали на поле - приводили в порядок рисовые чеки. Канг Чоль короткой лопатой укрупнял межчековые гряды, а Фу Линь разравнивал их мотыгой и через каждые полшага сажал бобы сои.

День был солнечный и теплый, что отвечало желанию Канг Чоля. Он твердо решил после обеда направиться в сторону соседней деревни и понаблюдать из бинокля. Не могут же ребенка все время держать взаперти, тем более в такую погоду.

Работа постепенно увлекла его. Вначале он, как и вчера, отставал, и хозяин принимался сам мотыгой наносить землю на прошлогоднюю прохудившуюся гряду. Это задевало Канг Чоля. Он попробовал по-другому держать лопату, встать боком к гряде. Вместо того чтобы каждый раз ногой втыкать лопату, решил обойтись только руками. Это требовало большего напряжения, но зато увеличилась скорость работы. Вскоре он уже сам нет-нет да помогал Фу Линю, срезая края гряды и притаптывая верх.

Несложная вроде работа требовала большой аккуратности. Ведь межчековая гряда должна удерживать воду и не размываться. По ней ходят, и зачастую с грузом, на ней сидят, свесив ноги, в краткие минуты обеда. И на ней же растет соя, из бобов которой готовят самый важный компонент китайской, да и корейской тоже, кухни - соевую пасту и соус.

Любой совместный труд, если напарники в ладу, сближает. И заставляет соперничать. Фу Линь мог выполнять свою работу с закрытыми глазами. Но ближе к обеду ему пришлось смотреть в оба, чтобы не отстать совсем от помощника. То и дело он с удовольствием посматривал на Канг Чоля, который, словно играючи, орудовал лопатой. Словно всю жизнь этим и занимался.

"Сильный, очень сильный кореец, - думал Фу Линь. - Несколько таких работников - и можно горы свернуть".

Но он также понимал, что нежданного помощника преподнес ему лишь случай.

После обеда Канг Чоль решительно сказал:

- Мне надо отлучиться на время.

Двумя пальцами он изобразил идущие ноги и показал рукой в сторону деревни Сунгань.

Фу Линь согласно закивал головой, но сердце его снова сжалось. За Сунганем находилась деревня, где скрывалась жена с ребенком. Правда, до нее двадцать пять ли, но разве это расстояние для мужчины?..

Через раскрытую дверь он видел, как Канг Чоль зашел в сарай и вышел, прижимая что-то к груди. "Зачем ему оружие? - встревожился Фу Линь. - Вдруг убьет кого-нибудь - и все узнают, что это я его приютил".

И он снова подумал о старосте.

До деревни Сунгань Канг Чоль добрался за полтора часа. Когда проходил мимо ложбинки, где его нашел Фу Линь, ему на миг захотелось еще раз обшарить это место. Но, понимая бесцельность этого, двинулся дальше.

За все время пути он встретил лишь одну встречную телегу и вовремя нырнул в заросли. То, что по этой дороге редко ездили, вселяло надежду. Значит Чоль, Су подобрал, скорее всего, местный житель. Ребенок - не кошелек с деньгами, его не спрячешь в карман, не утаишь. Эх, если бы знать язык! Но ничего, он обшарит биноклем каждый двор деревни, даже если для этого понадобится месяц, полгода.

Деревня Сунгань находилась сразу за лесом, что облегчало задачу. На опушке Канг Чоль отошел от дороги, выбрал подходящее дерево и взобрался на него. Настроил резкость бинокля и стал разглядывать ближайший дом.

Обычное крестьянское подворье, мало чем отличающееся от подворья Фу Линя. Только фанза поскромнее, да и пристроек меньше.

Пожилой хозяин с подростком занимался тем же, чем накануне занимался Канг Чоль. Траншея для выращивания рассады риса, правда, была совсем миниатюрная. Несколько раз во двор выходила женщина, и тогда Канг Чоль буквально впивался в нее. Она была в возрасте, худа и неопрятна. Помои выплескивала прямо у порога дома. Лицо ее было хмурым. Потом показалась девочка лет шести и стала играть с щенком.

Канг Чоль навел бинокль на другое подворье. Его хозяева были помоложе. Мужчина копался в огороде с тяпкой, а женщина нянчила ребенка. Увы, совсем младенца, так что он никак не мог быть Чоль Су.

На третьем подворье было многолюдно. Видно, готовились к какому-то событию. К событию, скорее всего, печальному, нежели праздничному. Это чувствовалось по отсутствию улыбок и смеха, обычно сопровождающих такие мероприятия. То ли похороны, то ли поминки. Обычной вездесущей детворы не было. Но Канг Чоль все равно внимательно оглядел озабоченные лица мужчин, женщин и старух.

Он перебрался на другое дерево. Снова чужие подворья. На одном из них супруги бранились, на другом - было безлюдно, на третьем - жили одни старики.

Отчаяние охватило Канг Чоля. Да и на что он надеялся? Что сразу, с первого захода, обнаружит сына? Может, ребенка уже увезли в уезд и сдали в какой-нибудь приют. Но как об этом узнаешь?

Он решил, что на сегодня хватит.

Вечерело, когда он вернулся Фу Линь был во дворе, видно, ждал его. Лицо было явно встревоженным.

- Что случилось, Фу Линь?

В ответ посыпались взволнованные слова, сопровождаемые отчаянной жестикуляцией.

Итак, как понял Канг Чоль, о нем стало известно начальству, судя по тому, как Фу Линь поднимал палец вверх. Скоро придут какие-то люди, скорее всего, стражники, свяжут руки и поведут. Надо скорее уходить: это китаец продемонстрировал бегом на месте.

Канг Чоль стиснул зубы - ничего не поделаешь. Власти вполне могут выдать его Корее и ясно, в чьи руки он тогда попадет. Нет, он не собирается так просто и глупо пропасть. У него немалый счет, который он должен предъявить японцам. За смерть отца, жены, друзей. За Чоль Су, которого он, скорее всего, потерял безвозвратно.

Особых сборов в дорогу не было. Переодеться в свою одежду, котомку за плечо - и вперед.

Фу Линь с виноватым лицом протянул ему узелок и показал жестом, что там еда.

- Спасибо вам за все! - сказал Канг Чоль. Он пожал обеими руками мозолистую ладонь, отступил на шаг и поклонился.

Китайский крестьянин был смущен донельзя. Что-то пробормотав, достал из-за пазухи игрушку Чоль Су Канг Чоль покачал головой и сказал:

- Если найдешь ребенка, то привяжи олененка ему на шею. Хорошо?

Китаец кивнул. За это время они все-таки здорово научились понимать друг друга.

Канг Чоль быстро исчез в надвигающейся темноте. Фу Линь вздохнул. Он испытывал стыд и раскаяние. И никогда не хотел бы снова оказаться в том положении, в котором пребывал все эти дни. Даже мысль о том, что теперь у них есть ребенок, что жена его будет счастлива, не грела душу.

Он побрел к фанзе. Не поужинав, улегся на циновку и тихо заплакал. Ему было жаль корейца, одиноко ушедшего в ночь, жаль его сына, который больше никогда не увидит своего отца, жаль себя, вынужденного отныне всю жизнь мучиться совестью. Перед ним возникло нежно улыбающееся лицо жены, которое он видел, когда она обнимала ребенка. И бесконечно счастливый смех.

Фу Линь слабо усмехнулся. Если бы не Ма Цзинь, разве стал бы он брать на душу такой смертный грех?..


## Глава 14


Деревню, в которой находился маленький Чоль Су с женой Фу Линя, Канг Чоль обогнул на рассвете. Он шел всю ночь и очень спешил.

Было полнолуние, и серебристого света хватало. Когда он вышел на Сунгань, то решил пройти прямо мимо домов, благо их было немного и располагались они в глубине от дороги. Все это он разглядел еще днем в бинокль.

Кое-где забрехали собаки, но лай их был ленив. Неизвестно, как повели бы они себя, полезь Канг Чоль на их подворье. А так, перекликнулись друг с другом, мол, шляется тут всякий, и замолкли. С другой стороны, какие хозяева - такие и собаки. Разве у такого незлобивого хозяина, как Фу Линь, мог быть зверюга-пес?

Пока дорога вела его туда, куда он хотел - на север. Это знал он точно, хотя из-за деревьев ему было трудно ориентироваться по звездам. Но как раз деревья и указывали ему направление: время от времени он подходил к стволу и ощупывал его основание. С северной стороны мха всегда больше, чем с южной. Этому способу его научил старый охотник, бывший в отряде проводником, которого все звали дядюшка Сан*. (*"Сан" - по-корейски означает гора). И еще он учил определять сторону света по срезу пня и по кроне дерева. С южной стороны расстояние между годовыми кольцами шире, ветви более кучны.

Ночь не пугала Канг Чоля, наоборот, он чувствовал себя в темноте спокойнее и безопаснее. Но ремешок деревянной кобуры маузера на всякий случай перекинул через плечо. Так было веселей, словно идешь не один, а со старым надежным другом.

Неожиданно он заметил, что дорога стала расширяться. И тут же услышал пение петухов. Значит, скоро рассвет. Значит, впереди деревня и, судя по петушиному многоголосию, не маленькая. Он решил обогнуть ее справа, снова вспомнив совет старого охотника, который говаривал, что в лесу человек, сам того не сознавая, все время забирает влево, потому как правая нога сильнее и делает чуточку больший шаг, чем левая.

Деревня оказалась действительно большой - дворов шестьдесят. Нет, не обойти ее до рассвета. Канг Чоль решил устроить привал. Два вывороченных с корнями дерева, упав крест-накрест, образовали своеобразный остов шалаша. Нападавшие с деревьев сухие ветви, листья являли собой готовую крышу. Канг Чоль заполз в убежище и удовлетворенно хмыкнул. Внутри оказалось на удивление сухо и просторно.

Он развернул узелок с едой. Рис, сваренный вперемешку с чумизой, и скатанный в пять шариков, столько же яиц и несколько головок чеснока.

"Спасибо тебе, Фу Линь", - подумал Канг Чоль с благодарностью.

Он съел шарик риса и яйцо. Остальную еду аккуратно завернул и убрал в котомку. Захотелось пить. Достал флягу, которую наполнил ночью, переходя ручей.

Теперь можно было и вздремнуть. Он улегся, подложив под голову кобуру маузера, и закрыл глаза. Но, как часто бывает на новом месте, сон долго не шел.

Наконец усталость взяла свое. И едва уплыв в мир снов, Канг Чоль встретился с отцом. Тот ни о чем не спрашивал, но готов был выслушать. Было такое чувство, что ему известно начало злоключений сына, словно они уже встречались. Будто Канг Чоль не успел рассказать про все свои злоключения, и это мучило, поскольку, кто может понять его лучше, чем отец.

"...Отец, как хорошо, что мы снова встретились. Мне так нужно, чтобы вы до конца выслушали меня и решили, в чем ваш сын был не прав.

Мы шли на сторожевике еще два дня. На душе у каждого была горечь, что не смогли уберечь самого молодого из нас. И в то же время, мы ощущали себя, как никогда, сильными: под нами дрожала палуба боевого корабля, носовое орудие имело полный комплект снарядов. Если бы нам встретилось вражеское судно, то без страха и колебания мы вступили бы с ним в бой.

Но море было пустынным. Редкие паруса сворачивали в сторону, видимо, опасаясь нас.

Когда на сторожевике кончилось топливо, мы приняли решение потопить его. Ман Гир предлагал поджечь, но это было опасно, ведь на море дым далеко виден.

Но самый сложный вопрос, отец, был с пленниками. Не знаю, как бы вы решили. Разум подсказывал, что нельзя их оставлять в живых. А душа отказывалась принимать такое решение. Одно дело - убить в бою и совсем другое - лишить жизни безоружного человека. И все облегченно согласились с предложением Ду Бона - отпустить их на спасательной лодке. Сумеют доплыть до берега - значит, небо уберегло их, может быть, для чего-то хорошего. Не сумеют - значит, не судьба.

Мы так и сделали, отец. Пленники безропотно покорились своей участи, а пожилой механик даже поблагодарил. Сторожевик с прорубленным днищем сразу ушел под воду, спасательная шлюпка еще долго маячила на горизонте.

И снова - парусник. Знаете, отец, не раз, стоя за кормовым веслом, мысленно благодарил вас за наказ - научиться управлять парусом и ориентироваться в море. Это так пригодилось в нашем плавании.

На четвертый день достигли устья реки Амноканг и, смешавшись с вереницей таких же парусников, по приливной волне поднялись до города Синиджу.

Ваш старый соратник Ли Сонг Ир принял нас очень тепло. Вздохнул, выслушав печальное известие о вас. Без долгих раздумий обещал помочь. И слово свое сдержал. Уже на другой день прислал двух молодых людей, которые должны были проводить нас вверх по реке до деревни Исуль.

В деревне Исуль мы встретились с дядюшкой Саном, который, оказывается, хорошо помнит вас по охоте на тигра. Не скрою, мне было очень приятно, когда он с большой похвалой отозвался о вас и вашем друге. И почему вы никогда не рассказывали мне и Донг Чолю о том, как брали полосатого хищника живьем?

Старый тигролов охотно согласился сопровождать нас дальше на север.

Ваш расчет, отец, оказался верен. Северный глухой край еще слабо затронут влиянием японцев. В труднодоступном урочище, куда нас привел дядюшка Сан, мы поставили свой лагерь. Построили землянки, кладовую, кухню и даже баньку. За месяц наш отряд увеличился до двадцати человек. Приходили, в основном, лесорубы, искатели женьшеня и золотодобытчики. Каждый из них в той или иной мере уже познал "прелести" японского рая. Одних заставляли работать как на каторге и почти задарма, других - безбожно ограбили, лишив средств к существованию.

Мы обучали новичков стрельбе, сами учились у дядюшки Сана ориентироваться в лесу, распознавать следы, подавать сигналы звериными криками, скрытно подкрадываться. В лагере был единый военный распорядок: никто не смел отлучаться без разрешения, ежедневно выставлялись посты, каждый знал, что делать по тревоге. Все бойцы были разбиты на пятерки, которые возглавили мои товарищи. На Чанг Хо возложили обязанности начальника штаба, а мне доверили возглавлять отряд.

Кое-кто из местных рассказывал, что в прошлые годы на север Кореи нередко прорывались отряды "ыйбен" из русского Приморья и завязывали целые сражения с японскими солдатами. Правда, в этот горный край они забредали редко, действовали, в основном, на границе с Китаем и на восточном морском побережье. Участники этих сражений нам не попадались, поскольку они, как правило, уходили с отрядами обратно в Россию или Маньчжурию.

И еще, отец, с нами был Чоль Су. Да, да, ваш внук, ставший любимцем отряда. В свободные минуты кто-нибудь да мастерил ему игрушку или катал на спине. По совету дядюшки Сана мы завели двух сибирских лаек, и эти умные псы стали верными друзьями малыша.

И все это время во мне жила надежда, что вы живы, каким-то образом сумели вырваться из плена и находитесь на пути к нашему отряду. И однажды вдруг появитесь в лагере, вызвав всеобщее ликование. Обнимете внука, всех нас. Но шли дни, а вас все нет и нет... И все-таки никакая сила не убьет во мне веру в нашу будущую встречу.

Настало время конкретных действий. На заседании штаба решили устроить первый налет на жандармский пост, который находился в деревне Обонгсан. От нашего лагеря до туда - сто двадцать ли. Мы выбрали этот объект по двум причинам. Во-первых, в отряде был парень родом из этой деревни, во-вторых, объект нападения находился на приличном расстоянии.

Вы всегда учили меня принимать решение, тщательно выслушав мнения подчиненных, взвесив все "за" и "против". И обязательно учитывать последствия. По рассказам уроженца Обонгсана, японский пост в деревне чувствует себя в полной безопасности, так что застать их врасплох ничего не стоит. Но что предпримут японцы, узнав о нападении?

Вывод однозначен - они начнут репрессии против гражданского населения. Вы понимаете, отец? Японцы начнут убивать корейцев. За каждого солдата - пять, десять двадцать человек. И нас начнут бояться, вместо поддержки мы встретим ненависть.

Когда перед нами встала такая перспектива, скажу честно, опустились руки. Выход подсказал дядюшка Сан, Он сказал так - когда волк не знает, кто у него выкрал волчонка, то он воет на небо. Одна фраза, но она озарила нас! Мы должны быть неуловимыми, стараться не оставлять свидетелей, следов. Устраивать засады на пути передвижения японских солдат, переодевшись в их военную форму.

А ведь свой первый налет мы хотели обставить очень эффектно - со стрельбой, с пожаром. На месте уничтоженного жандармского поста оставить надпись вроде: "Мстители" или "За свободу Кореи". И, конечно, глупее ничего не могли бы придумать.

И снова мне вспомнились вы, отец, ваше умение не говорить лишнего. Ваша цель дерзкого проникновения в королевский дворец ведь так и осталась тайной для меня и моих друзей. Мы можем только догадываться и... брать пример с вас.

Для выполнения операции решили использовать две пятерки. Кого выбрать? Ведь в налете хотели участвовать все мои друзья. Они предлагали бросать жребий, но я не согласился на это. Помните, свое напутствие, когда вы провожали меня на службу. Вы сказали тогда: командир может сомневаться, колебаться, советоваться, но решать должен единолично. Ибо он, и только он, несет ответственность за свой приказ.

Выбор пал на пятерку Пак Ду Бона, поскольку в ней был Ча Доль - уроженец деревни Обонгсан, и на пятерку Ким Ман Гира, которая по всем показателям была лучшей в отряде. Удивительны неписаные законы армии. Вы, наверное, тоже обращали внимание: на наиболее опасное задание посылают, как правило, самых лучших и преданных офицеров.

Сто двадцать ли мы покрыли за два с половиной дня. Мы спешили, потому что хотели успеть на место в канун "чусок"* (Корейский осенний праздник). Наверняка в праздники крестьяне наварят бражки, немалая часть которой перельется в желудки японских солдат. И потом, мне хотелось проверить выносливость бойцов.

Наше предположение подтвердилось - вся деревня вовсю отмечала "чусок". Резали свиней, кур, варили, жарили, парили. Ели, пили, гуляли. И с утра до вечера носили еду и питье на жандармский пост.

Может, праздник был тому причиной, но более беспечных солдат мне не доводилось видеть. Никто и не думал выставлять на ночь караул, спали допоздна, часами резались в "хато" (японские карты), бражничали. Пьяные носились по подворьям, пугая хозяев и гостей. Приставали к женщинам. Словом, вели себя, чувствуя безнаказанность, очень вольготно.

За два дня наблюдений мы хорошо запомнили каждого из двенадцати солдат, некоторым даже дали клички. Офицера видели всего несколько раз, выходил, покачиваясь, справлять нужду. Зато его денщик то и дело сновал взад-вперед, стараясь услужить своему командиру.

У нас на одиннадцать бойцов было три карабина и два револьвера. План был прост. В две комнаты, где спят солдаты, войдут по три бойца и постараются без шума вынести оружие, форму. Офицером займется Ман Гир. Остальные - в группе прикрытия. Никого не убивать. Если кто-нибудь проснется, лишь оглушить. Затем поджечь дома и немедленно уходить. Пусть думают, что пожар случился по их собственной вине.

Была соблазнительная мысль - связать японцев или подпереть дверь. Но с сожалением отказались от нее - ведь тогда умышленный поджог будет налицо.

Когда пропели вторые петухи, мы уже заканчивали операцию. Все оружие солдат и их мундиры удалось вынести незаметно. А маузер офицера - вот он, под моей головой.

Соломенная крыша, подожженная с нескольких сторон, заполыхала сразу. С пригорка мы наблюдали, как солдаты в одном исподнем выскакивают на улицу, а офицер палкой бьет их, заставляя спасать воинское имущество. Потом крыша дома рухнула. В живых осталось лишь пятеро.

Бойцы ликовали и упивались первой победой. А в моей душе была печаль, меня одолевало смущение. Разве можно радоваться, УБИВАЯ? Не скрою, отец, когда наблюдал за мечущимися врагами, то испытывал мстительное чувство. За смерть жены, за вас, за поруганную родину. Но ликовать? Не могу и не буду.

Может быть, я не прав, считая так. Может быть, профессия солдата не для меня. Но вы учили меня думать, сомневаться и быть всегда честным перед самим собой.

Отец, вы так и не ответили мне! Вы уже уходите? Подождите... Отец..."

Канг Чоля разбудила весенняя гроза. Раскаты грома он принял за оружейные выстрелы. Мигом присел и потянулся за маузером, но тут же усмехнулся: пуганый заяц и шороха листвы боится.

Крупные капли дождя забарабанили по крыше шалаша. Канг Чоль с опаской посмотрел вверх. Пока сухо, но надолго ли?

Дождь превратился в ливень. Буйство природы всегда страшит и в то же время обостряет все чувства человека.

Ага, вот первая просочившаяся капля, вторая, третья... Канг Чоль отодвинулся в сторону. Вскоре стало капать отовсюду.

Гроза прекратилась внезапно. Канг Чоль вылез из убежища и невольно зажмурил глаза от яркого света. Сквозь редкие кроны деревьев виднелось умытое солнце.

"Дождь - это хорошо, - подумал он. - Все сидят дома, так что можно смело двинуться в путь".

Лес кончился метров через двести. Деревня живописно расположилась в низине и вся просматривалась.

Он пробежал биноклем от ближнего дома до дальнего. Что-то заставило его вернуться назад. Третье подворье во втором ряду. Так, так, женщина с малышом. Лица не очень различимы, но по одежде видно, что китайчонок. А ведь по возрасту вроде ровесник Чоль Су. Ах, если бы это был его сыночек! Но, увы...

Он стал искать дорогу, нашел ее и с удовлетворением убедился, что она тянется за деревней параллельно его маршруту. Значит, не придется делать большой крюк.

Канг Чоль закинул за плечи котомку и решительно тронулся в путь.

Пустынный лес располагал к размышлениям. Он вспомнил удивительную встречу с отцом во сне и свое острое сожаление, что не успел рассказать ему все до конца.

На чем же оборвался сон? Кажется, я жаловался на что-то... Точно, я жаловался на судьбу солдата, вынужденного убивать. Как будто солдат создан для чего-то другого.

Да, отец, мне претит это занятие, но обратной дороги уже нет. Большая часть отряда перебита, участь остальных неизвестна. И Соль, Ду Бон и Чанг Хо погибли, судьба Ман Гира неизвестна.

А все началось с того, что поздней осенью в отряд пришли трое. По виду - охотники: за плечами берданки, на поясах широкие ножи. Сумели скрытно обойти посты, и только уже в лагере чужаков учуяли собаки и подняли лай.

Их привели ко мне. Вернее, они потребовали встречи со мной и ввалились в землянку не как задержанные, ибо оружие было при них, а как желанные гости.

- Это ты Канг Чоль? - грубовато спросил один из них, окидывая меня оценивающим взглядом. Видимо, он был старшой среди них. - Наслышан про тебя. Вот пришел познакомиться и, если понравимся друг другу, то, как знать, может и объединимся с твоим отрядом.

Может, мне следовало сразу резко осадить его, вызвать людей и разоружить незнакомцев, словом, показать свою власть. Но ничего этого я не сделал. Пригласил сесть, закурить, велел подать чаю. А сам присмотрелся к ним.

Старшому было лет сорок. Роста невысокого, но кряжист. Голова крупная с покатым лбом, взгляд открытый и немного насмешливый. Несмотря на развязность, он мне понравился.

Его спутники не очень пришлись мне по душе. Один из них, худой, лет тридцати, с ухмылкой в узких глазах, почему-то произвел впечатление человека, способного на любую подлость. Другой был тщедушен и похож на хорька

Когда я спросил старшого - кто вы? - этот тщедушный со своим визгливым голосом сразу вылез вперед:

- Кто он? Хе, эти люди действительно скрываются в горах словно мыши, если не знают, кто он! Откройте глаза пошире - это же Кхальним, современный Хон Гиль Дон!*. По всей Корее ураганом разносится его имя, а тут и слыхом не слыхали.

(*"Хон Гиль Дон" - корейский вариант Робин Гуда).

Мне стало любопытно, поскольку я действительно слышал это имя впервые. Но сравнение с Хон Гиль Доном сразу подсказало, чем мог заниматься этот человек.

- Хватит травить, - небрежно оборвал тщедушного Кхальним. - Какой я Хон Гиль Дон? Так, понемногу помогаю людям. Это мои товарищи. Набалькун - большой любитель хвастать, и Камчо - человек дела, а не языка.

Прозвища ярко характеризовали владельцев.

- Пришли посмотреть на вас, - продолжал Кхальним. - Чем вы тут занимаетесь, чего хотите? Место выбрали хорошее, ничего не скажешь, но часовые ваши - раззявы.

Он заставил меня покраснеть, отец. И я решил ответить ему любезно:

- Кхальним, это не часовые раззявы, а вы очень ловки.

Слова, видно, польстили ему. Он добродушно засмеялся:

- Может быть. Но вы тоже не лыком шиты. Пожар в Обонгсане, засада у города Пхуренга и нападение на обоз в ущелье Еннам - ваша работа?

Настал мой черед улыбнуться.

- Может быть.

Кхальним понимающе хмыкнул.

- А ты умен и за словом в карман не лезешь. Дворянин?

- Я патриот, и в этом смысле в отряде все равны.

На миг в его глазах мелькнуло разочарование.

- Так, понятно. Я тоже патриот и хочу, чтобы японцы убрались вон. И поэтому предлагаю объединить наши силы. Если вы согласитесь, то приведу одиннадцать человек. Все они бывшие охотники, в горах не первый год.

- Хоть я и командир, но один такое решение принять не могу. Сделаем так. Вас сейчас отведут в землянку, накормят. Отдохните с дороги. Потом снова поговорим.

Я собрал Чанг Хо, командиров пятерок и дядюшку Сана. Рассказал им о незваных гостях, их предложении. И спросил старого таежника:

- Вы слышали о них, дядюшка Сан?

Он погладил свою седенькую бороденку и как всегда неторопливо ответил:

- Не только слышал, но и встречался с Кхальнимом. Он даже предлагал мне стать их проводником, но я отказался.

- Почему?

- Не по мне это - носиться по деревням, грабить богатеев и одаривать бедных. Бедность часто бывает не от отсутствия денег, а от отсутствия ума, трудолюбия и терпения.

- Давно он объявился в этих краях?

- Да лет десять назад. Родом Кхальним из Пхеннамдо, здесь отбывал ссылку.

- А за что он отбывал ссылку?

- Говорят, избил своего хозяина до полусмерти. Вроде девушку не поделили.

Мне показалось, отец, что это не такая уж страшная вина. Скорее презрения заслуживает тот, кто молча перенесет потерю любимой.

- А местное население как к нему относится?

- За глаза обзывают бандитом, при встрече кланяются. Благодарят, если что подкинет. В целом, незлобиво. Все-таки, надо отдать ему должное, он простых людей не трогает.

- На его счету много жертв?

- Три или четыре человека, и то давно. Японцы хотели его поймать, но он горы хорошо знает. За его голову, кстати, назначена награда.

Это уже неплохо. Значит, у Кхальнима есть свои счеты с японцами.

Мы долго совещались. Моих соратников почему-то особенно занимал вопрос - кто у кого будет в подчинении. Меня же это мало трогало, я думал, что мы можем сделать, получив солидное подкрепление в лице бывалых охотников.

В общем, решили пригласить гостей, выслушать, узнать, какие у них цели и чего они ждут от объединения, а потом уже дать окончательный ответ.

И вот мы напротив друг друга.

- Чего мы хотим? - переспросил Кхальним. - Того же, что и вы. Чтобы японские собаки убрались из Кореи! Но действовать хотим по-другому. Всех японцев не перебьешь и не напугаешь, а вот на корейцев-предателей страху нагнать можно. Уберешь с десяток, сотни испугаются. Крепко подумают, прежде чем пойти служить японцам.

Мысль вроде неглупа. Изолировать японцев, лишить их доносчиков. Но как определить, кто доносчик, а кто сотрудник? Ведь не секрет, что многие корейцы восприняли аннексию как благо для страны. Взять Донг Чоля. Добровольно поехал учиться в Японию. Он что, тоже враг?

Кхальним, казалось, прочитал мои мысли и сказал примирительно:

- Я же предлагаю истреблять не всех, кто работает на японцев. Есть явные предатели. От простых доносчиков до крупных богатеев, которые помогают японцам грабить нашу страну. Вот их и будем выявлять.

Мы снова посовещались без гостей. Особых возражений не было, многим, как и мне, идея уничтожения предателей показалась заслуживающей внимания.

Так была создана специальная группа во главе с Кхальнимом, куда вошли семеро из его отряда и трое из нашего. В их числе был и Ман Гир, который с воодушевлением принял новую пятерку. А я и не сомневался, что это дело придется по нраву его бесшабашной натуре.

Спецгруппа приступила к выполнению заданий уже через неделю. За месяц она ликвидировала четырех старост деревень, особенно ретиво выбивавших с крестьян налоги для новой власти, переводчик японского карательного отряда, двух помещиков, активно сотрудничавших с Восточным колонизационным обществом. Сам отряд за это время осуществил две операции. Одна из них - засада на дороге Пуренг - Мусан - позволила захватить обоз с боеприпасами. Четырех японских солдат убили, с нашей стороны был лишь один раненый. Извозчиков-корейцев отпустили, навьючили на лошадей, сколько смогли, ящиков с патронами и гранатами, а остальное уничтожили.

Вторая операция была самой крупной за все время существования отряда. Не только по численности бойцов, участвовавших в ней, но и по замыслу. Впервые было решено напасть на объект, имеющий отношение к японской армии. Это был небольшой завод по изготовлению из местного сырья кожаной обуви, шапок и рукавиц. Поскольку вся продукция шла на нужды японской армии, то и охрана там была военизированной.

Тут необходимо сказать, что все операции разрабатывал Чанг Хо, который к этому времени наладил неплохую разведывательную службу. Три бойца - начальник штаба сам отбирал их - постоянно находились в отлучке, собирая разного рода информацию. Так мы узнали, что японцам хорошо известно о существовании нашего отряда и местному населению объявлено, что любой, уличенный в общении с нами, будет казнен. Все посты в деревнях усилены, японским солдатам категорически запрещено передвигаться в одиночку и без оружия. И, наконец, власти объявили награду каждому, кто укажет местонахождение партизанского лагеря.

Именно разведчики принесли потрепанный номер газеты "Чхондин синмун", в которой с большой пышностью рассказывалось о пуске завода в городе Кенгсон. Что это, мол, яркий пример зарождения корейской промышленности под благотворной эгидой Японии.

В походе на Кенгсон участвовало пятнадцать бойцов. В лагере осталась спецгруппа и несколько раненых и больных.

Было начало декабря, уже выпал первый снег. Правда, он растаял на другой день. Солнце все еще грело, но по утрам явно ощущалось дыхание зимы.

Путь нам выпал немаленький - предстояло пройти почти триста ли по горной и лесистой местности. Едой мы были хорошо обеспечены, поскольку захваченный в ущелье Еннам обоз с провиантом удалось полностью перетащить в лагерь. А вот с одеждой и, особенно, с обувью было плохо. Так что в походе многие бойцы мечтали разжиться военной амуницией при налете на завод.

Погода нас не подвела, отец. Подвело другое - мы не предусмотрели наличие сторожевых собак. Наблюдение велось нами днем, а в это время псы как раз находились в клетках. Именно они и подняли лай, когда ночью пятерка И Соля перебралась через забор на территорию завода. И тут же раздались выстрелы. Что мне оставалось делать? Я дал команду всем - вперед! Охрану из шести солдат удалось перебить, но и они нанесли ощутимый урон. Четверо наших бойцов - я их помню всех поименно - остались там навсегда. И среди них - И Соль и Ду Бон. Я даже не успел попрощаться с ними в пылу боя, а потом в спешке уничтожения завода, складов сырья и готовой продукции.

Оказывается, кожу трудно поджечь, но, разгоревшись, она полыхает вовсю. И если бы не бочки с бензином и красителями, то вряд ли мы смогли бы уничтожить завод полностью.

Дым от пожара мы еще видели даже через сутки, находясь далеко в горах. И он мне все время напоминал о погибших друзьях...

Нет, не удалось никому разжиться ни шапками, ни ботинками. Хорошо, что унесли ноги до подхода японских солдат.

И вот наступает зима. Холодная, снежная. Операции приостановлены. Еды и боеприпасов достаточно, но нет зимней одежды, обуви. И безделье, словно ржа, стала разъедать дисциплину.

В такой ситуации Кхальним предложил очень простую идею - ограбить банк. Будут средства - одежду можно закупить. Он даже составил подробный план, как это сделать.

У отряда были кое-какие деньги, захваченные при разных налетах, и все об этом знали. На эти деньги, сказал Кхальним, надо приобрести восемь лошадей и двое саней. Намеченный банк находился в Мусане - приграничном с Китаем городе - и денег там, по его словам, было предостаточно из-за оживленной торговли. Расстояние дотуда 400 ли. Через каждые 120 ли расставить по две лошади, и на санях под видом купцов въехать в город. Шести вооруженных бойцов будет достаточно, чтобы взять банк. Естественно, будет погоня, вот тут-то и пригодятся запасные лошади.

План был хорош, ничего не скажешь. Но меня смущало другое, отец. Мои принципы, мое понятие о чести. Имею ли я право посылать людей, которые воюют ради идеи, на такое дело?

А с другой стороны, вы ведь всегда учили сомневаться. Вот я и засомневался - а так ли уж бесчестно предлагаемое дело? Во все времена, находясь в безвыходном положении, командиры не брезговали ничем, чтобы одеть, обуть своих солдат. Как же иначе воевать?

И я согласился, отец. Даже не предполагая, что своим согласием положил начало распаду отряда.

Они вернулись через четыре дня - возбужденные и гордые удачей. Каждый притащил по мешку денег, и столько же спрятали у подножья горы. Весь отряд собрался слушать рассказ о налете, и у многих жадно блестели глаза. Вот как можно разбогатеть в одночасье! Столько денег! Да на них можно содержать целую армию!

Денег действительно оказалось много. Отряд приоделся и приобулся. Часть денег решили раздать бойцам. И люди, которые за год не зарабатывали столько, словно взбесились. Ежедневно, кто-нибудь да исчезал, якобы, проведать родных, а возвращался непременно со спиртным.

Сам налет отмечали неделю. Потом сплошным косяком пошли разные праздничные события. Раз есть деньги, чего ради отмечать их всухую.

Через полмесяца стали возникать требования - раздать еще часть денег. О военных действиях никто уже и не думал. Переждем, мол, зиму, а там видно будет.

Ман Гир, проявивший себя героем во время налета на банк, стал кумиром бойцов. Но эта слава обернулась для него скверной привычкой: он все чаще стал прикладываться к бутылке. Иногда, обходя пьяный лагерь, я даже думал, хоть бы японцы напали на нас. Грешно, конечно, желать такое, но уж больно грустно было видеть, как разваливается наше дело.

Мы с Чанг Су приняли решение покинуть отряд. К нам безоговорочно присоединился дядюшка Сан и еще трое бойцов. С Ман Гиром невозможно было поговорить - или пил, или спал.

Мы не успели осуществить свое намерение, как произошло неожиданное. Ночью Кхальним исчез со своими людьми. Их расчет был ясен - забрать оставшиеся мешки с деньгами и постараться забыть дорогу в отряд.

Что сделалось с теми бойцами, кто счел себя обманутым? С пеной у рта они поносили вчерашних собутыльников и взывали к Ман Гиру, требуя организовать погоню. И тот принял вызов.

Как они спешили! Словно в лагере вспыхнула эпидемия чумы.

Но Ман Гир зашел ко мне в землянку попрощаться. Лицо его стало одутловатым от беспробудного пьянства. Он посмотрел на меня мутноватым взором и виновато пробурчал:

- Они мне верят, и я должен их повести.

- Ты волен поступать, как хочешь, Ман Гир, - сказал я, стараясь, чтобы в моем голосе была теплота. - Но я хочу, чтобы ты знал. Когда вернешься, нас в лагере не будет.

- Как? - вскричал он. По его лицу пробежала тревога. - Неужели вы уйдете без меня? Я постараюсь вернуться сразу, как покончим с Кхальнимом.

- Хорошо, мы не уйдем без тебя.

- Обещаешь?

- Да, я обещаю ждать тебя два дня.

Он неловко снял через голову ремешок и протянул мне деревянную кобуру с маузером.

- Я давно хотел подарить его тебе...

У него был такой просящий тон, отец, что я не посмел отказаться. Взамен отдал Ман Гиру свой шестизарядный револьвер.

Они уходили, пряча взоры от тех, кто остался. Ибо знали, что назад уже больше не вернутся. Но смогли спуститься лишь до середины горы, потому что навстречу им поднимался японский отряд.

Выстрелы отчетливо донеслись до лагеря. Это могло означать только одно - нападение на лагерь. Мы стали быстро собираться.

Тыльная сторона лагеря упиралась в шестиметровую скалу. Но именно через нее пролегал путь к отходу. Лестница, заготовленная еще в те счастливые времена, когда оборудовался лагерь, лежала в нише под скалой. Поставить ее было делом нескольких минут.

Чоль Су сидел за моей спиной в специально изготовленном "диге" с лямками для плеч. Так что подняться с ним по лестнице мне не составило особого труда. Гораздо сложнее было с лайками дядюшки Сана.

Уже на вершине скалы мы наблюдали в бинокль, как в лагерь вбежали отступавшие бойцы из отряда Ман Гира и заметались между землянками. А за ними буквально по пятам ворвались японские солдаты и стали их расстреливать, закалывать штыками. И мы ничем не могли помочь им.

Ман Гира среди вернувшихся не было. Но зато мы видели Кхальнима, чья группа, видно, тоже напоролась на японцев. Его привели со связанными руками и без шапки. На сук росшей посреди лагеря сосны солдаты перекинули веревку с петлей.

Безмолвно наблюдали мы за этой ужасной сценой. Когда Кхальнима подвели к виселице, он движением плеч освободился от рук державших его солдат, и сам встал под петлю.

В нем были скверные черты характера, но в целом я всегда испытывал к нему невольную симпатию. Может быть, потому, что сам никогда не буду таким. А вот смерть его достойна высокого уважения.

Через три дня был убит Чанг Хо. Накануне мы простились с дядюшкой Саном, который с тремя бойцами решил вернуться в родную деревню.

А наш путь лежал в Россию. И надо же, возле деревни, расположенной на пограничной реке Туманг, напоролись на японских солдат. Они ехали на санях навстречу нам. Из-за лошади мы не сразу разглядели седоков.

- Японцы! - воскликнул Чанг Су. - Быстрее в лес.

Мы кинулись к спасительным деревьям. По мартовскому обледеневшему снегу было трудно бежать. К тому же с ребенком на спине.

Чанг Хо мог раньше достигнуть леса, но он почему-то отстал. Я оглянулся. Увидев, что друг решил прикрыть меня, остановился и вынул маузер.

Солдаты уже соскочили с саней и неслись за нами с карабинами наперевес. Их было пятеро.

Раздался револьверный щелчок, и одна из фигурок в черной форме упала. Я тоже выстрелил, потом еще раз - и оба раза промазал. Отдача у маузера была очень сильной и непривычной для меня.

Солдаты залегли и открыли ответный огонь. Одна из пуль просвистела рядом со мной.

Почему Чанг Су не стрелял больше, так и осталось для меня загадкой. Может, револьвер заело или патроны отсырели. Он лежал на открытом месте, и я хорошо видел, как его тело судорожно дергалось от попадавших в него пуль...

Я вскочил и снова побежал к деревьям. Выстрелы участились. Только не в сына, только не в сына, молил я.

Спасительный лес укрыл нас. Погони не было.

Так я потерял своего последнего друга, отец. А теперь и сына нет рядом.

Почему, когда у меня было все, я рвался в бой, а сейчас, когда мне абсолютно нечего терять, иду в Россию? Вы можете ответить мне на этот вопрос, отец?..

Ответа не было. Лишь молчаливый лес окружал Канг Чоля, бредущего на чужбину. Может быть, там, в далекой России, он обретет новую жизнь и найдет свое счастье...


## Глава 15

.

От дядюшки Сана и других местных жителей Канг Чоль слышал немало рассказов о переселении корейцев из северных провинций Кореи в Китай и Россию. О том, что волны переселения совпадали с неурожайными годами, и голод гнал людей на чужбину. С приходом японцев переходить границу стало сложнее, но все равно существовали тайные тропы и проводники, которые за умеренную плату могли провести через любые кордоны.

На карте, отнятой у капитана японского сторожевика, дядюшка Сан показал, где примерно можно пересечь границу по одной из таких троп. Если бы у Канг Чоля была возможность спокойно осуществить свой замысел, он бы тронулся летом. По пограничной реке Туманг спустился бы до города Онсонг, находящегося в самой северной точке Кореи. Именно оттуда лежал кратчайший путь в Россию через Китай.

Но у Канг Чоля такой возможности не было. Он перешел реку, когда лед еще не сошел. И долгие дни и ночи шел почти параллельно реке Туманг, пока не свалился в жару возле китайской деревни, где его подобрал Фу Линь. И где он потерял своего сына, а потом в спешке бежал, чтобы не попасть в руки китайских жандармов.

Можно и из Кореи попасть сразу в Россию. Но этот путь тяжел и опасен, поскольку пролегает через труднодоступные горы и таежные дебри. Дядюшка Сан знал это по собственному опыту: в молодости он не раз хаживал в уссурийский край добывать панты. Бывал даже в городе Никольске. Рассказывал, что русские люди в целом добродушны, любят выпить, но когда напьются, им сам черт не страшен. Что земли в том краю немеряны, и каждому, кто примет русскую веру и подданство, дают по 200 чхонбо* (*"Чхонбо" Мера площади равная 0,5 га).

И еще старый таежник поведал удивительную историю. Однажды его и других корейских охотников пригласили в очень богатое поместье, где их принял сам хозяин - граф Иваницкий*. Этот граф давно мечтал разводить пятнистых оленей, из рогов которых добывают пантокрин - бесценное лекарство, чье главное достоинство - повышение потенции у мужчин. Но никто не мог поймать взрослых пантачей живьем в достаточном для размножения в неволе количестве. Но граф, дескать, слышал, что это смогут сделать корейцы-охотники. За каждого пойманного оленя он предлагал фантастическую сумму - десять рублей. Был готов полностью снабдить охотников всем необходимым.

Но, оказывается, для ловли пятнистых оленей не требовалось особого снаряжения. Просто нужны зоркие глаза следопыта и выносливые ноги бегуна. По весне, когда появляется первая зелень, эти пугливые животные, отведав свеженькой травки, уже не приемлют кору дерева, которой питаются всю зиму. И вот тогда охотник начинает преследование. Три дня, четыре, а то и неделю он идет по пятам, пока уставший олень не падает, обессилено, на землю. И тогда его берут голыми руками.

Корейцы-охотники отловили тогда двух самцов и шесть самок. Граф выплатил им обещанное вознаграждение. Но, увы, дядюшке Сану так и не пришлось воспользоваться деньгами: при возвращении в Корею его ограбили хунхузы. Хорошо еще, что оставили в живых.

...Как ни экономил еду Канг Чоль, она кончилась на четвертый день. А чем можно разжиться в апрельском лесу, когда земля во многих местах еще покрыта снегом, а на деревьях нет ничего, кроме голых ветвей. Он подбирал сосновые и кедровые шишки, вытряхивал из них редкие семена и жевал. Смолисто-вяжущий привкус потом долго держался во рту.

В узелке, который дал ему на дорогу Фу Линь, кроме съестного было несколько бумажных купюр. Какого они достоинства и что на них можно купить - Канг Чоль не знал. Он, естественно, опасался попасть в руки китайских властей, которые могут выдать его Корее. Но голодная смерть была ничем не лучше, и потому он решил, что попытает счастья, если только деревня встретится ему ближе к вечеру. Чтобы, в случае чего, прорваться в лес. А ночью его преследовать не будут.

Ему повезло. Солнце уже садилось, когда впереди открылось небольшое селение, насчитывающее всего одиннадцать фанз.

Он снова вооружился биноклем и наблюдал до тех пор, пока совсем не стемнело. Почему-то его выбор пал сразу на второй дом, хотя логичнее было бы выбрать крайний. То ли потому, что во дворе именно этого он подглядел, как старуха, не спеша, снимала белье, и ей помогал мальчик, держа корзину. То ли потому, что дом этот выглядел опрятнее других. И еще не было собаки, что тоже говорило в пользу его выбора.

Он подошел к низенькой двери. Постучать или нет? Так или эдак - испугаются чужого человека все равно, решил он и потянул ручку двери.

В нос сразу ударил знакомый запах соевого соуса, заставив желудок судорожно сжаться.

Хозяева ужинали. За низеньким столиком сидели знакомая уже старуха с мальчиком и молодая женщина. Они удивленно уставились на него, но испуга на их лицах не было.

Канг Чоль с легким поклоном поздоровался по-корейски:

- Анненхасипника!

Молчание. Потом старуха встала, и смело подошла к нему. Всматриваясь в Канг Чоля, что-то спросила по-китайски. Он уловил слово "каули" и кивнул:

- Да, да, каули. Коре сарам*. (Буквально - корейский человек).

Ее лицо понимающе прояснилось. Она тронула его за рукав и показала на столик.

Он снял телогрейку и шапку. Котомку положил рядом с обувью и взошел на каны. Ступни ощутили приятное тепло.

Свободное место было рядом с молодой женщиной. Она чуть отодвинулась, потом встала и приняла от старухи дымящуюся чашку лапши. Только тут Канг Чоль заметил, что женщина в положении.

Ему хотелось наброситься на еду, но он подождал, пока сядет старуха. И взялся за палочки, когда та подбодрила его жестом.

Он старался есть спокойно и не смотреть на хозяев, чтобы не смущать их. И все думал, что вид у него после многодневных скитаний по лесу, наверное, страшен.

Канг Чоль опорожнил чашку и с благодарностью принял добавку. Поймал детский взгляд, полный нескрываемого любопытства, и слегка улыбнулся. Мальчик тут же опустил голову.

Он бы съел еще, но больше не предлагали. Стараясь не выдать сожаления, отложил палочки, глянул в участливые глаза старухи.

- Хо, - сказал он. - Дадады хо.

И показал большой палец.

Старуха улыбнулась, молодуха - то ли дочь, то ли сноха - прыснула в ладошек, а мальчик так и залился смехом.

Сразу у всех возникло чувство легкости и свободы общения. Канг Чоль, поднаторевший в языке жестов, показал два пальца, затем помахал рукой возле рта и отрицательно покачал головой.

Старуха поняла, что он не ел два дня, и спросила о чем-то. О чем? Вмешался мальчик. Он показал руками: вы пришли оттуда сюда, а дальше - куда?

- В Россию, - ответил Канг Чоль и повторил по слогам: - В Ро-сси-ю.

Старуха поджала губы и покачала головой. Потом показала на пол и подложила ладонь под щеку.

Канг Чоль покачал головой. Нет, он не останется на ночь в этой маленькой фанзе, где и хозяевам-то повернуться негде. Если бы была только старуха с мальчиком, еще, куда ни шло, но спать с незнакомой молодой женщиной в одной комнате не в правилах воспитанных корейских мужчин.

Он сунул руку за пазуху, достал деньги и протянул старухе. Та с достоинством отвела его руку.

И снова жестами Канг Чоль объяснил, что ему нужна еда на дорогу.

Разморенный едой и теплом, он наблюдал, как женщины что-то собирали ему, кивал согласно головой, когда они что-то показывали - надо ли, мол, это? Глаза слипались, а рот раздирала зевота. Еле-еле пересилил себя и, когда узелок с припасами был готов, встал.

Ему требовалась также посуда для воды, так как металлическую флягу он решил превратить в котелок, срезав бок. Кувшинчик с узким горлышком, стоявший на полке, как раз бы пригодился. Он показал на него рукой, и молодая женщина тут же сунула кувшинчик в узелок.

Старуха взяла стола деньги и протянула ему. Он подхватил рукой снизу ее сухонькую ладонь с купюрами, нежным движением согнул старческие пальцы в кулачок и кивнул ей.

У двери Канг Чоль обернулся, чтобы в последний раз поблагодарить хозяев. Они все встали, как это принято в восточном доме, провожая гостя. Старуха с жалостливым выражением лица, все еще сжимавшая деньги в руке, будущая молодая мать, полная женственности и достоинства, и мальчик - сын или внук? - с чистым детским взором.

Славные люди, даруй вам небо мир и покой! И низкий вам поклон за гостеприимство.

И снова Канг Чоль упорно шел север, избегая деревень, которые стали встречаться все реже и реже. Замечал, как меняется вокруг природа: лиственные деревья совсем исчезли, зато все больше сосновых да кедровых чащ, пробираться сквозь которые было нелегко. По утрам в низинах клубился густой туман, и почти до полудня не сходила обильная роса. Сумрачная тайга была хороша лишь своей безлюдностью, а зверей Канг Чоль не боялся. В часы привала он смело разжигал костер и в маленьком котелке, сделанном из солдатской фляги, варил жидкую кашицу.

На восьмые сутки в котомке оставалась лишь горсть молотой кукурузы и одна сладкая картофелина. Скудное питание начинало сказываться: по утрам не хотелось вставать, все чаще его донимали усталость и головокружение. Но самое паршивое - он стал временами испытывать чувство отчаяния, граничащее с безысходностью.

Последние несколько дней Канг Чоль все время высматривал кругом, в тщетной надежде подстрелить какую-нибудь живность. Пытался попасть в белку, но только зря израсходовал кучу патронов.

Спускаясь в лощину, он услышал похрюкивание. С замершим сердцем присел и вынул маузер. И тут раздался топот, и прямо на него выскочили два кабана. Впереди летел здоровенный секач. Заметив человека, он резко свернул в сторону. Зато кабаниха чуть не налетела на Канг Чоля - и упала, сраженная двумя выстрелами в упор.

Секунд десять, наверное, Канг Чоль сидел неподвижно, переводя дух и не веря в такую удачу. Потом встал и подошел к поверженному животному.

Он никогда раньше не видел дикую свинью. От домашней она отличалась меньшими размерами, вытянутым телом и более длинной щетиной. Держа маузер наготове, ногой потрогал морду животного. Потом взял кабана за заднюю ногу и потащил вниз. Спустившись со склона, он понял, чему обязан своей удачей. По дну лощины протекал маленький ручей. Крутой берег обвалился, и обнаженные сплетения белых съедобных корней, видно, привлекли кабанов. Спугнутые чем-то, они кинулись по тропе наверх и наткнулись прямо на него.

Добыча тянула килограммов тридцать, но он не смог приподнять ее, чтобы подвесить на сук дерева. А ведь было время, когда легко вскидывал на плечи мешки в три раза больше весом.

Он стал разделывать свинью прямо на земле. И с удивлением обнаружил, что она должна была вот-вот опороситься. На мгновение ему стало жаль ее.

С детства Канг Чоль не раз наблюдал, как резали хрюшек, опаливали соломенными жгутиками щетину и скребли ножами кожу. Мясники непременно лакомились сырой печенкой, предварительно выпив содю. Как-то раз угостили и его. Вкус свежатинки ему понравился.

Он достал еще теплую колышущуюся багрово-красную массу и разрезал на полоски. Макнул в соль и сунул в рот. Запахом детства пахнуло на него.

Но после нескольких кусочков его стало поташнивать. Он принялся собирать дрова. Вскоре запылал костер и по лощине пополз вкусный запах поджариваемого мяса.

Два дня он только тем и занимался, что ел, спал и заготавливал мясо впрок. Для этого воткнул две рогатульки по краям костра и на них ставил палку с нанизанными ломтями кабанятины. Первые опыты оказались неудачными - мясо обугливалось, а сало шипело, брызгало, оживляя пламя. И он понял, что коптить надо дымом.

Никто его этому не учил - у корейцев не принято коптить свинину. Просто он знал, что поджаренное мясо хранится дольше, чем свежее.

Неродившихся поросят, а их оказалось четыре, он хотел было выкинуть вместе с потрохами. Но вспомнил рассказы о том, что они очень полезны для здоровья. Вот только как их едят - в сыром или вареном виде - забыл. Решил закоптить их тоже. Когда они стали похожи на больших перезревших куколок майского жука, он решил попробовать одну. Мясо оказалось на редкость нежным и вкусным. И совсем не имела того специфического запаха, который, оказывается, присущ дикой свинье.

На третий день он залил костер водой и двинулся дальше, чувствуя бодрость в отдохнувшем теле. В ногах появилась прежняя упругость, а руки налились силой. Теперь ему не страшен никакой дальний переход.


...Канг Чоль наткнулся на них через двое суток, после полудня. Он совершал спуск в очередную лощину, когда почувствовал запах дыма и насторожился. Как учил дядюшка Сан, смочил палец слюной и определил направление ветра. Тянуло дымом справа.

Пригнувшись, он стал крадучись передвигаться от дерева к дереву. Все чувства обострились: глаза зорко высматривали кругом, слух реагировал на малейший шорох, а руки готовы были мгновенно выхватить оружие.

Он услышал чьи-то голоса и лег, чтобы дальше продвигаться ползком.

На небольшой полянке, в метрах тридцати от него, дымился костер. Рядом расположилась группа людей. Ближе всех находился старик, на котором, к радостному изумлению Канг Чоля, были надеты дурумаги и такая знакомая черная фетровая шляпа.

Корейцы!

Первым желанием было броситься к ним и приветствовать, но Канг Чоль тут же подавил его. Он достал бинокль, и люди приблизились на расстояние вытянутой руки.

Их было шестеро: старик с белой бородкой, еще крепкий на вид, два парня, один из которых казался совсем юным, две молодые женщины и мальчик лет шести. Женщины латали одежду, и у той, что помоложе, почему-то были заплаканные глаза. Старший из парней чинил обувь, другой - задумчиво ковырялся палочкой в костре. Старик сидел и курил. Мальчика Канг Чоль обнаружил позже. Тот лежал возле женщин и лишь один раз поднялся, чтобы сходить по нужде.

И вот тогда он отчетливо услышал голос на родном языке. Одна из женщин крикнула:

- Не ходи далеко, сыночек.

Голос ее был протяжен, особенно, в конце фразы: а-а-а... И в этой протяжности была бесконечная нежность и заботливость. Другая, молоденькая, поморщилась, словно от боли.

Что они делают здесь?

Несомненно, они пробираются в Россию. Но что случилось, почему не трогаются в путь? Может, ждут кого-то?

Последнее предположение показалось ему наиболее верным. Они о чем-то переговаривались, но из-за расстояния трудно было расслышать. А подползти ближе Канг Чоль не решался. Но эти люди, несомненно, кого-то ждали, потому что все время пристально поглядывали в противоположную от него сторону.

Нет, он не выйдет до тех пор, пока не появится тот или те, кого они ждут.

Время тянулось долго. И с каждым часом беспокойство этих людей росло. Мужчины даже вставали, чтобы посмотреть, не идет ли кто.

Он разглядывал женщину - ту, что помоложе, заплаканную, как вдруг по ее изменившемуся лицу понял - что-то случилось. Явственно донесся возглас:

- Идет!

По тропе, которая вела вверх из лощины, спускался человек. Канг Чоль навел на него бинокль. Бородатое лицо, на голове - малахай, какой носят маньчжуры, темный стеганый халат, перепоясанный широким ремнем. Из-за спины выглядывал ствол ружья.

"Наверное, их проводник", - подумал Канг Чоль и вдруг насторожился. Идущий мужчина улыбнулся, и эта улыбка была полна злорадности. Потом проводник бросил взгляд куда-то вбок и махнул рукой. Он был явно не один.

Встретили его в лагере радостно. Мужчины бросились к нему и стали пожимать руки. Он успокаивал их, просил сесть. Снял ружье, но не положил на землю. Стал что-то говорить им, а взглядом все косил в сторону.

Канг Чоль перевел туда бинокль и увидел выходивших на полянку с другой стороны двух вооруженных мужчин. Ружья они держали в руках, так что их намерения были ясны. Они подошли совсем близко, когда одна из женщин, та, что постарше, оглянулась и испуганно вскрикнула.

Все застыли. Неожиданно юноша вскочил на ноги и тут же раздался выстрел проводника.

Парень упал на колени, а потом повалился набок. Женщины закричали, молоденькая кинулась к упавшему.

- Тихо! - заорал проводник. - Закройте рты!

Подскочившие напарники оттащили женщину, а затем начали связывать старика и второго парня.

Связанных уложили лицом вниз. Мальчик, который все это время сидел, лишь испуганно поворачивая голову, потом лег сам и обнял ручонками молодого мужчину - отца или дядю? - замер.

Канг Чоль стиснул рукоять маузера. Нет, рано и далековато. Из ружей они пристрелят его в два счета.

Один из бандитов подошел к пленницам, которые сидели, прижавшись, друг к другу, присел перед ними на корточки и протянул руку. Женщины с криком отпрянули. Бандит засмеялся и вернулся назад.

Тройка негодяев о чем-то посовещалась. Потом двое вынули деньги и передали проводнику, который сразу принялся их считать. Что-то сказал напарникам. Те стали возражать ему, возмущенно размахивая руками. Но потом добавили денег.

Канг Чоль еле сдержался, когда эти двое стали уводить женщин. Отчаянные крики и сопротивление только разъярили бандитов, они стали тащить пленниц силой, нанося удары.

Проводник терпеливо дождался их исчезновения и стал рыться в вещах переселенцев. При этом он уселся лицом к пленникам - аккурат спиной к Канг Чолю.

Пора. Быстрыми легкими шагами Канг Чоль стал приближаться к увлеченному обыском проводнику. И тут его заметил мальчишка. Глаза его расширились. Канг Чоль приложил палец ко рту.

Видимо, что-то насторожило проводника. Он оглянулся, ахнул и инстинктивно прикрыл ладонями голову.

Канг вложил в удар всю силу. Хруст, - и рукоятка маузера на три четверти вошла в черепную коробку. Проводник так и остался сидеть, пока Канг Чоль не выдернул рукоятку и не толкнул ногой обмякшее тело. Не спеша, высвободил ружье из-за спины мертвеца и передернул затвор.

Два гулких выстрела разнеслись по лощине.

Канг Чоль развязал пленникам руки. Они были в таком шоке, что не могли говорить.

- Спасибо, спасибо тебе, добрый человек, - прорвало наконец старика. Он весь затрясся и вдруг запричитал, раскачиваясь, тонким голосом: - Ох, что же делать! Увели бандюги наших женщин, спаси их, добрый человек! Все отдам, все деньги, только спаси их!

Он стал обнимать ноги нежданного заступника. Канг Чоль взял его за плечи и властно сказал:

- Тихо, старик, тихо! Я все видел. Успокойся! Сейчас мы их догоним, - и обратился к парню: - Тебя как зовут?

- Гун Даль, - ответил тот, запинаясь.

- Стрелять умеешь?

Парень кивнул.

- Держи ружье и не бойся. Ну, выпрямись, ты же мужчина! Идем. А вы, старик, ждите нас здесь. Поняли?

Они кинулись вдогонку за бандитами. На ходу Канг Чоль принялся инструктировать Гун Доля.

- Что бы ни случилось, не стреляй без команды. Не высовывайся вперед, все делай, как я. Ты меня понял?

- Да, - ответил парень.

- Если ты дашь обнаружить себя первым, они убьют нас. Всех. Тебя, меня, женщин, старика. Он кто тебе?

- Отец.

- Помни, что я сказал, Гун Даль.

- Буду помнить.

Настигли их на перевале. Нелегко было, видать, бандитам тащить упиравшихся пленниц, хотя они и не спешили. Выстрелы проводника ясно возвестили, что отбирать их добычу некому. Так что на первом же удобном месте решили насладиться женщинами.

Они разделились попарно, и это было на руку преследователям. Канг Чоль сделал знак Гун Долю, чтобы тот остановился. Вынул широкий охотничий нож.

- Стой здесь, пока не позову.

Первая пара была за валуном. Было слышно, как насильник кричал:

- Ты успокоишься или нет? Успокойся, тебе говорят. Дай по-хорошему, а не то схлопочешь...

Женщина - молоденькая или постарше? - только обессилено выла. Вдруг стала кричать:

-Помогите! Помо...

Крик прервался на полуслове, видно, ей зажали рот.

Канг Чоль обогнул валун и кинулся вперед. Ударом ноги он отбросил приподнявшегося было бандита, и в плавном броске, словно нырял в воду, настиг его и одним махом всадил нож в незащищенную шею. Услышав хрип, дернул рукой, и острое лезвие почти наполовину срезало голову. Кровь брызнула фонтаном.

И тут же он помчался ко второй паре. Они лежали за кустом, и бандит уже насиловал женщину. Услышав топот, он оглянулся, но не мог сразу остановиться. Потом замер, вжав голову в плечи. Заплаканное лицо женщины - молоденькая! - виднелось наполовину, глаза ее страдальчески были закрыты.

Канг Чоль схватил насильника за шиворот и с холодной яростью оторвал от женщины. На миг глянул в ослепленное от страсти лицо и ударил в переносицу кулаком. Бандит беззвучно опрокинулся на спину, а то, что он спешил удовлетворить, все еще торчало багрово-красным стручком - нелепо и гадко.

Канг Чоль повернулся к жертве насильника. Женщина сидела, съежившись, сжав колени, и вся дрожала, прижав два кулачка к подбородку. Острое чувство жалости охватило Канг Чоля. Он поднял разорванное верхнее одеяние и протянул ей.

- Одевайтесь и не бойтесь. Больше вас никто не тронет. Гун Даль! - позвал он парня. - Иди сюда, Гун Даль.

Показался Гун Даль с женщиной. Молоденькая с воем кинулась к ним. И вскоре все трое рыдали, обнявшись. Но то были слезы облегчения.

Бандит застонал, приподнял было голову, но тут же уронил ее. Канг Чоль подошел к нему и пнул ногой.

- Вставай, негодяй!

Тот с трудом сел и, ерзая задом, стал влезать в штаны. Спрятав свое "достоинство", робко поднял голову и, не выдержав взгляда Канг Чоля, снова опустил ее.

И снова нет в душе ликования при виде поверженного врага. Да и враг ли он по большому счету? Испокон веков продавали и покупали женщин, насиловали, били и издевались. Все от дикости, оголодалости и сознания безнаказанности. В другое время и при других обстоятельствах, как знать, может, этот человек и не был бы насильником, и, встретив эту женщину, полюбил бы ее, и она сама, сама отдала бы всю себя. Да и сейчас тоже - не окажись Канг Чоль, рядом, - увел бы он ее в свои края и, глядишь, смирилась бы она со своим положением, нарожала бы кучу детей и была бы хорошей матерью и доброй хозяйкой.

Что ж теперь, убивать его? Выстрелить безжалостно прямо в эту поникшую макушку, чтобы прошла пуля сквозь мозг целого мироздания, круша и уничтожая все, что было накоплено за тридцать - вряд ли он старше? - долгих лет жизни...

Нет, не ему, Канг Чолю, брать роль судьи над безоружным человеком.

Он глянул на все еще не пришедшую в себя от пережитого троицу.

- Гун Даль, подойди сюда.

Женщины пытались удержать парня, но тот отцепил их руки и подошел.

- По-твоему что с ним надо сделать? - спросил Канг Чоль.

- Как что? Убить надо, собаку эдакую! - воскликнул Гун Доль.

- Ты уверен?

- Конечно.

- У тебя в руках ружье. Вот и убей его.

Гун Даль опешил.

- Как это убей?.. А вы?

- Ты же считаешь, что его надо убить. Вот и убей!

- А вы разве так не считаете?

- Нет.

На простоватом лице парня снова мелькнула растерянность. И вдруг он воскликнул:

- Но ведь вы убили двоих?

-Тех я убил в драке. Понимаешь, в драке, когда условия равны. А вот так застрелить человека не могу.

- А я могу? - с нотками рыдания выдавил Гун Даль.

- Слушай, Гун Даль, он насиловал твою - она кто тебе? Сестра? - так вот, он насиловал твою сестру, убил, не знаю уж кого - твоего брата или зятя? - вместе с напарником чуть не увел твою жену, а я должен его убивать? Почему?

Он с грустным любопытством посмотрел на Гун Доля.

- Не знаю, - тихо сказал тот.

- Иди и спроси у женщин, если не знаешь, - жестко сказал Канг Чоль. - Когда ты, кореец, поймешь, что никто за тебя не будет выполнять твою обязанность защищать отца, жену, детей, свой дом, страну? Тебя обидели, оскорбили, унизили, чуть не убили, а ты не знаешь, что делать? Иди и спроси у женщин.

Парень - или мужчина? - затравленно посмотрел на Канг Чоля и решительно вскинул ружье. Прицелился.

Бандит сложил на груди сцепленные ладони и с закрытыми глазами покорно ждал выстрела.

Гун Даль медленно опустил ружье. И вдруг твердо заявил:

- Нет, я не сделаю это. И вас просить не буду. Пусть он уходит.

Канг Чоль изумленно посмотрел на него и сказал:

- Это твое право. Но когда он еще раз нападет на тебя, ты убьешь его, верно?

- Да, - кивнул решительно Гун Даль.

Канг Чоль подобрал ружье и патронташ пленника. Прошел мимо женщин, которые все еще стояли, обнявшись.

Все-таки хорошо, что они не убили его...


## Глава 16.


В лагере старик уже выкопал могилу, собрал вещи. Тело юного парня - сына или зятя? - завернули в кусок старой ткани и засыпали землей. Женщины снова заплакали.

- Куда вы идете? - спросил Канг Чоля старик. В его глазах была надежда.

- Туда же, куда и вы. В Россию.

- Вот и замечательно. А то этот негодяй...

Старик не закончил фразы и направился к мертвому проводнику. Посмотрел и плюнул.

- Истинно говорят, если ты собака, то никогда не умрешь человеческой смертью, - сказал он.

Тронулись в путь. Канг Чоль шел впереди, а Гун Доля поставил замыкающим. Прошли то место, где бандиты пытались изнасиловать женщин. Один все так же лежал с ореолом запекшей крови вокруг головы, а второго давно и след простыл.

Солнце уже садилось, когда устроили привал. Сварили кашу из риса и чумизы, Канг Чоль достал копченную кабанятину.

При виде мяса спутники заметно оживились. Поди, всю дорогу пробавлялись растительной пищей.

- Что это за мясо? - спросил старик и, взяв кусок, понюхал. - Вкусно пахнет. Свинина?

- Точно, - улыбнулся Канг Чоль. Ему было приятно угощать их. - Дикая свинья.

- Под такую закуску не грех и выпить, - старик вытащил откуда-то кувшинчик. - Не хотите ли принять стаканчик, э-э, господин?

- Было бы неплохо. И зовите меня, пожалуйста, просто Канг Чолем.

- Хорошо, Канг Чоль.

Старик налил только ему и себе. Женщинам не положено пить при мужчинах, а сыну - при отце. Таков корейский обычай и эта семья готова была и на чужбине придерживаться его. Но, кто знает, как там все обернется. Что сохранится, что исчезнет, а что и приобретается.

- За тебя, сынок, - сказал старик, подняв чарку. - За твое мужественное и доброе сердце!

Выпили.

Это было не содю. Словно огненная лава прошлась по пищеводу Канг Чоля, чуть не заставив поперхнуться. Он открыл рот и, задыхаясь, отчаянно замахал рукой.

Старик быстро сунул ему чашку с водой, а женщины с тревогой смотрели, как он заливает пожар внутри себя.

Уф, полегчало. Изумленно уставившись на кувшинчик, Канг Чоль спросил:

- Что это?

- Ханшин. Китайский спирт.

- А я думал, содю, - признался Канг Чоль и засмеялся. - Чуть не умер!

Вся семья дружно поддержала его смех. Кто бы подумал, глядя на них в этот момент, что всего лишь несколько часов назад они рыдали от смертного страха и горького отчаяния. Согнутая ветка выпрямляется, вместо высохшей травы - вырастает новая. Жизнь продолжается. И от этой мысли, от выпитого китайского спирта, на душе у Канг Чоля стало веселей.

После ужина, когда женщины с мальчиком улеглись спать, а Гун Доль был выставлен на пост, старик стал рассказывать о злоключениях своей семьи.

- Если бы не японцы, у нас и мысли не было бы о переселении на чужбину. Где эта Россия, в какой дали она находится, чтобы тащиться туда! Но что делать? Была у меня большая семья - два сына и дочь, да и мы со старухой. В молодости довелось мне промышлять золотишком, месяцами жил как бродяга, дважды меня обворовали, пока не скопил денег, чтобы купить полчхонба земли. Дом построил, огород развел. Со временем в городе лавочку заимел. Жить бы да жить.

Старик тяжко вздохнул.

- И вот пришли японцы. Сын младшенький, он был погодок Гун Доля, забрали как неженатого на строительство порта в Чхондине. Ездил я его проведывать и ужаснулся. Живут в бараках, кормят дрянью и работают с утра до ночи. И сторожат их, чтобы не убежали. Я решил вызволить сына любой ценой, собрал денежки и начал хлопотать. Тому дал, этому. Пока всех накормил, сын заболел и умер. Старуха от горя слегла, и через три месяца ее тоже не стало.

Потом пришли из этого... как его? Колонизационного общества. Вступай, говорят, в члены, мы тебе то, мы тебе это. Вступил. Заставили подписать какую-то бумагу. И оказалось, что я уже не волен, распоряжаться своей землей. Не разгибая спины могу на ней работать, а продавать не имею права. А налоги такие установили, хоть вой.

Задержал арендную плату за лавку, нас тут же выгнали. Оказывается, владелец дома уже японец.

Решил сеять рис. Нельзя, говорят, в колонизационном обществе. У нас все рассчитано. Продолжай выращивать овощи. Так у меня же лавки нет, объясняю им. Ничего, мы будем скупать. И скупали... за смехотворную цену.

Вот тогда я и решил бежать в Россию. Хотел летом, да вот дочка родила сыночка. А у меня намерение было забрать и ее вместе с зятем Сан Дари. Того, которого убили днем. Его родители все боялись, что японцы запекут Сан Дари, как и моего сына куда-нибудь. И упросили меня выдать дочку. Она старше на три года, но ничего, ладили между собой, внука мне родили.

Но, видно, не судьба мне быть его дедом. Потеряли мы его, потеряли, - голос старика предательски задрожал.

- Умер что ли? - спросил Канг Чоль.

- В том то и дело, что не умер. Оставили мы его в китайской деревне. Вынуждены были оставить. Внук старший, вот этот, что спит, крепко заболел. Месяц отхаживали. Все проели, жили в долг. Вот хозяева и сказали, чтобы мы расплатились младшеньким. Бездетные они были. Взамен обещали и долг простить, и денег на дорогу дать. Что было делать? Дочка с зятем молодые, еще нарожают, подумали мы. И... и согласились.

Уж так плакала Сун Хи, дочь моя. А теперь вот и мужа потеряла. Хе, что ты будешь делать... Где она теперь найдет нового мужа?

Старик горестно покачал головой и неожиданно предложил:

- Может, вы на ней женитесь, а? Человек вы, я вижу, сильный и надежный, а она, она очень даже неплохая.

Канг Чоль усмехнулся. "Эх, старик, старик. Если бы вы знали, как судьба вашей дочери перекликается с моей", - подумал Канг Чоль и посмотрел в сторону спящих женщин. На миг вспомнилось лицо Сун Хи, как оно было искажено судорогой отвращения в момент насилия, и острое чувство сострадания к ней охватило его. Он с грустью спросил:

- Так и прямо отдадите ее замуж за меня? Когда она еще не пережила горе от потери сына и мужа? Даже не спросив ее согласия?

- Почему? Мы спросим. Да и подождем, пока все не уляжется, - забубнил старик. - А может вы женаты?

- Да, я был женат. Но жену мою, как и вашего сына, убили японцы. Сына, как и вашего внука, я тоже потерял в Китае. А я, как и ваша дочь, только и думаю, как бы жениться!

Старик, не ожидавший такого оборота, потерянно молчал. Канг Чолю стало стыдно своего сарказма. Он ласково положил руку на колено ночного собеседника и виновато сказал:

- Простите за мои слова. Я понимаю, что вам хочется помочь дочери, мне. Но вы поймите, каждый человек имеет право сам распорядиться своей жизнью Ваша дочь- взрослый человек и не надо ее больше неволить. Придет время, она встретит кого-нибудь, полюбит и вы благословите их. И будет у вас много внучат.

- И вы меня простите, Канг Чоль, - тихо сказал старик. - Видно, сегодняшний день был такой хлопотный, что голова моя совсем не соображает.

- Да, день был не из легких, - согласился Канг Чоль. - Скажите, а вот вы как женились? Родители вам нашли невесту?

- А как же? Конечно, родители.

- Вы ее любили?

- Любил? Да, конечно. Как не любить, любил...

- Поколочавали?

- А как... Кх-м... Нет. Так иной раз учил уму-разуму.

- А на руках жену носили? Стихи ей писали? Цветы дарили?

- Э-э, - промямлил старик и признался. - Такими делами не занимался.

- А ведь мы идем в страну, где отношение мужчин к женщинам совсем другое, чем в Корее. Там боготворят женщину. Ради нее мужчины дерутся на саблях и пистолетах. Только у таких женщин-свободных, любимых и любящих рождаются настоящие мужчины. Знаете, самое что ни на есть драгоценное в Корее - это корейская женщина. Я это знаю твердо. Трудолюбивая, преданная, скромная. Но она рабыня в семье. А разве у рабыни могут родиться настоящие мужчины? Вот почему корейцы так слабы и... трусливы.

- Но ведь вы корейский мужчина?

- У меня была удивительная мать. И удивительный отец, - сказал Канг Чоль. В его голосе была такая проникновенность, что глаза старика заморгали.

Канг Чоль подкинул дрова в костер и встал.

- Вы ложитесь, а я сменю Гун Доля.

Старик запротестовал:

- Вам тоже надо отдохнуть. Сын крепкий, пусть еще постоит.

- Ничего, ничего, - успокоил его Канг Чоль и направился к Гун Долю. Когда он проходил мимо спящих женщин, на миг показалось, что одна из них шевельнулась.

Ночь прошла спокойно. Перед рассветом Канг Чоль прошел вниз по тропе и убедился, что погони нет. Поход освежил его, и он вернулся в лагерь бодрым и веселым.

А там царила настоящая паника. Женщины, приготовив завтрак, послали мальчика за Канг Чолем. Он вернулся с сообщением, что дяденьки нигде нет. Тогда Гун Доль побежал искать и тоже вернулся безрезультатно. Напуганный старик скомандовал срочно паковать вещи. И в самый разгар лихорадочных сборов появился Канг Чоль. В руке он держал два подснежника.

- Смотрите, что я нашел, - сказал он весело, делая вид будто не замечает, что творится с попутчиками. - Все кругом обшарил, никаких бандитов нет, кроме вот этих двух ласточек весны. Кому мы их подарим?

И, глядя в глаза мальчику, подмигнул.

- Вот ты и скажи, каким таким женщинам мы их подарим?

- Маме и тетушке Сун Хи! - закричал тот восторженно.

- Правильно. Вот этот ты подари маме, а я... - Канг Чоль протянул маленький белый цветочек Сун Хи. Та зарделась, принимая подарок. На миг их руки коснулись: ладошка молоденькой женщины была тепла и нежна.

- А мы очень испугались, когда вас не оказалось, - признался старик, когда все уселись завтракать.

- Почему? - улыбнулся Канг Чоль. - Вы один раз уже смотрели в смерти глаза, чего же теперь бояться. У вас два ружья, а бандиты... Они ведь тоже жить хотят.

- Так-то оно так. Да ведь они понаторели на этом деле, а мы кто? Бедные крестьяне...

Двинулись в путь в том же порядке: Канг Чоль - впереди, за ним - старик, женщины с мальчиком и замыкал группу - Гун Доль.

Узенькая тропа петляла между деревьями, огибала непролазные буреломы, то исчезала, то снова появлялась. Кто и когда проложил ее - неизвестно, но, видно, немало людей протоптало ее, раз ни снег, ни грозы не размыли. И вела она все время на север.

В местах, удобных для засады, Канг Чоль инстинктивно брал ружье наизготовку. Но тайга была безлюдна, на тропе тоже никаких следов.

Один раз им встретилось старое, скорее всего прошлогоднее, пепелище от костра. Рядом - полуразвалившийся шалаш. Жерди остова были перевязаны веревкой, свитой из рисовой соломы.

Канг Чоль обследовал место. Нашел порванный лапоть и показал старику. Тот осмотрел его, зачем-то понюхал и с убеждением сказал:

- Кореец делал.

То, что здесь останавливались земляки, обрадовало всех. Значит, они на верной дороге и, возможно, осталось идти не так далеко.

Было еще рано для привала, и они тронулись дальше.

За спиной у старика и сына были удобные для переноски груза "диге". Женщины несли свои узелки на голове, используя для этого соломенный жгут, сплетенный кольцом, который клали на темя. Канг Чоль мог бы взвалить их ношу на себя, но не мог себе этого позволить. Он должен быть налегке, чтобы предпринять в случае чего быстрые и четкие действия. Его помощь путникам - выбирать дорогу получше, отводить нависающие ветви в сторону, поддерживать при переходах через овраги.

Вышли к широкому ручью. Канг Чоль поднял руку, чтобы все остановились. Достал бинокль и тщательно обследовал противоположный берег. Если уж устраивать засаду, то лучшего места нет.

Вроде никого. Но осторожность не помешает. Он сказал Гун Долю:

- Видишь, бугор на той стороне. Перейдешь речку и ляжешь на ней. Увидишь кого, подними руку. "Диге" оставь здесь. Ружье возьми в руки и передерни затвор. Иди.

Тот послушно выполнил все команды Канг Чоля и двинулся вперед. Вот он подошел к речке, хотел снять обувь, но передумал и решительно шагнул в воду. Перебравшись на другой берег, бегом взобрался на бугор, лег, выставив ружье. Молодец, Гун Доль, стал немного соображать!

Все это время Канг Чоль наблюдал за противоположным берегом сквозь прорезь прицела.

- Теперь вы, - сказал он старику. - "Диге" возьмите с собой. Вы спрячетесь вон за тем камнем и смотрите не на нас, а в сторону леса.

Потом настала очередь женщин. Они-то, конечно, сняли "босон" - толстые простеганные носки и лапти, подняли подолы длинных юбок. Но холодная вода и об острые камешки заставили женщин остановиться на середине реки. Сун Хи шла сзади и, казалось, вот-вот упадет.

- Обувь наденьте! - закричал Канг Чоль, не выдержав. - Наденьте обувь!

Те услышали, спешно натянули лапти и чуть ли не бегом выскочили на берег.

Канг Чоль взвалил "диге", посадил мальчика на плечи, велев крепко держаться за его голову. Вода, действительно оказалась ледяной, но он это почувствовал уже перейдя большую часть речки.

Чуть углубившись в лес, утроили привал. Мужчины быстро развели большой костер и все принялись сушить промокшую обувь. Переход через речку оживил путников.

- Чуть сознания не лишилась, так свело ноги, - призналась жена Гун Доля. У нее было широкое лицо, обычно маловыразительное из-за спокойного молчаливого характера. Но сейчас глаза ее смеялись. - Тебе тоже, Сун Хи, поди, досталось?

- Конечно, досталось. Думала, вот-вот упаду.

- Обувь-то, зачем сняли, дурочки? - спросил с ласковым упреком старик.

- Жалко стало, отец. И непривычно как-то переходить речку в обуви, - ответила сноха.

- Разве это обувь. Вот попадем в Россию, заработает твой муж много денег и купит тебе настоящую кожаную обувь, - сказал старик.

Канг Чоль улыбнулся. Ему почудился в словах старика отголосок вчерашней беседы. Он поднял голову и поймал откровенно устремленный на него взгляд Сун Хи. В ее черных глазах искрилось лукавство, будто их обладательница знала тайну его улыбки.

Он смутился. В свои двадцать два года - неужели только двадцать два? - ему довелось познать только свою жену Мин Ок. Все эти сутки он воспринимал спутниц, как сноху и дочь старика, делящих с ним наравне тяготы пути, обыденно и привычно готовивших пищу, и у него в мыслях не было, что это женщины, которые могут понравиться, возбудить. Даже, когда бандит насиловал Сун Хи, или вот только что, когда она переходила речку, оголив ноги, он не испытывал ничего, кроме желания помочь, поддержать. Но этот взгляд словно разбудил его.

Он глянул еще раз на ее опущенное лицо. Старик все еще шутил со снохой, внук тоже что-то просил купить, сын смеялся, но это все проходило мимо ушей двоих, внезапно замолчавших и почувствовавших, что между ними что-то произошло, и что теперь их взгляды, слова, отношения будут другими, наполненными новым смыслом и содержанием.

После обеда не стали засиживаться и быстро тронулись в путь. Канг Чоль все так же шел впереди, но теперь его чаще подмывало оглянуться, чем-то помочь спутникам и, что скрывать, особенно, Сун Хи, такой тоненькой и беззащитной на фоне сумрачной тайги. Когда он, раздвинув кусты орешника, стал пропускать группу, она благодарно улыбнулась ему и тихо произнесла:

- Спасибо.

Так он делал не раз на протяжении пути, и вся группа молча воспринимала это как должное. Поэтому Канг Чоль несколько удивился высказанной вслух благодарности, тому, что Сун Хи нашла нужным выделить такую незначительную услугу, интонации голоса, словно он был ей близким и родным человеком, улыбке, в которой были радость и поощрение. Вот это последнее было самым удивительным и... приятным. Ему захотелось как-то облегчить участь спутников и, заметив, что мальчишка сильно приустал, взял того на руки. Детские ручонки обвили его за шею, от волос исходил теплый запах костра.

Они прошагали еще несколько часов, прежде чем старик не предложил сделать привал. В стороне от тропы нашли ровное место под двумя могучими кедрами.

Пока женщины готовили ужин, Канг Чоль, верный своей привычке, обошел лагерь кругом.

Ужинали при свете костра. Все устали, а мальчик прямо засыпал с ложкой в руке.

- Может сегодня не надо охранять? - предложил старик. - В такой глухомани кто появится?

- А если появится? - спросил Канг Чоль. - Скажем, тигр...

Женщины испуганно переглянулись.

- Отец, надо делать то, что говорит опытный человек, - сказал Гун Доль. Тон его голоса был просительно-виноватым, как-никак возражал родителю. - Мне первым заступать на пост?

Канг Чоль кивнул.

- Видел поваленный ствол? Под ним и устроишься. Я буду спать вон там. Разбудишь, когда луна скроется за верхушки деревьев.

Бессонная ночь накануне сказалась: Канг Чоль заснул мгновенно, как только лег. Вначале снился ему беспорядочный тревожный сон, но потом появилась мать. Будто он лежит в постели, а она, наклонившись, целует его. Какой родной запах, какое знакомое прикосновение рук, которые столько раз заботливо укрывали его одеялом!

Канг Чоль открыл глаза. Какая-то фигура отдалялась от него, но он не встревожился, думая, что это продолжается сон. Повернулся на бок и тут же приподнялся. Кто-то на самом деле прикрыл его одеялом!

Он глянул на небо - луны не было. Как долго он спал и почему его не разбудил Гун Доль?

Он подошел к костру, подкинул дрова и направился к поваленному дереву.

- Гун Доль, - тихо позвал часового. - Ты где?

- Я здесь, - ответил тот. - Поспали бы еще, Канг Чоль...

- Выспался. А ты почему со мной разговариваешь на "вы", Гун Доль? Мы ведь с тобой ровесники, кажется. Тебе ведь тоже двадцать два?

- Да. Только перед вами я чувствую себя почему-то гораздо моложе.

- И все-таки, давай на "ты", хорошо?

- Хорошо.

- Спать сильно хочешь?

- Есть немного.

- Иди. Там у костра лежит одеяло. Да, кстати, а твоей сестре сколько лет?

- Семнадцать, - ответил тот с удивлением. - А что?

- Да это я так, просто хотел спросить. Иди.

Значит, ей всего семнадцать лет! А сколько же лет тогда было ее мужу? Четырнадцать, раз старик сказал, что он моложе Сун Хи на три года. Ребенок еще... Тогда получается, что она вышла замуж за тринадцатилетнего мальчишку!

Ему стало почему-то грустно. Конечно, такие браки не редкость в Корее, бывает, женят и десятилетних. Но если возраст у жениха и невесты одинаков, еще куда ни шло. А тут надо же - шестнадцатилетняя девушка, считай, совсем взрослый человек, становится женой мальчишки, которому надо во всем подчиняться.

Хотя почему подчиняться? На людях, возможно, и соблюдается видимость субординации, поскольку так принято из спокон веков. А наедине друг с другом, как знать... Разве он не встречал таких мужчин, которые в кругу друзей и собутыльников изображали грозного главу семьи, а дома без совета супруги и шагу не смели ступить.

Канг Чоль невольно вспомнил Ми Ок. Да, она была покорной женой и всегда соглашалась с ним. Но сколько раз одной только интонацией голоса умела заставить его переменить решение, а потом взглядом выразить одобрение, от которого расправлялись плечи и хотелось совершить еще что-нибудь. Она умела ценить заботу и внимательность, но еще в большей мере сама проявляла их. С ней было хорошо, тепло и спокойно на душе.

Наверное и с Сун Хи будет также безмятежно. Но разве он, Канг Чоль, идет в Россию за такой жизнью? Пройти через горечь утрат родных и близких, познать настоящую цену дружбе, верности и отваге, испытать упоительную ярость схваток и жажду мщения, чтобы обрести покой? Забыть все - отца, жену, друзей, Корею? Нет и еще раз нет! Он еще вернется на родину с оружием в руках, чтобы вымести из страны чужеземную нечисть. Сколько бы ни пришлось ждать, он вернется!

Так что, видно, не судьба нам, Сун Хи, быть вместе. У тебя своя дорога, а у меня - своя. Крутая и мятежная. А другой - не приемлю.

За завтраком Сун Хи, подавая Канг Чолю чашку с жидкой кашей, весело пожелала:

- Приятного аппетита!

Он, не поднимая головы, коротко ответил:

- Спасибо!

Она удивилась, ибо ожидала совсем другой реакции. Что это с ним? Всегда был такой внимательный и отзывчивый, а тут словно подменили. Может, не выспался? Или догадался, что это она ночью накрыла его одеялом, и ему это почему-то не понравилось?

Канг Чоль ощущал озабоченные взгляды Сун Хи, но старался не смотреть в ее сторону. Ни к чему все это. Скоро их дороги разойдутся, и время сотрет с памяти черты красивого лица.

И снова трудный однообразный поход по тайге. В обед она снова, подавая еду, пожелала приятного аппетита. Голос ее дрожал при этом.

Ему стало жаль Сун Хи. Виновато глянул ей в глаза, полные ожидания - чего? - и кивнул.

После обеда небо стало затягиваться тучами. Надвигался дождь, и Канг Чоль заколебался - продолжить поход или нет. Потом все же решил, что может распогодится и дал команду -вперед. Они успели пройти около десяти ли, как начало накрапывать.

Выбрали площадку на бугорочке. Молодые мужчины принялись строить навес, а остальные - заготавливать сушняк. Канг Чоль направился к стайке тоненьких деревцев и только начал рубить их, как заметил, что кто-то до него уже поработал топором. Косой срез пенечка чуть потемнел, но след был явно свежий. Неделю, самое многое две недели назад, кому-то понадобилась толстая жердина. Он встревожился и решил осмотреть кругом после дождя.

Между двумя стволами установили поперечину, с наветренной стороны частым рядком приставили жерди, острым концом втыкая в землю. Навес сначала обтянули плотной тканью, а потом уже сверху накидали еловый лапник. Только-только успели, как полило будто из ведра.

Они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Капли дождя с яростью били по земле, деревьям и навесу. Иногда легкий порыв ветра учащал дробь ударов и они сливались в единый гул.

Так получилось - случайно или намеренно? - что Сун Хи оказалась рядом с Канг Чолем, который выбрал место с краю. Дальше сидели старик с внуком, сноха и сын. Двумя одеялами накрыли ноги, руки. Несмотря на сырую прохладу, сумрак, хотя до вечера было далеко, все ощущали защищенность и уютность.

Канг Чоля занимал обнаруженный след. Кто мог его оставить, и вообще для каких целей человеку может понадобиться в тайге длинная крепкая палка? Как ни крути, ответ один - нести крупную добычу. Значит, их по крайней мере было двое. Куда они могли нести ее? В лагерь, домой? В любом случае, куда-то не так далеко. Из этого следует...

Занятый своими мыслями он инстинктивно хотел убрать руку, когда ее коснулась теплая ладонь Сун Хи. Но она не дала ему сделать это, обхватив его пальцы.

Канг Чоль замер. Теперь и подавно было неудобно убирать руку. Лучше сделать вид, будто ее жест воспринят, как дружеское рукопожатие. Он сам накрыл ладонью ее тоненькие пальцы, слегка тиснул и отпустил.

Но женская ручка не хотела успокоиться. Она тут же подлезла снизу, втерлась в мужскую ладонь, протиснулась между его пальцами, сплетя их со своими и замерла, прижавшись, словно кутенок.

Оба сидели спокойно, с закрытыми глазами. Как давно он не прикасался к женской руке, как это оказывается приятно ощущать ее тепло и нежность. Поэтому, когда ладошке почему-то захотелось выскользнуть, он невольно удержал ее. Она снова попыталась вырваться, но он держал крепко.

- Ах, вы так да! - едва слышно прошептала она ему на ухо. На мгновение горячее женское дыхание обдало лицо, заставив замереть сердце.

Канг Чоль чуть заметно улыбнулся. Ладошка стала вырываться настойчивее. Он разжал пальцы. Женская рука машинально скользнула вниз с его согнутого колена и - случайно или намеренно? - задела его между ног. И тут же - ой, что я наделала! - быстро исчезла.

Оба замерли от неожиданности. Ему стало жарко. Он скинул одеяло и предложил бодрым голосом:

- Ну что, давайте запалим костер и готовить ужин.

- Хорошее дело, - поддержал старик. - Давайте, детки, приступайте...

Канг Чоль встал и шагнул из под навеса. Дождь вроде перестал, но с ветвей все еще капало. Небо просветлело.

Он пошел на то место, где обнаружил чужой след. Сосенка была срублена двумя точными косыми ударами крест накрест. Здесь же валялась отрезанная верхушка.

Канг Чоль потрогал иглы, потерявших упругость, легко опадающих с ветки. Да, дерево срублено неделю, может, чуть больше недели назад, если принять в расчет солнечные дни и довольно открытую местность. Вполне, возможно, что эти люди - охотники или хунхузы*? - все еще находятся где-то неподалеку.

Он вернулся к навесу, перед которым уже запылал костер.

- Случилось что? - спросил старик, глянув на него.

- Да. Кто-то был здесь до нас.

- Что вы говорите? - встревожился тот. - Давно?

Все напряженно уставились на Канг Чоля.

- Дней восемь-девять назад.

- А-а, - успокоился старик. - Как вы узнали?

- Деревце там срубленное.

- Кто это мог быть?

- Сам хотел бы знать. Но сдается мне, что это бывалые таежники, уж очень ловко срублено. Под самый корень. Хотя...

Лицо Канг Чоля прояснилось. С самого начала в этом пенечке было что-то такое, что говорило: не бойтесь, не лихие люди оставили здесь след. И он понял - что. Деревце было срублено под корень! Не будет злой бесшабашный человек лишний раз нагибаться и с неудобством подсекать ствол снизу. Он ударит топором так, как ему удобно, стоя и со всего размаху. Вот эта хозяйственная рачительность неизвестного предшественника успокаивала, притупляя в Канг Чоле обостренное чувство опасности.

Они поужинали, и Канг Чоль решил первым заступить на пост. Он так поступил, потому что старик из-за сырости велел стелить общую для всех постель под навесом. Ему показалось неудобным лечь рядом с чужими женщинами под одной крышей, хотя и понимал, что в походной жизни многие условности стираются. Но все же он был воспитан корейцем, у которого есть свои незыблемые обычаи и принципы.

Всю ночь он не сомкнул глаз, не став будить Гун Доля для пересменки. И тому сильно досталось утром от старика.

- Не знал, что мой сын такой любитель спать, - ворчал он. - Без чувства ответственности, как можно быть мужчиной...

Сын виновато молчал, с упреком поглядывая на Канг Чоля. Тому стало жаль его, тем более что ругали при мальчике.

- Отец, это я виноват, - сказал он примирительно. - Будь я на его месте, тоже не проснулся бы. Самый тяжелый груз тащит ведь он.

- Разве что груз, - пробормотал старик. - И когда только мы ступим ногой в Россию?

- Скоро. А может быть, мы уже в России, - улыбнулся Канг Чоль и посмотрел на Сун Хи.

- Как это было бы хорошо, - сказала она мечтательно и покраснела.

Лес еще был мокр от вчерашнего дождя, когда они тронулись в путь. Канг Чоль вооружился палкой, чтобы стряхивать капли с ветвей и кустов. Поскольку он шел, как обычно, впереди, то большая часть влаги доставалась ему. Ватник вскоре совсем потемнел от сырости.

Первая зарубка на дереве не привлекла его внимания, но когда он увидел вторую, то остановился. Потрогал вырубленную канавку рукой. Рана уже зажила, но явственно выделялась как рубец на теле.

- А вот еще, - сказал Гун Доль.

Третья зарубка была в стороне, и туда вело узкое ответвление от тропы.

- Подождите меня здесь, - велел Канг Чоль. Снял ружье с предохранителя и взял наизготовку. Сун Хи вся подалась к нему, но он осадил ее взглядом. - Не разговаривать. Гун Доль, смотри в оба. Если все будет нормально, свистну.

Он пошел вперед один, готовый к любой неожиданной встрече. Зарубки по-прежнему встречались на каждом четвертом-пятом дереве, хотя нужды уже в них не было, поскольку тропинка была хорошо различима.

Через полсотни шагов он увидел пни срубленных деревьев, а еще чуть дальше, за ельником, перед ним как на картинке открылся небольшой, словно игрушечный бревенчатый домик. Он лег и вынул бинокль. Покатая крыша, выстеленная горбылем, труба, сложенная из плоских камней, окошечко, затянутое чем-то светлым, и дверь, подпертая палкой.

Канг Чоль закинул ружье за плечо, и смело зашагал к домику. Если кто и увидит его, то лучше в таком виде, а не подкрадывающимся. Он убрал подпорку, потянул дверь на широких кожаных петлях и вошел.

Комната, оказавшаяся довольной просторной, была аккуратно прибрана, но нежилой дух уже властвовал в ней. Широкий топчан накрыт большой медвежьей шкурой, местами потертой. Стол и скамейка были сколочены грубо, но крепко. Справа печка, на ней закопченный котелок и чайник. Над плитой с двумя отверстиями - полка с рядком круглых банок, сделанных из коры березы. В углу напротив - тоже полка, на ней стоит прислоненная небольшая картина в обрамлении расшитого узорами куска тряпки. Перед ней на четырех тоненьких металлических цепочках, подвешенных к потолку и лучиками расширяющихся к низу, висит лампадка. На картине изображен маслом бородатый мужчина по пояс. Он вгляделся в потемневший и потрескавшийся от времени лик и несколько смутился от его ясного и пронзительного взгляда. За головой этого ясновидящего был серебристый круг, и поэтому казалось, что от картины исходит свет.

И только тут до него дошло, что он уже находится в России. Ведь, несомненно, дом срублен русскими и служит, скорее всего, зимней базой для охотников. И то, что они, уходя, навели порядок и чистоту в доме, оставили соль, крупу и даже табак, заготовили поленницу дров, аккуратно сложенных во дворе, - все говорило, что натура у хозяев этого обиталища открытая и добрая. Канг Чолю стало спокойно и хорошо на душе.

Он поспешил назад к оставшимся спутникам.

Когда первые впечатления от русской заимки поутихли, переселенцы уселись на топчан и скамейку. Старик постучал кулаком по широкой крышке стола и торжественно подвел итоги:

- Вот, оказывается, как живут русские. Значит, и мы скоро будем жить так.

Все радостно засмеялись.

- Сегодня у нас праздник, - объявил дальше глава семейства. - Женщины, приготовьте что-нибудь особенно вкусное.

Вскоре комната наполнилась запахом соевого соуса, без чего не обходится ни одна азиатская кухня.

Что особенного могли сварить женщины из скудных запасов. Ту же желтую чумизовую кашу, разве что чуть больше усеянную крапинками белого риса, "тиге" с кусочками вяленого минтая и редьки, салат из сушеного баклажана, предварительно размоченных и пробланшированных в кипящей воде, а затем заправленных перцем и кунжутным маслом. Выставили на стол также маринованный чеснок и соевые бобы. И венчало все это мелко нарубленная ломтиками копченая кабанятина. Ничего особенного, но после походного однообразия угощение казалось царским.

Женщины ради такого случая распаковали бронзовую посуду, и она своим блеском создавала еще более праздничное настроение.

Трапезничать за высоким столом было непривычно, но удобно. Можно облокотиться, вытянуть свободно ноги.

Старик снова вынул кувшинчик с китайским спиртом.

- Как насчет этого? - посмотрел он на Канг Чоля и, получив утвердительный кивок, весело добавил: - Сегодня я и сыну налью.

Гун Доль смутился, поспешно схватил двумя руками чашку и подставил под горлышко кувшинчика.

Выпили. Три раза. За то, что худо-бедно дошли, избежав больших жертв, не растеряв скудное, но все-таки добро. За то, что приобрели надежного и храброго спутника, который помог им преодолеть страх и неуверенность в себе. За то, чтобы сбылись мечта на лучшее будущее, чтобы стала Россия им доброй матушкой, а не злой мачехой.

Мужчина на портрете в углу - прародитель или бог? - смотрел на иноземных пришельцев ясными и всевидящими глазами, из которых - казалось или на самом деле? - исходил свет добра и сочувствия.

После ужина мужчины вышли во двор покурить. Сели на обрубок бревна.

- Сегодня, наверное, можно не охранять, - заметил старик, раскуривая свою длинную трубку. - Места всем хватит в доме.

- Нет, - сказал Канг Чоль. - Я буду спать вон за теми дровами. А вы запретесь изнутри.

Старик хотел возразить, но не стал. Когда вернулись в дом, где женщины уже заканчивали убирать со стола, он скатал медвежью шкуру в рулон и сказал дочке:

- Сун Хи, отнеси это во двор, где дрова лежат. Кое-кто хочет спать там.

Она хотела исполнить распоряжение отца, но Канг Чоль перехватил рулон.

- Не стоит беспокоиться. Я сам отнесу.

Устроив себе ложе он вернулся, чтобы одеться потеплее и забрать ружье. Женщины и мальчик уже улеглись на топчане, накрывшись одеялом, мужчины тоже готовились ко сну.

- Сегодня ночью обязательно разбудите меня, - сказал Гун Доль.

- Ничего. Спи спокойно. Думаю, мы уже в безопасном месте.

Сам он, однако, так не думал, поглядывая на топчан.

Она пришла к нему за полночь и так же, как в прошлый раз, принесла одеяло и накрыла Канг Чоля. Он проснулся и не удивился ее приходу. Будто знал об этом и ждал. Взял ее руку и легонько сжал.

- Спасибо тебе за заботу, Сун Хи. Только...

Она быстро закрыла его рот ладошкой и зашептала горячо:

- Не говорите ничего, не говорите. Мне так стыдно, но я ничего не могла с собой поделать...

Ее била дрожь. Канг Чоль приподнял край одеяла.

- Ты замерзнешь. Иди сюда.

Она без тени колебаний легла рядом и прижалась к груди. Канг Чоль обнял ее, успокаивающе погладил. Ощутил снова этот до боли родной запах волос, волнующий изгиб спины.

Сун Хи приподняла голову и заговорила быстро, почти бессвязно.

- Тогда ночью вы с отцом говорили. Я не спала, все слышала. Я согласна, но вы не спросите меня никогда. Знаю, мы скоро расстанемся, зачем вам необразованная глупая женщина. Пусть, все равно... Я, я хочу вас. Мой бедный ребенок, - на миг ее голос всхлипнул. - Хочу ребенка от вас, сыночка... Сильного и надежного. Возьмите меня!.. - и она с необыкновенной силой обняла его и повторила: - Возьмите меня...

Канг Чоль был потрясен, растерян и не знал, что делать. Но и оттолкнуть ее он не мог.

Она приняла его молчание за согласие и стала смелее. Ее рука подлезла под его ватник, прошлась по груди и задержалась у пояса, чтобы развязать. Он попытался удержать ее, и сам попал в плен. Она взяла его руку и потянула к себе, туда, где пылало огнем желания ее женское естество.

И он сдался, потому что тоже хотел ее. Сдался, чтобы стать победителем. Дважды он овладевал ею, испытывая острое блаженство, входя в нее, возбуждаясь от запаха женского тела и тихого сладостного постанывания.

Когда все кончилось, они еще долго лежали, обнявшись. Потом она заплакала.

- Сун Хи, тебе плохо? - спросил он встревожено. Поцеловал ее в щеку и ощутил соленый привкус.

- Нет, дорогой мой, мне хорошо... Очень... Думать не думала, что это может быть так хорошо.

- Ты не пожалеешь об этом?

- Никогда! Я знаю, вы бы остались со мной, но вам надо идти... Куда-то далеко. Для чего, мне неведомо. Но со мной останется наш маленький сыночек... Он вырастет и тоже уйдет вдаль... Такой же сильный и добрый, как ты...

Ее шепот становился все тише и неразборчивее. Наконец, она уснула.

Канг Чолю непонятно почему стало невыразимая грустно. Он уставился широко раскрытыми глазами на небо и ничего не видел. Ни звезд, ни луны. Одна только темная мгла, за которой лишь угадывалась бесконечная даль.

Сырость, холод и серый рассвет разбудили его. Он открыл глаза и сразу вспомнил, что произошло ночью.

Сун Хи рядом не оказалось. А была ли она вообще, может, ему все приснилось? Но облегченное тело помнило соприкасание, память хранила запах, голос и соленый привкус ее слез.

Когда сошлись за завтраком, она глянула него ясными и счастливыми глазами. Ее взгляд словно говорил - не беспокойся ни о чем, все будет хорошо.

Старик, кажется, он обо всем догадывался, невинно спросил Канг Чоля:

- Ночью не было холодно?

- Нет, - ответил Канг Чоль и слегка смутился. - А вы как почивали?

- Нам тоже было тепло, - кивнул старик. Добрая и понимающая улыбка скользнула по его сморщенному лицу.

В полдень они вышли на русский пограничный форпост. Он был хорошо виден издалека, поскольку располагался на возвышении. Путников разделяла от него открытая низина с мелкой речкой.

Над невысокой каменной оградой возвышался частокол, за которыми виднелось несколько бревенчатых строений, одно из которых было довольно внушительным. Канг Чоль залез на дерево с биноклем.

Просторный двор, неторопливо передвигающиеся солдаты в ватниках, перепоясанных ремнем. Несколько распряженных телег, рядом на привязи лошади. Возле сарая уступами тянется длинный ряд заготовленных дров. Из трубы большого дома шел дым. На левом углу двора - сторожевая вышка с навесом. Из под навеса свисает небольшой колокол. Рядом - часовой с винтовкой на плече.

- Вот мы и дошли, - сказал он, спустившись с дерева. - Дальше вы пойдете одни.

- А вы? - удивился старик. Остальные тоже смотрели на него вопросительно. И только взгляд Сун Хи был спокоен и тверд.

- Мне нельзя с вами, вы одна семья, меньше подозрений. А если я пойду с вами, они начнут каждого допрашивать и выяснится, что я чужой вам.

- Мы ничего не скажем, - обещал старик.

- Это тоже неправильно, - улыбнулся Канг Чоль. - Вы шли с человеком столько дней, и ничего не будете говорить о нем? Нет, пойдете одни, расскажете, как шли, куда и зачем. Но про бандитов, про меня ничего не надо рассказывать. Оружие оставьте здесь. Идите и не бойтесь, русские вас не тронут.

Семья собралась. На лицах - надежда, растерянность и сожаление.

Канг Чоль пожал старику и его сыну руку. Погладил мальчика по голове.

- Расти большой и крепкий.

Поклонился женщинам. Вдруг Сун Хи бросилась к нему, обхватила за шею и замерла.

- Мы будем ждать вас. Мы.

И Канг Чоль понял, с кем она собиралась ждать его. На миг им овладела слабость, он готов был сказать, что идет с ней, но тут же пришел в себя и отстранил Сун Хи.

- Идите и старайтесь не оглядываться.

Он наблюдал, как его вчерашние попутчики медленно шли по камням, переходили ручей и остановились перед воротами, которые распахнулись, выпустив нескольких солдат. Переселенцев повели во двор, а затем в большой дом, где они пробыли не очень долго. Потом их усадили в телегу: она, выехав из ворот, тут же свернула в противоположную от Канг Чоля сторону. Лица сидящих были не очень отчетливы, но поднятую женскую руку, махнувшую ему на прощанье, он разглядел четко.

Утром он выкопал яму под могучим приметным кедром, чтобы закопать оружие. Ружья и маузер были завернуты в одеяло. Тщательно разровнял землю.

Он не прощался с оружием, он верил, что оно еще ему понадобится.

Первое русское слово, которое услышал Канг Чоль, был окрик часового:

-Стой!


## Глава 17


- Денщи-ик! Рассолу-у!..

Раскатистый рык исходил от крупного мужчины, лежавшего на кровати пластом в одном нательном белье. Жилистыми руками он держался за голову: то ли пытался удержать ее от раскачивания, то ли наоборот раскачивал.

На зов моментально явился денщик. Обеими руками он бережно нес деревянный жбан. На простоватом лице - жалостливая ухмылка, какая бывает у подчиненного при виде слабости своего начальства. Подойдя к кровати, денщик щелкнул каблуками.

Капитан приподнял голову и простонал:

- Подай сюда...

Взял обеими руками жбан и, не вставая, припал к нему. Рассол тек мимо рта прямо на пол, но капитан не замечал этого.

- Уф! Кажется, полегчало...

Он перевернулся на спину и разлепил веки. Голубые глаза все еще были замутнены похмельем, и потому казалось, что их обладатель ничего не видит. Наконец, в них мелькнула жизнь: взгляд с потолка переметнулся на стоящего перед ним денщика.

- Солдат разводили?

- Так точно, ваше благородие!

- А почему такая тишина?

- Так ведь сегодня воскресенье, ваше благородие.

- А-а...

Капитан рывком сел.

- Дай еще попить.

Оторвавшись от жбана, прожевал что-то, и сказал, морщась:

- Да-с, это, конечно, не огуречный рассол...

Денщик, первогодок, еще не научился толком держаться при начальстве и потому счел нужным пробормотать:

- Где ж, его взять-то, огуречного рассолу, ваше благородие.

Но капитан его не слышал, лишь махнул рукой, чтобы тот ушел. Как часто бывало после попойки, Ломовцев пытался вспомнить, в какой момент он вырубился и, хотя вроде это не имело особенного значения, да и четко обозначить границу между сознанием и его потерей никогда не удавалось, почему-то с похмелья всегда казалось важным вспомнить - когда и как.

"Так-так, семья корейцев... Старик, сын, две женщины и мальчик. У той, что младше, такие были печальные глаза. Мне еще вдруг захотелось ее..."

Тут капитан с силой провел ладонью по лицу. Надо же, пожелал грязную желтую кореяночку, мерзавец! И давно вы дошли до такой жизни, господин капитан?

Ему так явственно слышался этот вопрос с издевкой, что он зажмурился и помотал головой. Конечно, его бывшая жена никогда не стала бы произносить такие слова, но что поделаешь, если воображение вот уже в течение года настойчиво рисует ее именно такой - циничной и вульгарной, все больше уводя от чистого и светлого образа девушки, которая когда-то пленила молодого офицера.

"Что же такого было в этой туземке? Ах, да, печаль в глазах. Она была так трогательна... А потом появился этот кувшинчик, черт бы его попрал!"

Такие керамические кувшинчики с крепчайшим китайским спиртом он немало перевидал в русско-японскую войну. Поэтому удивился, заметив его в вещах переселенцев. А когда они укатили на подводе, то посудина непонятным образом оказалась на его столе за ужином. То ли денщик выцыганил ее, то ли сам старик оставил в знак благодарности.

И капитан русской армии, начальник второго Амурского погранпоста, кавалер ордена Владимира второй степени Ломовцев Алексей Николаевич напился. Он пил за боевых соратников по русско-японской войне, многие из которых полегли навсегда на полях Ляодуна и сопках Маньчжурии, за родителей, живущих в Вятской губернии и, поди, уже совсем состарившихся, за нынешнюю жизнь и службу, кажущуюся не таким монотонно-однообразным, если не подаваться хандре и тоске. И, конечно же, за жену, изменившую ему, но все еще любимую. И потому, дай бог ей счастья. За того гвардейца, что увел ее и побоявшего принять вызова на дуэль, - пущай, живет, трус эдакий. Вчера капитан Ломовцев, пивший китайский спирт на краю российской земли, вспоминал близких и прощал недругов. Он пил один, что вообще-то было несвойственно его характеру, пил до дна, как полагается пить русскому. И только, когда опустошил кувшинчик, свалился замертво на кровать.

И вот похмелье. Голова звенит, в глазах - муть, а во всем теле ощущается вялость и ломота. Хорошо, что день еще воскресный и можно поваляться. Несмотря на то, что Ломовцев выпил полный жбан рассолу, снова захотелось пить. Но он знал, что утреннюю жажду после спирта нельзя заливать водой - снова будешь пьян. Закрыл глаза и неожиданно для себя сладко заснул.

Капитан проснулся от осторожного стука в дверь. Так деликатно стучался обычно поручик Бубенов.

- Сейчас, Игорь Владимирович, - крикнул Ломовцев и стал одеваться. С облегчением заметил, что голове полегчало.

Он вышел в другую комнату, служившую кабинетом, приемной, залом совещаний и офицерской столовой. Поручик сидел на лавке, закинув нога за ногу. При виде капитана встал и приветствовал кивком. При этом обозначился четкий пробор на аккуратно причесанной голове.

- Случилось что-нибудь? - спросил Ломовцев, приглаживая волосы.

- Ничего особенного, Алексей Николаевич. Разве что еще один кореец приблудился к посту, - при этом на молодом лице поручика мелькнула улыбка.

- Что-то сезон переселенцев в этом году начался рано, - пробурчал капитан. - Мы же договорились, что вопросы туземцев - ваша компетенция.

- Да, но мне хочется, чтобы вы посмотрели на этот экземплярчик. Может, этот кореец как-то переменит ваши взгляды на выходцев с полуострова.

"Тоже мне мировая проблема?" - хотел сыронизировать Ломовцев, но промолчал. При всей разности характеров и взглядов он симпатизировал поручику, с которым уже год с лишним нес службу в этом таежном краю.

Оба они попали в Уссурийский край по собственному желанию. Отличие было в том, что капитан принял это решение под давлением обстоятельств, а его младший коллега в силу убеждения.

В самом конце войны Ломовцев, раненный под небольшой деревушкой Синьгофу, попал в плен, где провел восемь месяцев. Он никому не рассказывал о муках унижения в японской тюрьме. Мало того, что война позорно проиграна, надо было еще пережить позор плена. А ведь с каким разухабистым настроением ехали на фронт - да мы этих желтомордых макак шапками закидаем!

По возвращении в Россию Ломовцева ждал новый удар судьбы. Его жена Анастасия сошлась с поручиком Кунцевским, которого в гвардейском полку знали, как лихого выпивоху и заядлого юбочника. Вот это последнее обстоятельство и особенно ранило мужское самолюбие Ломовцева. Осознавать, что соперник - негодяй, а вот предпочли его. Почему? Значит, есть в нем что-то такое, чего нет в оставленном муже, будь он даже трижды порядочнее и благороднее.

Кунцевский не принял вызова на дуэль даже после оплеухи и вынужден был оставить службу. Но и Ломовцеву ничего не оставалось, как уйти из гвардии. Человек, которого покидает жена ради такого труса, вызывает невольную жалость, а этого он вынести не мог. Два года прослужил в Новгородском пехотном полку, а потом попросился на Дальний Восток. Ему предложили должность в штабе генерал-губернатора, но он отклонил предложение и попросился на погранпост.

Поручик Бубенов в войне не участвовал по молодости лет. И в гвардии не служил, поскольку родом не вышел. В 1907 году, закончив с отличием военное топографическое училище, новоиспеченный офицер был счастлив, когда узнал, что его зачислили в Амурскую экспедицию. Поклонник знаменитых путешественников Пржевальского и Арсеньева он давно грезил дальневосточным краем, мечтал подобно своим кумирам исходить ее вдоль и поперек. Будучи самым молодым членом экспедиции он тем не менее быстро выдвинулся благодаря обширными знаниями и профессиональными качествами. Но его взгляды в отношении заселения края инородными переселенцами были отличны от официальных выводов руководства экспедиции, о чем имел он дерзость написать в нескольких столичных журналах. Статьи его о мытарствах китайцев и корейцев на российской земле, написанные по горячим следам, вызвали немалый общественный переполох. Но в ведомстве генерал-губернатора края к ним отнеслись иначе: так молодой способный специалист попал на глухой погранпост.

Ломовцеву было двадцать семь лет, Бубеннову - двадцать три. Один из обедневшего, но старинного дворянского рода, другой - из семьи разночинцев. Капитан - статен и широкоплеч, лицо открытое и мужественное, глаза голубые и добродушно насмешливые. А поручик же наоборот - худощав, лицо серьезное, а серые глаза притушены линзами очков.

В то весеннее воскресное утро на втором амурском погранпосту темой разговора двух русских офицеров был некий переселенец-кореец.

- Не откажусь от вашего предложения посмотреть на ваш экземплярчик, - согласился капитан. - Но я сначала хотел бы побриться. А вы пока накормите этого чудо-корейца. Встретимся через полчаса.

Когда-то у гвардейца Ломовцева были шикарные усы. Но, покончив с прежней жизнью, он решил также изменить внешность. Отныне он каждое утро выбривал лицо и всегда после бритья и одеколона чувствовал себя посвежевшим.

- Денщик, вода готова?

- Так точно, ваше благородие.

Капитан разделся по пояс и вышел на крыльцо. Яркий солнечный свет заставил на миг зажмурить глаза. От свежего ветерка его большое мускулистое тело непроизвольно вздрагивало.

Он нагнулся, и денщик стал поливать ему на спину. Вода была ледяной, и капитан с удовольствием рычал. Водная процедура привлекла внимание нескольких солдат и, хотя они видели ее регулярно, каждый раз она вызывала у них улыбку и изумление.

Пока капитан растирал грудь и плечи широким махровым полотенцем, денщик разложил на столе завтрак, состоявшего из двух широких ломтей белого и черного хлеба с щедрым слоем красной икры и большой солдатской кружки сладкого чая.

Ломовцев с аппетитом поел и закурил папиросу. Мысль его непроизвольно коснулась темы давнишних споров с Бубеновым. В своих статьях поручик, в целом соглашаясь с выводами Амурской экспедиции, что привлечение корейцев-переселенцев облегчит освоение края, горячо призывал оказывать последним всяческое содействие, чтобы они могли конкурировать на равных с русскими крестьянами. Иначе выходцы из Азии быстро превратятся в дешевую наемную силу, которая быстро развратит и уже развращает коренных землевладельцев Приамурья. И убедительно доказывал это яркими примерами и цифрами.

Из многих умных и горячих высказываний Бубенова, почему-то данный пункт задел Ломовцева. Капитан не был расистом, но ему претила мысль, что эти коротконогие и плосколицые желтые люди способны своим конкурентством в землепользовании не дать развратиться русскому крестьянину.

- Да поймите вы, Игорь Владимирович, казачество несколько сотен лет отвергало соху и каждого, кто брался кормиться от земли, изгоняло из своего общества. И что же? Разве оно выродилось? Наоборот, сегодня казаки - самая здоровая часть нашей нации! - возразил он как-то в одном из бесконечных споров с поручиком. - Проблема кроется в другом. Люди, покидающие свою родину ради куска хлеба, не способны вызвать у других чувства патриотизма. Вот где, на мой взгляд, развращение. Да, казаки тоже убегали от тяжкой доли, но они не покидали Россию, селились на окраинах и в конце концов стали защитниками дальних рубежей отчизны. А что мы видим здесь? Вместо того, чтобы противостоять японскому нашествию, бегут как крысы с корабля. Они и от нас также побегут, когда станет тяжко.

Ломовцев помнил, что ответил тогда Бубенов:

- Кто знает, какими будут их потомки на русской земле? Старшее поколение, пройдя через унижение и страх, боль и притеснение, передаст своим детям бесценный опыт выживания в чужой среде. Это - быть хоть ненамного, но выше, чем коренное население, во всех отношениях. В образовательном, культурном и профессиональном. Уже сейчас мы видим, какие школы строят переселенцы в своих деревнях, как они не жалеют денег, чтобы содержать лучших учителей. И если только Россия не станет для них мачехой, они будут великими патриотами земли нашей.

И вот теперь поручик хочет поразить его неким переселенцем, как будто Ломовцев не перевидал их сотнями в прошлом году. Все они, как правило, были грязными, изможденными и напуганными. Больше всего боялись, что их отправят назад.

Капитан докуривал папиросу, как в комнату вошли поручик Бубенов, среднего роста крепыш-кореец и толмач погранпоста Огай Никанор, которого все звали просто "Огаешкой". Он был сыном крещеного корейца, неплохо владел русским языком. Когда Никанора призывали на службу, поручик специально ездил в уездный военный комиссариат, чтобы того направили на второй Амурский погранпост.

Они уселись напротив. Ломовцев внимательно разглядывал переселенца, пытаясь угадать его возраст. Но с этими корейцами не поймешь: иной кажется совсем мальчишкой, а на самом деле ему уже за тридцать. Этот, несомненно, молод, хотя по глазам видно - повидал кое-что. Оброс, но не одичал. Взгляд спокойный и, кажется, ничуть не напуганный. Одет тоже не так, как обычные переселенцы из Кореи. Ватные штаны и стеганая куртка, на голове то ли малахай, то ли треух. Может, шпион японский?

- Вы уже допрашивали его, Игорь Владимирович?

- Да. Зовут Ким Канг Чоль. Возраст двадцать четыре. Родом из Мангендэ, что под Пхеньяном. Из семьи зажиточных крестьян.

- Что он говорит о причинах переселения?

- В прошлом году решил отметить годовщину ребенка, у них это большое торжество. Но в самый разгар веселья явились японские солдаты, напились и стали приставать к женщинам. Он и еще несколько мужчин оказали сопротивление. Те начали стрелять, убили несколько человек, в том числе и его жену, ребенка. Ему удалось бежать.

- А дальше что? - спросил капитан, заинтересовавшись услышанным.

- А дальше самое удивительное. Он говорит, что ушел на север Кореи и там был в партизанском отряде. Зимой их окружили японцы, но некоторым удалось спастись. Вот тогда он решил перебраться в Россию.

- Так, любопытно, - промолвил Ломовцев. - Ну-ка, спроси его, убивал ли он лично японцев? Если "да", то скольких?

Кореец внимательно выслушал вопрос и показал три пальца.

- Лихой партизан, - усмехнулся довольно капитан. Японцев он ненавидел всей душой. - А теперь, пусть поднимет голову и посмотрит на меня в упор.

Огаешка перевел.

Два человека несколько секунд всматривались в глаза друг другу. Нет, надо признаться, что такого корейца капитан еще не встречал.

- Документы у него есть какие-нибудь?

- Никаких.

- Где он перешел границу Китая?

- В районе города Мусан.

Ломовцев достал карту и разложил на столе. Нашел город Мусан и прикинул расстояние, которое пришлось преодолеть корейцу.

- Да, бедолаге пришлось преодолеть около тысячи верст. Оружие было при нем?

- Нет. Только нож.

- Покажите-ка мне его, - попросил капитан. Он и сам не знал, для чего ему это понадобилось.

Огаешка развязал котомку и вынул нож в кожаном чехле. Капитан внимательно осмотрел его, потянул за рукоять, изящно сделанную из кривоватого рога изюбра. Потрогал остро наточенное лезвие и хмыкнул.

- А ведь это русский охотничий нож, Игорь Владимирович. Их делают в Уссурийске. Ну-ка, Огаешка, спроси его - где он достал этот нож?

Когда толмач перевел вопрос, лицо корейца чуть оживилось. Рассказывал тот не спеша, но гладко и без запинки.

- Он говорит, что нож ему достался от одного старика-охотника, который в молодости бывал в России. Что однажды этого старика пригласили в поместье графа Иваницких, и тот поручил нескольким корейцам-охотникам отловить пятнистых оленей.

Ломовцев изумился.

- Граф Иваницкий?

Ему сразу вспомнился моложавый пятидесятилетний аристократ, прославившийся в крае как своим гостеприимством, так и причудами. Одна из причуд как раз и касалось разведения пятнистых оленей. Говорили, что он угрохал десятки тысяч рублей, прежде чем добился своего. И все для того, чтобы сберечь этих животных.

Капитан опять внимательно посмотрел на корейца. Нет, японский шпион не стал бы прибегать к столь сложной маскировке. У японского шпиона, скорее всего, был бы документ, разрешающий въезд в Россию на временную работу, и границу он пересек бы легально - на пароходе, который сейчас доставляет корейцев прямо во Владивосток.

- Его накормили? - спросил капитан, обращаясь к толмачу.

- Так точно, ваше благородие. Поел щи и кашу.

- И как он ел?

- Положил кашу в щи, все смешал и съел. А хлеб не стал есть, - засмеялся было Огаешка, но тут же прикрыл рукой рот.

Ломовцев невольно улыбнулся.

- Ладно. Отведите его пока в кутузку и заприте. Караульного можно не выставлять.

Офицеры закурили. Поручик с нескрываемым интересом ждал, что скажет Ломовцев. Он любил с ним спорить. Капитан не был особенно начитан, но высказывал неординарные мысли. Как, например, о казачестве.

- Не скрою, Игорь Владимирович, ваш экземплярчик меня действительно чем-то поразил, - сказал, наконец, Ломовцев, пытаясь легкой иронией прикрыть свое признание. - Я понимаю, что для скорейшего освоения края необходимы желтые переселенцы. Но меня удручает, что мы вынуждены принимать самых бедных, темных и покорных.

- Не такие уж они покорные, если даже под страхом смертной казни все равно решаются покидать Корею, - тихо, но твердо возразил Бубенов. - И потом у меня есть точные данные, что среди корейских переселенцев формируются отряды, которые вот уже несколько лет переходят в Корею и сражаются там против японцев.

- А вот это зря мы допускаем, - поморщился Ломовцев. - Почему? Скажу чуть позже. Сейчас мне хочется остановиться на истории Соединенных Штатов. Со всей Европы ринулись в Америку те, кто нашел смелость порвать с прошлым, пересечь океан и начать новую жизнь. Это были пионеры - мужественные и неунывающие. Они сражались с индейцами, вспахивали целину и стойко переносили все тяготы. А в конце концов превратились в рабовладельцев! Как эти люди, сами пережившие угнетение, только-только вырвавшиеся на свободу, смогли так быстро изменить свое мышление? Да все потому, что нашлась раса, готовая быть покорными рабами!

Поручик опешил. Он никак не мог привыкнуть к неожиданным выводам Ломовцева, хотя общался и спорил с ним немало.

- Подождите, Алексей Николаевич, вы... вы обвиняете самих негров?

- Вот именно-с. То же самое может получиться и у нас. Сюда переселяются десятки тысяч русских крестьян, поверивших в себя и решивших стать свободными, сильными и богатыми. Для этого требуется только работать, преодолевать трудности и помогать друг другу. И когда наши крестьяне уже начали осваиваться в этом глухом краю, как мы их подсовываем рабов. Да, да, рабов. Потому что, как я уже говорил, со стороны Азии сюда переселяются самые темные и забитые. То есть - готовые рабы. А я не хочу, чтобы самый свободный край России стал краем рабов и господ.

- Но ведь сами американцы уничтожили рабство! - воскликнул Бубенов. - Значит, не все стали рабовладельцами.

- Да, но для этого им понадобилось двести лет. Да, рабство они уничтожили, но рабовладельческое мышление будет властвовать над многими американцами еще не одно поколение. Разве сейчас негры свободны от расовых гонений, от судов Линча?

- Но, Алексей Николаевич, разве не потому я стою за скорейшее признание всех инородцев русскими поданными, чтобы наделить их правами?

- Но ведь не наделят, правильно? Никто не позволит, чтобы число инородцев превосходило число коренных жителей. А это значит, что мы уже фактически превращаемся в рабовладельческий край. А когда люди разделены на две полярности, происходит революция. Вот и получается, что мы сами, своими руками, создаем здесь те силы, которые захотят переворота существующего строя. В такой ситуации мы еще позволяем переселенцам создавать вооруженные отряды инсургентов, пересекать границы, словом, всячески нарушать законы страны, в которой они живут. Если бы я не знал России, то мог бы подумать, что это она умами неких политических и военных деятелей натравливает корейцев. Но Россия слишком громадная, сильная и открытая, чтобы действовать исподтишка!..

Оба замолчали. Бубенов снял очки и стал протирать стекла. Так он делал, когда был в смущении или растерянности. Закончив, тихо спросил:

- И что же вы предлагаете, Алексей Николаевич?

- Ограничить переселение с Азии. Сделать его системным и поэтапным. Для желтых переселенцев создать конкретные места проживания, чтобы они могли спокойно встать на ноги, обучиться русскому языку. А потом уже пускать их на свободное поселение, на контакт с коренными жителями. Вот тогда, как вы пишете в своих статьях, это будет здоровая конкуренция.*

- Но ведь, вы сами понимаете, это невозможно. Границы прозрачны, да и переселенцев не заставишь вернуться назад в Корею даже под страхом смерти.

- Средства, которые мы сейчас затратим на обустройство границы, будут ничтожны по сравнению с тем, что Россия потеряет от неразумной и недальновидной эмиграционной политики. Мы сами кидаем дрова в топку, которая взорвется вулканом.

- Мне понятны ваши опасения. Но, понимаете, с развитием прогресса, процесс изменения общественного сознания намного убыстряется. Прошло всего полвека, как отменили крепостное право, а всем кажется, что так оно было всегда. И потом мы сейчас имеем дело с настоящим моментом. Не будете же вы согласно своим взглядам отсылать назад переселенцев?

- Если бы наши слова не расходились с делом, - вздохнул капитан и тут же оживился. - Вот что, Игорь Владимирович, в этом корейце действительно что-то есть неординарное. Давайте-ка мы отправим его к Паку. Он давно просил меня подобрать ему хорошего и сильного работника. А мы проследим за его судьбой.

- А как же уездная комиссия по переселенцам?

- Э-э, да бросьте, Игорь Владимирович. Мало ли их прорывается, минуя посты. Да и в комиссии, не дай бог, решат возвернуть его в Корею. Вы же сами говорили, что существует договор с Японией о взаимной выдаче преступников. А было бы жаль, такой удалец...

Последний довод убедил поручика.

- Хорошо. Хотите еще с ним побеседовать?

- Нет. Но когда будет готова подвода, позовите меня. И еще - отправьте с ним Огаешку, чтобы просветил и заодно дома побывал.

- Слушаюсь, Алексей Николаевич.

Все это время Канг Чоль, как и было приказано, находился в кутузке. Это было небольшое помещение с маленьким окошечком и узкими длинными нарами вдоль правой стены. Как только заперли дверь, он, не раздумывая, улегся на спину, закинув руки за голову.

Когда часовой с вышки крикнул "стой, он сразу догадался, что ему приказали. Из ворот вышли два солдата с винтовками. Один встал на пригорке, а другой спустился с бугра и открыл калитку, чтобы пропустить его в проход через ряды колючей проволоки.

Канг Чоль еще в бинокль хорошо разглядел, как обмундированы солдаты. Вблизи же его поразило лицо солдата - светлое и густо усеянное рыжими пятнышками. Словно обрызгали чем-то. Справа из под фуражки выбивался пук волос цвета спелых колосков риса, а глаза были синие-синие. Взгляд настороженный, но злобы нет.

- Проходи, - сказал солдат и ткнул стволом винтовки в сторону строений. Сам же отступил в сторону, пропуская Канг Чоля.

Они поднялись на пригорок и второй солдат, видать, возрастом постарше, судя по черной и густой бороде, что-то сказал первому. Рыжий подошел к Канг Чолю и отобрал котомку. Затем велел поднять руки и стал обыскивать. Не найдя оружия, довольным голосом сказал:

- Нет ничего.

И опять у Канг Чоля возникло ощущение, что он все понимает, настолько русская речь показалась ему знакомой. А потом до него дошло, что это от того, что она похожа на испанский. Ведь по-испански "нет" будет "но". От этого открытия на душе стало свободнее. Значит, ему не трудно будет освоить русский язык. Впрочем, и мать часто повторяла, что основные европейские языки схожи между собой, а многие слова так и вовсе одинаковы и рознятся лишь произношением.

Они вошли в просторный двор. Находившиеся там солдаты занимались самым, что ни на есть, мирным делом. Под навесом один стриг другого, который сидел, укутанный по шею белой простыней. Рядом плотник строгал доску. Причем, очень странно. Он толкал рубанок от себя, тогда как корейцы тянут его к себе. В конюшне тоже кто-то возился. Все солдаты были без поясных ремней и свободно развевающиеся гимнастерки делали их похожими на штатских.

Появление Канг Чоля, похоже, мало кого удивило. Лишь парикмахер, щелкнув большими ножницами, сказал что-то, очевидно, смешное, поскольку близстоящие солдаты весело засмеялись.

Старший конвоир пошел в дом, на ходу поправляя гимнастерку. Скорее всего, докладывать начальству. Через минуту вышел и крикнул что-то рыжему и, судя по взмаху руки, велел вести задержанного к нему.

Вошли в дом. Большая комната с деревянным полом, по которому ступали, не снимая обуви. За широким столом сидел худощавый офицер в очках. Он внимательно оглядел Канг Чоля и пригласил жестом руки сесть. Что-то велел рыжему и тот исчез.

Канг Чоль сидел спиной к двери и не видел, кто вошел. Вошедший что-то сказал офицеру, видимо, доложил о прибытии и сел рядом. Оба глянули друг на друга одновременно, и Канг Чоль замер. Перед ним в форме солдата русской армии сидел юный кореец.

- Анненхасипника? - почем-то смутившись, поздоровался солдат.

А Канг Чолю наоборот стало свободно на душе. Это же надо - кореец служит в русской армии!

Начался допрос: имя, год и место рождения, чем занимался, есть ли семья...

Этот юноша вовсю лопотал по-русски, хотя по-корейски говорил, запинаясь. И по мере допроса Канг Чоль чувствовал, как меняется отношение к нему молодого и очень серьезного офицера. Взгляд стал мягче, а тон уважительнее.

Потом его стали кормить завтраком в большой столовой с двумя длинными рядами столов и скамеек, способный вместить сразу человек сорок.

Толмач поставил перед ним котелок с дымящимся супом, крышку от котелка, наполненной доверху какой-то густоватой кашей, несколько кусочков черного хлеба и деревянную ложку.

- Приятного аппетита! - пожелал солдат-кореец и улыбнулся.

- Что это за суп? - спросил Канг Чоль.

- Это русские "щи" и готовятся они из кислой капусты.

Густой суп действительно оказался кислым, но он совсем не был похож на корейский тиге из "кимчи", который варят обычно по весне.

- Вы ешьте суп с хлебом, - подсказал толмач.

Из рассказов матери Канг Чоль знал, что европейцы вместо рисовой каши употребляют хлеб. Он и сам уже хотел протянуть руку за куском черняшки, но подсказка заставила поступить по-другому. Он взял крышку котелка и всю кашу вывалил в суп, перемешал и стал есть без хлеба. Солдат-кореец понимающе улыбнулся.

Канг Чоля так и подмывало задать несколько вопросов, но он сдержался. Чему быть, того не миновать, а вот лишним любопытством можно себе навредить. Вдруг юный толмач расскажет офицеру про его расспросы, а тому это может показаться подозрительным. Так что лучше притвориться туповатым и неразговорчивым.

После завтрака состоялась встреча с другим офицером, у которого на погонах было по четыре звездочки, тогда как у первого было по три. Этот, видать, самый старший здесь начальник, сразу пришелся по душе Канг Чолю. Высокий чистый лоб, прямой нос и голубые выразительные глаза, которые мигом выдавали смену настроения и чувств их владельца. А все лицо, гладко выбритое и потому предельно открытое, дышало благородством и мужеством.

Когда начальник спросил, сколько японцев он убил лично, Канг Чоль хотел отрицательно покачать головой. Но ему почему-то показалось, что правда будет воспринята благожелательнее. И угадал. Когда он показал три пальца, в глазах начальника блеснуло одобрение.

Потом они смотрели друг на друга. Пронзительный взгляд голубых глаз словно пытался проникнуть вглубь Канг Чоля и прочитать его мысли. Возможно, это удалось начальнику и прочитанное понравилось: пытливые лучи сменились теплыми золотистыми искорками.

При появлении карты Канг Чоль подумал, что его хотят спросить, где он партизанил и где перешел границу. И решил сделать вид, что он решительно не понимает, чего от него хотят. Но обошлось без опасных вопросов.

А вот нож дядюшки Сана сильно выручил. Канг Чолю почему-то показалось, что этот офицер должен знать или по крайней слышать о графе Иваницком. Как изумился русский и просветлел лицом, услышав знакомую фамилию. Спасибо тебе, дядюшка Сан!

Но что тебя страшит, Канг Чоль? Решение о задержании и передачи японским властям Кореи, что означает неминуемую смерть? Ты боишься смерти?

Нет, смерти я не страшусь. И знаю, что смогу умереть с достоинством. Но я хочу прежде выполнить свою клятву - вернуться в Корею с единомышленниками и отомстить японцам за свою поруганную отчизну. За отца, друзей, жену...

Канг Чоль сжал кулаки до хруста. И решил, что если его повезут в тюрьму, то он попытается сбежать по дороге. Если он прошел столько ли по Китаю, то уж здесь, в Уссурийском крае, где проживают десятки тысяч корейцев, он как-нибудь схоронится.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился солдат-кореец. Его скуластое лицо с такими родными узкими глазами радостно улыбалось.

- Идемте.

Они вышли во двор, где стояла запряженная телега на четырех колесах с железными ободками.

Показались офицеры. Оба подошли к ним, и старший сказал:

- Канг Чоль, рад был узнать, что среди переселенцев из Кореи есть и такие, которые хоть что-то сделали, чтобы освободить свою страну. Желаю тебе счастливой новой жизни! И вот тебе на дорогу.

Русский офицер достал из кармана какую-то бумажку и протянул. Канг Чоль взял ее и поклонился:

- Гамсахамнида.* (Спасибо).

Подвода выехала за ворота и свернула на лесную дорогу. И Канг Чоль, сидевший спиной к лошади, увидел китайскую сторону, откуда еще вчера наблюдал, как увозили семью старика и как махала ему рукой Сун Хи. А теперь его черед и, кто знает, что впереди.

Он повернулся к солдату-корейцу:

- Куда мы едем?

Тот словоохотливо сказал:

- Мне велели отвезти вас к Пак Трофиму. О-о, это первый богач в корейской деревне. Две лошади и пять коров. А дом какой!

Парень от восхищения даже зацокал языком. А потом с лукавой улыбкой добавил:

- А ведь теперь и вы не бедный человек. Знаете, сколько денег вам дал господин капитан? Двадцать пять рублей!

- А что на них можно купить? - тоже заулыбался Канг Чоль.

- Что можно купить? Сапоги, костюм, рубашку и картуз с блестящим и черным козырьком. Как оденетесь, так все девушки будут ваши!

Не сразу Канг Чоль присоединился к веселому и заразительному смеху юноши. Сначала из его горла вырвалось какое-то бульканье, больше похожее на рыдание. А потом так засмеялся, что даже слезы выступили из глаз.


## Глава 18


Огаешкин совет - приодеться на деньги капитана - пригодился. Месяц спустя мало кто из старых знакомых узнал бы Канг Чоля. На нем пиджак и черные штаны из так называемой "чертовой кожи", сапоги и картуз. Он бы и сам ахнул, если бы смог увидеть себя в полный рост со стороны. Но, увы, такое большое зеркало находилось лишь в гостиной хозяйского дома, куда работнику, сами понимаете, так просто не зайти. А посмотреть, каков он в русской обновке, хотелось бы.

Новая и к тому же непривычная одежда стесняла. Кроме сапог. У Канг Чоля такое ощущение, что он всю жизнь носил их. Голенища туго обтягивают икры ног, придавая им при ходьбе дополнительную упругость и легкость. Не то что воротник косоворотки. Кажется - стоит только напрячь шею и пуговицы с треском отлетят.

Приоделся он так по случаю поездки в волостной центр на базар. До этого Пак Трофим обычно ездил со своим старшим сыном Герасимом, но накануне тому занеможилось, и хозяин решил взять с собой Канг Чоля. Велел запрячь телегу пораньше и одеться как на праздник.

Канг Чолю не в тягость ранний утренний подъем. Встал засветло, напоил лошадей. Загрузил в телегу две свиные тушки, несколько деревянные клетки с курами, мешки с овсом. Покончив с делами, прошел в закуток между конюшней и сараем, где облюбовал себе место для ежедневных тренировок.

Он разделся по пояс и встал на середину площадки. Сначала проделал дыхательную гимнастику: медленные глубокие вдохи и выдохи помогали телу расслабиться, а сознанию сосредоточиться к предстоящим упражнениям. А потом внезапный прыжок, и вот уже Канг Чоль в боевой стойке тхэквандиста.* Расставленные полусогнутые ноги крепко упираются в землю, руки со сжатыми кулаками угрожающе выдвинуты вперед. Секунда, две, три и снова расслабление. Новый прыжок, но уже с оборотом в воздухе на 180 градусов, словно противники подкрались сзади. Первый удар Канг Чоль нанес по голове "нападающего" стопой и, не отпуская ногу как богомол, тут же добавил в грудь. Затем молниеносно повернулся к другому "противнику" и сделал серию выпадов кулаками. "Третьего" он достал, сделав сальто назад.

Но "нападающие" не сдаются. Движения Канг Чоля убыстрились. Прыжки, кульбиты, повороты и финты - все эти передвижения для занятия удобной позиции чередуются с молниеносными ударами рук и ног.

И вдруг - стоп. Условный бой с тремя противниками закончен. Правда, они еще не повержены и непременно завтра утром явятся снова. А поскольку нынче они дрались с достоинством, то, конечно же, заслуживают поклона.

Есть еще одно упражнение - толстый японец, то бишь подвешенный мешок с опилками, который каждый раз жаждет испытать крепость ударов кулаками, ногами и головой. Но сегодня на него у Канг Чоля нет времени. Надо собираться.

Он умылся и побежал в работницкую, где тетушка Хон уже приготовила завтрак для работников.

Когда Канг Чоль, облачившись в праздничный костюм русского деревенского парня, вышел во двор, уже совсем рассвело. Он вывел из конюшни своего любимца - крупного гнедого жеребца. Лошадь, чувствую дальнюю поездку, нетерпеливо рвалась из рук и фыркала.

- Тише, тише, - стал успокаивать его Канг Чоль. - И не брызгай на меня слюной. Не видишь что ли, какой на мне костюм...

На крыльце хозяйского дома показался Пак Трофим. На упитанном, чуть с заметном брюшком, теле 42-летнего мужчины как влитой сидел серый жилет, украшенный серебряной цепочкой часов. Сверху наброшена новая поддевка до колен. На ногах хромовые сапоги, начищенные до блеска.

Широкое лицо с плоским носом снизу окаймляла черная редкая борода, подстриженная на манер русских. Взгляд чуть выпуклых узких глаз был по-хозяйски внимателен и властен.

Хозяин оглядел двор. Все привычно и вроде нормально. Кроме, пожалуй, нового работника.

Пак Трофим сам покупал одежду для Канг Чоля, но в обновке того видел в первый раз. "Смотри, как преобразился! А ведь он парень что надо, - невольно подумал он, наблюдая, как новичок запрягает лошадь. - Хотя мой младшенький Петя не уступит ему ни ростом, ни статью. Не то что старшой, эх..."

Канг Чоль подвел телегу к крыльцу и с легким поклоном спросил:

- Спокойно ли почивали, хозяин?

- Да, выспался хорошо. Ты все погрузил, как я сказал?

- Да, хозяин.

- Что ж, поехали.

Не без труда Пак Трофим водрузил свое грузное тело на телегу, отметив, что работник постарался сделать ему место поудобнее - снизу постелил толстый кусок войлока, а по бокам сложил туго набитые мешки, чтобы было куда прислонить спину. По натуре он не был мелочно придирчивым, но, когда число невысказанных замечаний переваливалось за одному ему известную норму, то мог впасть в ярость. Больше всего ценил в зависимых от него людях предусмотрительность и умение по лицу хозяина понять свою ошибку, тут же исправить и больше не повторять ее. Словом, то, что корейцы называют "быстрым взглядом".

Волостной центр Янчихи находился в верстах тридцати и за день можно спокойно обернуться. Застоявшийся жеребец шел в охотку, легко катя телегу по подсохшей дороге. Судя по редким облакам предстояла солнечная погода, гнус еще не резвился и ехать было одно удовольствие. А впереди предстоял базар - оживленные торги, покупки, встречи с знакомыми и непременная чарка в трактире. Так что есть от чего Трофиму Паку, зажиточному крестьянину-корейцу, начинающему купцу, папаше двух сыновей и красавицы-дочки , быть в хорошем настроении.

А чего печалиться Канг Чолю? Все в прошлом. Вот уже месяц, как он живет другой жизнью: сыт, одет-обут и при деле. Хозяин, вроде, ничего мужик. Строговат, конечно, но не зануда. Хозяйка, правда, нелюдимая, показывалась-то всего пару раз. Худенькая такая и маленькая. Но по глазам, видно, справедливая и умная. Сын старший - Герасим, конечно, въедлив и мелочен, но это, наверное, от худобы и болезненности. Жена его - Глафира, наоборот, всегда веселая и, говорят, блудливая. Но что прикажете делать хорошенькой цветущей женщине с эдаким брюзгой, который и мешок зерна не может вскинуть на плечи. Младший сын, Петя, удался и ростом, и лицом. За что ни берется - все с жаром и с пылом. Но нет терпения доводить до конца. Часто по вечерам пропадает на каких-то гулянках и возвращается за полночь. Парню уже восемнадцать, осенью идти на службу, там, поди, приучат к дисциплине. Есть еще дочка у Трофима, но ее Канг Чоль не видел, поскольку учится она в гимназии в городе Никольском и приезжает только на летние каникулы.

Из постоянных работников кроме него еще бездетные пожилые супруги Хон, хорошие и славные люди, батрак Иван, крепкий, но какой-то нескладный парень лет двадцати пяти, простоватый и безобидный как ребенок.

А всего в деревне дворов тридцать и с их обитателями встреча еще впереди, поскольку в течении всего этого времени Канг Чолю не было нужды общаться с соседями. Дел невпроворот. Только закончили вспашку, сев, надо будет приниматься за сенокос. Это не считая того, что на него возложена обязанность ухаживать за лошадьми, заготавливать дрова, помогать дядюшке Хону-мастеру на все руки в различных работах по обустройству дома и хозяйственного двора.

Так что кругом уйма нового и неизведанного - лишь успевай впитывать и мотать на ум. Вот и сейчас он впервые едет на базар, а там, говорят, чего только и кого только не увидишь.

- Канг Чоль, ты не уснул? - раздался голос Трофима.

Канг Чоль оглянулся.

- Ты сядь как-нибудь боком и давай поговорим. А то все работа, да работа, некогда толком и пообщаться. Тебе, как, понравилось жить в России?

- Да, - кивнул Канг Чоль.

- А в моем доме как тебе?

- Хорошо.

Трофим посмотрел на работника. Немногословность, конечно, хорошее качество, но понимает ли этот парень, как ему повезло, что он попал к такому хозяину, как он, Пак Трофим? Сколько переселенцев мыкает горе по всему Приамурью в поисках работы, идут в батраки к русским или берут землю в аренду. И трудятся день и ночь, чтобы заработать на пропитание. Другой бы рассыпался в благодарностях, а этот...

Хозяин хотел было высказать свои мысли вслух, но, глянув на Канг Чоля, сдержался. В этом молодом корейце было что-то такое, что удерживало на расстоянии. И притягивало одновременно.

- Кх-м... Я слышал ты был женат?

- Да, хозяин.

- И сын у тебя был?

- Да.

- Неужели японцы такие звери? Ты... ты, говорят, дрался с ними? И убил нескольких солдат?

- Это было в бою, хозяин. Они стреляли, ну и мы тоже...

- Да, самураи... А какие они собой? Мне не доводилось встречаться с японцами.

- Умные, жестокие и храбрые, - Канг Чоль сжал губы. - С ними совладать трудно. Солдаты обучены, хорошо вооружены.

- Но корейцы всегда их били. Ли Сун Син, например...

- Не знаю, может быть, раньше так было, но сейчас нет таких полководцев.

- А король? Кто сейчас король в Корее? Ко Джонг?

Канг Чоль усмехнулся:

- Тоже не знаю. Вроде был его сын, потом другой, которого увезли в Японию.

- Да-а, бедная наша родина, - пробормотал Трофим. - Значит, повалятся оттуда корейцы в Россию. А здесь ведь тоже несладко. Тем, кто переселился до восемьдесят четвертого года, хорошо. Русское подданство получили, землю... Как мой отец, например. Но ничего, ты парень молодой, сильный и вроде неглупый, так что все у тебя впереди. Будешь хорошо работать, помогу обзавестись хозяйством. А там, придет время и сам обзаведешься хозяйством.

- Спасибо на добром слове, хозяин.

Помолчали. Но у Трофима было хорошее настроение и ему хотелось говорить. Поскольку тема Кореи как бы оказалась исчерпанной он принялся рассказывать о себе. Тем более немногословность собеседника располагала к этому.

- Видел во дворе фанзу? Так вот, его мне оставил в наследство отец. И десять гектаров земли, из которой мы могли обрабатывать лишь пятую часть. Лошади не было, пахали на корове. Братишка после кончины отца плюнул на все и подался во Владивосток. Сейчас держит небольшой мануфактурный магазин. Но он-то был холостой, а мне куда? На мне мать, жена, Гера уже родился... Ох, как пришлось работать! Год бьюсь, два и ничего не получается. Задумался я. Стал присматриваться к русским - почему они хорошо живут. Ведь как земледельцы они ничто перед корейцами. Но у них есть одно преимущество - широта и размах. Вот мы обрабатываем клочок земли тяпкой и радуемся, что получили большой урожай. А русский крестьянин тяпку в руках не держал. Он за счет количества выигрывает. Плугом запахивает гектаров тридцать и сажает, к примеру, овес. Не надо никакой прополки, только урожай собирай вовремя. Мы своим игрушечным серпом траву косим, а у них серп вот такой, - Трофим раскинул руки. - Коса называется. И ручка у этой косы длиннее, чем у лопаты. Как размахнется, так сразу полкопны! Вот начнем сено косить и ты научишься. За лето русский столько заготовит корма, что табун лошадей может выкормить. А мы с серпом своим чик да чик и на коровенку не начирикаем.

Нет, думаю, надо учиться у русских. Тоже засадил большое поле овсом и полностью поставил урожай, знаешь, куда? Да на Амур-пост, где тебя задержали. Тогда начальником был Карабаеп* (Скорее всего Караваев, но у корейцев нет буквы "в"), хороший человек. Он взамен дал мне двух старых лошадей. Попросил меня поставлять солдатам овощи - капусту, картофель, лук, морковь. Я и сам сажал, да и у соседей прикупал, чтобы перепродавать.

Трофим засмеялся. Воспоминания о своих давних делах увлекли его. Да и Канг Чоль слушал с интересом.

- Но у корейцев тоже есть преимущество перед русскими. Что Корея, что здесь - земля и климат одинаковы. Поэтому мы знаем, как надо выращивать урожай. Вот русский как сеет рожь. Вспашет землю, разровняет ее такими большими граблями, "порона" называется, и разбрасывает семена руками. Вот так. А как поступает кореец? Делает грядки и семена кладет струйкой. Намного труднее, конечно, зато урожай есть всегда и в несколько раз больше. У русского же - то семена сгниют, то посевы, то полученное зерно больное. А все потому, что растения должны обвеваться ветром.* (Почва Приамурья -глинозем. Много сырости из-за дождей, туманов и обильных рос. Растения поражаются корневой гнилью. В такой ситуации способ высевания на грядках предотвращает посевы от губительной болезни, поскольку влага с грядок стекается или испаряется от ветра).

Вдохновение рассказчика не покидало Трофима.

- Что самое трудное в корейском способе? Делать грядки. Значит, когда делаешь пахоту, надо так переворачивать землю, чтобы удобнее было делать грядки. Но много ли наработаешь тяпкой? И вот я решил придумать такое приспособление, которое было бы на колесах, чтобы его тащила лошадь, а она делала и взрыхляла грядки. Да ты же его видел, Канг Чоль!

В пылу рассказа хозяин совсем упустил из виду, что только неделю назад сам обучал нового работника работать на грядкоделателе. Канг Чоль тогда не придал значения этому агрегату, считая, что его применяют в каждом крестьянском хозяйстве.

- В тот год я освоил все десять гектаров! - сказал с гордостью Трофим. - А через три года у меня уже было двадцать гектаров земли.

Услышанный рассказ заставил Канг Чоля по-новому взглянуть на хозяина. Уважение, видно, явно читалось на его лице, поскольку хозяин самодовольно усмехнулся.

- Конечно, до настоящего богатея мне далеко. Но можно. Главное, работать, да и чтобы сыновья не подкачали...

При мысли о наследниках Трофим вздохнул. Старший - неглуп, но слаб телом, ох, как слаб. И потому нет у него широты и размаха как у русских. А младший хоть и силен, да тяги нет к работе. Хе-хе...

- Слушай, Канг Чоль, давай перекусим? Да и выпить что-то захотелось. Подай-ка сюда кошелку, что дала тетушка Хон.

Получив требуемое Трофим снова оживился.

- Вот корейцы едут куда-нибудь и берут с собой кашу там, закуски разные, словом, хлопотно, - сказал он, вынимая из котомки что-то завернутое в тряпицу. - А у русских просто и сытно. Смотри.

На тряпице лежали круглый серый каравай хлеба, кусок сала и несколько головок лука.

- Это сало не сырое, нет, - продолжал Трофим, орудуя ножом. - Его посолили еще осенью, так что за это время оно хорошо поспело. Вот, смотри, я беру два ломтя хлеба, на один кладу кусочек сала и накрываю другим куском хлеба. Видишь, как удобно. Держи. Вот тебе еще лук очищенный. Сейчас и себе приготовлю... А вот теперь, где она, родимая?

Хозяин сунул руку и извлек большую четырехгранную бутыль из синеватого стекла , наполненного какой-то прозрачной жидкостью.

- Полная, - с уважением сказал он. - Это самогон. Русские без него жить не могут. А крепкая такая, аж дух захватывает!

- Крепче чем китайский спирт? - спросил, улыбаясь, Канг Чоль.

- Китайский спирт крепче, зато вонючий, как будто сделан из дерьма. А этот... На, понюхай, - Трофим подсунул открытое горлышко бутыли под нос Канг Чолю. - Чувствуешь, как пахнет хлебом?

Честно говоря, Канг Чоль почувствовал лишь многократно усиленный запах содю, но не хотел разочаровывать хозяина и кивнул.

Трофим плеснул в жестяную кружку самогону.

- На, попробуй.

Канг Чоль смутился.

- Да я как-то...

- Пей, пей. Когда старший говорит, надо слушаться.

Канг Чоль взял кружку. Не принято у корейцев пить перед старшим, но когда разрешают, надо осушать чарку, но отвернувшись. Что и сделал Канг Чоль.

Самогон действительно оказался крепким. Последний глоток он сделал уже с усилием. Во рту зашершавело, а дыхание сперло.

- Понюхай хлеб, - посоветовал Трофим. - Глубже, еще раз... А вот теперь закуси луком... Все, можешь есть остальное.

По груди Канг Чоля прошлась горячая волна. Он послушно откусил сдвоенные ломти хлеба, простеленного салом, и принялся жевать.

- Ну как, вкусно?

Канг Чоль кивнул. Действительно было вкусно.

- Вот теперь моя очередь, - сказал Трофим и налил себе полную кружку. - Вот так пьют русские, смотри.

Он запрокинул голову и одним духом осушил посудину. Лишь кадык шевельнулся пару раз.

- Кхе-е! - крякнул Трофим и крепко потянул носом, припав к корочке хлеба. - И вот таких кружек русский может выпить пять, а то и больше. Богатыри, настоящие богатыри!

Хозяин принялся жадно есть. С набитым ртом, брызгая крошками, рассказывал с воодушевлением:

- Я видел в одном в одном "сультибе"*, у них "сультиб" называется "трактыри", как один русский налил самогон в чашку, накрошил туда хлеб и ел ложкой словно суп. Кореец умрет, но не сможет так! И я тоже не смогу.

Чуть выпуклые глаза Трофима округлились, словно его сейчас заставили проделать то же самое.

- Есть, конечно, среди них совсем пропащие пьяницы. Это уже не люди. Каждый день, с утра до вечера только и думает, где бы выпить. Все пропивает, страшно просто... А вообще, люди ничего. Смотрят они на нас, конечно, свысока, могут обругать, избить ни за что. Но если подружишься с ними, то все отдадут за тебя. Очень своеобразные люди. Сильные, а как выпьют, запоют и... плачут. Здоровые такие мужики рыдают как дети. А в драку с русским лучше не лезь, если войдет в ярость, запросто может убить.

- А у вас друзья есть среди русских? - спросил Канг Чоль.

- А как же? Конечно, есть. В соседней деревне Тисинке* (Скорее всего Тишинка, поскольку корейцы не выговаривают букву "ш"), есть такой Супруеб (Збруев) Басилий (Василий), он меня еще на свадьбу сына пригласил. Ох, и пили там! Потапобы (Потапов) Ермолаи, кузнец, он-то и соорудил мне приспособление для грядок. Есть и другие, возможно, сегодня встречу их на базаре. Они-то, наверное вчера еще выехали. Эх, погуляем мы там! Только дома никому ничего не говори, понял?

- Да, конечно, - кивнул Канг Чоль.

- Я тебе верю. И вообще ты мне нравишься, хотя... Что-то в тебе есть такое, не могу понять. Ну да ладно, давай я еще выпью и посплю. А ты будешь ехать прямо по дорога и она сама выведет в Янчихи.

Он налил себе еще полкружки. Эту порцию он уже не мог осилить залпом и струйки самогона потекли по его бороденке, а кадык судорожно задергался.

- А-а, с трудом пошла, - выдохнул он, когда, зажмурившись, сумел каким-то чудом отогнать маленьким кусочком хлеба могучий хлебный дух. - И как это русские пьют, хлебают ложкой... Богатыри... Настоящие богатыри...

Язык у Трофима уже заплетался, а крупная умная голова все хотела припасть к мешку.

Канг Чоль убрал остатки еды и прикрыл сладко посапывающего хозяина дерюгой. Голова гудела, но сознание было ясным. Он решил пройтись пешком и соскочил с телеги. Да и лошадь решил облегчить, поскольку дорога пошла на подъем.

Село Янчихи открылось внезапно, как только поредел лес. Впереди расстилался широкий дол, лишь на горизонте окаймленный темными верхушками сосен. Вспаханные поля, казалось, клубились паром. И посреди дола привольно раскинулось большое село. Оно не было похоже ни на одно селение, увиденных прежде Канг Чолем. Дома стояли ровными рядами вдоль улиц, которые рассекали село на разные части. На фоне потемневших деревянных крыш радостными пятнышками блестели те, что были крыты железом и выкрашены в различные цвета. Распустившаяся зелень деревьев приглушала пустые еще огороды, а белые дымки из труб шелковыми полупрозрачными платками плыли над селом.

Канг Чоль разбудил хозяина. Тот протер глаза.

- Уже приехали? - и глянул на село. - А вот Янчихи. Видишь, сколько домов, целый город! А вон базар на краю. Ну и народу будет сегодня...

По мере приближения к селу дорога стала оживленнее. Пошли первые строения. И только тут Канг Чоль обратил внимание, что ворота и окна многих домов украшены резными наличниками.

Трофим сам сел за возницу.

- Еще задавишь кого-нибудь, - сказал он с усмешкой.

Пользуясь свободой Канг Чоль вертел головой то туда, то сюда.

- Смотрите, петух на крыше. А вон второй... Зачем, а?

На тонких длинных шестах гордо воцарились искусно вырезанные из жести горластые птицы.

- Для красоты. А потом по ним определяют, откуда дует ветер. Замечаешь, они все повернуты в одну сторону. "Плюгер" называется...

Чем ближе базар, тем оживленнее. Голоса людей, топот копыт и скрип телег, перемежались выкриками мальчишек, продающих что-то из коробок, подносами торчащих на груди. Мужчины сплошь в темных одеждах и сапогах, как будто договорились. А женщины, наоборот, будто соревнуются - чье пышное длинное платье или платок ярче. С первого взгляда все русские вроде на одно лицо, а вглядишься - какое разнообразие оттенков в цвете волос, глаз, усов и бород.

- На базаре каждый продавец знает свое место. Вот с этой стороны, где стоят телеги, продают зерно, картошку, муку. Дальше - шкуры, разные изделия деревенских мастеров. Еще дальше - живность всякую, лошадей, овец, кур. А с этой стороны, видишь, лавки. Там уже товар городской. Одежда, посуда, ткани... Тот ряд - продукты, сладости, - пояснял Трофим, то и дело осаживая лошадь из-за прохожих. - А мы сейчас вон там поставим телегу, и ты посидишь один.

Наказав внимательно охранять добро хозяин исчез. Канг Чоль сел спиной к лошади, не уставая наблюдать за базаром.

"А вот и корейцы, - обрадовался он, заметив сородичей. - Всей семьей, видать , приехали на базар".

Одежда корейской семьи - муж, жена и сын лет пятнадцати - мало чем отличалась от одежды русских. Они направились в сторону ларьков.

Два человека привлекли внимание Канг Чоля. По виду похожи на корейцев, а по одежде - не поймешь. Тепло, а они весь в меху. Даже сапоги сделаны из какой-то шкуры. В зубах - коротенькие трубочки.

Отвлекшись, он не сразу заметил, как с боку к телеге подошел мальчуган в оборванном тряпье. Юное лицо, видно, давно не соприкасалось с водой, но карие бесстрашные глаза блестели словно надраенные.

Секунду они смотрели в упор друг на друга, потом мальчуган что-то спросил. Канг Чоль пожал плечами. Тот засмеялся и снова заговорил, размахивая руками. А потом похлопал ладонями по груди и принялся плясать, напевая что-то веселое. Канг Чоль вытаращил глаза и оглянулся. И оказалось, очень вовремя, потому что другой, такой же оборванный мальчуган, стаскивал с телеги клетку с курами.

- Эй, ну-ка брось! - закричал Канг Чоль и видя, что воришка не реагирует на его крик, вдруг вспомнил, как кричал ему часовой с вышки. - "Стой"!

Мальчуган глянул на него и, улыбнувшись, продолжал тянуть клетку, хотя и слепому было бы ясно, что этого не удастся сделать, поскольку она привязана к остальным.

Канг Чоль глянул на плясуна. Тот стоял в выжидательной позиции. И сразу стало ясно, что эти два оборвыша в действуют в паре. Если бы возница кинулся за воришкой, плясун спокойно стащил бы кошелку с телеги.

Возмутителя кур можно было достать прутом, благо он воткнут рядом. Но Канг Чоль не стал этого делать. Он поднял кошелку и улыбнулся плясуну, покачивая головой. Тот тоже расширил рот в улыбке и свистнул. Похититель кур немедленно отпал от телеги, и вскоре оба растворились в толпе.

Происшедшее позабавило Канг Чоля. "Ну и хитрецы, - подумал он с невольным восхищением. - Ничего не боятся". Особенно ему понравилось, что мальчуганы все это проделывали весело.

Наконец, пришел Никифор с несколькими русскими мужчинами. Все они были рослые и крепкие. Двое взвалили по свиной тушке на спину, третий забрал клетки с курами.

- Так, - потер руки Трофим. - Осталось теперь продать мешки с рожью. Ты опять посиди, я сейчас.

Через полчаса телега опустела.

- А теперь пойдешь со мной, - велел Трофим. - Возьми пустые мешки. Телегу можно оставить здесь, ее никто не тронет.

Они прошло два длинных ряда базара, накупив всякой всячины. Трофим вполне сносно объяснялся с продавцами на русском, отчаянно торгуясь и изо всех сил шлепая по протянутой ладони.

- Что тебе купить, Канг Чоль? - спросил хозяин, возбужденный от торгов.

- Мне? Вроде ничего не надо, - смутился Канг Чоль. - Разве что тетушке Хон что-нибудь...

- Тетушке Хон? Верно. Давай мы ей купим теплый платок.

Один подарок породил другие. Для жены и снохи Трофим взял по отрезу материи, сыновьям по новому картузу. Даже дядюшка Хон и работник Иван не оказались забыты: первому решили подарить пачку пахучего табаку, а второму - перочинный ножик, поскольку тот любил вырезать всякие дудочки и игрушки.

- И все-таки я тебе тоже хочу купить подарок, Канг Чоль. Скажи, а то ведь куплю ерунду какую-нибудь.

- Ремень, если можно.

- Конечно, можно. Это туда...

На натянутой веревке висели десятки ремней. Среди них были и дорогие - плетенные, с блестящими пряжками.

Канг Чоль выбрал простой широкий кожаный ремень. Когда он им затянул пояс, стан невольно подтянулся, а грудь будто стала шире. Хорошо!

- А теперь мы подъедем к магазину и купим одну вещь для дочери. Это будет для нее сюрпризом, - подмигнул хозяин Канг Чолю. - То-то она удивится и обрадуется, когда увидит.

Остановились возле большого двухэтажного дома, на первом этаже которого был магазин. Хозяин вошел туда, а Канг Чоль принялся изучать вывеску над входом.

- То-п... Топро-би, - вслух прочитал он и повторил. - Топроби.

Что же это такое "топроби'"? Ну ладно, давай дальше. Взялся за второе слово. Первая буква была неизвестна, зато две последующие были знакомы.

- Ом. Тоже непонятно, пробормотал Канг Чоль. - Топроби ом... Топроби ком... Топроби пом... Топроби дом... Дом! Ну, конечно же, "дом"!

Он вспомнил: на погранпосту, когда солдаты приглашали войти в дом, то употребляли это слово. Значит оно означает дом!

Канг Чоль аж вспотел. Так, а теперь - какой это может быть дом? Конечно же, торговый, раз здесь что-то продают.

Значит, "топроби дом" - это дом продажи, торговли... Следующее слово, скорее, всего означает фамилию. Он прочитал:

- Ко-мо-б... Комоб.

Следующая отдельно отстоящая строчная буква "i" понятна. И последняя прописная с кругляшком - это буква "К".

- Итак, все сначала. Топроби дом Комоб и К. Что же означает "К" да еще с кругляшком наверху? Ко... Ко... Да это же "компани"! Группа, сообщество, компания!

- Топроби дом Комоб и компани. Уф, кажется, прочитал и понял.

Канг Чоль победно оглянулся. Ему стало радостно как в детстве, когда впервые сумел с матерью одолеть написанное слово. Нет, он обязательно выучит русский язык, тем более, что многие буквы знакомы. И слов он уже знает немало - печика, сакхе(шапка), стой, хлебы, сало, коса и как это... самогон.

В дверях магазина показался Трофим.

Сюрприз для дочери оказался внушительным и довольно тяжелым ящиком, который вынесли из магазина два работника.

- Знаешь, что это такое? - радостно спросил Трофим. - Посуда для русских дворян. Тарелки там разные, чашки, ложки, ножи. Это мы, крестьяне темные, едим из одной миски всей семьей, а у дворян каждый имеет свою чашку и не одну. Я один раз был в гостях у купца Акимоба (Акимова), вот поразился. Не знал, что из чего и чем хлебать.

Канг Чоль улыбнулся. Видать-то он не видал европейскую дворянскую посуду, но знал из книг и примерно представлял, что это такое.

-А теперь поедем в "трактыри". Можно, конечно, выпить и дома, но там хорошо, весело. И потом так принято у русских. Продал ли что, купил ли, или еще что-нибудь произошло хорошее, так обязательно надо выпить, - изливался хозяин от радостного предвкушения. - Вот здесь поверни направо... Тпру-у! Приехали. Ты опять посиди, я ненадолго. И тебе что-нибудь вынесу поесть и выпить...

Питейное заведение оказалось в приземистом одноэтажном доме с маленькими окнами. Народу, видать, там было немало, судя по телегам. Когда хозяин направился ко входу, дверь открылась и на улицу вывалились двое, обняв друг друга за плечи и пошатываясь. Один держал бутылку в руке, а другой - то ли пел, то ли просто выкрикивал что-то. Они пошли по улице, раскачиваясь и заставляя прохожих шарахаться.

Канг Чоль перевел взгляд на вывеску. Сейчас мы и тебя одолеем, дружище. Канг начал читать вслух:

- Тпа... Подожди, почему "П", хозяин же сказал "трактыр"... Значит, эта буква не П, а Р. Тогда все правильно читается -ТРАКТИР. Последняя буква, правда, непонятна, ну да ладно. Тогда что же получается в той, первой вывеске. Не ТОПРОВИ, а ТОРРОВИ... Два Р? Нет, что-то не то . Две разные буквы не могут означать одно и то же. Что же это за буква- маленькая "г"?* (В корейском алфавите нет строчных и прописных букв). Надо будет спросить у Трофима, наверняка, он умеет читать по-русски.

Он отвлекся от вывески и стал наблюдать за прохожими, пытаясь определить возраст и чем занимается, за телегами, на которых тоже коротали время одинокие седоки в ожидании загулявшего главы семейства.

Вдруг дверь трактира с треском распахнулась и оттуда вывалился человек без головного убора, за ним второй. Выскочившие следом несколько мужчин стали избивать тех двоих. Из трактира донеслись крики и звон посуды. Видимо, там разгорелась драка.

"Что там с Трофимом? - подумал Канг Чоль с тревогой. - Чего не выходит? Надо вытаскивать его, пока не случилось что..."

Но он боялся за добро на телеге. Тем временем крики стали громче. Канг Чоль поколебался еще немного и решился. Быстро пересек улицу и проскользнул в дверь. Шум драки оглушил его. В трактире было темновато, сквозь густой табачный дым еле просматривались горящие светильники.

Канг Чоль прижался к стене, чтобы освоиться. Неожиданно к нему приблизился здоровый детина и замахнулся. Замах был так долог, что любой мог за это время увернуться десять раз. Хря-сь! Кулак с ужасной силой врезался в стену и тут же раздался дикий вой.

И тут вырисовался Трофима. Его держал за грудки бородатый мужчина и бил кулаком по голове. Канг Чоль подскочил к ним и выбросил сжатую ладонь вперед. Костяшка согнутого большого пальца угодила обидчику точно в глаз. Мужчина зарычал и повернулся. Второй удар кулаком с выдвинутым средним пальцем вовсе ослепил того, и он выпустил из рук Трофима. Канг Чоль схватил хозяина за изорванную поддевку и потащил к выходу.

- Идемте, идемте отсюда...

Впереди выросла покачивающаяся фигура с угрожающе поднятыми руками. Канг Чоль изогнулся боком и выбросил левую ногу вверх. Стопа угодила прямо в бородатое лицо, отчего его владелец опрокинулся на спину как подрубленное дерево.

Они выскочили на улицу, словно выплеснутые криками: " Держи, держи, корейцев!". Двое, пинавшие лежачего, обернулись и тяжело кинулись вдогонку.

- Бегите к телеге! - подтолкнул Канг Чоль хозяина.

Первому преследователю он подставил плечо, чуть согнув колени. Большое тело, перекувырнувшись в воздухе, со всего размаху шлепнулось на дорогу. Второй остановился в трех шагах, изумленно вытаращив глаза.

Канг Чоль усмехнулся и, повернувшись, спокойно пошел к телеге. Услышав топот он отскочил в сторону и ударил пяткой по сапогу пробегавшего мимо преследователя. Ноги мужика заплелись, и он тяжело распластался лицом вниз.

Трофим уже отъезжал от коновязи. Канг Чоль прыгнул в телегу, и лошадь понеслась. Из трактира выскакивали взъерошенные люди и грозили кулаком, что-то вопя.

Они быстро миновали край села. Видя, что погони нет, хозяин пустил лошадь шагом и дал волю своим чувствам.

- Собаки! Как напьются всегда так! Лишь бы к кому-нибудь придраться и помахать кулаками...

- Из-за чего драка-то?

- В том то и дело, что из-за ничего. Захожу в трактир, вижу, знакомый сидит. Епипхан (Епифан) его зовут. Здоровается со мной и приглашает. Я и подсел. Они мне чарку наливают. Выпили. Потом я их угостил. Все бы ничего, да сосед Епипхана, здоровый такой бугай, спрашивает - ты кто? Я говорю, такой-то... А он опять пристает, собака. Говорит - со всеми, мол, пил, только с желтомордым корейцем не доводилось. Катись, говорит, отсюда. Его успокаивают, а он еще больше разошелся. Что, кричит, этот кореец из себя тут воображает, и ка-а-к врежет мне по уху. Епипхан заступился за меня. Другие за того и пошла драка. А из-за чего непонятно. Вот такие русские, понимаешь? - Трофим осмотрел себя, сунул руку под штаны. - Деньги целы, так, часы целы. Картуз потерял, да поддевку, собаки порвали!.. Ну это ничего, могло быть хуже, ха-ха! Но я тоже кое-кому врезал...

Он засмеялся и вид у него был в точь-точь как у петуха - побитого, но не сломленного.

- Слушай, а что ты сделал, что этот мужик, который бил меня по голове, отпустил меня и закрыл ладонями лицо?

- Я ему в ухо свистнул, - на полном серьезе сказал Канг Чоль.

- Свистнул? Как это свистнул?..

- А вот так, - Канг Чоль прижал язык к нижнему небу и свистнул. Звук был настолько пронзителен, что лошадь рванулась вскачь.

- Действительно, заткнешь уши. А эти, двое, чего они упали?

- Не знаю. Споткнулись, наверное. Они ведь на ногах еле держались...

- Кх-м, а мне показалось, что ты с ними что-то сделал.

- Так, немного помог.

- Ну да ладно. Все хорошо кончилось. Надо бы выпить по такому поводу. Да и ты, поди, проголодался... Где наша котомка?

- Там под дерюгой. Только я пить не буду.

- Хорошо, хорошо. Я только немножко...

Он плеснул себе чуть-чуть.

- Ну, Канг Чоль, спас ты меня сегодня. Дома никому, ясно? Будешь всегда таким верным, и я тебя не забуду. Ну да ладно.

Он выпил, вяло пожевал хлеб с салом.

- Я, пожалуй, немного посплю. Разбудишь перед домом.

- Хорошо, хозяин.

До своей деревни они добрались еще засветло и без приключений. Всю дорогу Канг Чоль повторял русские слова - дом, коса, самогон, стой, трактир...


## Глава 19


Когда Канг Чоль попал к Паку Трофиму, только-только начиналась пахота. И новый работник был сразу подключен к делу, важнее которого нет для крестьянина весной.

Никогда раньше не державшийся за соху Канг Чоль быстро освоил новую работу и уже через несколько дней пахал наравне с Петром и дядюшкой Хоном. Что стоило немалых усилий: в первое время все тело ломило от усталости, а ладони саднило от полопавшихся водяных мозолей. Особенно, тяжело было по утрам. Но это прошло на удивление быстро, и тяжелый крестьянский труд стал привычным.

Теперь предстояло освоить сенокос.

Поскольку трофимовские поля находились неподалеку от деревни, ездили на пахоту из дома. Косить же траву предстояло на дальних угодьях, ночуя там.

Первыми отправились Трофим, Канг Чоль и супруги Хон. Телега была нагружена всяким скарбом, необходимым для полевой жизни. Помимо всего прочего хозяин прихватил и берданку. Когда укладывал ее между мешками, перехватил вопросительный взгляд Канг Чоля и пояснил:

- Всякое может случиться. Года два назад хунхузы* всю семью одну корейскую порешили. Мужчин убили, а женщин увели с собой. Так что, как говорят русские, береженного бог бережет. При второй ходке я и Грома прихвачу.

С утра парило. Небо сплошь затянуто белыми облаками, так что не поймешь, где солнце. Тепло, влажно и безветренно. Всю дорогу путников осаждал рой гнуса. Назойливые насекомые еще не набрали силу, но редкие укусы оказывались чувствительны. Их приходилось постоянно отгонять веточкой, иначе они забивались в нос и рот.

После поездки на базар отношение Трофима к Канг Чолю стало более доверительным. Хозяину нравился этот немногословный молодой работник с любознательными глазами, вызывавший всегда желание рассказать, показать, научить. А потом с интересом наблюдать, как переданный им совет или подсказка быстро воплощаются в жизнь.

Ехали часа два. Потом лес расступился, обнажив широкие холмистые луга, раскинувшиеся по обеим сторонам небольшой речки. И снова Канг Чоль испытал восторг при виде этих просторов.

- Эх, хорошая нынче уродилась трава. Будет чем кормиться зимой скотине, - радовался Трофим. - Вот там на бугре мы поставим лагерь. И вода рядом, и ветерком будет продувать. Хоть и дальние покосы мне достались в этом году, зато прекрасные!

Трофим вскоре уехал назад, чтобы второй ходкой привезти сына, сноху и двух батраков, которых нанял на время сенокоса. Дядюшка Хон и Канг Чоль принялись сооружать два навеса. Один маленький для женщин, другой побольше для мужчин.

Для начала они сходили в лес и нарубили жердей. Толстые вкопали в землю - по четыре на каждый навес, сверху устлали каркас. Работали споро, с полуслова понимая друг друга. Дядюшка Хон был за главного и, что бы он ни делал, обвязывал ли жердины веревками, сооружал ли очаг для приготовления пищи, все у него выходило ловко и продуманно. Он даже на столбах предусмотрел вешалки, оставив кое-где торчащими на ширину ладони сучки.

Дядюшке Хону было лет сорок, но поседевшие волосы и морщины делали его на вид старше. Очень скуп на слова, но его молчаливость не тягостна, поскольку взгляд его неизменно доброжелателен.

Жена его такая же приветливая лицом и такая же немногословная. Ни разу Канг Чоль не видел ее сидящей без дела -то она хлопочет на кухне, то стирает, то штопает. На третье утро пребывания в доме Трофима он с изумлением обнаружил, что его штаны и рубашка выстираны. Догадавшись, чьих это рук дело, поблагодарил тетушку Хон и сказал, что стоит ли так заботиться о нем, когда у нее итак достаточно хлопот. Она ласково улыбнулась в ответ и сказала фразу, которая сразу покорила Канг Чоля:

- Иногда проявлять заботу приятнее, чем получать ее.

Потом он узнал, что супруги Хон лет десять назад потеряли своих детей. И стала понятной частая печаль, омрачающая лица этих добрых и задушевных людей. И слова тетушки Хон, в которых сквозила неутоленная материнская забота и нежность.

Ему тоже хотелось сделать что-то приятное в ответ на заботу. Большой дом и хозяйство потребляло приличное количество воды: доставать ее из колодца и наполнять деревянные бочки было обязанностью Ивана. Но тот частенько забывал об этом. Канг Чоль принял эту заботу на себя. Заметив однажды, как тетушка Хон ножом расщепляет полено для розжига печи, он стал постоянно с вечера заготавливать ей сухую березовую щепу. Когда же он работал в паре с дядюшкой Хон, то всегда старался все тяжелое взвалить на себя. Вот и сегодня большую часть жердей Канг Чоль тащил сам и не дал старику притронуться к лопате, выкопав все лунки.

Обедали , сидя прямо на земле. За то время пока мужчины ставили навесы, тетушка Хон успела сварить кашу из чумизы и суп из молодых побегов одуванчика, которые в изобилии росли вокруг лагеря.

- Вкусно, - сказал Канг Чоль, опорожнив чашку.

- Налить еще? - спросила с готовностью тетушка Хон.

- С удовольствием, - согласился он.

Тетушка Хон легко вскочила взяла ее чашку и пошла к очагу. Когда она возвращалась с добавкой, Канг Чоль невольно подумал, как нелегко приходится женщинам обслуживать мужчин. Скоро здесь будет куча народу, и она с ног собьется, угождая каждому. Движимый желанием, как-то облегчить ее работу, он предложил дядюшке Хону:

- Давайте мы поставим стол и скамейки, как у русских? Гораздо же удобнее, чем сидеть на земле?

Супруги переглянулись.

- Хорошая мысль, - одобрил дядюшка Хон. - Но у нас нет досок.

- А мы настил сделаем из жердей, а поверхность стешем.

- Правильно.

Им пришлось повозиться, поскольку гвоздей не было, а из инструментов были только топор и пила. Но дядюшка Хон был горазд на выдумки. Так для ножек скамейки и стола он использовал раздвоенные стволы берез, чтобы на коротенькие рогатульки положить поперечные перекладины. Для связки жердей использовал лыко осины.

Таким же способом они, к большому удовольствию тетушки Хон, соорудили рядом с очагом небольшой столик с полочкой внизу для посуды и всякой всячины, необходимой на кухне.

Закончив работу, присели на скамью покурить. Сделанное радовало глаз. Тетушка Хон уже успела постелить стол какой-то тряпкой и поставить кувшин с водой.

- А сейчас накосим сена, - сказал дядюшка Хон, когда они выкурили по трубочке. - Для крыши навесов и для постели.

Он взял из связки одну из кос, проверил остроту широкого лезвия, сужающего к концу полумесяцем. Канг Чоль видел накануне, как дядюшка Хон отбивал их и доводил длинным куском крупнозернистого камня, водя им по стали с жутким скрежетом. А ведь его предки испокон веков пользовались маленьким серпом с прямым лезвием, который точили на гладком мокром бруске. Работали же им так: брали одной рукой пук травы, а другой - срезали. Интересно, а как действуют эдаким громоздким инструментом?

Дядюшка Хон правой рукой сжал отполированное древко косы, а левой ухватился за специальную рогатульку, сделанную так хитроумно, что ее можно было двигать по рукоятке и фиксировать в любом удобном месте, и взмахнул. Широкое лезвие с хрустом прошлось по стебелькам. Второй взмах, третий и уже можно было плясать на скошенной площадке.

- Дядюшка Хон, дайте я попробую, - взмолился Канг Чоль. Ему показалось, что это очень просто.

- Попробуй, - остановился тот и протянул косу.

Канг Чоль ухватился за нее точно так же как дядюшка Хон и взмахнул. Кривое лезвие захватило слишком большой ряд и ближние к нему растения так и остались стоять. При втором взмахе кончик вонзился в землю. Канг Чоль отступил назад и попробовал еще раз. Трава согнулась, но не скосилась.

- Не получается, - сказал он, сконфуженно смеясь. - В чем дело, дядюшка Хон?

- Очень важно, чтобы коса срезала как можно ниже, - объяснил тот. - И шла ровно над землей. Потом не надо жадничать, бери понемногу. Давай, я покажу еще раз...

Дядюшка Хон опять взялся за косу. И снова от его движений исходило ощущение легкости и простоты.

- Видишь, руки ходят туда-сюда свободно. Коса тяжелая и потому сама срезает. Вот так, чик... чик...

Легко сказать, свободно. Хочется же помочь лезвию, надавить на стебли, оказавшиеся в плотной массе отнюдь не хрупкими.

Раз, два, три... Снова кончик воткнулся в землю. Но трава валится с хрустом. Так, свободнее, шире замах, э-эх, еще...

- У тебя получится, - удовлетворенно хмыкнул дядюшка Хон. - Вот, вот, так ее, так... Заворачивай сюда, будем выкашивать лагерь... Хорошо, совсем хорошо...

За это время дядюшка Хон произнес, наверное, месячную норму слов. Убедившись, что ученик освоил азы, взял другую косу и встал за Канг Чолем.

- Будешь отставать, пятки срежу, - пошутил он. Канг Чоль впервые видел его таким веселым.

Пройдя метров пять Канг Чоль оглянулся и покраснел. По его стерне только пьяному ходить и спотыкаться, тогда как после косы дядюшки Хона оставалось ровное поле, на котором только детям играть и радоваться.

Канг Чоль сделал несколько холостых замахов. На что напоминают эти широкие плавные движения? Точно, на упражнения с палкой. Только надо целиться ниже, еще чуть-чуть... Вот так, опять ошибка, ничего страшного, еще раз...

Получалось немного лучше.

Тетушка Хон тем временем сходила на речку ополоснуть посуду. Вернувшись, села делать что-то и время от времени посматривала с улыбкой на разгоряченных мужчин. Ее сыну сейчас было бы столько же, сколько и Канг Чолю. Он так же бы учился у отца и со временем стал бы таким же мастеровым человеком.

Женщина вздохнула и, почувствовав, что вот-вот могут политься слезы из глаз, сосредоточилась на своей работе.

Мужчины заканчивали обкашивать лагерь, когда появилась телега. От нее вдруг отделилась тень и быстро понеслась вперед. Это был Гром, почувствовавший знакомых. Радости его не было предела. Особенно при виде Канг Чоля. Вилял хвостом, прыгал и все норовил лизнуть в лицо.

- Ну-ну, хватит, - смеялся Канг Чоль. - Утром же виделись. Сядь, сядь вот сюда и сиди смирно.

- Любит тебя собака. Животные чувствуют хороших людей, - с улыбкой сказал дядюшка Хон. - Что-то припозднились наши.

Правил лошадью Петя, а рядом сидела золовка Глафира. Сзади виднелись три головы - Трофима и двух нанятых работников.

- Тпру-у! - остановил телегу Петя. - Сугохасипнида!*

Трофим огледел лагерь и уставился на стол.

- А это что такое? - подошел, уселся, похлопал по крышке и похвалил: Это вы хорошо придумали. Твоя затея, Сон Ик?

Хозяин был единственным, кто звал дядюшку Хона по имени.

- Нет. Это вот он, - кивнул дядюшка Хон на Канг Чоля.

Петр и Глафира тоже сочли нужным последовать его примеру. Сын при этом, пнул пару раз ножку стола, и засмеялся:

- Настоящими русскими становимся.

А молодая женщина громко заявила:

- Давно надо было так делать. А то все на полу да на полу. Ни присесть толком, ни поесть, - она презрительно скривила свои пухлые губы и почему-то глядя на Канг Чоля добавила: - И еще надо туалет сделать. Мужчинам-то что, а нам, женщинам, каково...

Трофим уже было открыл рот, чтобы осадить дерзкую сноху, но передумал и представил новых работников:

- Вот, познакомьтесь, они будут работать с нами. Этого зовут Ким Бонг Ду, а того - Чве Мун Гиль.

Оба не старше тридцати. Бонг Ду ростом повыше, но сложен был очень непропорционально: туловище вытянутое, а ноги короткие. Нескладность фигуры подчеркивала голова, похожая на дыню, и длинные, видать, очень сильные руки. Примечательными оказались глаза - большие и наивные.

Его напарник - эдакий крепыш с круглым и веселым лицом. На обоих - смесь русской и корейской одежды, состоящая из дурумаги, рубашки и штанов. На голове - соломенные шляпы, а обуты они были в лапти.

- Разгрузите телегу, - велел Трофим.- А потом тетушка Хон накорми их и, если, что-нибудь останется, то и нас заодно, ха-ха!

До вечера занимались обустройством лагеря. Дядюшка Хон вместе с новыми работниками стелил сеном крышу навеса, а Канг Чоль и Петр съездили в лес и привезли целую телегу сушняка. Трофим тем временем обошел весь участок луга, чтобы прикинуть объем работы.

Ужинали при свете керосиновой лампы, которую хозяин сам заправил и зажег. При этом не удержался от похвальбы:

- Ничего не жалею для хороших работников. Видите, как ярко! Даже корейские дворяне не ужинали при таком свете.

У него весь день было хорошее настроение. Сначала его обрадовал вид луга, буйно заросшего сочной травой, затем дядюшка Хон и Канг Чоль угодили со столом и скамейкой и, наконец, женщины, приготовившие вкусный ужин. И он решил отметить начало сенокоса чаркой самогона.

- Глапхира, достань-ка из корзины бутылочку и налей всем мужчинам.

Сноха послушно ответила: "Е-е",* но глаза при этом недовольно зыркнули как у молодой своенравной кобылы.

Первую чарку она налила свекру, потом дядюшке Хону, новым работникам, Петру. Подойдя к Канг Чолю она, как бы невзначай коснулась его своим бедром. Он машинально отодвинулся, но она снова прижалась к его боку и, наклонившись, тихо прошептала:

- Приятного аппетита!

Канг Чоль молча кивнул и удивился. Он не забыл, как Глафира во время первой встрече, окинула его оценивающим взглядом и пренебрежительно воскликнула:

- Всякие бродяги приблуждаются к нам.

И ушла, посмеиваясь, явно довольная, что сказала колкость.

Мужчины выпили и начали есть, громко причмокивая, что являлось у корейцев признаком "приятного аппетита".

После ужина посидели еще ровно столько, чтобы выкурить трубочку. Потом Трофим сказал, позевывая:

- Ну что ж, давайте укладываться спать. С завтрашнего дня начинается тяжелая работа. Главное, чтобы дождя не было...

Постель была мягкой, ночь теплой, но Канг Чоль почему-то долго не мог уснуть. И только было задремал, как почувствовал, что кто-то подлез к нему и лизнул языком по лицу. Он вздрогнул и тут же догадался, что это Гром. Повернулся на другой бок, но собаку прогонять не стал. Лишь пробормотал, засыпая: "Лежи смирно и не лезь ко мне".

Когда на рассвете Канг Чоль открыл глаза, то первое, что его поразило, была тишина. Он сел. Было достаточно светло, чтобы рассмотреть кругом. Низина луга укрыта белым одеялом тумана, а косогор до самого леса вырисовывался темным пятном. Все застыло в предутреннем покое. Воздух пропитан парной свежестью.

Канг Чоль быстро оделся и шагнул из под навеса. Тут же откуда-то появился мокрый от росы Гром и с радостным визгом кинулся к нему.

- Тише, тише, - сказал Канг Чоль, поспешно отдаляясь от спящих мужчин. - Люди же спят, собака, как ты не понимаешь этого. Хочешь побегать, ну, давай, побежали...

До леса было метров сто, оттуда он повернул направо и, мчась по опушке, добрался до спуска к речке. Неожиданно Гром зарычал, рванулся вперед с громким лаем. И тут же с середины речки два темных существа, с шумом всплескивая воду, рывками кинулись к противоположному берегу.

Медведи! В пасти одного из них была зажата большая серебристая рыбина. Они скрылись в лесу прежде, чем Канг Чоль с собакой добежал до воды. Гром от возбуждения весь дрожал и тихо поскуливал.

Вот так встреча! А что если бы они кинулись не на тот берег, а на него, подумал Канг Чоль, и засмеялся. Вот бы пришлось улепетывать от них!

Он подошел к воде. Речка шириной метров в пятнадцать, видимо, неглубока раз медведи спокойно переходили ее. Течение было спокойным, лишь на перекате вода недовольно бормотала и плескалась. Судя по размытым берегам и упавшим деревьям с вывороченными корнями весной здесь несся целый поток.

Канг Чоль присел и опустил руки в воду. Она была очень холодной. Над водой , прямо у самого берега, дрожали от течения кончики обломанных камышинок. Внимательно приглядевшись он понял, что плавники рыб. Один, за ним другой, третий... Вот бы наловить их, но как?

В Канг Чоле тут же проснулся охотничий азарт, и голова лихорадочно заработала в поисках способа ловли. Вот если бы была бы палка с острым крюком, или... Есть способ!

- Гром, за мной! - вскочил он и побежал напрямик к лагерю. Там все еще спали кроме тетушки Хон, которая разжигала очаг. При виде запыхавшего Канг Чоля, она испуганно и спросила:

- Случилось что-нибудь?

- Там в речке столько рыбы, тетушка Хон. Хочу наловить ее. Где-то у нас тут были вилы. А-га вот они...

Схватив самые длинные он побежал назад, сопровождаемый Громом.

Тот же берег, но уже требующий от охотника тихого подкрадывания. Канг Чоль на корточках приблизился к воде, держа вилы как копье почти за самый конец ручки. Вот она! Р-раз!

Удар достиг цели, но он не ожидал, что рыба окажется такой большой и сильной и поэтому чуть не выпустил вилы из рук. Когда он выкинул добычу на берег, она тяжело заплясала, изгибаясь крупным тускло-золотистым телом, молотя хвостом по гальке. Восторг охватил Канг Чоля.

А Гром словно обезумел, прыгая с лаем вокруг добычи, то пытаясь схватить ее зубами, то с рычаньем отскакивая назад.

- Тихо, тихо, Гром. Всю рыбу распугаешь.

Гром пригнул передние лапы и стал заворожено следить за затухающими трепыханиями.

Вторую рыбину он зацепил слабо: она рванулась на середину речки и сошла с вил. Зато третью он ударил с такой силой, что ее пришлось освобождать от зубьев, наступив ногой.

Но уже к следующей добыче он никак не мог подобраться на необходимое для удара расстояние. Совсем рассвело и рыбы отдалились от берега. Канг Чоль понял, что удачи больше не будет.

Он сломал таловую ветвь, очистил от сучков и продел прут в жабры рыб. Каждая из них весила килограмма три, а то и больше. Умылся и пошел в лагерь, с удовлетворением ощущая тяжесть добычи.

Там уже кое-кто поднялся. Возле очага хлопотали обе женщины. Первой его заметила Глафира.

- Смотрите, что Канг Чоль несет, - крикнула она радостным голосом. - Рыбы наловил и каких больших!..

Крики восторга и восклицаний разбудили Трофима.

- Что случилось? - спросил он, подходя к зрителям, обступившим добычу, брошенную на стерню. - Аи-гу, здоровые. Это ты поймал, Канг Чоль?

Ответа и не требовалось, поскольку тот все еще сжимал в руке вилы.

- Неужели этим поймал? - изумился хозяин. Он тронул ногой все еще шевелящую жабрами рыбину. - Это лососи называется. Вкусная рыба, вот мы ее сегодня попробуем. А икра у нее красная, русские ее солят и едят вместо каши с хлебом.

На Петра пойманные рыбы не произвели особого впечатления. Он встал позже всех, подсел к столу, когда уже все завтракали. Мельком глянул на добычу и усмехнулся:

- Если завтра дядюшка Канг Чоль поймает тигра, я и то не удивлюсь.

И только тут Канг Чоль вспомнил про медведей. Первое желание было рассказать, но он тут же передумал. Надо ли пугать людей, а вот попытаться подстрелить косолапого стоит. Насчет ловли же рыб все ясно - нужен кованный крюк с цевьем, чтобы привязать к длинной жердине. И тогда можно мешками вылавливать. Если только хозяин согласится заказать такой крюк в кузнице.

То ли добыча, принесенная Канг Чолем, повлияла, то ли предстоящее начало сенокоса, но за завтраком все были оживлены.

- Откуда начнете? - спросил Трофим дядюшку Хона, когда каждый после завтрака разобрал по косе.

- От речки, с левого края, - ответил тот.

- Хорошо. Ну, вы приступайте, а мне надо съездить в деревню. Может, еще какого-нибудь работника найму. Тяжело стало в этом году с наемщиками. Ты что-то хочешь сказать, Канг Чоль?

- Если можно закажите в кузнице крюк. Вот такой, - Канг Чоль показал руками. - Им можно будет легко ловить рыбу.

- И много ты можешь наловить за один раз?

- Думаю, десятка - полтора сумею.

- Неужели? - воскликнул Трофим. - Так, так... Я обязательно привезу то, что ты просишь. И соли мешок возьму, чтобы месте засолить. Ну, удачного начала вам!

Низина реки. Берег усыпан галечником. Все пятеро выстроились над невысоким обрывом. Зеленая трава доходила до колен.

Канг Чоль глянул на противоположный край луга. Только что утром казавшийся близким лес вдруг отдалился. Это же сколько надо взмахов, чтобы осилить такое пространство, невольно подумал он, и крепче взялся за рукоятку косы. Но в любом случае он постарается не отстать от других: раз они могут, то сможет и он.

Первым заходил дядюшка Хон, и он же будет задавать тон всей работе. За ним оба сезонных работника, Петр и замыкал цепь Канг Чоль, как самый неопытный. Шли уступом, чтобы не мешать друг другу.

Вчерашний урок, преподанный дядюшкой Хон, не прошел даром. Правда, вначале кончик косы снова то и дело втыкался в землю, но Канг Чоль вскоре освоился и перестал отставать от Петра, чьи лопатки так и ходили под рубашкой ходуном от напряженных движений руками. По мере продвижения вперед Канг Чоль перестал все время смотреть под ноги и уже успевал при замахе оглядеть луг и фигуры напарников. Подумал, почему дядюшка Хон, начал косить с низины, когда, казалось бы, сверху вниз идти легче. И догадался: идти-то, может, легче, зато косить тяжелее, поскольку косу надо тянуть вверх. А так она, сделав полукруг, падает под собственной тяжестью и свободно, как говорил, дядюшка Хон, сбривает траву.

Прошли метров пятнадцать и Канг Чоль почувствовал, как наливаются тяжестью руки и плечи. Неужели напарники решили без отдыха дойти до края луга? Что ж, стиснул он зубы, если они дойдут, то дойду и я. Стал при каждом развороте энергичнее двигать плечевыми суставами, чтобы размять их. Стало легче.

Он не сразу заметил, что Петр остановился и пучком травы стал вытирать косу. Остальные делали то же самое. Затем поплевали на ладони и пошли снова мерные взмахи под хруст срезаемой травы.

Все еще парило. Солнца не видать, но чувствовалось, что оно где-то рядом и тщетно пытается пролить своими лучи на землю, но никак не может прорваться сквозь сплошной белый купол, закрывший небо. Время от времени вспархивали птички и с тонким писком проносились над лугом. Где-то вдалеке стучал дятел, а однажды даже донеслось кукование кукушки.

Пот градом катился с лица Канг Чоля. Рубашка стала совсем влажной, что оказалось на руку - спину приятно захолодило. Пальцы тоже потели и прилипали к ручке, а надо бы, чтобы они свободно скользили.

Дошли до середины и снова остановились. Канг Чоль тоже протер влажную сталь и потрогал зазубренное лезвие пальцами. Достал из-за пояса брусок. Несколько минут слышались лишь скрежещущие звуки.

На бугре появилась Глафира с кувшином в руках. Ее приход продлил остановку. Она поочередно стала поить каждого, пока не подошла к Пете. С ним у нее, видать, были свои особые отношения.

- Устал, малышок? - спросила она его. - Это тебе не за девками бегать...

- Твое какое дело? - отпарировал тот. Отпал после жадных глотков от кувшина и насмешливо посоветовал: - За своим лучше следи.

- А что за ним следить? Он и со мной-то не справляется, - засмеялась она.

- Не болтай так, - рявкнул Петя и хлопнул золовку по заду. - Вот расскажу брату...

- Расскажи, расскажи, - засмеялась она, направляясь к Канг Чолю, который сделал вид, будто ничего видел и не слышал, сосредоточенно водя бруском по лезвию.

- Ну и звуки противные, - сказала она. - Пить хотите?

Канг Чоль отложил косу и двумя руками взялся за протянутый кувшин. Но она не отпустила его, и он с удивлением глянул на нее. На ее лице была игривая улыбка.

- Когда отбираешь, то вкуснее, - засмеялась она и отпустила кувшин.

В словах женщины был какой-то фривольный намек, отчего Канг Чоль слегка смутился. Он сделал несколько глотков: прохладная вода приятно освежила пересохший рот и глотку. Вытер губы и молча протянул кувшин назад. Но она не приняла его. И снова ему пришлось глянуть на нее.

- Вы, наверное, немой, - усмехнулась она. - Такой большой и сильный, а слов благодарности даже боится выговорить.

- Спасибо, спасибо, - пробурчал он лишь бы отвязаться от нее.

- Спе-си-бо, - передразнила женщина и буквально вырвала кувшин из его рук. - Никакого воспитания нет у нынешних молодых мужчин.

Хотя ее голос звучал издевательски, глаза при этом смеялись. Она повернулась и пошла, покачивая бедрами. Цветастый сарафан, суженный в талии, ладно сидел на ней.

Канг Чоль взялся за косу, но озадаченное выражение не сразу сошло с его лица. Ну и женщина, ну и нравы у этих обрусевших корейцев. Где это видано, чтобы женщина вела себя так с посторонним мужчиной, а шурин хлопал золовку по попке, словно какую-нибудь шлюху. "Впрочем, какое мое дело?", - подумал он, хотя в душе ясно понимал, что дело есть или будет, поскольку эта женщина не даст ему спокойно жить. Чем-то он не угодил ей с первого взгляда. Ему мало приходилось общаться с женщинами, но никогда он не думал, что с ними будет так трудно разговаривать, спокойно смотреть им в глаза и испытывать смущение от их слов, взгляда.

Забывшись, Канг Чоль с такой яростью вогнал косу в землю, что еле вырвал ее.

До обеда сумели сделать полторы захода. Канг Чоль оглядел проделанную работу и поразился. Неужели это все скосили они впятером? Воистину, глаза боятся, а руки делают!

Тетушка Хон перестала звать мужчин, заметив, что они потянулись к лагерю. Канг Чоль быстро спустился к реке, снял рубашку и ополоснул лицо, грудь, плечи. Все уже сидели за столом, когда он явился с приглаженными мокрыми волосами.

- До смерти, оказывается, не наработался, если нашел силы еще умыться и прихорашиваться, - съязвила Глафира, ставя перед ним чумизовую кашу и суп. - И из какой деревни такие чурбаны, что даже благодарить за заботу не умеют?..

- Эй, ты чего пристала к человеку? - прикрикнул Петя. - Да он образованнее всех нас вместе взятых.

- Это он-то? - насмешливо переспросила Глафира. - Да из него слова палкой не выбьешь. А кому выгода от образования, если человек говорить не умеет...

- Да он тебе просто нравится, Глафира, - засмеялся Петя. - Так что не ворчи, а то быстро состаришься.

Его слова, как ни странно, заставили женщину покраснеть и запнуться. Но через секунду она выпалила:

- Этот простофиля? Да ты знаешь, какие парни за мной ухаживали?

- Ха, ухаживали... А вышла замуж за какого?

Они перепирались между собой так, будто Канг Чоля рядом и не было. Он усмехнулся и глянул исподлобья на Глафиру и замер. Она смотрела на него и ее глаза излучали нежность и изумление, словно только что узрела в Канг Чоле что-то необыкновенно радостное. Черт поймет этих женщин, подумал он. И больше старался не поднимать голову от еды, чтобы не встречаться со взглядами этой бедовой молодой женщины.

После обеда мужчины наблюдали, как дядюшка Хон потрошит рыб.

Обе лососи оказались самками. Красной икра заняла целую кастрюльку. Еще чашку заняли печень, пузыри и кишки, которые дядюшка Хон тщательно вычистил. Так что Грому достались только жабры и желудки, которые исчезли в его пасти в один присест.

Наказав женщинам сварить на ужин вкусную уху мужчины снова направились на луг.

К вечеру вернулся Трофим. Косцы уже заканчивали третий ряд, когда он подошел к ним и весело крикнул:

- Сугохасимнида! Если будете все время так работать, то за неделю, думаю, управимся. Ну как, Канг Чоль, не тяжело?

- Он молодец, папа. В первый раз косит, а ничуть не отстает от нас, - ответил за него Петя.

- Ну, ну, а я и не сомневался этом, - одобрительно произнес Трофим. - Канг Чоль, я привез то, что ты просил. Сам сходил к русскому кузнецу и обещал взамен привезти пяток рыбин. Смотри, не подведи.

Канг Чоль улыбнулся отцу и сыну. Они оба были ему по душе - веселые и открытые. Особенно Петр. Вроде живет беззаботно - любит поспать, погулять, а как скажет, так сразу в глаз, а не в бровь. Как-то недели две назад, когда Канг Чоль только начал свои утренние тренировки, неожиданно появился Петр, загулявший где-то до утра.

- Что это вы делаете, дядя Канг Чоль? - спросил он с удивлением. Оглядел его голый торс и поразился: - Ну и мускулы у вас... Вы что мастер по тхэквондо?

- Да нет, просто когда-то отец научил меня и я стараюсь не забыть, - растерялся Канг Чоль. - А ты чего так поздно?

- Был в русской деревне на посиделках. Хорошо погуляли... Не то, что корейская молодежь, одна скукота.

Канг Чолю хотелось, чтобы Петр быстрей ушел, но ему стало любопытно.

- Почему скукота?

- А-а, - махнул тот рукой. - Только и знают обсуждать кого-нибудь, хаять за глаза. Нет, с русскими веселей. И попляшешь, и нацелуешься... Хотите, дядя Канг Чоль, как-нибудь вместе пойдем?

- Староват я, наверное, для таких игрищ,- усмехнулся Канг Чоль. Он представил себя, целующим в щеку белобрысой девушки, и ему стало смешно. Хотя в душе подумал, что было бы интересно посмотреть, как гуляет русская молодежь.

- Это вы-то старый? - засмеялся Петр. - Герасим, вот кто старичок так старичок. Ну ладно, пойду спать. А вы меня как-нибудь научите своим приемчикам?

- Вставай по утрам пораньше и будем вместе заниматься, - предложил Канг Чоль.

- Попробую, - обещал тот. Но так и ни разу не объявился на рассвете.

Вопреки своему желанию Трофиму так и не удалось найти еще работников.

- Оказывается, в этом году большая часть косарей подалась в сторону Посьета. Там, мол, больше платят, - пожаловался он, когда все сидели за столом в ожидании ужина. - Хотел русских нанять, да разве они пойдут к корейцам работать?

- Ничего, - сказал Петр. - Сами справимся. Лишь бы дождя не было.

Канг Чоль вполуха слушал их разговор и готовил будущее орудие лова. Русский кузнец выковал то, что надо. Жало хищно загнутого крюка было очень острым. Такой без особых усилий проткнет бок любой крупной рыбе.

Канг Чоль срубил сосенку-двухлетку, но обшкуривать не стал, чтобы руки не скользили. Конец цевья он загнул и вогнал в верхнюю часть жердины. Бечевки не было и вместо нее он использовал узкие полоски кожи, срезав их с оленьей шкуры, постеленной в шалаше. Это посоветовал ему дядюшка Хон, вместе с остальными наблюдавший от нечего делать за работой Канг Чоля.

Между тем с кухни доносился аромат ухи. Женщины запоздали с ужином по причине замены котла, не рассчитанного на такую большую рыбину. Наконец, Глафира стала подавать еду. Заметив, что ей трудно носить горячие миски, Канг Чоль решил помочь. Он подошел к очагу и предложил тетушке Хон сразу отнести весь котел и поставить на стол. Что он и сделал под шутливые замечания мужчин.

Уха была удивительно навариста, а куски рыбы прямо таяли во рту. Женщины не успевали подливать добавку.

- А-а, действительно вкусно, -сказал Трофим, съев три чашки и поглаживая живот. -Хороший нам участок достался в этом году. А я не хотел, думал, далековато будет возить сено.

Слова хозяина послужили сигналом, что и остальным можно вступить в разговор.

- В прошлом году я работал у одних корейцев тоже возле речки, - сказал Бен Ду и кивнул в сторону Канг Чоля, который снова взялся за свой багор. - Так там они вот такими дергунами целые телеги налавливали.

- А вот русские бьют ее вилами прямо с лодки, - добавил дядюшка Хон. - Рыбу выкидывают, берут только икру.

- Икра эта с кашей не годиться, - заявил Трофим. - Вот с блинами хороша. Особенно под самогон.

Мужчины засмеялись. Рыбная тема закончилась и дальше разговор пошел о травостое, погоде и русских нравах и обычаях. Петр чуть послушал и пошел спать.

- Корейским женщинам и не снилось, как русские бьют своих жен, - громко рассуждал Трофим. - На другой день после свадьбы сразу так поколотит, что на всю жизнь запомнит.

- Почему? - спросил Мун Гиль.

- А просто так. Для примеру. Но и женщины крепкие у них иная сама может прибить мужика.

- Неужели такое может быть?

- Еще как? Вот в русской деревне есть такой, как же его зовут, плюгавый еще такой... Забыл. Так его, говорят, жена постоянно поколачивает. Я видел эту женщину, действительно здоровая. Кулаки во! - Трофим показал обеими руками, какие у этой женщины кулаки. Тут его внимание переключилось на Канг Чоля. - Все, готово? Рыбачить утром пойдешь?

-Хочется сейчас сходить...

-Да? Тогда и я хочу с тобой пойти, - заявил Трофим. - Лампу возьмем с собой. Ради такого случая керосина не жалко. А вы все ложитесь спать.

Канг Чоль взял пару пустых мешков и закинул на плечи багор. Трофим шел чуть впереди с высоко поднятой лампой. Гром увязался было за ними, но Канг Чоль коротко бросил:

- Назад! Сидеть на месте!

Луны не было. Канг Чоль первым спустился с обрыва и помог хозяину. Река дохнула сыростью и прохладой.

- Прямо здесь будешь рыбачить? - шепотом спросил Трофим, вглядываясь в темную рябь воды.

Канг Чоль задумчиво сказал:

- Утром я ловил здесь. Но сейчас рыб что-то не видно... Сдается мне, что они скапливаются вон там, под перекатом.

Они переместились метров на двадцать. Шум воды усилился. Прямо перед ними кончался перекат. Что-то тяжелое плеснуло, потом еще и еще раз.

- Это же рыба, - возбужденно зашептал Трофим. - Давай, попробуй...

Канг Чоля тоже охватил азарт охотника. Медленно вытянул вперед длинный конец багра и опустил его в то место, где особенно сильно бурлила вода. И тут же почувствовал как рыбы ударяют о жердь. Он сильно дернул. Есть! Багор повело в сторону, но Канг Чоль уже уцепился за него другой рукой и стал быстро вынимать. На крюке билась большая рыбина. Резким движением он стряхнул ее на берег.

- Ты смотри какая! - воскликнул Трофим и нагнулся, пытаясь прижать трепыхающуюся добычу. Это удалось ему не без труда. - Попалась, собака! Давай, давай, полезай в мешок. Вот так...

Кончик багра снова в воде. На этот раз острие впилось в хвост рыбы и она сильно упиралась. Но вскоре тоже оказалась выброшенной на берег.

Это была не рыбалка, а тяжелая работа. Когда оба мешка оказались набиты, Трофим сказал:

- Ты отдохни, а я схожу и позову людей. Да тут целую телегу надо.

Он ушел, а Канг Чоль продолжал вытаскивать лососей, цепляя их то за бок, то за хвост. И ни одна не сорвалась.

Послышались голоса. Канг Чоль оглянулся и увидел, что Трофим поднял на ноги всех мужчин.

- Говорят, ты всю рыбу выловил в реке, - пошутил Петр, первым спустившись к воде. Оглядел берег, усеянный шевелящимися серебристыми рыбами и ахнул: - Ну ты даешь!

Шутки, смех, восклицания огласили тишину ночи. Потом каждый изъявил желание попробовать и удачливее всех оказался Петр, выловивший четыре рыбины. Хуже всех у Трофима - ему удалось подцепить всего одну и то после пятой попытки.

Добыча уместилась в пяти мешках. Еле-еле дотащили их до лагеря.

- Завтра с утра отвезу домой и позову соседок потрошить и солить. Бочки две не меньше понадобиться. Ай да, Канг Чоль, на все лето припас нам рыбы. Давай, быстрей иди спать...

В пылу азарта Канг Чоль не очень чувствовал, что сильно вымок. Но под одеялом он долго не мог согреться, пока его не свалил крепкий сон.

Он проснулся от ощущения, что кто-то смотрит на него. Открыл глаза и сразу наткнулся на ясно освещенное улыбающееся лицо Глафиры, нависающее над ним. В ее взгляде - снова это пугающее выражение изумления и нежности.

Канг Чоль хотел приподняться, но она быстро наклонилась к нему и припала губами к его рту. При этом она прижала правым локтем его руку, а левую ладонь сунула ему под одеяло. От неожиданности он чуть не задохнулся, замычал что-то и не успел поймать ее руку, которая крепко обхватила мужскую плоть, как обычно восставшую утром. Он замер, вытянувшись струной. Мгновение казалось вечностью.

Наконец, Глафира оторвалась от его губ и с закрытыми глазами страстно прошептала:

- Поймала, вот поймала...

Канг Чоль вдруг успокоился.

- И что дальше? - спросил он бесстрастным тоном.

Она удивленно приподняла веки и медленно разжала руку под его холодным взглядом. Попыталась разжалобить его улыбкой, но он не подался на уловку. Пристально всматриваясь в бездонную глубь черных женских глаз Канг Чоль жестко произнес:

- Если ты еще раз позволишь себе нечто подобное, то горько пожалеешь.

- Но я... Но мне тетушка Хон сказала, чтобы я разбудила вас...

- И часто ты будишь мужчин так? - не удержался от язвительности Канг Чоль и тут же пожалел, что вступил с ней в диалог.

Глафирино лицо расцвело в озорной улыбке.

- Нет, только с тобой. Так захотелось тебя, дурачок, что просто не удержалась.

Она гладящим движением убрала свою руку, встала и как ни в чем не бывало пошла от него.

Канг Чоль смотрел на нее вслед со смешанным чувством ярости, смущения и, что скрывать, восхищения. Ну, чертова женщина!

Он вскочил с постели. Однако, почему его не разбудили вместе со всеми? Неужели он так крепко спал, что ничего не слышал?

Канг Чоль глянул в сторону реки. Мужчины, равно удаленные друг от друга четкими уступами, мерно взмахивали косами. Люди уже давно работают, а он прохлаждается тут, подумал он с досадой.

Он не стал завтракать, схватил косу и побежал под косогор.

- Канг Чоль, ты сначала поешь, - донесся до него голос тетушки Хон, но он даже не оглянулся.

Напарники приветливо улыбались ему.

- Ну как выспались, дядя Канг Чоль? - спросил Петр.

- Почему не разбудили?

- Отец не велел. Да и ничего страшного, подумаешь, чуть-чуть поспали дольше...

Канг Чоль начал косить с самого начала. Напарники оторвались метров на пятнадцать, и он решил во чтобы то ни стало догнать их к обеду. Поначалу никак не мог настроиться, перед глазами все стояло пылающее страстью лицо Глафиры, под животом пробегал холодок, как только он вспоминал ее крепкую хватку, а губы все еще ощущали непривычный вкус первого в жизни поцелуя. Но постепенно работа его затянула, и он с азартом стал догонять Петра. И настиг-таки его к обеду.

Трофим уже вернулся и сидел на своем месте за торцом стола. На распряженной телеге стояли три большие бочки.

- Видал, - сказал он Канг Чолю, кивнув на бочки. - Будем сразу солить здесь. После обеда можешь поспать, ночью будем рыбачить.

- Рыбачить будем, но спать днем не буду, - засмеялся Канг Чоль. И тут же приняв из рук Глафиры горячую чашку супа, громко поблагодарил ее: - Спасибо, хозяюшка!

Она глянула на него кротким взглядом и пожелала приятного аппетита.

Еще издали он заметил, что она вместо цветастого сарафана надела темное длинное платье, а голову замотала белым платком, отчего вид у нее был очень смиренный. Такое перевоплощение, почему-то доставило Канг Чолю удовлетворение: он чувствовал себя спокойным и уверенным. На протяжении всего обеда ему ни разу не удалось поймать ее взгляд. Что ж, решил он, значит его угроза пошла на пользу и перестал обращать на нее внимания.

Ночью Канг Чоль опять рыбачил с Трофимом. Он так наловчился, что прежде чем проткнуть багром рыбину, даже пытался почесать острием жала ей бок. Уже рассветало, когда Петр подогнал телегу прямо к обрыву. Было столько наловлено, что не уместилось в бочки. Трофим сразу же уехал, наказав Канг Чолю ложиться спать.

И снова он проснулся от ощущения, что кто-то находится рядом и смотрит на него. Это была Глафира. Канг Чоля удивило не ее присутствие, а выражение женского лица - виноватое и просительное.

- Случилось что-нибудь? - спросил он хриплым со сна голосом.

- Да, - сказала она тихо и вдруг заплакала.

Канг Чоль рывком присел.

- Что случилось?

- Я... я полюбила вас...

Он облегченно вздохнул и открыл было рот, но несчастное лицо молодой женщины заставило его смешаться.

- Вы... Вы зачем так говорите? Что я вам сделал плохого, что вы не оставляете меня в покое?

Она печально улыбнулась и прошептала:

- Это вы лишили меня покоя, Канг Чоль... Как мне теперь жить, даже не знаю...

Он нахмурился, охваченный невольной жалостью к ней и непонятным чувством собственной вины.

Глафира вытерла слезы и выпрямила стан.

- Все. Извините меня за мои колкости. Раньше я думала, пусть хоть на миг... А сейчас осознала, если не навсегда, то чего стоит миг...

Канг Чоль не совсем понимал, о чем она говорит. Но и перебивать не смел. Глотнул слюну, когда она ушла. Зажмурил глаза и помотал головой, словно отгонял дурной сон. И до самого вечера был задумчив.

Прошло еще несколько дней, наполненных тяжелым однообразным трудом. Рыба пошла на убыль, зато накашивали больше, чем на первых порах. За едой шутить стали меньше, а после ужина сразу заваливались спать. Глафира была ниже травы и тише воды, что послужило поводом для нескольких шуток Петра, но ее безответность быстро охладила того. Некоторое оживление внесли появившиеся на том берегу русские соседи, как оказалось знакомые Никифора. Но и они вскоре стали привычными деталями порядком поднадоевшего пейзажа.

Сенокос оказался на редкость удачным: за все время не было ни одного дождя. Скошенной травы должно было с лихвой хватить всей жвачной братии трофимовского хозяйства.

Накануне окончания страды Канг Чоль проснулся ночью от необычно злобного и приглушенного рычания Грома. Собака лежала рядом, и он по привычке положил руку на ее загривок. Шерсть стояла дыбом и это сразу насторожило его.

- Тихо, Гром, тихо, - прошептал Канг Чоль и приподнялся.

Две фигуры, проскользнувшие к лошади, он заметил сразу. А вот еще двоих, залегших в метрах тридцати и держащих навес под прицелом, после того, как достал берданку, отогнув край подстилки. Канг Чоль едва слышно передернул затвор и положил ружье перед собой. Первая пара бандитов не смогла развязать путы на передних ногах лошади, поскольку Трофим использовал железную цепочку и замок, и, видимо, решила так увести ее, чтобы где-нибудь в укромном месте дождаться рассвета. Бедное животное упиралось и всхрапывало, но вынуждено было подчиниться и подпрыгивать, словно хромая, чтобы успеть со спутанными копытами за похитителями.

И тут поднялись двое, что лежали перед навесом и, полусогнувшись, стали отходить задом. Канг Чоль откатился в сторону, прицелился в одного из них и плавно нажал курок. Вырвавшееся из ствола пламя на мгновение ослепило его, так что он не видел - попал или нет. Не успел затихнуть грохот выстрела, как он откатился еще дальше. И сразу же прогремело двойное тах-тах. Судя по мгновенной реакции ему противостояли опытные стрелки. Пули впились в то место, на котором только что лежал Канг Чоль.

Четыре тени неслись к лесу. Гром рванулся было за ними, но Канг Чоль осадил резким криком: "Назад!". И наугад разрядил берданку вдогонку похитителям.

Выстрелы разбудили лагерь. Из под навеса раздался испуганный голос Трофима:

- Канг Чоль! Где ты?

- Я здесь, хозяин, - ответил Канг Чоль и встал. Он был уверен, что неизвестные больше не вернутся и поэтому смело зашагал к оставленной лошади. Отвел ее на место и подошел к навесу. Мужчины все еще боялись встать. Лишь головы торчали на весу.

- Что случилось? - спросил Трофим.

- Кто-то хотел похитить лошадь. Но не бойтесь, не успели... Убежали в лес и больше не объявятся.

Тем не менее Канг Чоль всю ночь не сомкнул глаз. Утром он нашел две гильзы и обе были разные.

В тот же день они начали переселяться домой.


## Глава 20.


(Из дневника японского разведчика Охадзуки).


"...Когда майор Накамури, ознакомив меня с рапортом капитана Танаки, велел изложить в письменном виде свои соображения, я оказался в затруднительном положении. С выводами капитана о цели ночного визита Ким Чоля к бывшему императору я не мог согласиться, но, изложив свою версию, вынужден был бы высказать собственные предположения о том, какие последствия могла иметь эта акция. И если они подтвердятся, то, проследив всю цепочку "от" и "до", будет нетрудно вычислить, что ее мог в самом начале обрубить сам автор этих строк. Тем более что я получил от майора конкретное указание обратить особое внимание на бывшего начальника дворцовой охраны Ким Чоля.

Но меня смущала возможность отсутствия последствий. Не получится ли так, что я сам, без всяких на то оснований, усугублю свою вину? И тогда, что бы ни случилось, это могут приписать мне. Мне и майору Накамури, который с необыкновенной проницательностью предвидя исключительность фигуры Ким Чоля, не нашел гораздо лучшего исполнителя для его изоляции.

Вот это чувство вины перед господином майором, к которому я питаю самые благоговейные чувства, сознание, что я его подвел и могу подвести еще раз, скрыв что-нибудь, заставило меня не только подробно изложить свое видение происшедшего события, но и те действия, которые надо бы предпринять. А там уже - воля начальника давать рапорту дальнейший ход, подождать последующих событий или принять упреждающие меры.

Майор Накамури вызвал меня буквально через несколько часов после подачи рапорта.

- Ваши соображения не лишены интереса, но они не подкреплены фактами, - сказал он. - Поэтому мы будем придерживаться выводов капитана Танаки, что Ким Чоль из-за личных мотивов хотел лишить жизни Ко Джонга. Но я ценю ваше мнение и поручаю вам безотлагательно начать расследование. Оно должно быть оперативным и, по возможности, незаметным.

Я был счастлив, что майор по-прежнему мне доверяет.

Кан Су Бока взяли на рассвете, когда он возвращался с очередной попойки во дворце. Старый шут и поэт, сильно напуганный, сразу подтвердил, что встречался с Ким Чолем, и что тот, мол, был обеспокоен, возможным убийством короля. Слова бывшего начальника охраны были настолько убедительны, что он просто не мог не помочь тому пробраться во дворец. А вот насчет похищения ничего сказать не мог.

Свет могла пролить наложница, но она как в воду канула. Думаю, в ее исчезновении замешан Танака.

Ничего путного не могли сказать и "черепишники", по их наблюдениям Ким Чоль большую часть времени проводил в доме, даже бывали дни, когда он вообще не выходил во двор.

Вполне возможно, что Ким Чоль, решив почему-то, что жизни короля угрожает опасность, решил помочь последнему бежать из дворца и просто схорониться где-нибудь. А все остальное - плод моей фантазии.

Но тут пришел ответ на телеграфный запрос о Канг Чоле и его сослуживцах. Сын Ким Чоля, оказывается, продал дом, приобрел лодку, якобы, для занятий рыболовством, а в один прекрасный день исчез с маленьким сыном в неизвестном направлении. Вместе с ним пропали несколько офицеров его бывшего полка.

Я сопоставил даты. Все сходилось. Сын на паруснике должен был встретить отца в каком-то условленном месте, чтобы потом отправиться... Куда?

Бывший император на месте, отец погиб, но парусник с заговорщиками где-то должен находиться?

Когда я доложил о результатах расследования майору Накамури, он решил сам связаться с командованием сторожевых кораблей, дислоцированных на западном побережье Кореи, чтобы была дана команда о задержании парусника. Среди примет членов экипажа я указал и ребенка. Мотив задержания - возможное наличие на борту оружия.

Поскольку майор не мог действовать напрямую, то пока его рапорт прошел через штаб экспедиционного корпуса в военно-морской штаб второй эскадры, а оттуда поступил приказ непосредственно исполнителям, прошло несколько дней. И вдруг в сводке оперативных новостей о происшествиях в армии и на флоте майор выловил сообщение о пропаже сторожевого корабля в районе залива Гангрен. Могло случиться всякое, но чутье подсказывало, что это связано с нашими беглецами. Тем более, как стало известно, капитан сторожевика был извещен о приказе задержать парусник.

И вот через две недели стало известно, что объявился переводчик, который находился на борту исчезнувшего военного судна. Он задержан и содержится в тюрьме города Хедю. Майор Накамури велел мне срочно выехать туда для допроса.

На дорогу у меня ушло пять дней. Часть пути преодолел морем, часть верхом на лошади. И всю дорогу меня не покидала мысль, что все наши старания, скорее всего, напрасны. Ведь даже представить невозможно, чтобы беглецы могли захватить боевой корабль.

Но мои худшие опасения подтвердились. Вот стенограмма допроса переводчика:

...- Итак, сколько было человек на паруснике?

- Шестеро. Пятерых мы увидели сразу, а шестой был под навесом с ребенком.

- Сколько было лет ребенку?

- Кажется, год или полтора...

- Как они повели себя после команды остановиться?

- Они спустили парус и стали ждать нас.

- Что дальше?

- Ну, корабль причалил к паруснику. Капитан, два матроса и я перешли туда. Сначала матрос, он прошел на корму и согнал кормщика, мы с капитаном были посередине, а другой матрос стал обыскивать судно.

- Матросы были вооружены?

- Да. У всех были карабины.

- Вот я сейчас нарисую парусник и сторожевик... Отметьте кружочками корейцев и крестиками матросов. Кто где стоял.

- ...

- Что произошло дальше?

- Матрос, который обыскивал, обнаружил под навесом человека с ребенком и выгнал их. Капитан еще говорил, что на паруснике, возможно, будет ребенок. Ну и...

- И что?

- Ну он, увидел ребенка и вскликнул: "Ага, попались!". И тут кормщик, как закричит, что вы, мол, делаете? Потом как прыгнет вверх на того матроса, который стоял на корме, и выхватил у него карабин... А этот, который стоял напротив нас, стал тут же стрелять из пистолета...

- В кого он стрелял?

- Тех, что находились на палубе корабля, потом застрелил этого, который был под навесом...

- А что делал капитан?

- Его сразу схватил сзади другой кореец.

- Что было дальше?

- Два корейца побежали на корабль, один из них убил матроса возле орудия, а другой скинул за борт рулевого... Потом они все перебрались на корабль. Капитана заперли, механика и помощника заставили запустить двигатель...

- Они сами повели корабль?

- Да.

- Сколько дней вы плыли и в каком направлении?

- Плыли два дня в сторону Китая... А куда именно, не знаю.

- Что дальше?

- Кончилось горючее. Они пересадили меня, механика и помощника на лодку, сами перешли на парусник, а корабль потопили.

- А что случилось с капитаном?

- Он... он бросился в море.

- Почему?

- Я не знаю. Они вывели его на палубу, и он сам...

- Куда делись механик и его помощник? Где вы расстались с ними?

- Мы доплыли до берега и остались ночевать. А ночью я убежал на лодке?

- Почему?

- Они решили назад не возвращаться и хотели, чтобы я тоже остался. Сказали, что убьют меня, если я не послушаюсь их...

- Вспомните, внимательно вспомните. От этого зависит ваше будущее. В своих разговорах корейцы упоминали какие-либо названия городов, любой другой местности?

- Да, они говорили про Синиджу.

- Так, так ... В связи с чем они упоминали его?

- Я точно не расслышал... Кажется, один спросил другого - большой ли это город...

- Они поплыли на север?

- Кажется, да. Мы поплыли вот так, а они - туда...

Из допроса можно было уяснить два момента. Первое - нападение на сторожевик, судя по четким действиям корейских офицеров, было заранее спланировано. Из чего следует, что экипаж парусника знал, что их могут задержать. Не случайно именно после возгласа капитана при виде ребенка, последовал сигнал о нападении. Второе - беглецы, несомненно, направились в Синиджу.

Послав донесение по телеграфу майору Накамури, я получил разрешение следовать в Синиджу. Труднее было добиться согласия на выдачу переводчика, которого местное командование собиралось казнить. И чего бы оно этим добилось? Лучше бы строже инструктировали капитанов сторожевых кораблей, как себя вести при осмотре задержанных судов, и тогда бы не было подобного происшествия, которое, конечно же, прибавило сил и уверенности беглецам, не говоря уже о захваченном ими оружии.

Благодаря попутному кораблю мы добрались до Синиджу относительно быстро.

Но все же по моим расчетам - беглецы опережали нас минимум как на десять дней.

Синиджу - крупный пограничный город с населением свыше десятка тысяч человек. Речной порт кишит парусниками, но ни в одном из них переводчик не признал знакомое судно. Мы расспросили многих прибрежных лодочников, но никто не дал утвердительного ответа. Одно из двух: либо беглецы уже побывали здесь, либо вовсе не являлись.

Оставалась единственная зацепка - начальник пограничного округа Синиджу Ли Сонг Ир. Его фамилия значилась в списке тех, кто был хорошо знаком Ким Чолю и за последние полгода побывал в его доме. Встретиться с ним оказалось несложно: он принял меня сразу, как только я передал через дежурного офицера, что являюсь родственником свояченицы Ким Чоля и хочу повидаться с ним по ее просьбе.

Гроза контрабандистов и хунхузов Ли Сонг Ир оказался именно таким, каким я его представлял, - сильным, грубоватым и по-солдатски прямым. Это было мне на руку, поскольку я решил рассказать ему в целом правду о том, что случилось с Ким Чолем, исказив лишь мотивы и последствия его проникновения во дворец. В моей версии происшедшее выглядело так.

Месяца два назад господин Ким Чоль узнал от кого-то, что над бывшим королем Ко Джонгом нависла смертельная опасность, и он решил во чтобы то ни стало спасти его. С этой целью он ночью проник во дворец, приготовив все для побега. Но Ко Джонг не поверил и отказался бежать. И тогда Ким Чоль решил силой увести того. На шум прибежала охрана и схватила похитителя. На допросах выяснилось, что бывший начальник охраны не совсем здоров, и его решили подвергнуть медицинскому осмотру. Диагноз врачей гласил - у Ким Чоля не в порядке с головой. По ходатайству короля его отпустили. Сейчас он дома, чувствует себя лучше, хотя мало кого узнает и большей частью пребывает в молчании. Иногда с ним происходят припадки и тогда он снова начинает бредить идеей спасения короля, зовет сына, друзей. Словом, из его бессвязных слов все же удалось понять, что Канг Чоль оправился куда-то в сторону Синиджу, и если господин Ли Сонг Ир что-нибудь знает о судьбе сына Ким Чоля, то не соизволит ли он....

- Да, да, Канг Чоль был у меня! - воскликнул старый воин, потрясенный услышанным. - То-то сын мне толком не смог объяснить, для чего понадобилось отцу ночью пробираться во дворец! Бедный Ким Чоль... Столько лет он беззаветно охранял короля!

- А вы не знаете, где сейчас Канг Чоль?

- Он вместе с товарищами прибыл сюда на паруснике, и я... - тут Сонг Ир внезапно умолк и пытливо посмотрел на меня. - И я помог им уйти в Китай. Да, да, они собрались в Шанхай. Я еще дал ему адреса своих знакомых...

По его лицу было трудно определить - солгал он или нет. Но было ясно, что другого ответа уже не будет. Мне оставалось только откланяться.

- Если вы, господин Сонг Ир, каким-то образом сможете связаться с Канг Чолем, то передайте то, что я вам рассказал. И что тетушка ждет его.

- Конечно, конечно.

Итак, я выяснил главное - беглецы были здесь. Если они действительно уплыли в Шанхай, что ж, это их дело, но если двинулись на север Кореи, то значит скоро мы услышим о них. Конечно, можно подвергнуть Ли Сонг Ира допросу, но на каких основаниях? Потом - такой человек даже под пытками, скорее всего, не выдаст сына своего друга.

Остается одно: установить слежку за домом Ким Чоля. Но в Сеуле выяснилась любопытная вещь - дом оказался проданным еще месяц назад, а свояченица скрылась неизвестно куда.

Мне ничего не оставалось, как ждать известий о Канг Чоле. Я знал, был уверен, что сын Ким Чоля и его друзья скоро объявятся на севере Кореи.

Это случилось примерно через месяц. В деревне Обонгсан (провинция Хангег) располагался жандармский пост. Ночью случился странный пожар и из двенадцати солдат погибло шестеро. Оставшиеся в живых так и не могли толком объяснить, что случилось. Но самое удивительное на месте пожарища не могли обнаружить остатков сгоревшего оружия. Вот это было самым убедительным доказательством о неслучайности происшедшего.

И снова я оказался на севере Кореи.

Тщательное расследование в деревне Обонгсан не оставило никаких сомнений в том, что пост действительно подвергся умышленному поджогу. Событие произошло в дни празднования осеннего корейского праздника "чусок" и, ясно, что большая часть солдат была пьяна.

Что мне оставалось делать? Ждать, снова ждать, когда объявятся повстанцы. Их базовый лагерь мог находиться где угодно, ведь основную площадь провинции занимают горные массивы.

В Чхондине я встретился с командиром четвертого полка полковником Ямасито. Он сначала никак не хотел верить, что мы имеем дело с организованными повстанцами, прибывшими из срединной части Кореи. И все-таки я убедил его довести до всех офицеров приказ о принятии строжайших охранных мер. Личному составу отныне запрещалось передвигаться в одиночку и без оружия. Ряд постов были усилены. Местное население было предупреждено о карательных мерах: любой уличенный в связи с повстанцами будет казнен и что за каждого убитого японского солдата три жителя деревни расплатятся своими жизнями. Обещана награда тому, кто укажет местопребывание партизанского лагеря.

Уже в ходе принятия этих мер стали поступать сообщения с разных мест, свидетельствующих об активизации повстанцев. Причем, она приняла иной характер - стали исчезать корейцы, добросовестно помогающие нам. Так, без следа пропали старосты четырех деревень, кореец-переводчик карательного отряда, два помещика, рьяные члены Восточного колонизационного общества. А потом случилось нападение на обоз с боеприпасами, во время которого погибли четыре солдата.

Когда я на карте наметил все точки происшествий, то они в аккурат опоясали горный массив Гванмо. Среди местных охотников мы нашли двоих, которые согласились стать проводниками. Было сформировано два сильных отряда: один выдвинулся в район массива с запада, а другой - с востока. Каждый из них расположился в предгорной деревне и был готов выступить по первой команде. Многочисленные допросы крестьян убеждали, что базовый лагерь повстанцев находится где-то рядом, но никто не мог точно указать его местонахождение.

И вот в начале ноября повстанцы совершили один из самых дерзких набегов. Совершив почти стопятидесятикилометровый марш-бросок они перебили охрану кожзавода в городе Кенгсон и подожгли его. При этом нападавшие потеряли четверых. Я прибыл туда на второй день и тщательно осмотрел убитых. Переводчик признал в двоих тех, кого видел на паруснике.

Убитые не производили впечатление изможденных людей, значит с питанием у них все в порядке. Подсумки были набиты патронами. Зато зимняя одежда и, особенно, обувь у них была неважная. Кроме одного все были в лаптях, обутых поверх толстых ватных носков наподобие японских "тапи".

По моим данным отряд повстанцев насчитывал где-то двадцать-двадцать пять человек. Известно, что командир и его ближайшее окружение молоды и родом они не из местных. Также стало известно, что к ним присоединился со своими людьми Кхальним, которого знают в округе как бандита. Оружием, боеприпасами и питанием отряд обеспечен. Гораздо хуже с зимним обмундированием. А уже надвинулась зима. Вполне возможно, отряд будет отсиживаться на базе до весны. Но что-то мне говорило об обратном.

Итак, что предпримет отряд, которому нужна теплая одежда, а разжиться ею в окрестных нищих деревнях практически невозможно? Среди многих предположений у меня мелькнула мысль, что повстанцы в такой ситуации постараются раздобыть деньги, потому что на них можно купить все необходимое.

Где они могут раздобыть деньги? Только путем ограбления, тем более что в отряде есть такой специалист, как Кхальним.

И снова я опоздал! Пока анализировал ситуацию, поступило сообщение, что в городе Мусане ограблен банк. Стоит ли говорить, что повстанцы четко продумали план операции и блестяще провели ее. Погоня не смогла настигнуть бандитов, поскольку они по всей дороге расставили запасных лошадей.

Но это была их последняя вылазка, потому что район лагеря мы уже затянули тугим кольцом и нашпиговали осведомителями. Но понадобилось еще две недели, чтобы перебросить солдат и осуществить нападение на лагерь.

Руководил операцией сам полковник Ямасито, опытный боевой командир. По его приказу все солдаты поверх обмундирования накинули белые маскхалаты. Впереди шла группа разведки со следопытами. Отряд, состоящий из 200 человек, имел четыре пулемета.

Мы шли по глубокому ущелью, когда разведка донесла, что нам навстречу движется группа вооруженных людей в составе семи человек. Ямасито отдал приказ - пропустить ее, окружить и постараться взять живым.

Группа практически не оказала сопротивления. Лишь старший, а им оказался не кто иной, как Кхальним, успел выстрелить два раза, ранив солдата. Краткий допрос выяснил: в отряде произошел раскол. Один из пленных согласился показать дорогу в лагерь.

К обеду нам встретилась еще одна группа повстанцев, которая на этот раз оказала отчаянное сопротивление. Прорвав окружение, они стали отходить к лагерю, куда мы ворвались на их плечах. Я знал от раненого повстанца, что их главный командир с несколькими бойцами и ребенком остался в лагере. Так что я уже готовился к встрече с Канг Чолем.

Но, увы, у них оказался запасной путь к отходу. В бинокль я видел, как они уходили к перевалу и идущий последним нес на спине ребенка. Пуститься в погоню мы не могли: путь преграждала отвесная шестиметровая скала, на которую беглецы взобрались по заранее заготовленной лестнице, которую они нам, естественно, не оставили.

Полковник Ямасито, разъяренный тем, что упустил главаря отряда, приказал повесить Кхальнима.

Последнее сообщение о Канг Чоле я получил спустя полмесяца. Возле деревни Хаиль у реки Туманг группе солдат шестого сторожевого поста повстречались два неизвестных корейца, которые кинулись к лесу, отстреливаясь из пистолетов. Одного из них удалось убить, а второй с ребенком скрылся. Это несомненно был Канг Чоль.

Я бы счел историю мятежных отца и сына с сотоварищами законченной, если бы меня не мучила одна мысль. Такие, как Канг Чоль, уйдя за границу все равно не оставят мысль вернуться, чтобы снова нарушить наш покой. Он обязательно присоединится к движению "ыйбен", чьи отряды еще недавно доставили нам столько хлопот. Не пора ли японской разведке серьезно заняться Приморьем и Маньчжурией, где скопилось очень много корейцев? Чтобы задушить зверя в его логове.

Еще в прошлый раз я собрал кое-какие сведения о численном составе переселенцев, их социальном происхождении, причинах переселения и тому подобное. Цифры заставили ужаснуться. Всего только за последние годы число корейцев, ушедших за рубеж, перевалило за десятки тысяч. Причем уходят самые решительные и сильные. Со стороны же России мало того, что никаких препонов, а наоборот, всячески поощряют переселение. Об этом говорит тот факт, что за все время не было ни одного случая высылки переселенцев, хотя такой договор существует между двумя странами.

В плане экономическом, понятно, что для освоение этого огромного пространства, корейцы, как нельзя, кстати. Но случись что - а новая война с Россией неизбежна - как будут использованы переселенцы? Может, уже сейчас ведется работа по созданию территориальной и психологической приграничной антияпонской полосы, отбору и подготовке будущих шпионов и диверсантов?

С другой стороны, есть преимущества и для нас. Корейцы в Приморье - это прекрасная защитная среда для наших разведчиков, что, конечно же, не может не учитывать русская сторона.

Словом, ситуация требует тщательного анализа, для чего необходимы разносторонние сведения о корейцах-переселенцах.

Поэтому по возвращении в Сеул я составил два рапорта майору Накамури. В одном, доложил о результатах "дела Ким Чоля", в другом - свои соображения относительно корейцев, переселившихся в Приморье. Оказывается многое из того, что я предлагал, уже осуществлялось.

Еще в период подготовки аннексии в Корее не без нашей помощи было создано общество "Ильчинхве", члены которой активно поддерживали идею присоединения страны к японской империи. В Приморье действовал его филиал под названием "Конгихве", насчитывающий свыше 200 человек. Именно через них мы получали основную массу сведений об организации отрядов "ыйбен", их командиров, других враждебно настроенных нам деятелей различных эмигрантских обществ, умонастроении переселенцев и тому подобное. Эти сведения ложились потом в основу в разрабатываемых нами операциях, в которых были задействованы как официальные круги, так и простые агенты.

Вот образец прекрасно осуществленной акции. Перед тем как правительство Японии начало переговоры с русским правительством относительно пресечения антияпонских выступлений корейцев Приморья, членам "Конгихве" было дано задание организовать ряд писем местным властям с целью дискредитации движения отрядов "ыйбен", особенно, их командиров. Стрела попала в цель: в августе 1910 года владивостокская полиция арестовала 42 активных участника инсургентского движения и выслала в Иркутскую губернию. Среди них был и особенно ненавистный Ли Бо Мюн.

Не без рекомендации разведки в Приморье было создано японское благотворительное общество, которое оказывало корейцам в обустройстве и даже получении русских паспортов, естественно, при условии, что они будут вступать в общество " Конгихве".

Помимо этого велась и тайная работа. Многим богатым купцам-корейцам Владивостока и Никольско-Уссурийского было передано, что, если они будут выступать против аннексии, их торговые операции скотом в Корее будут ликвидированы, а их сородичи подвергнуты репрессивным мерам. Таким образом, значительную часть состоятельных переселенцев удалось привлечь на свою сторону.

Но особенно меня восхитила идея использования на территории Приморья наших отрядов, которые должны были своими действиями вызвать недовольство среди русских жителей. С этой целью туда были засланы несколько групп, переодетых в корейское платье, чтобы они всячески терроризировали русское население - нападали на проезжих, поджигали дома и уничтожали скот.

После возвращения из севера Кореи меня перевели во второй отдел, ориентированного исключительно на Россию.

- Вы будете заниматься корейцами-переселенцами, - сказал мне майор Накамури. -В течении месяца изучите весь материал, собранный нами по Приморью, научитесь хоть немного говорить по-русски. Вам предстоит лично пересечь границу, пообщаться с переселенцами, встретиться с кое-какими нашими агентами, совершить несколько террористических актов.

Что скрывать, эта перемена в службе меня обрадовала. И я с воодушевлением стал готовиться к предстоящему походу.

6 апреля наша группа, состоящая из четырех человек, под видом переселенцев тронулась в путь из города Кенхын в сторону корейско-русской границы. Старшим был Хан Чун Нам, старый контрабандист, готовый за деньги продаться кому угодно. Он не раз бывал в Приморье, хорошо ориентировался в тайге. В группе также его сын Ин Хаб и племянник Сан Себ. Оба молоды, но уже имеют все данные превратиться со временем в настоящих лесных разбойников. Никто из них не знал о моей роли и не подозревал, что я японец.

Наш маршрут пролегал через Посьетский участок, города Владивосток и Никольск. Оттуда мы должны были выйти к маньчжурской границе и пройти в обратном направлении по тропе корейцев- переселенцев.

Не буду описывать трудности и лишения перехода по тайге, поскольку это обычное приложение работы разведчика. Но стоит остановиться подробнее на тех сведениях, которые мне удалось собрать, личных впечатлениях и выводах.

На 1 января 1912 года в пределах Амурского края официально зарегистрировано 62 529 корейцев. Из них около 9 тысяч проживают во Владивостоке, 29 тысяч - Никольском уезде. 35 тысяч по прочим уездам.

Основными направлениями корейской эмиграции в Приморье являются Посьетский участок, окрестности Никольска и озера Ханка. Меньше привлекает переселенцев северная часть - Сучан, Амур.

В Посьетский участок попадают через Красное село, в основном, со стороны Хуньчуньской долины Маньчжурии, в меньшей степени со стороны корейского города Кенхына. В окрестности Никольска они приходят или из Посьетского участка мили из Владивостока, а основная масса является из заимки реки Ушагоу. На север края корейцы уходят в основном на заработки в г. Николаевск - работают на приисках, строительстве дорог и т.п. Незначительная часть переселенцев из южной Кореи добирается до Приморья на пароходах.

Сейчас корейское переселение идет, в основном, через Маньчжурию.

Наиболее густо населен корейцами Посьетский участок. Причины понятны - близость Кореи, а следовательно - похожие природно-климатические условия. При общей численности населения - 30 тысяч человек, русские составляют всего три с половиной тысячи. Участок имеет выгодное географическое положение - морские заливы Амурский и Уссурийский и весь залив Петра Великого, очень удобный. Рядом - Владивосток, Уссурийская железная дорог. Здесь больше, чем в других местностях края, корейцы привержены национальным обычаям и традициям, и здесь же больше всего корейцев, знающих русский язык, принявших православие и знакомых с русскими порядками и законами.

В Посьетском участке меня не покидало чувство, что я нахожусь в Корее. Такие же, как и там, дома, одежда, двухколесные арбы, посевы. В целом корейцы Посьетского участка не отличаются зажиточностью, но живут, конечно, лучше чем в Корее. Особенно поражают здания, отведенные для школ, сельских управлений и храмов. Насколько мне удалось выяснить, все переселенцы объединены в негласные общества, чьи выборные старшины вершат многими делами, в том числе и судебными.

Если бы не войсковые стоянки в Славянске (две роты по 70 солдат), Посьете (одна рота) и Новокиевском (две роты), сельские и волостные управления, занимаемые русской администрацией и маленькие церквушки, то мало что говорит о принадлежности участка России.

В беседах с переселенцами я часто слышал, как они мечтают превратить Посьетский участок в автономию. Мне кажется, стоит всячески поддерживать эту идею, помогая переселиться туда лояльно настроенных к нам корейцам, которые вели бы агитацию в этом направлении. Посьетский участок является своеобразным буфером между Россией и Кореей, и его можно всегда использовать для своей выгоды.

В городах Владивостоке и Никольске корейцы тоже живут в своих слободках. Но если в целом по краю обрусение переселенцев идет очень медленно, то в городах корейцы больше общаются с русскими и, естественно, быстрее выучивают язык, перенимают местный быт. Именно во Владивостоке засела большая часть политических эмигрантов из Кореи, которые организуют и руководят филиалами общества "Кунминхве", издают газеты. Общество под прикрытием культурно-просветительной и экономической деятельности, вовсю занимаются созданием вооруженных отрядов для засылки в Корею. Причем члены этих отрядов для опознания друг друга носят на груди круглые металлические значки с двумя скрещенными флажками и с изображением террориста Ан Джун Гына, которого корейцы считают своим национальным героем. (Об обществе " Кунминхве" мною составлен отдельный более подробный отчет. В частности, мне стало известно, что часть руководства, попав под влияние американских миссионеров, ведет не только антияпонскую, но и антирусскую пропаганду, что в целом нам на руку).*

(* - Впервые общество "Кунминхве " возникло в Корее в 1904 году и включало в себя патриотически-настроенную интеллигенцию, либеральных помещиков и чиновников. Деятельность общества активизировалось, когда через год его председателем стал Ким Ен Хван - родственник императора и премьер-министр, решительно отстаивавший независимость корейского государства. Он был одним из первых официальных представителей Кореи, которые посетили Европу после "открытия" страны. В 1896 году Мин Ен Хван присутствовал на коронации Николая П.

После подписания договора от 17 ноября 1905 года, по которому Корея становилась протекторатом Японии, Ким Ен Хван 40 раз посылал петиции императору Ко Джонгу с требованием отмены договора и казни пяти министров-предателей, поставивших свои подписи. Это вызвало недовольство: премьер-министр был арестован, а после освобождения покончил жизнь самоубийством. Общество "Кунминхве" фактически прекратило свое существование, а многие его активные члены эмигрировали за границу.

В 1909 году общество "Кунминхве" возродилось в Сан-Франциско и его деятельность сразу же получила довольно широкое распространение. В 1910 -12 гг. в США насчитывалось уже 10 тысяч членов, в Западной Европе - 5 тысяч, в самой Корее - более 20 тысяч. Общество издавало газету "Синхан минбо", которая вела энергичную антияпонскую пропаганду и призывала к объединению корейских патриотов в единую сильную организацию. В частности, в номере от 25 октября 1912 года она призывала к убийству японского императора, восторженно отзываясь и выставляя как достойное подражания убийство в 1909 году Ито Хиробуми, совершенное Ан Джун Гыном.

Большое внимание руководители "Кунминхве" уделяли корейцам России. Так, посланные ими в Приамурский край Чон Джэ Гван и Ким Сэн Хон создали первые отделения этого общества.

Опасность антирусской пропаганды казалась настолько реальной, что российский генеральный консул в Сеуле А. Сомов счел безотлагательным поставить перед министром иностранных дел Сазоновым вопрос о необходимости "отстоять корейцев России от посягательства и вмешательства во внутренние их дела изворотливых американских миссионеров". На депеше Сомова Николай II собственноручно сделал пометку: "Правильно. Снестись с обер-прокурором Св. Синода").

В конце прошлого года представители корейской интеллигенции, состоящие на государственной службе создали общество "Квонопхе" (Общество поощрения делом). Русские власти, официально разрешив создание этого общества, видимо, желают поставить под контроль общественную жизнь корейцев. Руководители - Ю Ин Сок, Ким Хак Ман, Чве Джэ Хен, Ли Бо Мюн, Ли Сан Соль, Ли Джон Хо. Как видно, среди них есть старые знакомые - активные участники движения "ыйбен". С марта 1912 года общество стало выпускать газету "Квоноп синмун". Пока "Квонопхве" ограничивается только просветительской и экономической деятельностью - созданием во Владивостоке библиотеки-читальни, организацией лекций, сбором средств для строительства корейских национальных школ и т.п. Но, нет сомнений, что оно в скором времени активно включится в вооруженную борьбу против Японии.

В целом могу считать свою "поездку" по Приморью благополочуной. Помимо сведений мне удалось встретиться со все намеченными агентами, передать им указания Накамури, деньги, договориться о связи. А главное, сам убедился в возможность внедрения агентов в корейскую среду, что обязательно пригодится в последующем.

Но на обратном пути случился небольшой инцидент. В Никольске нас снабдили документами охотников и оружием. Недалеко от маньчжурской границы мы решили оставить напоследок небольшой "подарочек" и выбрали для этого небольшое русское село. Ночью мы подожгли несколько домов и оставили табличку с надписью на корейском. И совсем не ожидали, что русские крестьяне так быстро организуют погоню. Нам еле удалось скрыться от них в труднодоступной чаще, при этом сын Хан Чу Нама был ранен в спину. Отец ни за что не хотел бросать его и тащил вдвоем с племянником. Через день мы наткнулись на корейцев: шестеро мужчин и две женщины косили сено. И решили у них выкрасть лошадь. Ночью втроем подкрались к их лагерю. Пока Хан Чу Нам развязывал лошадь, я с племянником держал на мушке навес, где спали мужчины. Вдруг откуда-то сбоку раздался выстрел, и пуля, попала мне в руку, что не помешало бежать с остальными.

Сын Хан Чу Нама в конце концов умер. Когда его хоронили, старый контрабандист плакал, осыпая проклятиями всех. До китайско-корейской границы мы дошли без особых приключений.

Рука зажила быстро, и лишь маленький шрам напоминает мне о везении, что стоило только неизвестному стрелку взять чуть левее и... Значит, не пришло еще мое время. Может, судьба хранит меня для свершения великих дел во славу нашей благословенной Японии?"


## Глава 21


После обеда зарядил дождь и, судя по всему, надолго. Небо сплошь затянуло серой хмарью, и оттуда летели мириады мелких капель, издававшие своим падением ровный шум, очень даже приятный, когда внимаешь ему в теплом и уютном укрытии.

Канг Чоль пристроился возле окна, используя столярный верстак в качестве стола. Водя указательным пальцем по странице, он с увлечением читал вслух тоненький потрепанный учебник "Азбука". Иногда что-то не нравилось ему в собственном произношении, и тогда он снова и снова повторял прочитанное.

Рисунки, а их было множество, являлись большим подспорьем, но учебник все-таки был рассчитан на человека, знающего разговорную речь, а не на такого, как Канг Чоль, чей запас русских слов исчислялся лишь двумя десятками. Названия проиллюстрированных предметов вопросов не вызывали, но вот что с ними делали в предложении, иногда даже самом коротком, приходилось только догадываться.

Еще от матери Канг Чоль знал, грамматическая основа у языков с буквенной письменностью, как правило, очень схожа. Все слова подразделяются на части речи, имеют корень и могут приобретать дополнительные смысловые оттенки в зависимости от суффиксов, окончаний, приставок и предлогов. И в предложении они связаны склонением, числом и временем, а сами предложения могут быть повествовательными, вопросительными и восклицательными. Что существуют такие понятия, как ударение, знаки препинания, прописные и строчные буквы. И еще масса других понятий.

Он вспомнил также, что процесс обучения у матери был поделен на две части: один день посвящали произношению слов и их восприятию, а другой - чтению и письму.

Для начала Канг Чоль составил список слов, которые хотел выучить в первую очередь. При этом он пользовался корейскими буквами. И с нежностью думал о матери, которая предусмотрительно заставила его и Донг Чоля выучить наряду с иностранными языками и родную письменность.* Всего у него вышло порядка двухсот слов, не считая числительных, которые он решил выучить в первую очередь.

*Корейцы с незапамятных времен пользовались китайской письменностью. В середине XV века был создан корейский алфавит, но новая письменность не нашла широкого употребления вплоть до начала ХХ века. И одной из причин, как ни странно, была ее простота и доступность по сравнению с иероглифами. Среди корейской знати было немало тех, кто даже с презрением именовал родную письменность - "женской грамотой".

"Азбуку", тетрадь и карандаш достал ему Петр. На полке лежало еще несколько учебников. Среди них была и "Родная речь" для учеников начальной школы. Канг Чоль предвкушал момент, когда он сможет приступить к ее чтению.

Помещение, в котором он находился, являлось пристройкой к конюшне, и использовалась как мастерская и склад для хранения различного инвентаря. С разрешения хозяина Канг Чоль на лето переселился сюда. С помощью дядюшки Хона он соорудил полки и вешалки, что позволило высвободить угол для топчана и переставить верстак к окну.

В комнате всегда пахло свежими стружками, кожей и клеем. И это нравилось Канг Чолю. Особенно было приятно сидеть одному, как сейчас, и вникать в чужую речь и письменность, которые по мере узнавания манили к себе все больше и больше.

И дождь за окном, чья монотонность могла бы мигом навеять тоску, уныние или сонливость, не был помехой, поскольку Канг Чоль в данный момент совершал увлекательное путешествие в мир неведомого языка. Он до сих пор не так уж часто слышал русскую речь, но и того, что довелось услышать, хватало, чтобы понять, какая она сочная и красивая. Обилие звонких согласных придавало ей необычайную звучность: даже смех, особенно, у девушек звенел совсем не так, как у его соплеменниц. Нет, он обязательно должен постигнуть этот язык!

С алфавитом он более или менее разобрался, хотя были такие буквы, которые ставили в тупик. Вот, например, "Ь" или "Ъ". Они не имели собственного звука, но, несомненно, как-то влияли на произношение согласных букв, поскольку всегда стояли за ними. И вообще, изменение произношения согласных, а таковых моментов хватало и в корейском языке, было самым слабым пунктом в самостоятельном изучении Канг Чоля. Он несколько раз обращался за помощью к дядюшке Хону, но у того были свои нелады с русским языком, ибо абсолютно не мог четко выговаривать такие буквы, как "Б", "В", "Г", "З", "Ж" и другие. Петр сильно помог освоить алфавит, местоимение, числительные, но совсем не знал основ грамматики, не говоря уже о стилистике. Немало русских слов Канг Чоль выудил у Трофима, сопровождая того в поездках. Но, увы, такие поездки случались не часто.

После сенокоса потекли будничные дни, наполненные однообразной крестьянской работой. Огород, конюшня, заготовка бревен для пристроек, колка дров... Иногда Канг Чолю казалось, что он и не покидал Корею: с утра и до вечера его окружали корейцы. И в пище тоже не было особенных перемен. А вот названия предметов, позаимствованных переселенцами у местных жителей, при перенесении на корейский язык претерпели такие изменения, что и не походили на русские слова.

Как выучить иностранный язык без общения? Даже при наличии хорошего учебника, словаря, но без непосредственного восприятия живой речи, разве сможешь правильно говорить, читать? Конечно, со временем и Канг Чоль сумеет не хуже дядюшки Хона или Трофима изъясняться по-русски. Только удовлетворит ли его такой уровень?

Как-то Петр предложил ему вместе сходить на посиделки, которые устраивала русская молодежь. Канг Чоль отказался и теперь жалел о своем отказе. Решил при ближайшей возможности намекнуть тому, что нынче он не прочь составить компанию. Для этого случая даже выучил слова приветствия, благодарности и прощания, которые звучали так: "Здрассте", "Спасибо" и "До свидания". И еще несколько фраз: "Мой имя Канг Чоль", "Приятно познакомиться", "Как твой имя?".

Легче было со счетом, поскольку русские названия цифр были, в основном, созвучны французским. Так что стоило выучить единицы, как десятки, сотни и тысячи приложились само собой. Правда, корейские сложные числительные, заимствованные из китайского языка, составлялись еще проще и без всяких исключений. А в русском как раз эти исключения часто выбивали из колеи. Скажем, "двадцать", "тридцать" и вдруг - "сорок"! Или - "пятьдесят", "шестьдесят", "семьдесят", "восемьдесят" и снова вдруг - "девяносто"! Словно неожиданные подводные камни на пути плавного хода лодки. Они словно предупреждали - эй, не зевать, держать ухо востро!

Из опыта изучения иностранного языка Канг Чоль знал, что любое слово лучше запоминается при переписывании. Изображение русских букв, также как испанских или французских оказалось двояким. Существовала графика книжная и скоропись: первая проще для чтения, а вторая... Логика подсказывала Канг Чолю, что вторая удобнее для письма, но пока что выходило наоборот. Все эти закорючки и загогулинки, придуманные для того, чтобы писать быстро, не отрывая перо от бумаги, давались нелегко. Легко скакать на лошади, если умеешь.

Канг Чоль как раз учился запрягать слова, старательно выводя карандашом буквы, как пришел Петр.

- Ничего, если я зайду, - спросил он у порога.

- Конечно, конечно, Петр, - радушно пригласил его Канг Чоль. - Проходи сюда и садись на топчан.

Тот стряхнул одежду от дождевых капель и, усевшись, сказал:

- Вы, я вижу, время даром не теряете. А я хотел поспать, да что-то расхотелось...

- Хочешь мне помочь, Петр? А то я тут запутался немного, - Канг Чоль, не дожидаясь ответа, взял учебник в руки. - Вот, слушай... Как твоя фамилия? Моя фамилия Петров. Почему "твоя" и "моя"? Должно же быть - "твой" и "мой"?

- У русских есть женские слова и мужские, - улыбнулся Петр. - Например, корова - это женское слово. Значит, надо "моя корова". А дом - мужское слово. Надо - "мой дом".

- А как их различать?

- Думаю, если слово оканчивается на гласную - это женские слова, а если на согласную - мужские.

- Так, так, значит, имя будет "моя". Как твоя имя? Моя имя Канг Чоль. Правильно?

- Вроде бы, - не очень уверенно согласился Петр. - Есть еще слова, которые и ни туда, и ни сюда. Как бы посередине.

- Неужели? - лицо Канг Чоля выражало такой неподдельный испуг, что Петр рассмеялся. - А как их различать?

- Не знаю. Говорите лучше, меня зовут так-то.

- Меня зовут Канг Чоль.

- Очень хорошо.

- Моя фамилия... Твоя фамилия... Мой дом... Твой дом, - с паузами выговорил Канг Чоль, прислушиваясь к звукам.

- У вас неплохо получается, - похвалил Петр. - Такое трудное слово, как "фамилия" запомнили.

- Его-то как раз и нетрудно запомнить, - ответил польщенный Канг Чоль и тут же спохватился. Он чуть было не сказал, что это слово ему знакомо по французскому языку. Правда, там оно звучит чуть по-другому - "фамиле" и означает "семью". - Я его переписал несколько раз, прежде чем запомнил.

- Все равно быстро. Вам бы с русскими пообщаться, сразу научились бы.

- А где с ними общаться? Может, к какому-нибудь русскому богатею наняться на работу? - улыбнулся Канг Чоль. - Если отец твой отпустит...

- Отец не отпустит, - покачал головой Петр. - Я же вас приглашал на посиделки в русскую деревню. Так вот, хотите выучить русский язык, соглашайтесь. Завтра же и пойдем, если дождя не будет...

- Хорошо, - кивнул Канг Чоль. - Только мне, наверное, надо волосы постричь.

- Это совсем просто. Попросите дядюшку Хона. Кстати, где он?

- Прилег отдохнуть после обеда.

- Сейчас я его позову.

- Как-то неудобно, Петр. Может, спит старик...

- Ничего. Если он узнает, что это вам надо, сразу прибежит.

Действительно, Канг Чоль не успел написать и трех строчек, как в столярку в сопровождении Петра явился дядюшка Хон.

- Вот этого господина надо сделать похожим на русского, - с порога объявил Петр. - А то поедет в Никольск и всех жителей распугает.

- В Никольск? - удивился Канг Чоль.

- Да, да. Отец вроде хочет взять тебя, когда поедет за Еленой. Табуретку поставим вот сюда... Так, прошу садиться, господин.

Канг Чоль послушно сел на приготовленное место.

- На плечи вам накинем этот кусок тряпки... Специально сбегал за ним в дом. И зеркало у Глафиры выпросил... Сидите спокойно, господин. Концы завернем вокруг шеи вот так, - с воодушевлением хлопотал Петр. - Все. Приготовления закончились. Дядюшка Хон, можете приступать.

- Подождите, - остановил щелканье ножниц Канг Чоль. - Петр, мне хочется посмотреть на себя в зеркало.

- Хотите запомнить себя диким корейцем? - засмеялся тот. - Вот, смотрите, пока я добрый...

Не часто Канг Чолю доводилось иметь дело с зеркалом, и поэтому он стал с интересом разглядывать свое изображение. Длинные волосы зачесаны назад и уложены пучком. Некогда гладкий лоб прорезали две поперечные морщинки, придавая лицу сосредоточенное и в то же время чуть печальное выражение. Узнаваемы были глаза, хотя и от них веяло небывалой раньше серьезностью. Рот почему-то стиснут, уголки губ чуть опущены, отчего тоже было не очень весело. И это я - Канг Чоль?

Знакомое лицо было и незнакомым одновременно. Если бы где-нибудь ему неожиданно встретился собственный двойник, то он вряд ли узнал бы в нем самого себя. Эта мысль заставила его улыбнуться, и улыбка тоже показалась чужой.

Он усмехнулся и сказал:

- Давайте, дядюшка Хон.

- А не жалко? - спросил старик.

- Есть немного, - признался Канг Чоль. - Но раз попал в другую страну, надо перенимать ее быт и облик. Да и потом короткие волосы удобнее...

Через полчаса с зеркала смотрел на Канг Чоля снова не очень знакомый человек. Остриженные волосы были уложены с пробором. Лицо чуть вытянулось, уши, открывшись, казалось, увеличились в размере, и что самое интересное, он вдруг помолодел, и сам себе ни за что не дал бы свой нынешний возраст.

- Ну и как? - спросил Петр, держа перед ним зеркало.

Канг Чоль провел руками по волосам, глянул на дядюшку Хона. Тот добродушно проговорил:

- Хорошо или плохо - делать нечего. Просто надо привыкнуть.

- Через неделю никто и не вспомнит, как вы выглядели раньше, - заявил Петр. - Ну, я пошел домой. Завтра, если дождя не будет, как договорились.

- Хорошо, - кивнул Канг Чоль.

Оставшись один, он подмел пол и решил помыть голову.

Супруги Хон и два молодых работника питались вместе в старой фанзе, которую непонятно для чего Трофим сохранил на своем подворье. Когда Канг Чоль пришел на ужин, тетушка Хон, выразила свое мнение по поводу стрижки улыбкой и одним словом:

- Помолодели.

Иван, кажется, даже и не заметил.

Зато утром хозяин заставил Канг Чоля снять картуз, повернуться кругом.

- Что ж, неплохо, - заявил он. - Будем в городе, поведу в парикмахерскую. Там тебе сделают настоящую прическу. А здесь и так сойдет.

Дождя не было, и Петр напомнил о вчерашнем договоре. Поэтому целый день Канг Чоль провел в ожидании предстоящего похода в русскую деревню. Он сам усмехался над своим нетерпением, но ничего не мог с собой поделать. Единственный способ убыстрить время - это отдаться полностью работе. Вместе с Иваном сложил аккуратно привезенные накануне камни: их заготавливали для фундамента еще одной пристройки. Затем вычистил полностью конюшню и сводил лошадей к речке, где заодно искупался и сам. После обеда работал на прополке огорода. Вместе с дядюшкой Хоном перебрали всю выполотую траву, чтобы отобрать съедобную для свиней. Притащил все это во двор, нарубил и закидал в котел. Наполнил бочки с водой. Заготовил дрова для завтрашней бани.

Ближе к вечеру принялся за работу, которая ему очень нравилась. Топором он расщеплял короткие осиновые чурбаки на ровные дощечки. Ими Трофим на манер русских собирался застелить крышу фанзы, крытую до сих пор соломой. Расчетливость хозяина, его умение быстро перенимать хорошее поражали Канг Чоля.

Чурбак он ставил на попа и четырьмя ударами скашивал края, превращая круглый обрубок в брус. Затем расщеплял на дощечки, стараясь, чтобы на каждую затрачивалось лишь одно движение. В прошлый раз ему удалось точно расколоть подряд двенадцать чурбаков, но сегодня глазомер нет-нет да подводил Канг Чоля. И особого желания соперничать с самим собой не было.

Только поужинал и переоделся, как во дворе раздался призывный свист.

Сумерки уже начинали сгущаться, когда парни вышли из подворья. С собой Петр нес небольшую котомку.

Русская деревня Рузаевка находилась в десяти ли (примерно пять километров) и от корейского поселения ее разделял небольшой лес. Узкая дорога была хорошо наезжена. Хотя дождь лил почти сутки, ее совсем не развезло. Лишь иногда встречались небольшие лужицы.

Канг Чоль бывал в Рузаевке лишь один раз: после сенокоса Трофим отвозил кузнецу Епифану обещанную красную икру и взял работника с собой. Заодно там подковали лошадей. Любо-дорого было смотреть, как работал светловолосый русский мастер, играючи помахивая тяжелым молотом. Он и Канг Чолю дал постучать им, а потом что-то сказал Трофиму, и оба рассмеялись. Когда возвращались домой, хозяин сказал, что давно мечтает поставить свою кузницу в корейской деревне. И если Канг Чоль желает обучиться кузнечному делу, то он направит его к Епифану подручным на месяц.

Желал ли этого Канг Чоль? Конечно. Но с тех пор прошло полмесяца, а Трофим ничего не говорил. То ли забыл, то ли время не подошло.

Петр, шагавший впереди, чуть привстал, поджидая Канг Чоля.

- Летом хорошо бегать в Рузаевку, - сказал он. - А зимой как снегу навалит, еле ноги передвигаешь. Пробовал ходить на лыжах, но у меня плохо получается. А вы катались на лыжах?

- Был случай, - и Канг Чоль вспомнил, как в партизанском отряде их обучал дядюшка Сан.

- А многие русские, особенно, охотники, зимой только на лыжах передвигаются. И так быстро, что пешком ни за что не угонишься за ними. А вот тунгусы, они живут где-то там, на севере, так те на собаках ездят. Слышали?

- Нет, - улыбнулся Канг Чоль. - А как они ездят?

- Привязывают шесть-семь собак, вот они и тащат сани. Я сам видел года три назад в Никольске. Туда приезжали тунгусы. Они на корейцев очень похожи. Собаки, здоровые такие, и очень послушные. Сани легкие, одной рукой можно перевернуть. А в Корее очень холодно?

- В южной части - тепло. Есть места, где вообще не выпадает снега. А в северной части - как здесь. Снегу выпадает не очень много, но зато дуют очень сильные ветра.

- Вот бы попасть на юг. Вы в море купались?

- Да.

- А я и моря-то не видел, - признался Петр. - Ага, собаки лают, слышите? Скоро будем в деревне...

Они вошли в Рузаевку и зашагали по темной и безлюдной улице.

- А кто хозяин дома, куда мы идем?

- Там живет девушка, Наталья ее зовут. Странная такая.

- Почему? - заинтересовался Канг Чоль.

- Как вам сказать... Приехала одна из города, купила дом и превратила ее в библиотеку. Столько книг понавезла. И всем дает читать. В школе учительствует, а по вечерам у нее собирается молодежь. Нам бы выпить, повеселиться, а она все хочет, чтобы мы книги читали и обсуждали их.

- И что здесь странного?

- Ну, вы подумайте, из города приехать в деревню! Накупить столько книг и всем давать бесплатно! Разве нормальный человек будет делать так?

- Действительно, странный человек, - согласился Канг Чоль, а сам подумал: "Но разве такие странные люди не примечательны уже тем, что заставляют нас задуматься? Хотя бы над тем, почему они так поступают?".

- И еще она, как ребенок, очень наивная, - засмеялся Петр. - Впрочем, вы сами все увидите. Вот ее дом. Видите, ни забора, ни ворот. Разломала все и палисадник поставила. Цветник развела.

Действительно, дом выделялся своей открытостью. Петр открыл калитку и только собрался шагнуть, как Канг Чоль спросил:

- Может надо позвать хозяйку?

- Зачем? Здесь принято сразу входить в дом.

По дорожке, присыпанной песком, они прошли к крыльцу и без стука вошли в полуосвещенные сени. Свет пробивался через проем, занавешенный двумя красивыми портьерами, одна из которых была убрана за крюк. Из глубины дома доносились голоса, играла тихая музыка.

Петр прошел вперед, а Канг Чоль, чуть замешкавшись, так и остался стоять в сенях. Было слышно, как приветствовали вновь прибывшего гостя, и как гость что-то сказал им, а потом издал удивленный возглас.

- Вы чего остались здесь? - в проеме показалась голова Петра. - Я говорю им, что пришел с товарищем, а вас нет. Идемте, я вас представлю всем.

В просторной комнате было светло от большой керосиновой лампы. За круглым широким столом расположились две девушки и парень. Еще два парня сидели на скамье возле стены, и один из них держал на коленях большую черную ребристую коробку с длинными рядами кнопок по обеим сторонам. Коробка эта, видно, представляла собой музыкальный инструмент, могла растягиваться и сжиматься. Когда вошел Канг Чоль, музыка как раз прекратилась, и парень сжал эту коробку.

Петр представил товарища. С разных сторон посыпались неизвестные Канг Чолю приветствия - "здорово", "привет" и, наконец, знакомое - "здравствуйте". Это произнесла возникшая в дверях статная девушка в длинной юбке и белой кофточке. На ее плечи был наброшен темный пуховый платок, который красиво оттенял ее золотистые волосы. Именно она пригласила жестом Канг Чоля сесть за стол. Он решил, что это хозяйка. И еще ему показалась, что она не в духе.

Канг Чоль не ошибся - Наталья действительно была не в духе. А как все замечательно складывалось у нее с утра - ведь день сегодня был непростой, а конец учебного года. Все принарядились по этому поводу, а многие ученики пришли в школу с цветами. Поздравляли отличников, вручали похвальные листы. И не было только Марфушки Головачевой - любимицы Натальи. Обеспокоенная, она стала расспрашивать учениц, и одна из них сказала, что отец Марфушки снова запил. И в состоянии запоя держит всю семью взаперти.

Пришлось обратиться к старосте: тот позвал нескольких мужиков и пошли вызволять Марфушку. Пока выбили дверь да повязали буйного мужика, пришлось выслушать немало хриплых матерных слов. А ведь девочка чуть ли не ежедневно сталкивается с этим. Так ее жаль, что хоть вой. Забилась на печку и совсем онемела от испуга. Еле-еле отогрела ласковыми словами и подарками.

Нет, надо что-то решать с девочкой, иначе пропадет она с таким отцом, погаснет ее ясный ум и великолепная память. Увезти бы Марфушку куда-нибудь, да куда? Забрать к себе? Уже пробовала и зареклась. Протрезвеет папаша, придет со смиренным лицом и встанет на колени перед ее домом на потеху всей деревни. Вот это было самым удивительным: человек, звероподобный во хмелю, был удивительно кроток в трезвом состоянии! И нужно видеть обе стороны превращения, чтобы не обольщаться призрачными надеждами на просветление ума.

Событие с Марфушей уже омрачило настроение, когда после обеда Огаешка привез Наталье письмо пятидневной давности от Игоря Владимировича, в котором тот сообщал, что намеченный отпуск летом ему отменен в связи со срочным вызовом в Хабаровск. И куда он немедленно выезжает. А ведь они вместе собирались в Москву, где поручик Бубенов хотел представить ее своим родителям.

Все это не располагало ее к субботней вечеринке, но душевная доброта не позволила закрыть двери перед гостями.

Как обычно, раньше всех явился Порфирий, худощавый и остроносый парень. Первым делом спросил - здесь ли Глеб? Как будто он пришел не к ней в дом, а к Глебу. В этом сказывался весь характер парня, привыкшего быть на вторых ролях. Сверстники постоянно подшучивали над ним, иногда очень обидно, пытались командовать над ним. Но по-настоящему Порфирий преклонялся только Глебу.

За ним пришли два неразлучных друга - Василий и Николай: последний был со своей неизменной гармошкой. Гармонист всегда был любимцем деревенской молодежи, а Николай к тому же так пригож лицом, что не одна девушка сохла по нему.

Вслед за парнями тут же объявились Палаша и Марья. Видать, до дома шли вместе, а войти почему-то решили порознь. На Марье сегодня новый сарафан и, когда Наталья сделала ей комплимент, та вся зарделась от удовольствия.

Никто из гостей не заметил, что у хозяйки неважное настроение. А если бы и заметил, вряд ли выразил сочувствие: такие тонкости - не в ходу у крестьян. И потом - молодым, сильным и красивым так часто свойственна слепота к душевным переживаниям других.

Поэтому Наталья удивилась, когда в глазах незнакомого гостя, которого привел Петр, она ясно увидела понимание ее состояния, сочувствие и неловкость, что явился некстати. Этот взгляд невольно тронул ее, и она внимательно пригляделась к нему.

Он был тоже, как и Петр, кореец, среднего роста, широкоплеч. Черные волосы зачесаны назад, обнажая большой лоб с двумя поперечными складками, придававшими лицу суровое и в то же время печальное выражение. Но больше всего поражали глаза - черные, умные и умеющие внимать. Одет был во все новенькое, странно пострижен, но в движениях не чувствовалось скованности, как обычно бывает у человека, попавшего в незнакомую обстановку. Когда его пригласили сесть, он с достоинством склонил голову и произнес: "Спасибо!". Одной рукой легко отодвинул тяжелый стул и сел напротив девушек.

Петр представил его, как дальнего родственника, недавно приехавшего из Кореи. Поэтому он, само собой, русский язык знает плохо, но день и ночь учит.

-Так как вас зовут? - спросила Наталья, усаживаясь рядом.

Гость глянул на нее и произнес:

- Канг Чоль.

- Канг Чоль, - повторила Палаша. - Какое трудное имя. Петя, можно мы его будем звать просто Чоль?

- А это вы у него спросите, - засмеялся Петр. Он устроился на лавке рядом с парнями.

- Можно мы вас будем звать просто Чоль? - обратилась она к гостю.

Канг Чоль не понял вопроса, но решил кивнуть утвердительно.

- Он понимает, - похвалила Палаша. У нее было круглое лицо, золотисто-соломенным жгутом заплетенная коса и удивительно большие, словно нарисованные, голубые глаза с длиннющими ресницами. Когда она распахивала их и вперяла свой взор с прямотой невинного ребенка, то трудно было не смутиться. Канг Чоль, глянув один раз в этот голубой омут, больше не решался. А вот Натальины глаза - карие, глубоко посаженные, и в них, будто в колодце, видишь свое отражение. У Марьи такая белая кожа лица, что алый румянец кажется нарисованным. Серые зрачки переменчивы - в них вспыхивает то откровенное любопытство, то стеснительность и робость.

- Как вам в России? - спросила Наталья. И заметив, что вопрос не понят, она тут же перестроила фразу: - В России хорошо?

- Да, хорошо, - кивнул Канг Чоль.

- А сколько ему лет, Петюша? - вновь зазвучал звонкий голос Палаши.

- У него, у него спрашивайте... Он же пришел, чтобы учиться говорить по-русски.

-Тебе... Сколько... Лет? - она выговаривала слова раздельно как глухонемому.

- Подожди, Палаша, - остановила ее Наталья и сама обратилась к Канг Чолю. - Вот ей восемнадцать лет, Марье - семнадцать, а мне - девятнадцать. А вам сколько?

И снова Канг Чоль понял вопрос.

- Двадцать... два, - с запинкой ответил он.

- А на вид такой молоденький, - заметила тихо Марья.

- И хорошенький, - добавила Палаша.

Наталья улыбнулась. Ей тоже понравился новый гость, но она никак не могла согласиться с утверждением подруг насчет возраста Канг Чоля. Конечно, на взгляд русских, корейцы, часто выглядят моложе своих лет. Но только не этот парень со спокойными и в то же время очень внимательными глазами. Чувствуется, что они повидали немало, и увиденное не всегда было радостным. Наталье вдруг захотелось, чтобы гость оживился, стал рассказывать что-нибудь интересное, чтобы сам весело засмеялся и стер с лица печальное выражение.

- Девочки, - сказала она, - что-то парни наши заскучали. Расшевелите-ка их частушками.

Те переглянулись. Палаша что-то шепнула на ухо Марье, и тут же затараторила:

- Как у нашего Порфиши,

Продырявилися вирши,

Он их ставит день и два,

А поймает черта с два!

Порфирий погрозил кулаком девушкам и толкнул Николая. Тот рванул гармошку, и тут же понеслась веселая музыка, повторившая мотив, на который пела Палаша. Комнату огласил мужской басок:

-Заявила Пелагея,

Я милее всех на свете,

Не хочу в телеге я,

Только на карете.

Гармошка, выдав затейливый перебор, стала приглашать следующего.

В спор вступила Марья.

- Коля, Коля, Николашка,

В голове - одна гармошка,

С нею он и ест, и спит,

Ей "милашка" говорит.

У этой стеснительной девушки оказался очень звонкий голос. А когда она завершила свое четверостишие задорным "ух" и "ах", то невозможно было удержаться от улыбки.

Канг Чоль сразу понял смысл игры: и та, и другая сторона подшучивали друг друга, при этом четверостишия выдумывались тут же на ходу. У корейцев тоже есть нечто подобное, но там была игра на знание стихотворных отрывков. Смех, конечно, тоже звучал, когда кто-нибудь проигрывал, но здесь было больше озорства, азарта и лихости.

Снова гармошка, сделав пируэт, забасила одним и тем же зазывным перебором. И вдруг сам гармонист решил выдать ответный куплет.

-Дома, дома у Марии,

Запираются все двери,

Но в любую щелочку,

Умыкают доченьку.

После этих слов уже Марья шутливо погрозила парням кулачком. А Порфирий выскочил на середину комнаты и ладонями, ударяя то по груди, то по голенищам сапогам, выдал такую дробь, что Канг Чоль изумленно выкатил глаза. А потом неудержимо захохотал.

- Весело гуляете, - вдруг раздался чей-то громкий мужской голос. Гармошка тут же смолкла, издав напоследок жалобный писк.

У двери стоял могучего телосложения парень. Тесный пиджак расстегнут спереди, обнажая расшитую косоворотку. Крепкая шея походила на крепкий ствол кедра, которую венчала голова с темным волнистым чубом. Взгляд нового гостя чуть снисходителен и властен. Губы изогнуты в насмешливой улыбке. От всей его мощной фигуры исходила спокойная уверенность, которую подчеркивал голос с хрипотцой.

- Глеб Евлампиевич, наше вам почтение, - выкатился вперед Порфирий. - Припозднились вы сегодня чего-то...

- Не мельтешись, Порфирка, - усмехнулся вновь прибывший. - Всем здоровеньки булы! А Наталье наш особый привет!

- Здравствуйте, Глеб, - сдержанно поздоровалась Наталья. - Проходите, что же вы встали в дверях.

- А я не один, - ответил тот и оглянулся. - Даша, где ты?

Из-за его спины показалась высокая чернобровая девушка. Сразу было видно, что они брат и сестра. Ее лицо весело улыбалось.

- Дашка приехала! - закричала Палаша и бросилась к гостье. Девушки обнялись. И тут же посыпались вопросы.

Глеб подошел к парням и каждому пожал руку.

- А это кто? - спросил он, глянув на Канг Чоля.

- Это родственничек Петра, - высунулся Порфирий. - Недавно приехал из Кореи и ни бе, ни ме по-русски. Ха-ха!

- Это ничего, - сказал Глеб. - Давай поздороваемся что ли, черт не русский.

Протянутая огромная ладонь клешней обхватила пальцы Канг Чоля и стала медленно жать. При этом лицо у русского силача было спокойным, лишь в уголках глаз появилась усмешка.

Канг Чолю пришлось напрячься, чтобы выдержать натиск. Неожиданное сопротивление, видимо, удивило Глеба. Левой рукой он пощупал напрягшие выше локтя мускулы соперника и с уважением произнес:

- А ты крепкий мужик, кореец.

Канг Чоль по тону понял, что вновь прибывший парень выразил одобрение. Правда, бесцеремонность, с которой тот ощупал его, словно лошадь, несколько задела.

- Как зовут-то его?

-Канг Чоль, - снова опередил всех Порфирий. - Но мы решили звать его Чоль. А можно Чолька...

- Он что тебе собака, чтобы обзывать так, - нахмурил брови Глеб. - Чоль - хорошее имя. Садись, Чоль. Петю мы уважаем, а значит, и тебя в обиду не дадим.

Канг Чоль, конечно, не понимал, о чем говорят, но доброжелательность новых знакомых ему нравилась.

- Выпить есть что-нибудь? - спросил Глеб. - Ты в прошлый раз обещал, Петя, кое-что принести? Принес, значит. Тогда нашу присказку, хлопцы.

Он сложил ладони рупором и громко продекламировал:

- Что-то стало холодать...

И все остальные парни хором поддержали его:

-Не пора ли нам поддать!

Наталья посмотрела в их сторону и отреагировала улыбкой, какая часто бывает у взрослых в ответ на детские шалости.

- Сейчас, сейчас, - сказала она. - Ну что ж, давайте действительно устроим праздничный вечер. Все-таки Дарья приехала и гость у нас новый.

Девушки захлопотали.

Парни говорили о чем-то своем, а Канг Чоль наблюдал, как шли приготовления к ужину.

Сначала стол накрыли белой скатертью, а на нее уже стали расставлять керамические тарелки, стеклянные стаканчики и блестящие металлические вилки. Первым делом в глубокой деревянной посудине появилась соленая капуста с красными прожилками моркови. В чашках поменьше - маринованные грибы разных видов. Знакомое уже Канг Чолю сало, нарезанное тонкими ломтями. Картошку, сваренную прямо с кожурой. Красную икру, которая, как говорил Трофим, корейской каше не спутница. На большой тарелке - куски вареной курицы и ржаной хлеб, нарезанный тонкими и красивыми ломтями. И, наконец, водрузили на стол две большие бутылки: одна была наполнена светлой жидкостью, другая - красноватой.

- Прошу к столу, гости дорогие, - объявила Наталья. - Чем богаты, тем и рады...

Канг Чоль сел рядом с Петром и Палашей.

- Наливай, Порфирий, - велел Глеб. - А ты, Николай, поухаживай за дамами. Они, конечно, хотят рябиновку...

Вот как оказывается у русских. Женщины так же, как и кореянки, накрывают на стол, но садятся с ними наравне. И не они наливают вино, а им. И воспринимается это как должное. Никто не церемонится: все держатся свободно и непринужденно.

- Ну, Дарья, с приездом тебя! - подняла стаканчик Наталья и протянула руку вперед.

Все потянулись чокаться. Хозяйка лишь пригубила настойку, зато остальные осушили до дна.

Палаша взялась ухаживать за Канг Чолем. Наложила всего понемногу на тарелку.

Ели, не торопясь, оживленно беседуя. Часто смеялись. И в который раз Канг Чоль пожалел, что не знает русского языка. Он внимательно следил за соседями и старался все делать, как они. Руками очищал картошку от кожуры, макал ее в соль. Закусывал капустой. Только вот маленькие гладкие грибочки трудно цеплялись на вилку.

Потом пили за него. Он это понял по тому, как все посмотрели в его сторону и потянулись чокаться.

После второго стаканчика в голове у Канг Чоля зашумело, и он решил пить понемножку. Но не тут-то было. Когда он после третьего тоста лишь пригубил самогон, Порфирий воскликнул:

- Эй, эй, парень, не годиться так. До дна надо пить, до дна...

- Оставь его, - вступился Петр. - Не привык он пить еще самогон.

- Как это оставь, - взбеленился тот. - Все пьют как люди, а он?

- Порфирий, перестаньте, - вмешалась уже Наталья. - Не хочет человек напиваться и это очень хорошо.

- А я, значит, напиваюсь, - начал заводиться Порфирий.

Но его осадил Глеб.

- Да, напиваешься как свинья, - сказал он жестко. - Сколько раз мне приходилось тащить тебя домой.

Порфирий обиженно замолчал, обдав Канг Чоля злобным взглядом.

Канг Чоль, нутром чуял - из-за чего возникла перепалка, но сидел спокойно, лишь переводил взгляд с одного на другого. Оказывается у ситуации, когда все думают, что ты ничего не понимаешь, есть свои преимущества.

Потом за столом запели. Первой, после недолгих уговоров, начала Марья. Ее голос, вначале был едва слышен. Мелодия была плавной и печальной: гармонь словно тихо рыдала.

Канг Чоль замер и прикрыл глаза. О чем она пела? Что-то бесконечно широкое и далекое разворачивалось вместе с песней: то ли бескрайнее небо со звездами, при виде которой всегда захватывает дух и хочется помолчать, то ли спокойная гладь моря, своей далью манящая взгляд, то ли лицо любимой женщины, такое знакомое и такое переменчивое, что никогда не наскучит любоваться им. А на душе - щемящее волнение, грусть и тоска по чему-то неизведанному, но такому желанному.

Когда звучали последние аккорды песни, Канг Чоль почувствовал, как глаза его затуманились слезой. Ах, если бы никого не было рядом, с каким облегчением можно было разрыдаться!

Песня Натальи тоже была грустной, но эта грусть была не безнадежной. Что-то в ней говорило, что не все потеряно, что еще будут впереди счастливые времена. И хотелось улыбаться сквозь слезы.

Парни пели вместе. Сначала затягивал Николай, а потом его дружно поддерживали остальные. При этом Глеб издавал временами лихой свист, похожий на свист хлыста, который подстегивал и без того галопом несущийся припев.

Дарья читала стихи. В ее голосе то гневном, то умоляющем, звучала неподдельная страсть страдающей девушки.

Отодвинули в угол стол, чтобы Палаша с Василием могли показать свое умение плясать. Но сначала они разыграли целый спектакль: парень гоголем прошелся по комнате и, остановившись перед девушкой, поклонился ей. Та встала и ответила тоже поклоном. Затем с платочком в руке выплыла на середину. Василий семенил за ней, заложив руки за спину и покачиваясь всем телом. Палаша выбила дробь каблучками и сделала несколько пируэтов. Кавалер тоже показал ей, что умеет выделывать лихие коленца. И тут же оба пустились в пляс. Это было захватывающее зрелище, и музыка была такой задорной, что Канг Чоль стал невольно притоптывать ногой. Петр взял две деревянные ложки и принялся ловко отбивать такт. Вскоре все, кроме гармониста Николая, выскочили в круг.

Наталья подскочила к Канг Чолю.

- Идемте, идемте к нам, - крикнула она и потянула его за руку.

Он не стал ломаться и тоже начал, как мог, плясать, хлопая себя по груди и барабаня сапогами пол. Его участие вызвало среди танцоров бурное одобрение: гармошка тут же убыстрила темп музыки, а Палаша временами звонко взвизгивала: "Ой -и -их!".

Под конец вечеринки пили чай с вкусным ароматным вареньем.

- Приходите еще, - сказала Наталья, улыбаясь на прощанье. И Канг Чолю показалось, что улыбка предназначалась именно ему.

- Как вам русские посиделки? - спросил Петр, когда они возвращались домой.

- Понравилось, - ответил Канг Чоль.

- А кто из девушек вам больше всего понравилась?

- Не знаю. Все вроде понравились...

- Да? А вот мне очень нравится Палаша, - признался Петр. И пожаловался: - Но она на меня даже не обращает никакого внимания.

- Может, ты ей не привычен? - предположил Канг Чоль.

- Как так? - не понял тот и даже остановился на миг. - Мы давно знакомы. Ей просто Николай нравится. Эх, умел бы и я так играть на гармошке!

- И что тогда?

- Любая девушка была бы моя, - заявил Петр.

Канг Чоль усмехнулся. Если бы все так было легко с женщинами, то они не обладали бы такой притягательной силой.

- И что тебе мешает научиться?

- Не получается. То ли терпения нет, то ли способностей. А впрочем, уже поздно учиться. Все равно осенью в армию идти. А вы служили в армии?

- Немного пришлось, - осторожно ответил Канг Чоль и переменил тему разговора: - А я представлял себе посиделки несколько по-другому.

- Чтобы все напились и обязательно подрались, да? Нет, у нас все по-хорошему. А вот на соседней улице парни и девушки собираются у одной вдовушки. Там действительно часто происходят потасовки.

И Петр рассказал, что молодежь деревни поделена на две группы. В одной - дети состоятельных крестьян, а в другой - сплошь беднота..

- Вот у Глеба и Даши отец имеет свыше десяти лошадей и двадцать коров. Держит пять работников. Даша учиться во Владивостоке, в гимназии. Или взять, Николая, он сын старосты деревни. У Василия отец держит сельскую лавку. Родители Палаши, Марьи и Порфирия тоже не из бедняков. У них дома строго насчет спиртного, хотя и могли бы каждый день напиваться. Нет, нам незачем водиться с той компанией.

Последние слова были произнесены с твердым убеждением.

- Иногда они задирают нас, - продолжал Петр. - Зимой была крупная драка.

- И кто кого? - улыбнулся Канг Чоль. А сам подумал: "Совсем как мальчишки".

- Их больше, но все равно мы не отступили. Если бы один на один, то Глеб всех бы побил.

- А тебе досталось тогда?

- Еще как! У них есть такой Афоня, ох и ловок в драке, - с восхищением сказал Петр. - Ростом он даже чуть пониже вас, но вряд ли вы его победите.

- Ну, мы это еще посмотрим, - сказал Канг Чоль и запнулся. Ведь он только что подумал о деревенской молодежи, как о мальчишках, и сам же вдруг почувствовал себя таким же. Неужели им уже овладевает лихой русский дух соперничества? Эта мысль непонятно почему очень развеселила его.


## Глава 22


Пак Трофим давно мечтал стать владельцем мельницы. С детских лет ему запомнилось, как он с отцом ездил молоть зерно. Это было это в ту пору, когда из-за обильных паводков несколько лет подряд выдались неурожайными. Тогда особенно сильно пострадали именно корейские переселенцы, чьи земли, считавшиеся бросовыми, находились в зоне затоплений. Отец был вынужден наняться в работники к русским. Хотя семья не шибко голодала, но работать приходилось всем до седьмого пота. Даже маленький Троша имел немало обязанностей. И на мельницу его взяли по делу, а не просто для прогулки.

Еще издали его поразило обилие телег, скопившихся в одном месте. И все с мешками, полными зерна. Это богатство исчезало в чреве мельницы, чтобы вылиться оттуда белой мукой. Мельник со своими сыновьями - все здоровые, бородатые и веселые - тоже оставил неизгладимое впечатление. Обсыпанные мукой с головы до ног они казались пришельцами из иного мира. Но особенно поразила Трофима сама мельница с огромным колесом, беспрерывно вращающимся под потоком падающей воды, грохот, издаваемый жерновами. Мельница казалось живым существом, неким идолом, день и ночь требующим пищи. И люди, словно муравьи, носились возле нее, озадаченные лишь одним - чтобы это чудовище насытилось.

С годами Трофим все яснее стал понимать высказанную как-то отцом китайскую пословицу: "Если хочешь жить бедно - занимайся земледелием, если богато - торговлей". Иметь мельницу еще лучше, чем заниматься торговлей, потому что нет риска, особых хлопот по поиску товаров, его перевозке. Люди сами везут зерно, а ты только перемалывай и получай денежки. И следи, чтобы жернова крутились безостановочно.

В окрестности уже была мельница. Старенькое оборудование часто выходило из строя, из-за маломощности скапливались большие очереди, а весной по месяцу и более она и вовсе простаивала. Потому что, когда ее ставили, не предусмотрели меры против паводка. А нужна была всего лишь крепкая высокая плотина со шлюзами.

Бывая на мельнице, Трофим замечал, что это место - особенное для крестьян. В долгих очередях они делились новостями, заводили знакомства, пили и даже совершали куплю-продажу. А в центре этого мирка был мельник - царь и слуга, хозяин и друг одновременно.

Если Трофим поставит мельницу, то станут ли русские мужики, а именно они являются основными клиентами, ездить к нему, корейцу? Низкие цены, хорошее качество помола быстрое обслуживание, конечно, привлекут людей, но большая часть крестьян все равно останется за старым мельником. Таков - русский характер, готовый радеть за своего человека. Но самое главное - непредсказуемость поведения конкурентов. Они могут запросто сами или, напоив и подговорив мужиков, сжечь его мельницу.

Так что деньги еще не все. Нужен компаньон - надежный, работящий, честный и обязательно русский. Такой, который пользуется уважением среди своих соплеменников. И такого человека Трофим высмотрел в лице кузнеца Епифана из русской деревни Рузаевки, которого знал много лет. Вот если его поставить мельником, то успех будет обеспечен. Во-первых, мастеровой, может сам починить любую неполадку, во-вторых, его все знают и уважают, в третьих, пьет умеренно. Но особенно привлекало то, что Епифан хорошо относился к Трофиму. Вот и в трактире, когда русский бугай прицепился к нему, заступился никто иной, как Епифан.

Что ни говори, выбор верный. А Трофим открыл бы рядом с мельницей магазин и приторговывал бы разными товарами для нужд крестьянского хозяйства.

Во время сенокоса, когда Канг Чоль просил выковать крюк для ловли рыбы, Трофим, будучи у кузнеца, прямо предложил тому стать компаньоном. Что со стороны Епифана надо вложить только свое мастерство. А прибыль пополам.

Предложение, что ни говори, было выгодным для Епифана во всех отношениях. И Трофим был уверен, что кузнец обязательно согласится. Но надо знать русский характер, чтобы не споткнуться...

- Мельницу, говоришь? - задумчиво переспросил Епифан. - Что ж, можно поставить. Да и мне, честно говоря, надоело изо дня в день махать молотком. Но куда я денусь, кто без меня будет ковать лошадей, клепать обода для колес и бочек, делать косы и скобы? Закрою кузницу, а люди что скажут? Нет, Трофимушка, спасибо тебе за хорошее предложение, но я так поступить перед односельчанами не могу.

Трофим опешил от этих слов. Вот те на! Ни один бы кореец не додумался до такого: что ему до соседей, а им - до него? Наоборот, даже позлорадствовал бы - вот теперь попробуйте без меня! А этот уперся непонятно из-за чего.

- Может, мы найдем другого кузнеца, - попытался найти выход Трофим.

- Другого? Где? Был бы другой - и разговору не было бы...

- А если научить кого-нибудь?

- Какой парень нынче захочет целый день жариться в кузнице? Эх, жаль, сына у меня нет, одни дочери. Вот его бы я научил.

- Значит, если бы нашелся такой парень, ты бы его обучил? - сощурился Трофим. - А потом мы с тобой занялись бы мельницей?

- Да, - согласился Епифан. - За месяц я его обучу азам. Но это должен быть не какой-нибудь шалтай-болтай, а стоящий сильный парень, охочий до работы.

- Будет тебе такой парень, - торжественно обещал Трофим. - Скоро я его приведу и покажу тебе.

Он подумал о Канг Чоле.

Трофим за эти несколько месяцев хорошо пригляделся к молодому работнику. Неглуп, почтителен и работящ. Любую работу выполняет добросовестно, и никогда не надо ему повторять задание дважды. И быстро вникает в любое новое дело. Одно плохо - прошлое Канг Чоля окутано туманом. Кто его родители, чем он занимался в прошлом? В глубине души Трофим чувствовал, что непрост, ох, как непрост этот парень. Особенно, когда смотрит в упор и, кажется, видит тебя насквозь. Нет, не из простой крестьянской семьи он, видно, и грамоте обучен, и воинскому делу. Как он лихо вытащил Трофима тогда из трактира. А случай в сенокос, когда ночью, с первого выстрела, этот батрак сумел ранить грабителя. Огаешка рассказывал, что у Канг Чоля была жена, которую погибла от рук японцев. И что он в отместку дрался с ними и даже убил нескольких. А вдруг он и здесь захочет связаться с теми, кто создает отряды "ыйбен"? Им только и подавай таких парней, как Канг Чоль, - мигом завербуют в отряд, и тогда прощай все планы Трофима.

Но пока-то этот парень в его руках. Куда он пойдет без документов? Так что выбор правильный, и надо быстрее отправить Канг Чоля к кузнецу. Это будет тройная выгода - мельница, магазин, а теперь еще в придачу и кузница со своим кузнецом, которую надо будет переместить в корейскую деревню. Пусть русские побегают сюда.

Была еще одна выгода от этого решения, в которой Трофим никому не признался бы. Скоро должна была приехать на каникулы Елена. Из троих детей он больше всех любил дочь, гордился ею, и мечтал о ее счастливом будущем. И она стоила того. К семнадцати годам Елена стала настоящей барышней. Красива, умна, образованна. В гимназии не нахвалятся ею. Правда, своевольна немного, но это уже его, Трофима кровь. Придет время, и он выдаст ее замуж. За кого?

В этом месте Трофим всегда запинался. За кого может выдать богатый кореец-крестьянин свою красивую и образованную дочь в России? За сына купца, дворянина? Но где они - эти отпрыски корейских аристократов, и что они представляют собой здесь, на чужбине? Тоже, как мы, наверное, ковыряются в земле. А если и отыщутся такие, что заняты благородным трудом, захотят ли они породниться с крестьянским родом?

Эти мысли часто донимали Трофима. Но одно он знал твердо: замуж дочь должна выйти только за корейца. Он даже и представить не мог, чтобы у него зять был русским.

Дочери уже семнадцать лет. Не вчера ли он баюкал ее, радовал подарками и вот тебе на - уже семнадцать лет. Приедет на каникулы, а тут этот Канг Чоль. Молодой и статный. Вдруг она увлечется им? И так уже Трофим стал замечать, что сноха Глафира, сучка такая, неравнодушна к работнику. Конечно, Герасим слабоват для мужских дел, но как он, отец, может допустить, чтобы жена сына гуляла на стороне? Никак. Так что, он правильно поступит, отправив на все лето Канг Чоля к Епифану. Пусть там и живет от греха подальше.

Трофим решил поговорить с Канг Чолем после ужина. Уже стемнело, когда он вышел из дома. Окно комнатки работника было занавешено, но с боков пробивался свет.

"Интересно, чем он там занимается", - подумал Трофим с любопытством. Решил подкрасться и тихонько открыть дверь. Но та, к его великому удивлению, оказалась заперта.

"Это что еще за дела? - рассердился он и громко постучал.

- Кто там? - раздался вопрос.

- Кто может быть, как не твой хозяин? А ну-ка быстро открой дверь!

Раздался глухой стук деревянной щеколды и на пороге возник Канг Чоль.

- Ты что запираешься? - спросил Трофим.

Он вошел в помещение и окинул его внимательным взором. Кругом был чисто прибрано, инструменты сложены на полке. Постель скатана в рулон, видать, еще не собирался спать. Возле окна - верстак. На нем стоит небольшая керосиновая лампа, которую Трофим видел впервые. А уж он-то в своем хозяйстве, как говорится, знал каждый гвоздь. Перед лампой лежала тоненькая книжка.

- Чем это ты занимаешься, что держишь дверь на запоре, а? - Трофим старался говорить спокойно, хотя его так и распирало от желания вспылить. Обычно он не церемонился с работниками и, если бы не Канг Чоль, то дал бы волю чувствам. Молодой человек был нужен, а главное - удерживало инстинктивное чутье, что его грубости могут оказать неожиданный отпор.

Трофим шагнул к верстаку.

- Книжку почитываешь? - удивился Трофим, а у самого так и екнуло. Какую книгу читают тайком? Конечно же, запрещенную!

И тут он заметил, что это "Азбука" и, скорее всего, та, по которой учились его дети. Трофим облегченно вздохнул:

- Так ты русский язык учишь? Это хорошее дело. А лампу где взял?

- Петр, - спокойно ответил Канг Чоль. - И керосин тоже. Я ему денег дал, когда он ездил в Рузаевку.

Трофим понял, что работник предугадал его следующий вопрос. "Глазаст, ох глазаст", - подумал он с невольным восхищением. Злость его пропала. И он, улыбаясь, спросил:

- Ты хорошо говоришь по-русски?

Канг Чоль покачал головой и медленно ответил:

- Плохо. Я буду хорошо говорить по-русски.

- Молодец! - изумился Трофим. - Только вот зачем запираешься? Боишься, что ведьма утащит?

Канг Чоль смутился. Если бы хозяин знал, как он близок к догадке!

- Не знаю, случайно, наверное.

- Случайно, говоришь? - усмехнулся Трофим. - Ну ладно, садись, поговорить надо.

Он сел на топчан, а Канг Чоль устроился на табуретке.

- Э, как тебе у меня живется?

Уже задав вопрос, Трофим вспомнил, что не так давно уже задавал подобный вопрос.

- Нормально, - ответил с удивлением Канг Чоль.

"Да что это я так церемонюсь с ним?" - подумал Трофим раздраженно. Но продолжал в том же благожелательном духе.

- Помнишь, я тебе говорил про кузнечное дело? Ты еще согласился обучаться...

- У кого?

"Все-таки, этот парень стоит, чтобы к нему относились с уважением, - подумал Трофим. - Другой человек забеспокоился бы: почему, отчего, да смогу ли. А этот сразу - у кого?"

- У Епифана - кузнеца Рузаевки. Я с ним уже предварительно договорился. Он тебя видел в тот раз, когда мы ездили к нему, и согласен. Так что, если хочешь, то месяц-два будешь обучаться у него. Согласен?

- Да, - ответил Канг Чоль. По его лицу было видно, что предложение хозяина было принято с приятным удивлением.

"Не делаю ли я ошибки, - кольнула Трофима запоздалая мысль. - Жаль было бы потерять такого работника. Хотя, куда он денется без документов".

- Вот и договорились, - с удовлетворением произнес он. - Жить будешь у Епифана. Прямо в кузнице есть комнатка. Питаться тоже у них.

- Да? - уже явно обрадовался Канг Чоль. - Это же замечательно!

И снова Трофим подумал, что он делает ошибку. Как может человек радоваться, когда его отрывают от привычной обстановки, родной пищи? Нет, надо спросить, чему он так обрадовался?

- Почему замечательно? - вопрос был задан не без иронии. При этом Трофим внимательно смотрел на молодого работника.

- Меня будет учить кузнечному делу такой мастер, как Епифан. Я буду жить с русскими и ежедневно общаться с ними. Разве это не замечательно? - засмеялся Канг Чоль. - И когда начнется обучение?

- Завтра. Поедем после обеда.

Выйдя во двор, Трофим не сразу направился к дому. Зашел зачем-то на конюшню, погладил лошадей и кинул в кормушку охапку сена. Постоял у свинарника, прислушиваясь к сонному хрюканью свиноматки, которая на удивление всем весной принесла двенадцать поросят. Прошел мимо уснувшего птичника, такого шумливого днем. Все было объято ночным покоем и тишиной.

Уже поднимаясь на крыльцо, он оглянулся. В окошке работника все еще горел свет. И тут до него дошло - почему Канг Чоль запирался. Глафира! Эта сучка, видать, бегала к нему ночью и напугала его. Хотя, если женщина хочет, то какой мужчина устоит? Уж его-то, Трофима, точно не испугала бы никакая бестия, тем более, что жена болеет вот уже столько лет и не может исполнять свои супружеские обязанности. А этот молодой полный сил мужчина запирается на ночь! Ну, разве не чудак?

В мужском негодовании он совсем забыл, что Глафира - его сноха.

Трофим догадался верно - Канг Чоль запирался от Глафиры. Спустя неделю после сенокоса хозяин с Герасимом уехали на какое-то торжество к родне и загуляли там. Вот этим обстоятельством и воспользовалась Глафира, чтобы явиться ночью к молодому работнику.

В тот вечер Канг Чоль недолго просидел над учебником. Целый день он с дядюшкой Хоном тесал бревна для новой баньки и потому сильно намаялся. Но как бы крепко он ни спал, звук открываемой двери разбудил его. В проем проскользнула неясная фигура и застыла. Канг Чоль инстинктивно сжал ноги и поднял руки. Под головой у него был набитый шелухой ячменя валик, который можно было использовать в случае чего. И вдруг по дыханию, легкой поступи он понял, кто перед ним и спокойно произнес:

- Я же сказал, чтобы ты больше так не делала.

Глафира тут же бросилась вперед, упала на колени у его изголовья, обняла и зашептала:

- Молчи, молчи, сделай вид, будто спишь, и что тебе все это приснилось...

Канг Чоль освободился от ее рук и сел. Она снова полезла к нему. Он схватил ее за плечи и легонько потряс.

- Где же твоя женская гордость?

- Нет у меня никакой гордости, - забормотала она глухим голосом. И заплакала. - Из-за тебя, проклятого, потеряла я свою гордость... Ну, неужели тебе не хочется?

- О чем ты говоришь? Даже, если бы хотел, неужели я стал бы это делать исподтишка?

- Тогда давай уедем, убежим. Во Владивостоке живет дядя, он нам поможет. А деньги у меня есть...

Канг Чоль негромко засмеялся.

- Ну, ты сумасшедшая... Ты бы хоть спросила - люблю ли я тебя?

- Любишь, я ведь вижу, любишь...

- С чего ты взяла? - Канг Чоль покачал головой. - Нет, Глафира, я не люблю тебя.

Она замерла.

- А теперь иди, а? Я тебя прошу - иди...

- Ты врешь, - заявила она неожиданно. - Я тебе нравлюсь, но ты боишься. Ты трус! Ты не настоящий мужчина! Или... или ты не можешь?

- Да, да, - поддержал ее Канг Чоль. - Я трус, не настоящий мужчина. И не могу. А ты иди...

Он слегка подтолкнул ее.

- Нет, нет, - встрепенулась она. -Канг Чоль, прости меня. Я сама не знаю, что говорю. Обними меня, возьми... Хоть раз!..

Она потянула к нему, и ему снова пришлось оттолкнуть ее.

- Слушай, Глафира, вот если бы к тебе пришел человек, которого ты не любишь, и стал бы домогаться тебя, чтобы ты стала делать?

- Может, и отдалась бы.

- Не болтай глупостей, - рассердился Канг Чоль. - Иди!

Она встала.

- Я уйду, - в ее голосе зазвучала угроза. - Но ты еще меня припомнишь. Ты еще не знаешь, что такое оскорбленная женщина.

Она ушла, даже не подумав закрыть дверь.

На другой день Канг Чоль сделал засов и с тех пор стал запираться на ночь.

Живя в одном подворье, они не могли не встречаться. Глафира держалась холодно и надменно, и Канг Чоля это устраивало. А теперь он месяц-два вообще не будет видеть ее.

За завтраком он сообщил сотрапезникам новость.

- Ай-гу, - всплеснула руками тетушка Хон. - Как же вы будете одни жить у русских? Кто же вас кормить будет?

- Русская тетушка, - засмеялся Канг Чоль. - Жена Епифана.

- Похоже, вы рады этому, - заметил дядюшка Хон. В его голосе была грусть.

- Но я же ненадолго. Поживу месяц-два и снова вернусь. Да и Рузаевка в двух шагах, так что буду часто навещать.

- С чего это Трофим так решил? - лицо дядюшки Хона стало задумчивым. - Может, вы не поладили между собой?

- Что вы такое говорите? - напустилась на мужа тетушка Хон. - Уж такого работника, как Канг Чоль, поискать надо.

- В том-то и дело. На того, кто тащит, больше грузят. Верно, Иван?

Тот, занятый едой, только кивнул головой.

Пожилая чета явно расстроилась. Видя это, и Канг Чоль был уже не так рад предстоящей поездке. Все-таки он сильно привязался к ним.

До обеда дядюшка Хон, Канг Чоль и Петр занимались строительством. Накануне разобрали старую крохотную баньку и успели поставить бревенчатую коробку. Осталось только закончить крышу. Старый мастер выделывал дверь, а оба парня наверху стелили горбыль.

Петр уже знал о решении отца - отправить Канг Чоля к Епифану.

- Вижу, что вы очень рады, - сказал он. Стук молотков не мешал им переговариваться. - Я бы тоже с удовольствием уехал куда-нибудь. А то уже это чертово хозяйство надоело до смерти. Конца и края нет проклятой работе. Баньку переделаем, кузницу будем ставить. Потом еще что-нибудь придумает!

- Так ты же осенью в армию уходишь, - удивился Канг Чоль.

- Армия что? Там я подневольный человек, - Петр посмотрел на небо. - Хотелось бы быть свободным как вон та птица.

Канг Чоль тоже поднял голову. На фоне белых облаков парил стервятник.

- Свобода без обязанностей, наверное, тоже угнетает, - сказал Канг Чоль.

- А что такое обязанность? - голос Петра все еще был брюзжащим. - Сыновний долг, семья, дети - это все понятно. А вот вы одни, какая у вас обязанность?

- Цель. Человек ставит перед собой цель и хочет достичь ее. Так он обязывает себя.

- И что это ему дает? - скептически усмехнулся Петр. - Богатство, власть - все, что опять привязывает человека?

- Все зависит, какую цель ставит перед собой человек. Не обязательно же деньги...

- А какая у вас цель? - в ожидании ответа Петр даже перестал стучать молотком.

- Пока лишь выучить русский язык.

- А потом?

- Потом видно будет, - уклончиво ответил Канг Чоль.

- Темните, - снова застучал яростно молотком Петр. - Хотите выучить русский язык, потому что без этого вам никогда разбогатеть.

Канг Чоль с любопытством глянул на хозяйского сынка.

- А почему ты думаешь, что я хочу стать богатеем?

- Все хотят этого. Мой отец спит и видит, как бы еще больше разбогатеть. И вы этого хотите, разве не так?

- Нет, Петр. Мне об этом незачем мечтать, потому что я очень богатый человек.

- Вы? - от неожиданности тот чуть не выронил молоток.

- Да, я, - кивнул головой Канг Чоль. - Все мои друзья погибли, а я жив. Разве это не величайшее богатство?

Петр глянул на работника и глотнул слюну.

- И вы... вы мечтаете расквитаться за них?

- Я не просто мечтаю, я живу этим.

Канг Чоль произнес эти слова, сузив глаза, и таким яростным шепотом, что Петр смутился и отвел взгляд. И больше не стал задавать вопросов.

После обеда Канг Чоль быстро собрал свои вещи. Да и собирать особо было нечего: одежда, постель, книги, керосиновая лампа и "толстый японец", которого он решил тоже забрать с собой, поскольку счеты с ним были еще далеко не сведены. Пошел на конюшню выводить жеребца. И там встретил Глафиру.

- Уезжаешь? - спросила она.

Канг Чоль ничего не ответил. Взял коня под уздцы.

Галифира загородила проход.

- Неужели так и будешь мыкаться, как бездомный бродяга?

Он глянул в ее глаза, полные злой иронии, и спокойно заметил:

- Все зависит от того, что мы считаем домом. Из родного дома - не бегут. Дай пройти.

Она поняла его намек, покраснела и сразу не нашла, что ответить. И лишь, когда Канг Чоль прошел мимо, она прошипела ему вслед:

- Ты еще вернешься, и я тебе тогда покажу родной дом.

Трофим, решил воспользоваться случаем и заодно отвезти к кузнецу для ремонта старый плуг, и велел погрузить его на телегу. Когда поверх плуга Канг Чоль водрузил "толстого японца ", хозяин с удивлением спросил:

- А это что такое?

- Мешок с опилками, - ответил Канг Чоль.

- С опилками? - не поверил Трофим и пощупал. - Ну-ка развяжи его...

Тот послушно взялся за узел, но тут вмешался Петр.

- Да это для тренировок, отец. Канг Чоль подвешивает его и молотит ногами.

- Ногами? - по лицу Трофима промелькнуло какое-то воспоминание. - Ладно, оставь. Только Епифан будет смеяться. И вообще, смотри там у меня. Ишь ты, ногами учится бить по мешку. Сил много...

Канг Чоль не знал, с чего это хозяин ворчит, но чувствовал, что тот это делает не со зла. Он попрощался с четой Хонов, пожал руку Петру.

- Встретимся в субботу у Натальи, - прошептал тот и подмигнул.

Ехали молча. И лишь, когда миновали полдороги, Трофим кашлянул и примирительно сказал:

- Ты на меня не обижаешься, Канг Чоль?

- За что? - обернулся Канг Чоль.

- Ну, что отсылаю из дому, за мешок этот, - Трофим стукнул локтем по опилкам. - Я же не знал, что там... Сразу взыграло хозяйское чувство. Когда сам будешь хозяином, поймешь меня...

- Да я не обижаюсь, - успокоил его Канг Чоль. Он действительно и думать забыл про это.

- Правда? Я вспомнил, как ты того русского мужика свалил ударом ноги. Ха-ха! - повеселел Трофим и неожиданно спросил: - А кем был твой отец?

- Служащим в канцелярии правителя уезда.

- И родители живы?

- Нет. Мать умерла, когда мне было одиннадцать лет, а отец два года назад.

- Ваш род дворянский?

- Нет. Просто отец воспитывался в дворянской семье и сумел получить образование.

- А-а. Думаешь вернуться в Корею?

- Нет. Меня там никто не ждет.

- А ты слышал про отряды "ыйбен"?

- Да, - безразличным тоном ответил Канг Чоль, а сам весь напрягся. - Говорят, сейчас они все разбежались?

- Кое-какие командиры все пытаются организовать новые рейды в Корею, но у них ничего не получается. И не получится, - заявил Трофим. - Людям сейчас не до этого. Да и русские власти стали относиться строже к таким набегам.

- А вам не обидно, что Корею захватили корейцы? - как бы, между прочим, спросил Канг Чоль.

- Обижайся - не обижайся, что тут поделаешь. Я - русский подданный, крещенный, и живу по законам России. Во время русско-японской войны помогал государству, чем мог. Случись новая война, снова буду помогать. А поддерживать "ыйбен" не хочу и не буду. И тебе не советую. Ты меня понял?

- Да, хозяин, - смиренно ответил Канг Чоль.

Епифан встретил их приветливо. Помог стащить с телеги плуг. Показал комнатку, где предстояло жить Канг Чолю.

Кузница представляла собой навес, примыкающий к хибаре, где когда-то жила семья Епифана, переселившись из Псковщины. Со временем кузнец поставил большую избу, которую от прежнего жилья разделял огород.

В хибаре было две комнаты. Большую Епифан приспособил под слесарную мастерскую, а маленькую использовал под склад. В ней-то и предстояло жить Канг Чолю.

Деревянный пол оказался чисто вымытым. У стены - топчан, возле окна - небольшой стол, табуретка. Совсем как в плотницкой, но еще лучше.

Комнатка сразу понравилась Канг Чолю. Он быстро перетащил свои вещи: водрузил лампу на стол, раскатал одеяло. В дверях показались Трофим и Епифан.

- О, да ты будешь здесь жить как господин, - воскликнул Епифан. - Ко мне и не захочешь вернуться.

И сказал то же самое кузнецу по-русски. Тот добродушно засмеялся:

- Это доченьки мои прибрались. Сегодня мы с работой погодим, а вот завтра с утра пораньше попросим к наковальне. А сейчас, пожалуйте ко мне в дом...

В большой горнице Епифановского дома гостей уже ждал щедро накрытый стол.


## Глава 23

.


- Переоденься вот в это, - сказал Епифан и кивнул на стопкой сложенную одежду. Рядом стояли старые сапоги.

Канг Чоль послушно стал переодеваться. Епифан исподлобья оглядел его мускулистое тело и одобрительно хмыкнул.

Бывшие в употреблении штаны и рубаха оказались аккуратно выстиранными. Сшиты они были из какой-то очень толстой и плотной ткани, которой, казалось, износу не будет. Сверху Канг Чоль накинул видавший виды кожаный фартук. К этому наряду прилагался еще и головной убор, сделанный из войлока. Сапоги чуть великоваты, но это не беда: не плясать же в них ему.

Епифан тоже был в фартуке, но без головного убора. На лбу - лента: ею он прижал кудрявые волосы, чтобы не мешались.

Кузнец неторопливо положил в топку кусок скрученной березовой бересты, на нее положил горсть щепок. Разжег огонь и потом уже стал подкладывать полена. Когда пламя весело затрещало, кузнец высыпал сверху древесный уголь и взялся за ручку мехов. С каждым хлюпающим выдохом кожаного мешка огонь разгорался сильнее.

- Ну-ка сам попробуй, - сказал Епифан. - Спокойней, спокойней...

Доверив Канг Чолю меха, кузнец сунул в горн несколько полосок железа. На темной поверхности заготовок сначала заискрились точечки, потом они стали сливаться, придавая металлу сначала темно-малиновый окрас, а потом красный. Но и это было еще не все. Огонь-художник жаждал уподобить инородное тело своему ослепительно бело-оранжевому цвету.

Епифан длинными клещами вытянул светящую полоску, сунул ее между двумя штырями, согнул конец в виде подковы и бросил обратно в горн. То же самое он проделал с другими заготовками.

Канг Чоль внимательно следил за кузнецом. Тот снял с гвоздя готовую подкову, положил на край большой наковальни. Показал пальцем на глаза и на готовое изделие - смотри, мол, на него, когда будешь работать. Взял молот и изобразил удары. Тоже понятно, что это дело подручного.

Утром Канг Чоль уже тщательно обследовал кузницу, подержал каждый инструмент в руке. Примерил молот с железной отполированной ручкой: он показался ему не очень тяжелым. Обратил внимание на чайник, висящий на веревочке, и наполнил его свежей водой. Рядом - чистая тряпка для вытирания. Дрова сложены в углу кузницы, а готовые изделия хранятся в маленькой кладовке.

Еще в первый приезд Канг Чоля поразило, что кузница у русских и у корейцев мало, чем отличаются. Горн, мехи, наковальня, различные инструменты имели несколько иную форму, но принцип действия и предназначение были точно такими же - раскалить до восковой спелости металл и выковывать из него то, нужно.

И вот брызжущая жарким светом заготовка на наковальне. Епифан слегка стукнул молотком по кончику дужка и тут же, как бы ненароком, задел наковальню. Канг Чоль опустил молот, на то место, которое показал кузнец. Снова легкий стук молотка, но уже чуть повыше, звон наковальни и тут же эхом тяжелый удар молота. И пошло-поехало: тах-дзинь-бум, тах-дзинь-бум...

Вдруг "дзинь" не последовало, и Канг Чоль замер с поднятым молотом. Епифан кивнул:

- Правильно, если я не ударяю по наковальне, то тебе бить не надо. Понял? Давай еще...

Опять молоточек, словно ищейка, повел за собой молот, при этом каждый раз, подтверждая свою команду звонким постукиванием по наковальне.

Заготовка стала темнеть. Кузнец сунул ее в горн и тут же достал другую.

При втором заходе уже стало вырисовываться очертание подковы. Наступил момент, когда мастер сам должен довести дело до конца. Кузнец надел почти готовое изделие на круглый пирамидальный конец наковальни и подравнял края. При этом наносил удары с оттяжкой к себе, отчего бороздки двумя полукругами выступили лишь на одной стороне. Еще несколько ударов и они сгладились. Между ними оказалась канавка. И по этой канавке Епифан прошелся молотком с острым концом. Он бил, почти не целясь, левой рукой четко перемещая заготовку над отверстием в наковальне. Жало протыкало раскаленный металл насквозь, и вскоре маленькие дырочки дугообразно усеяли канавку. Оставалось лишь отделить почти готовое изделие от остальной полоски железа, что и сделал Епифан двумя ловкими ударами. Укоротившаяся заготовка снова ушла в горн, а готовая подкова, приняв еще несколько подрумянивающих шлепков, полетела в кадку с водой, где и угомонилась с шипением.

Все манипуляции с заготовкой кузнец совершал клещами, которые казались естественным продолжением левой руки. Он действовал ими лучше, чем иной кореец палочками для еды.

Канг Чоль даже не успел толком восхититься, как на наковальню легла новая алая полоска железа. И снова звон ударов огласил кузницу. Это повторялось до тех пор, пока не были использованы все заготовки.

- Отдохни, - казал Епифан и подошел к горну. Поворошил кочергой угли, сунул туда новый кусок железа. И только после этого сел на чурбак и достал кисет. По его лицу даже ни видно, что он только что отковал девять подков.

Зато Канг Чоль весь взмок. Он смахнул рукой пот с лица и жадно припал к носику чайника. Холодная колодезная вода приятно освежила.

Епифан что-то сказал добродушно, покачивая головой. И Канг Чоль понял, что тот советует много не пить. Потом показал рукой - садись, мол, рядом.

- Куришь? - спросил он и протянул кисет. Канг Чоль хотел отказаться, но потом решил - раз у русских не возбраняется младшему курить рядом со старшим, то почему бы и не попробовать. Взял кусочек бумаги, насыпал туда крупного табаку. Пальцы все еще дрожали от напряженной работы, но он кое-как справился с непривычным делом. Провел языком по краю бумажки, прикурил. И тут же закашлялся.

- Что крепок табачок? - засмеялся Епифан. - Ничего, привыкнешь.

Сам кузнец неторопливо и вкусно втягивал дым, но еще дольше выпускал его через большие четко очерченные ноздри. Светлые усы над краями губ порыжели от табака. Самокрутку он держал двумя пальцами - большим и указательным. И затягивался так, что трещал огонек.

Епифану было под сорок. Кудрявая светлая бородка и усы, как ни странно, не делали его старше. Карие глаза смотрели приветливо и чуть добродушно. Роста среднего и по телосложению не скажешь, что он обладает недюжинной силой. И лишь крупные руки сразу выдавали в нем человека, занятого тяжелым физическим трудом. В его огромном кулаке молоток казался игрушечным. Когда Канг Чоль в первый раз пожимал руку Епифану, то почувствовал, как широка и крепка ладонь кузнеца.

Вчера в доме у мастера его ожидало приятное удивление. Оказывается Марья - дочь Епифана. Она, видимо, тоже не знала, что новый подручный отца окажется знакомым. Смутилась, но по глазам было видно, что рада встрече.

Впервые Канг Чоль ужинал в кругу русской семьи. И ему очень понравилось, как они обращались друг к другу. Интонация в голосе, улыбки, взгляды - все выдавало атмосферу любви и заботы друг к другу. Очень пришлась по душе Канг Чолю жена Епифана, которую звали Катериной. Настоящая красавица с золотистыми волосами, уложенными тугим узлом на макушке. Ее большие глаза излучали мягкость, полные губы - доброту. Но особенно поразил Канг Чоля ее голос - удивительно певучий и ласковый. Не мудрено, что Марья так хорошо поет.

Младшей дочери Епифана было лет десять. Все звали ее Настенькой. Тоненькая как тростинка. Глаза такие же, как у отца - карие, смотрят на мир с неподдельным интересом.

...Перекур длился минут десять. Опять задышали мехи, выдувая из горна раскаленный жар. Снова перед глазами Канг Чоля лишь яркая заготовка и молоток, рыбкой-лоцманом, снующий впереди. И одна забота - не промедлить, ударить точно и именно с такой силой, какая требуется. Ведь от работы молотобойца зависит, как долго потом будет мастер доводить деталь до готовности. Да и для самого Канг Чоля неверный удар стоил минимум как двух дополнительных: Епифан тут же поворачивал заготовку, и молоток строгим звоном командовал исправить ошибку.

Этот молоток даже снился в первое время Канг Чолю. Маленький и юркий он так и сновал перед глазами, указывая не только место удара, его силу, но и направление оттяжки.

Напряженную работу прервал темноволосый парень, приехавший на лошади без седла.

- Здорово, дядя Епифан, - весело поздоровался он с кузнецом и обвел взглядом Канг Чоля. - А это кто? Уж не примака ли взяли в дом?

- Да будет тебе, Афоня, - чуть насмешливо сказал Епифан. - Что там у тебя?

- Подковка слетела.

Канг Чоль понял, что парень что-то спросил о нем. А когда кузнец назвал того Афоней, то сразу вспомнил, что именно про него упоминал Петр как о первейшем драчуне деревни. И с любопытством оглядел посетителя.

Ростом он был действительно не выше Канг Чоля. Плечи кажутся очень широкими из-за тонкого стана. В каждом движении чувствуется кошачья ловкость. Заметив, что его разглядывают, вскинул голову.

- Ты чего уставился, тунгус? Русского человека не видал?

В его словах сквозил явный вызов, а в серых глазах плясали дерзкие и веселые огоньки.

- Какой он тебе тунгус, паря? Это Чоль, кореец. Учится у меня кузнечному делу.

- Кореец или тунгус мне то что. Чего он уставился на меня? Я ведь могу и по морде врезать...

-Ты чего пристал к нему? - строго прикрикнул Епифан. - Идем, Чоль, покажу, как надо подковывать лошадей.

Они вышли из навеса. Лошадь была старой и неухоженной. Кузнец привычными движениями проверил поочередно все копыта и выпрямился. Его лицо выражало недовольство.

- Так у тебя же все в порядке, Афоня.

- Неужели, дядя Епифан, - с деланным изумлением воскликнул парень. - Вроде правая передняя того...

- Кончай дурака валять. Скажи, чего явился?

- Хотел посмотреть на этого тунгуса. А то мне Мариша все уши прожужжала.

- Какая Мариша? - удивился кузнец.

- Да дочь ваша, дядя Епифан.

- Я тебе сейчас покажу Маришу! - рассердился Епифан и шагнул к Афоне. - А ну марш отсюда немедленно!

Тот в деланном испуге поднял руки, но глаза при этом смеялись.

- Напужали, ох напужали, дядя Епифан. Все ухожу.

Афоня с разбегу вскочил на лошадь, которая от неожиданности присела. И прежде, чем уехать, еще раз обжег взглядом Канг Чоля.

- А этому тунгусу скажите, чтобы и близко не подходил к Марише. А то я ему ноги повыдергиваю.

- Иди, иди, балабол.

Парень хлестнул лошадь по шее концом поводьев, и та с места рванула в карьер.

Они вернулись в кузницу, и Епифан, видно, счел нужным объяснить, зачем приезжал этот парень.

- Ухаживает он за Маришей, фу ты, за Марьей, понятно? Парень хороший, но балабол?

- Ухаживает? - с вопросительной интонацией повторил Канг Чоль непонятное слово.

- Ну... ухлестывает. Нравиться ему Марья, понимаешь? Афоне нравится Марья...

И Канг Чоль понял, для чего приезжал парень. Чтобы взглянуть на него. Интересно, откуда он узнал? Если от Марьи, то они, значит, встречаются. А вот что он говорил ему, Канг Чолю? Вроде не угрожал, но какие-то вызывающие нотки в голосе явно были. Да и прищуренный взгляд много чего значил. А так парень понравился.

-Так что ты, Чоль, будь осторожен. Афоня может тебя, - тут Епифан ткнул в Канг Чоля сначала пальцем, а потом кулаком, - поколотить. Ты не улыбайся, он серьезно это может сделать, с него станется. Что-что, а драться он мастер. Эх, если бы к работе было столько рвения...

Последние слова кузнец произнес с невольным сожалением.

- Ну, давай за работу.

До обеда в кузнице побывали еще два посетителя. Один из них, тщедушный, борода клинышком, возраста неопределенного и одежда в заплатках, принес сломанную косу.

- Почини, Епифанушка, а то без косы никак невозможно, - стал просить он. - Только денег сейчас у меня нет, я тебе их потом занесу.

Кузнец осмотрел обломки и покачал головой.

- Приварить невозможно. Я тебе лучше другую дам, - сказал он и вынес из кладовки новую косу.

Мужик принялся униженно благодарить его.

- Ладно, ладно, чего уж там. Занесешь деньги, когда будут...

Когда тот ушел, Епифан взял обломок косы, потрогал лезвие и показал подручному большой палец.

- Металл - во! Работа златоустовских мастеров. Эх, какую косу сгубили... Ну, да ладно, ножи из него хорошие получатся...

Потом пришла полная пожилая женщина. Несмотря на летний день она была одета в теплую кофту. Принесла самовар и показала, где протекает. Голос у нее оказался на удивление басистым и тоже просительным.

- Завтра приходи, Василиса. Сделаю, обязательно сделаю. Сейчас некогда, видишь, сколько работы.

- А энто кто такой, чернявенький?

- Помощник он мой. Ну, ты иди, иди...

Обедали в кузнице. Узелок с едой принесла Настенька. Расположились прямо за наковальней, постелив тряпку. И никогда еще русская еда - хлеб, щи, соленые грибочки не казались Канг Чолю такими вкусными. Запивали еду квасом - кислым и бодрящим напитком. Он чем-то напоминал корейскую бузу, который готовят из перебродившего риса.

В узелке оказались еще два куска от вчерашнего пирога, который был испечен в честь гостей. Когда его подавали на стол, Трофим еще сказал: "Вот это русские готовят по праздникам или когда приходят дорогие гости. Каких только пирогов нет - с мясом, капустой, грибами. А бывают и сладкие пироги с различными ягодами. Есть даже такая русская пословица - красна изба не углами, а пирогами".

Петр говорил, что Марья из богатой семьи. Действительно, достаток в доме Епифана чувствовался, но назвать его богатым было бы большой натяжкой. Да и где это видано, чтобы человек разбогател, работая в кузнице? Но трудовая жизнь хороша тем, что не оставляет время для зависти и лени. "Ничто не иссушает душу человека так, как страсть к богатству", - эти слова отца Канг Чоль запомнил на всю жизнь.

После обеда долго не раскачивались, поскольку в горне уже томились несколько заготовок. На сытый желудок тяжело было начинать, но вскоре Канг Чоль вошел в ритм и даже не заметил, как подошел к концу рабочий день.

Когда очередная деталь полетела в кадку с водой, и Епифан сказал: "Шабаш", Канг Чоль не понял. Кузнец засмеялся:

- Все, на сегодня хватит. Ша-баш. Как умоешься и переоденешься, приходи вечерять. Не понял? При-ходи кушать...

- Спасибо, - кивнул Канг Чоль. - Я приходи ужинать.

- Точно. Только надо говорить - не приходи, а приду. Я приду ужинать.

- Я приду ужинать.

- Вот теперь сказано по-русски.

Канг Чоль решил сходить на речку и искупаться. Еще утром, делая пробежку, он облюбовал там одно место, довольно уединенное и глубокое.

Несмотря на начало июня вода была очень холодной. Но зато усталость как рукой сняло. Поскольку до ужина было еще время, решил пройтись по Рузаевке.

Деревня, как и говорил Петр, действительно состояла из трех улиц, которые сходились к центру. А там - площадь, белая церквушка и три больших дома. Один из них был Натальин. Тогда в сумерках Канг Чоль не очень хорошо разглядел его, но сейчас сразу узнал по палисаднику.

Улица, в конце которой жил Епифан, была шире, чем другие. И дома здесь выглядели солиднее. А всего их Канг Чоль, пока дошел до центра, насчитал семнадцать. Увеличил эту цифру втрое, и получалось, что в Рузаевке приблизительно пятьдесят-пятьдесят пять хозяйств. Значит, всего двести с лишним человек. По корейским меркам это была очень большая деревня.

Людей на улице было мало. Встретил лишь двух женщин, который глянули на него с нескрываемым любопытством, да возле одних ворот на скамейке сидели старик со старухой. По площади проехалась телега: худой востроносый парень сердито понукал лошадь.

Канг Чоль уже собрался повернуть назад, как из соседней улицы показалось стадо коров. Они брели медленно и важно, поминутно мыча. Словно извещали о своем прибытии. Достигнув площади, передние коровы убыстрили шаг, а потом и вовсе заспешили. Показавшийся пастух еще больше заторопил их, хлестко щелкнув пару раз длинным кнутом. Словно выпалил из пистолета. Если бы Канг Чоль не поддался в сторону, то животные могли его запросто сбить с ног и затоптать. И что удивительно, каждая корова целеустремленно неслась к своему двору, где их уже ждали открытые ворота. За ними суетливо бежали телята, стараясь не отстать от своих маток.

Мгновение и площадь опустела. Пастух тоже куда-то исчез. Лишь местами дымились коровьи лепешки.

"Что значит дом родной, - подумал неожиданно с грустью Канг Чоль. - Даже скотина его знает".

В доме Епифана стол уже был накрыт для ужина, но никто еще не садился. Ждали его. Канг Чоль с виноватым лицом застыл у двери.

- Проходи, проходи, Чоль, - радушно сказал Епифан. - Садись вот сюда... Отныне это твое место. Катерина, можешь подавать щи.

За ужином он впервые увидел, как произносят молитву. И это ему понравилось. Он, конечно, не понял ни единого слова, но то, что люди не сразу набросились на еду, а нашли минутку обратиться к своей душе, произнести что-то важное прежде, чем степенно взяться за ложки, вызывало уважение. Невольно вспомнилось, как нетерпеливы корейцы, особенно, за обеденным столом. Бывает, не успеют еще всех обнести едой, как первые уже встают, поев. Будто на пожар спешат.

После молитвы Епифан налил в стаканчики самогону. Один преподнес жене, а другой протянул Канг Чолю.

- За твой первый день в кузнице, - сказал он, подняв чарку. - Чтобы вышел из тебя настоящий кузнец!

Вся семья приветливо улыбалась ему, заставив смутиться от нахлынувшего теплого ответного чувства.

Прошло несколько дней.

Канг Чоль уже вполне освоился в кузнице, определил круг своих обязанностей, который постоянно расширял по собственной инициативе. Прочищал горн от золы и с вечера заготавливал топливо. Следил, чтобы всегда была свежая вода. Стирал утиральники. В конце дня складывал инструменты и готовые изделия, а затем тщательно убирал кузницу.

С работой тоже ладилось. Научился орудовать не только молотом, но и клещами. Под присмотром Епифана уже дважды сам менял подковы у лошадей, и каждый раз кузнец одобрительно кивал головой. Ковал ножи, серпы, ухваты и топоры.

Вчера целый день ремонтировали косилку. Привез ее Глеб, который, как уже все в Рузаевке, знал, что у кузнеца новый помощник-кореец.

- Здорово, Чоль, - приветливо поздоровался он. - Слышал, что ты здесь робишь. И как тебе тут?

- Хорошо, - улыбнулся в ответ Канг Чоль. На этого высокого русского парня нельзя было смотреть без восхищения.

- Афоньку видел? - спросил он. - Ну, Афоня, он приходил сюда?

- Да, Афоня ходить сюда.

- Вот, вот. Теперь он везде хвастает, что припугнул тебя, - и видя, что его не понимают, помахал кулаками. - Сказал, что... если... ты... прибли-зишься к Ма-рье, то.. он... те-бя изо-бьет. По-ко-ло тит, понимаешь?

Канг Чоль засмеялся. И тоже помахал кулаками.

- Я... Афоня... по-ко-ло-тит.

-Ты? - удивился Глеб. - Да ты знаешь, как он дерется. Я, - тут Глеб ударил себя по груди, - могу его поколотить, а ты...

Он покачал головой.

- Глеб, чему ты учишь парня? - вмешался Епифан. - А Афоньке передай, если он Чоля тронет, то пусть лучше мне на глаза не попадается.

- Я передам, но Афонька все равно его где-нибудь да подловит. С него станется.

- Пусть попробует. Да и Чоль тоже не слабак.

- Главное в драке не сила, а смелость. Помню, на масленице...

- Ты лучше помоги Чолю приподнять косилку, Глеб, а я подложу камень. Ну, взяли, раз-два... Смелость... Все вы смелые - семеро на одного.

Когда Глеб ушел, Епифан спросил:

- Ты, вижу, многих уже знаешь в деревне. С Глебом-то где познакомился? Ну, где Глеба повстречал? Видел?

- Наташа... дом.

- А-а, у училки Натальи Сергеевны. Хорошая девушка. И Глеб хороший. А Афонька, балабол...

По утрам Канг Чоль по-прежнему делал свои упражнения - бегал, бился с невидимыми противниками, и ногами отделывал "толстого японца", которого подвесил на сук дерева, растущего прямо за кузницей. И мечтал своими руками выковать настоящий меч.

Обычно его завтрак состоял из крынки молока и солидного ломтя ржаного хлеба, дополненного куском мяса или сала, яйцом или красной икрой. От молока, правда, в первое время сильно бурчало в животе. Ведь Канг Чолю никогда раньше не доводилось пить его регулярно и в таком большом количестве.

К "Азбуке" он еще не притрагивался, но запомнившиеся за день слова аккуратно заносил в тетрадку и заучивал по утрам. В его памяти их уже значилось свыше ста, но Канг Чоль еще не умел распоряжаться ими как следует.

Была суббота. После обеда поработали еще часа два, как Епифан отложил молоток.

- Шабаш, - сказал он и, поймав удивленный взгляд Канг Чоля, пояснил: - Сегодня суббота, банный день. Банька сегодня, понимаешь? Мыться будем.

И показал руками, как будет мыть свое тело.

- Банька, - повторил Канг Чоль. Это слово ему было знакомо. - Мыться банька.

- Вот, вот. А ты будешь мыться в баньке, Чоль? Ты... будешь... мыться... в баньке?

- Я будешь мыться в баньке...

- Буду, понимаешь? Я буду мыться в баньке. Повтори!

- Я буду мыться в баньке.

- Молодец! - похвалил Епифан и, уходя, добавил: - Настенька тебя позовет.

Канг Чоль залил горн водой и прибрал в кузнице. Поскольку впереди предстояла банька, то на речку идти смысла не было. Он ополоснул лицо и решил позаниматься русским. Постелил на широкую наковальню тряпку и разложил учебник и тетрадь.

В "Азбуке" он видел рисунок, на котором была изображена девочка, купающая куклу. Канг Чоль нашел эту страницу и стал читать вслух:

- Маша купает куклу.

Маша - это Марья, только уменьшительное. Удивительны все-таки русские имена. Наталья - Наташа, Дарья - Даша. Еще ее звали Дашенька. Епифан - Епифанушка. Глеб - Глебушка. А вот Настя почему-то Настенька. Наверное, все зависит от имени и от того, какое оно - мужское или женское.

Потом - почему "купает"? Я буду мыться. А тут "купает". А-га, когда кто-то кого-то моет надо говорить "купает".

- Маша купала куклу.

Купала, купала... Это же прошедшее время, поскольку в следующем предложении есть слово "будет".

- Маша будет купать куклу.

Итак, в трех предложения одно и то же слово имеет разное окончание: купает, купала, купать. Так ведь в корейском, испанском и французском - тоже есть временные окончания. Но как это все запомнить?

Так, посмотрим следующее предложение.

- Коля идет домой. Коля шел домой. Коля пойдет домой...

Увлекшись, Канг Чоль не сразу, заметил, что кто-то вошел в кузницу. Он поднял голову. Перед ним стояла Наталья. На ней цветастом платье и соломенная шляпа. В руке она держала плетенную из ивы корзиночку с полевыми цветами.

- Вот проходила мимо и решила заглянуть, -сказала она, улыбаясь. -Мне Маша сказала, что вы работаете с его отцом.

Канг Чоль медленно привстал и пожалел, что не переоделся в чистую одежду.

-Вы что меня не узнаете, Чоль? Я - Наталья. Помните, вы приходили с Петром?

Он был уверен, что понял смысл ее слов. Но как сказать это?

- Да, - сказал он. - Я ...был твой дом.

- О-о, у вас неплохо получается. Так, чем вы тут занимаетесь? - подошла она ближе и взяла тетрадку. - У вас хороший почерк, Чоль. И "Азбука" есть у вас! Хотите, я буду учить вас русскому языку? Не поняли? Я... буду... учить ... вас. Хотите?

- Да, - еще не веря в свою догадку, выдохнул Канг Чоль.

- Приходите ко мне по вечерам. Сегодня тоже. Придете?

- Я иду... тебе ... домой.

- Ну, вы какой молодец! - похвалила Наталья. - Сегодня, хорошо?

- Я иду сегодня... тебе домой.

- Обязательно. Я скажу Маше, и вы вместе приходите.

Она ушла легкой и стремительной походкой.

Какая милая, приветливая девушка. И, видно, очень образованная. Даже Канг Чоль различает разницу между ее речью и речью, скажем, того же Глеба. Хочет учить его русскому языку. Это же здорово!

Пришла Настеньки и сообщила, что банька освободилась.

Канг Чоль слышал и от матери, и от дядюшки Хона о русской парной. Что на раскаленные камни плещут воду и от пара температура поднимается такая, что без привычки долго не вытерпеть. А русские еще хлещут себя вениками. А потом, если дело происходит зимой, выбегают на улицу, в чем мать родила, и ныряют в снежный сугроб. Или в ледяную прорубь.

У Трофима, конечно, тоже есть банька. Но она такая, какая бывает у корейцев. Кипяток из чана разбавляют холодной водой и моются. Это сейчас он вознамерился построить баньку такую же, как у русских.

Парная, куда вошел Канг Чоль, оказалась маленькой комнаткой, пропахшей влажной сосной. Левую часть занимала печка-корыто с крупными камнями, на правой стороне расположились нары. Было горячо, но терпимо. На полу стоял деревянный тазик с водой. В ней мочился березовый веник с мелкими листьями.

Канг Чоль взял черпак, искусно выдолбленный из цельного куска липы, набрал воду и плеснул на камни. Раздалось злое шипенье, и тут же его обдало влажным жаром. Он плеснул еще и еще раз. На минутку все обволокло паром. Дышать стало трудно, а тело покрылось прозрачными каплями. Он прошел к нарам и сел. Сердце бешено колотилось, вены на руках вздулись. Любое движение обжигало тело, и поэтому Канг Чоль старался сидеть неподвижно.

Спустя какое-то время стало легче: то ли он привык к жаре, то ли температура спала. Все тело зачесалось. Он взял веник и стал хлестать себя. Было больно и сладостно: будто отдираешь корочку от почти зажившей раны, испытывая при этом нестерпимый зуд.

Из-за мальчишеского любопытства взял и плеснул еще воды на камни. И чуть не задохнулся. Решил сосчитать до двадцати, но на пятнадцати не выдержал и выскочил из парной и облил себя холодной водой.

Это было замечательное ощущение. Из горячего парной попасть под струю холодной воды. Словно тысячи иголок прокалывали кожу, давая ей возможность свободно дышать.

Канг Чоль решил сделать еще один заход в парную.


## Глава 24


Вопреки утверждению Трофима, что русские без самогона жить не могут, Канг Чоль заметил: в доме Епифана пьют не часто и только по какому-нибудь поводу. Так было, когда он с хозяином приезжал в гости. В день его первого трудового крещения в кузнице. В третий раз графинчик появился за ужином в субботу.

- Как говорил Суворов, после баньки - укради, но выпей, - сказал Епифан, протягивая Канг Чолю стаканчик. - Если не хочется, то пригуби чуть-чуть...

Слово "чуть-чуть" было знакомо, и Канг Чоль последовал совету, отпив лишь небольшой глоток.

Кузнец же залпом опрокинул стаканчик, крякнул и потянулся к капусте. Лицо его после баньки помолодело и подобрело. Волнистые волосы, борода были аккуратно пострижены и причесаны, отчего он стал удивительно похож на Иисуса Христа, чье изображение, похоже, хранится в каждом русском доме.

На душе у Канг Чоля было спокойно и хорошо. Словно он, чистый и умиротворенный, сидел в кругу родной семьи, где каждый излучал друг к другу тепло нежности и любви.

За едой обычно переговаривались мало. Вначале Канг Чоль думал, что их стесняет присутствие чужого человека, но вскоре понял, что так принято за столом, где сидит глава дома. Если он молчал, то остальные тоже молчали. В случае надобности говорили шепотом. При этом ими двигала не боязнь хмурого взгляда или окрика, поскольку невозможно было представить Епифана, разгневанного на жену или дочерей вообще и, в частности, из-за такого пустяка. Немногословность за столом была своего рода почитанием кормильца семьи, которое существует и в корейских домах. Главе семьи полагается самое удобное и почетное место за столом, ему сначала подают чашку супа, а потом уже остальным. И, наконец, он первым начинает трапезу. Не говоря о том, что на родине Канг Чоля существуют еще и другие признаки почитания - отдельный столик, лучшая посуда и самая вкусная еда.

Правда, сам Канг Чоль вырос в семье, где не придерживались старинного корейского обычая - раздельного питания мужа и остальной семьи. И сам он, когда женился, садился за стол только с женой и никогда не думал, что ей положено молчать, пока он что-нибудь не скажет.

Как бы там ни было, в доме кузнеца ему еще ни разу не было тягостно. Даже если вкушали еду молча, то все равно все пе-ре-го-ва-ри-ва-лись друг с другом - взглядами и улыбками.

Когда Канг Чоль ужинал с епифановской семьей в первый раз, то, поймав полный любопытства взгляд Настеньки, сидящей напротив, решил разыграть ее. Как раз подали гречневую кашу. После первой ложки он перекосил лицо, будто в рот попало нечто несъедобное. Девочка замерла, глаза ее испуганно округлились. Канг Чоль медленно задвигал челюстью, потом быстрее. Проглотил и всем своим видом изобразил удивление - о-о, а это оказывается вкусно.

Настенька прыснула смехом, и мать со старшей дочерью тут же обеспокоено глянули на нее, а потом на Канг Чоля. Но он уже ел, как ни в чем не бывало. С тех пор между ним и девочкой завязалась за столом игра, и каждый раз она ждала от него очередного представления.

Мастером таких розыгрышей был Ман Гир. Со смеху можно было умереть, когда он изображал едока, которому на зуб неожиданно попал камешек. Начинал гоняться за ним пальцем по всему рту: при этом щеки надувались то с одной стороны, то с другой. А, в конце концов, оказывалось, что все уже давно в желудке. В другом представлении он находил воображаемый злосчастный камешек, со злостью разглядывал его, а потом яростно дробил зубами, проглатывал и удовлетворенно хлопал по животу. Ман Гир был неистощим на выдумки. Но особенно ему удавался номер слепого едока. Однажды он превзошел себя, устроив полный разгром, а под конец и вовсе опрокинув обеденный столик. При этом на лице у него было такое тупое недоумение, что зрители так и катались по полу от неудержимого хохота.

Конечно, многое из того, что показывал Ман Гир в кругу друзей, Канг Чоль не мог повторить в доме Епифана. Да и таких способностей у него не было. Но сегодня он придумал собственный номер.

В конце ужина он подмигнул Настеньке и принялся гоняться ложкой за скользким соленым грибочком. Остальные уже знали о его представлениях, но старалась не подавать виду. Хотя потом с удовольствием присоединялась к смеху девочки. Пару раз Канг Чолю удавалось зацепить добычу, но трясущиеся руки тут же упускали ее. Он изобразил негодующее лицо, пожевал губами, а потом, хитро улыбнувшись, достал из рукавов заранее приготовленные палочки. С их помощью он ловко схватил грибочек, отправил его в рот. И тут же спрятал палочки. И продолжал, как ни в чем не бывало, есть.

Вся семья дружно засмеялась.

- Дядя Чоль, покажите еще раз, - попросила Настенька. - Ну, пожалуйста...

- И то верно, - поддержал ее просьбу Епифан. - Покажи еще раз, Чоль.

Канг Чоль достал снова палочки и оглядел стол. Посередине стоял деревянный ковчежец с остатками соленой капусты. Он протянул руку и подцепил тоненькую красную соломку моркови. Ему было неловко демонстрировать то, что было присуще каждому выходцу из Юго-Восточной Азии. Ну, кому в Корее пришло бы в голову восхищаться, тем более, хвастать этим?

- Это же надо, придумать такое, - покачала головой Катерина. - Я бы с голоду умерла, заставь меня есть так.

- А, может, голод как раз и заставил бы тебя быстро научиться, - улыбнулся Епифан.

- Но их-то не голод заставлял, - возразила супруга. - Ложкой так удобно и привычно.

- У них тоже есть ложки, - сказал Епифан. - Только не деревянные, а бронзовые. Они ими суп хлебают, а вот рис варенный и закуску берут палочками.

- Как в иных домах вилками, - добавила Марья.

- Вот-вот, - кивнул Епифан.

- Когда мать работала прислугой, я видела, как едят в господском доме, - глаза Катерины оживились воспоминанием. - Для каждого едока кладут три ложки, три вилки, ножи. Что чем брать - ни в жисть не сообразила бы!

- Так этому учат с детства, мама, - засмеялась Марья.

- Всему можно научиться, - назидательно изрек глава семьи. - Что умеет один, то же сумеет другой.

- И ты тоже, папочка, можешь научиться есть палочками? - спросила Настенька.

- Могу, - заявил Епифан. - Вот сейчас Чоль мне покажет и я смогу. Чоль, ты мне покажи...

Канг Чоль не понимал, о чем говорят за столом, но чувствовал, что разговор вертится вокруг палочек. И когда Епифан обратился к нему, подкрепляя свои слова красноречивыми жестами, то сразу догадался, о чем тот просит. Канг Чоль вытянул растопыренную правую руку ладонью вверх, положил на нее одну палочку таким образом, что она оказалась в тисках из трех пальцев: верхнюю часть зажал указательным и большим, а чуть ниже подпер безымянным. Потом пристроил к ней напарницу: теперь уже обе палочки оказались зажаты тремя пальцами - большим, указательным и средним, сложенными в щепотку. И стал показывать, как надо ими действовать.

- Так, понятно, - сказал Епифан. - А теперь я попробую.

Он точно так же, как показал Канг Чоль, пристроил палочки в своей громадной руке и пошевелил пальцами. Концы сходились не совсем уверенно, но вполне могли подцепить что-нибудь. Кузнец тоже потянулся к ковчежцу.

- Видали! - торжествующе воскликнул он, подняв палочки с зажатым между ними пучком соленой капусты. - И я его сейчас, ам...

Под одобрительный смех он отправил капусту в рот.

- Еще, еще раз, папочка, - стала просить Настенька, но Епифан не стал рисковать.

Тогда девочка сама решила попробовать. Только на третий раз ей удалось зацепить две или три соломинки капусты, но и те выпали, когда она подносила их ко рту. От досады она даже прикусила губу. Но вскоре ее звонкий смех снова звучал громче всех.

Еще было светло, когда Канг Чоль вернулся в свою каморку. Взялся, было за учебник, но вскоре отложил его в сторону. Лег на топчан, закинув руки за голову. Спать не хотелось, хотя в предыдущие дни стоило только прикоснуться к подушке, как засыпал мгновенно. Вся неделя была посвящена одной цели, как можно быстрее освоить новую работу. Даже его тренированному телу было нелегко целый день махать молотом.

Он, конечно, не собирается всю жизнь работать кузнецом. Что его ждет впереди - неизвестно, но пока все представляет острый интерес. С Епифаном - полное согласие и понимание даже без слов. Как повезло, что судьба свела с таким человеком. А семья Епифана? Недаром говорят, каков муж - такова и жена. И дети.

Канг Чоль вспомнил ужин и улыбнулся. Какие славные люди! Простая деревенская семья, а сколько чуткости и заботы. В ее кругу даже забываешь о том, что ты из другого роду-племени. Но это, конечно, потому, что он - один в кругу русских. Был бы рядом другой соплеменник, то различие во внешности все время бросалось бы в глаза.

Или представить, что в Корее, в его доме, жил бы русский. Как бы ты и твоя семья воспринимали его? Несомненно, что все время ощущали бы присутствие человека иной национальности.

Это же надо сделать так, чтобы русский и кореец были так непохожи цветом кожи, волос, глаз и очертаниями лица. Нравится ли ему внешность белых людей? Канг Чоль задал себе этот вопрос, заранее зная ответ: да, нравится. Сначала они казались ему все на одно лицо, а почему - непонятно. Скорее, корейцев труднее различить друг от друга, потому что у всех черные волосы и карие глаза.

Красивы ли русские? Красива ли Марья, ее мать и Настенька? Канг Чоль перебрал в памяти еще других знакомых из числа русских. Ни чье лицо не оттолкнуло, не вызвало отвращения, наоборот, только притягивало. Несомненно, русские - красивые люди, высокие, хорошо сложенные. Не то, что корейцы - низкорослые, зачастую с непропорционально короткими по отношению к туловищу ногами.

Он вспомнил Ми Ок, ее лицо, улыбку, голос. Да, он считал жену очень красивой, всегда любовался ее внешностью, всегда желал ее. Бедная Ми Ок, где сейчас пребывает твой дух и каково ему на том свете? Прости, что я не часто вспоминаю тебя!

В глубине души Канг Чоль знал, что, как бы счастливо он ни жил с Ми Ок, были у него однако моменты, когда он чувствовал легкую неудовлетворенность. Да, она была хорошей и заботливой женой, нежной матерью, но не раз он ловил себя на мысли, что с ней не о чем поговорить, как о семье, домашних делах. В такие моменты Канг Чоль вспоминал мать, и сопоставление двух женщин всегда заставляло почему-то вздыхать и сожалеть о чем-то. А иногда супружество с Ми Ок казалось ему ирреальностью, что в будущем его ожидает другая жизнь с другой женщиной. Эта женщина часто являлась в мечтах, и он часами беседовал с ней. И о чем бы он ни говорил, она всегда понимала его. А сама была не только образованна и умна, проницательна и чутка, но и непредсказуемо таинственна.

Конечно, он старался ничем не выдать себя. Да и сама Ми Ок никогда не догадалась бы о тайниках его души. Никогда! В этом Канг Чоль почему-то был уверен, и почему-то именно эта уверенность удручала больше всего.

И вот нет Ми Ок, и он чувствует вину за то, что не так часто вспоминает ее.

И ты прости меня, мой маленький Чоль Су. Что потерял тебя в Китае и не сумел найти. Каково тебе среди чужих людей, не болеешь ли ты, не обижают ли тебя?

При воспоминании о Чоль Су душа тонко и привычно заныла. Ах, если бы он был рядом! Доведется ли когда-нибудь найти его?

Мысль о сыне заставила вспомнить Сун Хи. Бедняжка, тоже потеряла своего ребенка в Китае. Как она иступлено отдавалась ему в ту последнюю ночь перед расставанием! Любил ли он Сун Хи? Не знаю, но так было жаль ее, и так хотелось тепла и ласки женщины.

Интересно, а какова русская в такие моменты? Он невольно представил, как обнимает рослое тело с высокой грудью, и на мгновение ему стало жарко.

"Э-э, перестань", - велел он самому себе и тут же вспомнил, что сегодня суббота.

Канг Чоль рывком присел. Надо же, забыл в последний момент. Весь день помнил, что вечером он приглашен к Наталье. И Петра почему-то нет, ведь обещал зайти пораньше. Но, видимо, еще рано, хотя в комнате уже совсем сумрачно. В тот раз они в это время только тронулись в путь. Надо зажечь лампу, а то Петр может подумать, что его нет дома.

Фитилек мгновенно вспыхнул от поднесенной горящей спички. В каморке сразу стало уютней. Канг Чоль снова прилег.

Петр, конечно, совсем освоился среди русских. И его больше тянет к ним, нежели к соплеменникам. Наверное, и жениться хочет на русской. Но захочет ли русская девушка выйти замуж за корейца? Даже если захочет, как воспримут ее родители? А Трофим? Скорее всего, будет противиться, но не настолько, чтобы стоять насмерть. Его отношения с Петром не такие, какие бывают между отцом и сыном в Корее. Там по-прежнему все решает волеизъявление родителя.

У русских, судя по всему, то же самое. Хотя такой человек, как Афоня, вряд ли уступит даже отцу. Уйдет из дому, но сделает по-своему. Настоящий мужской характер! А вот как поступила бы Марья, если захотела бы выйти замуж за Афоню, а родители против? Чувствуется, что Епифан не очень-то привечает парня, был чем-то недоволен, когда говорил о нем. Но, может, русские отцы все так реагируют на тех, кто ухаживает за их дочерьми? Все-таки здешние нравы не такие строгие, как в Корее: там и представить невозможно, чтобы парень и девушка могли свободно встречаться до женитьбы, проводить время на вечеринках, подобной той, что была в доме Натальи. Но такая свобода импонирует Канг Чолю.

Интересно, а какой будет человек, которого изберет Наталья? Ясно, что ни один из деревенских парней, какой бы он ни был удалец, не подойдет. Канг Чоль был уверен в этом, потому что чувствовал - она из другого мира. Из мира, где красота человека воспринимается только как единство физических и духовных качеств.

Канг Чоль чувствовал сердцем, что он и она - из одного мира. Потому что они могут понимать друг друга. Эх, если бы не языковой барьер, о чем бы только они не говорили!

Все-таки, какая она добрая и отзывчивая. Не поленилась зайти в кузницу и пригласить его. И такая привлекательная, что хочется все время смотреть на нее. А имя какое ласковое - Наташа, Наталья, Натали...

Кстати, почему все еще нет Петра?

Канг Чоль встал и подошел к окну. Но за стеклом была лишь темень. Он накинул пиджак и вышел на улицу.

Луны не было, но в просветах между облаками блестели звезды. Где-то вдалеке чуть слышно играла гармошка.

Канг Чоль отошел от кузницы и оглянулся. Маленькое светящееся окошко придавало дому на отшибе сиротливость. Но еще большую сиротливость чувствовал его жилец, разглядывающий из темноты свое одинокое обиталище.

"Может, Петр просто забыл зайти ко мне, - подумал Канг Чоль, но тут же отверг это предположение. - Наверное, что-то случилось дома, и он не смог прийти. Но что могло случиться?".

Он решил сам пойти к Наталье.

Ночная улица была пустынна, и звук шагов казался громким. Канг Чоль быстро дошел до площади и с радостью убедился, что окна большого дома приветливо освещены.

Оказалось, что в гостях у Натальи лишь Марья и Даша. Они разглядывали фотографии. Ему стало неловко, но еще большей неловкостью было бы сразу повернуться и уйти. Девушки радушно откликнулись на его приветствие, хозяйка показала на стул.

- Садитесь, Чоль.

- Нет. Спасибо. Я, я, - сказал он и похолодел, поскольку внезапно забыл слово, которое объяснило бы его отказ присесть. И Наталья могла не так понять его. Не зная, что делать, Канг Чоль нагнулся к ней и, чтобы только ей было слышно, прошептал по-французски: - Книга...

Ее брови удивленно вскинулись. Боясь поверить, что правильно поняла его, переспросила по-русски:

- Книга? Вы хотите посмотреть книги, Чоль?

- Да, да, - закивал он громко и облегченно. - Я посмотреть книга.

- Идемте, - встала она. Из двух ламп, что горели в комнате, взяла поменьше и направилась в другую комнату. Канг Чоль последовал за ней.

Это был небольшой кабинет. Большую часть площади занимали стол и два шкафа, сплошь набитые книгами. Канг Чоль замер. Потом медленно подошел к шкафу, вытащил наугад книгу и осторожно погладил ее. Когда он оглянулся, Наталья увидела в его глазах неподдельное ликование. И ей тоже невольно передалось его состояние.

Но ее занимало и другое: она не совсем была уверена, что Канг Чоль произнес слово "книга" именно на французском языке. Спросить же его прямо ей почему-то казалось бестактным. Этот молодой кореец не знал русского, но это не означало, что он вообще неграмотен и необразован. Как воспитанного человека выдают манеры, так и умного - взгляд. За время работы в школе она имела дело с сотнями детей. И всегда тот, кто обладал смышлеными глазками, преуспевал в учебе. Человек может притупить взгляд, но сделать его умным, если он туп и необразован, невозможно.

Именно такое отношение к Канг Чолю не позволило ей отмахнуться от, казалось бы, нелепейшей мысли, что этот переселенец-батрак может знать французский язык. И поэтому решила проверить свою догадку с чисто женской хитростью.

- Смотрите и то, что вам понравиться, отложите, - сказала она и быстро спросила по-французски: - Вы меня поняли?

- Ви, - ответил он машинально, продолжая разглядывать книгу. И тут же понял, что выдал себя. Вскинул голову, словно мальчишка, застигнутый врасплох.

- Чоль, оказывается, вы знаете - французский язык, - сказала она с упреком. А за что упрекала она и сама не знала.

- А я и не скрывал этого, - ответил он. Глаза его снова стали печальными. - Просто я не знал, что с вами можно изъясняться по-французски.

Наталья изучала французский язык в гимназии и не ограничивалась лишь учебной программой. Много и упорно занималась самостоятельно, но ей всегда не хватало практики. Особенно, когда она приехала в Рузаевку. Если бы не редкие встречи с Игорем, не письма и книги, то и недолго было бы совершенно забыть с таким трудом выученный язык. И вдруг оказалось, что этот молодой кореец совершенно свободно владеет французским. Правда, говорит несколько витиевато и с чуть заметным акцентом. Но это не беда. Главное, они могут теперь общаться! А ведь она не раз испытывала сожаление, что между нею и этим человеком, у которого такие умные и печальные глаза, лежит языковой барьер.

- Если бы вы знали, Чоль, как мне хотелось встретиться с человеком, знающим французским. И я так рада, что этим человеком оказались вы!

Она произносила его имя, чуть растягивая: Чо-оль. Точно как его мать, когда звала по-французски.

- Я тоже, Натали, - сказал он.

Они и не заметили, что встали на одну ступень в обращении друг к другу.

- Теперь я знаю, что вы выучите русский очень быстро. И я вам буду очень и очень помогать. Итак, чтобы вы хотели выбрать в моей библиотеке?

- Я рвался сюда в надежде, что у вас может оказаться русско-французский словарь.

- Ваши надежды оправдались, - сказала со смехом Наталья. - Вот вам русско-французский словарь.

Словарь был небольшого формата, но за счет мелкого текста очень объемный.

- Прекрасно! - воскликнул Канг Чоль. - А теперь вы сами порекомендуйте мне какую-нибудь интересную увлекательную книгу на русском. Чтобы я не смог оторваться от нее ни вечером, ни ночью.

Она сразу поняла, каким образом хочет изучать русский Канг Чоль.

- Я думаю, вам лучше всего подойдет книга Александра Дюма "Граф Монте Кристо". Вы читали ее?

- Увы, я только слышал о ней. Насколько я помню, это история о моряке, который долгое время провел в тюрьме, а потом, совершив побег, стал мстить своим обидчикам.

- У меня есть издание и на французском языке, - радостно объявила Наталья. - И вам следует прочитать сначала оригинал, чтобы следовать своей методе изучения русского.

- Рад, что вы поняли, каким образом я хочу быстро овладеть русским. Но я хотел бы заполучить сегодня сразу оба издания, - сказал довольным голосом Канг Чоль.

- Конечно, конечно, - кивнула она и через минуту положила на стол две довольно увесистые книги. - Вот вам первые тома книги. А теперь идемте пить чай, и я скажу девушкам...

- Натали, я хотел просить вас, чтобы вы никому не говорили о моем знании французского. Мы живем среди крестьян, которым будет трудно понять и принять корейца-переселенца со знанием европейского языка. Мне просто повезло в жизни, что именно в нашей деревне миссионерами из Франции была создана школа. Так что войдите в мое положение и...

- Я поняла вас и никому не скажу, - обещала Наталья. - Но чай мы все равно пойдем пить. Как вам понравилось в прошлый раз мое варенье?

- Оно было замечательным.

- А после чая мы снова придем в библиотеку и поболтаем. Вы не против, Чоль?

- С удовольствием. Тем более у меня есть кое-какие вопросы по грамматике русского языка.

- О-о, вы хотите прямо с места в карьер.

- У меня нет времени. Через месяц я должен вернуться в дом Петра. Кстати, вы не знаете, почему он не пришел сегодня?

- Он говорил, что должен съездить с отцом в Никольск за сестрой. Вы видели его сестру Елену?

- Нет, но наслышан.

- Она своеобразная. Молода, наверное, красива по корейским канонам красоты. И вы, скорее всего, влюбитесь в нее.

В ее словах едва заметной ноткой прозвучала грусть.

- У корейцев не принято говорить о таких вещах вслух, - проговорил Канг Чоль. - Даже на французском. Тем более - с прекрасными девушками, умеющими не только готовить превосходное варенье, но и угощать им.

- Да вы оказывается большой льстец, мсье Чоль, - засмеялась Наталья. - Ну что ж, надо оправдывать ваш комплимент. Идемте пить чай...

Мария и Даша, закончив рассматривать фотографии, тихо беседовали о чем-то.

- Девушки, уберите все со стола, - скомандовала веселым голосом Наталья. - Будем пить чай. Чоль, помогите мне занести самовар.

Снова как в тот раз появилась красивая чайная посуда, вазочки с вареньем, тарелка с сушками и крохотные ложечки. Посередине занял свое место блестящий круглый самовар.

Наталья оживленно хозяйничала за столом.

- Чоль, попробуйте сушки, и если у вас крепкие зубы, то, возможно, и разгрызете их. Марья, а ты что сидишь, скромница? Давай я тебе наложу варенье. Вот так...

Видно, у нее был необычный вид, так как подруги удивленно переглядывались. Наконец, Даша не выдержала и с улыбкой спросила:

- Наталья, ты сегодня такая радостная. Получила весточку от Игоря?

- Да, - улыбнулась она и бросила мимолетный взгляд на Канг Чоля. - Я получила сегодня замечательную весточку.

- И он приедет сюда?

- Кто?

- Как кто? Игорь Владимирович...

- Ах, Игорь... Да, да, он непременно приедет. Что-то вы сегодня вяло пьете чай...

Если Дашу удивило возбужденное состояние Натальи, то Марью обеспокоил вид Канг Чоля. Он был спокоен и сдержан как обычно, только глаза как-то странно блестели. Таким она еще его не видела, и это непонятно почему встревожило ее. Ведь Чоль совсем не знает русского языка: он, как немой, который вызывает жалость и сочувствие, и потому кажется, что его может обидеть любой. Чувства Марьи были сродни чувствам старшей сестры. И они подсказывали ей, что между Натальей и Чолем что-то произошло, в результате чего учительница так оживленна, а у парня-корейца необычно блестят глаза. Неужели Наталья обидела его? Обидела и радуется... Надо увести домой Канг Чоля.

- Марья, - донесся до нее голос Даши. - У Натальи, оказывается, через две недели день ангела. Вот повеселимся... Может, и ее жениха увидим. Мне так хочется взглянуть на эн-того ох-фицера и отдать ему честь.

Девушка шутливо поднесла два сжатых пальца к виску.

Наталья засмеялась, и ее смех показался Марии неестественным. И вся она - возбужденно-веселая, словом, не такая, как обычно, вызывала неприязненное чувство. Обидела Чоля и радуется....

- Марья, ты совсем не пьешь чаю. Он у тебя, наверное, давно остыл. Дай сюда чашку, я тебе налью горячий...

- Нет, нет, - отказалась Мария и, глянув прямо в глаза Натальи, сказала: - Мне пора домой.

Наталья с Дашей стали уговаривать посидеть еще, но та была настроена решительно.

- Уже поздно, а я обещала маменьке придти вовремя. Чоль, ты меня проводишь до дому?

Услышав свое имя, Канг Чоль поднял голову. Он сразу понял: Марья недовольна чем-то, собралась домой, а подруги уговаривают ее остаться. И она хочет, чтобы он подтвердил, что ей надо идти.

- Да, - сказал он и продолжал спокойно сидеть.

Марья встала и вопросительно глянула на Канг Чоля. И только тут до него дошло, чего она хочет от него. Он с сожалением посмотрел на Наталью и прочитал в ее глазах то же самое.

- Чай. Спасибо, - согнул голову в поклоне Канг Чоль и заспешил за Марьей, которая уже направилась к двери.

На улице она спросила его:

- Чоль, что у вас случилось с Натальей? Она тебя что-то сказала?

Он не понял ее и покачал головой.

- Ну и слава богу, - сказала она. - Она тебе нравится?

Канг Чоль снова покачал головой.

- Ох, обманываешь ты меня, Чоль. Она... она так смотрела на тебя... Смотри, Чоль, ты ей - не ровня. Она гимназию закончила, языки знает. А ты по-русски двух слов связать не можешь. Посмеется она над тобой...

Марья еще что-то говорила увещевательным тоном, но Канг Чоль не старался понять ее, поглощенный собственными мыслями.

Вот и нашлось окошечко в мир русского языка. Почему ему даже не пришло в голову, что Натали может знать французский язык? И как это, оказывается, восхитительно понимать друг друга! Так много интересных вещей, о которых можно поговорить, узнать. Она поможет ему овладеть русским, а я... я сделаю все, что она скажет.

И тут Канг Чоль вспомнил, что забыл взять книги и словарь. Не беда, подумал он, главное, что книги эти есть и никуда не денутся. Машинально отметил раза два блеснувший впереди красный огонек: кто-то курил там, а потом то ли бросил, то ли спрятал окурок в ладони.

- Ой, кто это? - испуганно воскликнула Мария и схватила Канг Чоля за локоть.

Из темноты выступили три фигуры, явно поджидающие их. Бледный свет луны не давал разобрать лица, но было видно, что это молодые парни. Их позы - а они стояли полукругом - явно таили угрозу. Средний из них был пониже ростом, и в его фигуре было что-то знакомое. Но Марья узнала его раньше:

- Афоня, это ты?

- А кто же еще? - ответил тот с веселым вызовом. - Красивенько гуляете...

- Тебе что нужно? - в голосе девушки послышались строгие нотки. - Делать больше нечего, как пугать прохожих...

- Мне нужен твой тунгус. Хотим поговорить с ним. Верно, ребята?

Его напарники весело заржали и подтвердили:

- Ага.

- Вот я скажу отцу, и он покажет тебе тунгуса, - заявила Мария. - А ну пропусти нас.

- Тебя пропустим, а твоему кавалеру сейчас намнем бока.

Канг Чоль с интересом слушал их перепалку. Парни стояли в метрах четырех от них и пока не делали попыток приблизиться.

- Какие храбрецы, втроем на одного, - язвительно усмехнулась Мария. - Ты пропустишь нас или нет?

- С тунгусом надо поговорить, - упрямо повторил Афоня. - Запросто могу и один на один.

Он презрительно выцедил сквозь зубы струйку слюны.

Канг Чоль мягко, но решительно убрал руку Марьи и шагнул вперед. Девушка испуганно зашептала:

- Не ходи, не ходи, Чоль! Они тебя побьют...

- Еще как побьем, - подтвердил тот, что стоял справа. - Ну, что встал? Давай...

- Афоня, - обратился к заводиле Канг Чоль миролюбивым тоном, - ты - один, я - один. Пойдем туда?

Парни опешили на миг.

- А что, пойдем, - принял вызов Афоня. - Сейчас я его, ребята, быстренько отмордую.

Марья снова схватила Канг Чоля за руку и стала тянуть назад.

- Не надо, Чолюшка, побьет он тебя. Афоня, не смей!

Но тот никак не отреагировал на девичий окрик. Канг Чоль освободил руку и внушительно сказал:

- Мария, шабаш. Иди дом.

- Нет, нет, я буду стоять здесь!

- Хорошо. Афоня, пойдем, - Канг Чоль первым направился к центру площади.

Он слышал, как русский парень сказал своим дружкам: "Стойте здесь" и поспешил за ним. На мгновение ему захотелось оглянуться, но он пересилил себя. Афоня не был похож на человека, который может коварно напасть сзади.

Отойдя шагов тридцать, оба без слов встали лицом друг к другу. Первым нарушил молчание Афоня.

- Чего встал, тунгус? - спросил он. Тон его голоса снова был вызывающим. - Ну, вдарь, вдарь меня...

Канг Чоль улыбнулся. Он в полной мере понимал состояние русского парня. Одно дело - начать драку в пылу ссоры, другое - отойти в сторону и, как бы ни с того, ни сего, начать биться на кулаках. Корейские парни тоже в таких случаях распаляют себя и предлагают противнику ударить первым. Канг Чоль не стал облегчать Афоне задачу, поскольку было интересно, как тот все-таки затеет потасовку.

- Трусишь да, тунгус? Вот как задам тебе, - Афоня шагнул и сделал угрожающий замах рукой.

Стоящая напротив фигура даже не шелохнулась. Это несколько озадачило парня, и он снова стал раззадоривать себя:

- Что стоишь как столб, тунгус? Небось, в штаны наложил от страха? Я тебе говорил, чтобы ты не приближался к Марье? Говорил, что ноги повыдергиваю? Так, на вот, получай!

На этот раз он взмахнул рукой по-настоящему, целясь в ухо. Это был резкий боковой удар, которым Афоня не раз оглушал в драке противника. Но кулак лишь разрезал пустоту, зато кисть руки больно ударилась о выставленный локоть. И тут же нападавший почувствовал резкий толчок пятерней прямо в лицо, от чего голова откинулась назад, а в шее что-то хрустнуло.

Афоня отступил назад, задыхаясь. Фигура напротив снова застыла неподвижно.

- Ах, ты так да, гад! - с яростью закричал драчун и ринулся вперед, стараясь схватить Канг Чоля за грудки. Но руки снова ощутили тревожную пустоту, а глаза на секунду потеряли из виду соперника. Он не успел остановиться, как сильный толчок в спину заставил его упасть на четвереньки и унизительно спешно перебирать всеми конечностями, чтобы не распластаться.

Афоня чертыхнулся, вскочил и снова изготовился к драке. Он прижал кулаки к груди и медленно стал приближаться к застывшей фигуре. Молчаливая неподвижность Канг Чоля начинала пугать и заставляла лихорадочно соображать. Как же дотянуться до головы этого тунгуса? Никогда ему не доводилось драться с таким странным противником. И вдруг он услышал спокойный и тихий голос, в котором прозвучали миролюбивые нотки:

- Афоня, шабаш...

- Нет уж, тунгусская морда, - прохрипел Афоня. Самолюбие не позволяло ему остановиться. - Ну, чего встал? Вот идол корейский...

Он стал обходить Канг Чоля кругом, с удивлением замечая, что тот по-прежнему стоит неподвижно. И лишь, когда Афоня зашел почти за спину, соперник сделал прыжок с полуоборотом и вновь оказался лицом к противнику.

"Вот это да", - невольно поразился Афоня и закружил в обратную сторону. И снова легкий прыжок с полуоборотом.

"Сейчас я тебя поймаю", - подумал Афоня. И когда в очередной раз Канг Чоль приземлился после прыжка, бросился ему под низ, чтобы, схватив за ноги. Но пальцы снова ощутили пустоту, и на этот раз толчок последовал не в спину, а прямо в зад, отчего он был вынужден ткнуться лицом о землю. От досады Афоня стукнул кулаком по земле. С этим чертовым корейцем невозможно драться, он не знает правил и у него какие-то странные приемы.

Афоня встал и уже не стал снова лезть в драку. Отряхнул руки и спросил с возмущением:

- Эй, ты, где научился драться таким макаром? В Корее что ли?

В его голосе не было прежней злости.

- Афоня, шабаш? - спросил Канг Чоль.

- Шабаш, шабаш, кореец чертов. Днем ты мне покажешь, как это у тебя получается. Хорошо?

- Хорошо.

- Но к Марье не лезь, понял?

- Понял, понял.

- То-то. Ну, пошли к ребятам.

Завидев их, Марья бросилась навстречу и испуганно спросила.

- Чоль, он тебя не очень?

- Хорошо, хорошо, - стал успокаивать ее Канг Чоль, но она испугалась еще больше.

- Хорошо? - воскликнула она. - Афоня, уж я тебе...

- Да не трогал я его, - стал оправдываться тот. - Так, поговорили между собой. Не веришь? А ты посмотри на своего корейца - нос не разбит, глаз не опух. Чего тебе еще?

Дружки Афони засмеялись. Один из них насмешливо бросил:

- Может, мне побить его?

- Ладно, успеешь, - оборвал его Афоня. - Пошли, ребята. А ты, Чоль, помни, что я сказал. Хорошо?

- Хорошо, хорошо, - заулыбался Канг Чоль.

- Вы и в правду не дрались, Чоль? - стала допытываться девушка, когда они зашагали к дому.

- Нет, - ответил он.

- А что он сказал тебе?

Канг Чоль засмеялся:

- Он сказал... Он сказал - Марья очень хорошая девушка.

- Да ну тебя, Чоль. Я тебя серьезно спрашиваю, а ты... Вот балабол, Афонька...

Но, судя по голосу, она была довольна.


## Глава 25


- А-игу, Канг Чоль пришел! - воскликнула тетушка Хон и обратилась в глубину дверного проема: - Ебо, выходите быстрее. Посмотрите, кто пришел!

Но еще раньше дядюшки Хона из задворок выскочил Гром. Пес несся с визгом и прямо с разбегу вскинул передние лапы на грудь Канг Чоля. Толчок был так силен, что тому пришлось сделать шаг назад. Человек и животное закружились, весело и громко изъявляя свою радость.

- Совсем обезумела от радости собака. И целует, и облизывает, - смеялась тетушка Хон, не замечая, как из "пагади"* (* Посуда, сделанная из высушенной тыквы-долблянки) сыпется корм, который она несла цыплятам.

Показался дядюшка Хон. На лице - приятное изумление.

Канг Чоль подошел к старикам, поклонился и поздоровался:

- Здравствуйте? Хорошо ли пребывали за это время?

- О-ня. Ну, а у тебя как, все нормально?

- Е-е, все нормально?

- Не болел ли?

- Не болел, дядюшка Хон.

- Что же ты стоишь у порога? Давай, быстрее заходи в дом.

- Может, мне надо поздороваться сначала с хозяином? - предположил Канг Чоль.

- Нет его. Позавчера уехал с Петром в Никольск за дочерью. Сегодня должен приехать. Так что, заходи. Мы как раз собирались завтракать...

- А я уже завтракал.

- Даже если и завтракал, все равно поешь с нами.

- Кормят ли тебя хоть нормально? - заботливо спросила тетушка Хон.

- Конечно, - улыбнулся Канг Чоль. - Вот это вам.

Он протянул небольшой узелок, который принес с собой.

- А что это? - старушечьи глаза сверкнули любопытством.

- Это вкусная вещь. Жена кузнеца дала на дорогу.

- Значит, надо было съесть в дороге, чем тащить сюда, - упрекнула тетушка Хон. - Сразу видно, что похудел за это время.

Канг Чоль снял обувь и вслед за дядюшкой Хоном взошел на "ондоль" и сел, скрестив ноги. Возле стены спал Иван, лежа на боку и поджав колени.

- Этому лишь бы поспать, - добродушно заметил старик и шлепнул Ивана по заду. - Эй, вставай, уже утро.

Тот никак не среагировал на побудку.

Дядюшка Хон подмигнул Канг Чолю:

- А сейчас, посмотри, как он мигом встанет, - и громко крикнул: - Вставай, а то мы весь завтрак съедим.

Иван тут же присел, протер глаза и, увидев Канг Чоля, удивленно открыл рот.

- Иди быстрее умывайся, пока не подали завтрак, - и когда тот вышел на улицу, задумчиво проговорил: - Вот действительно счастливый человек. Лишь бы поспать, да поесть...

- И вы, дядюшка Хон, завидуете такому счастью?

Старик глянул искоса на Канг Чоля и усмехнулся:

- Если бы был животным, то, верно, завидовал бы...

Тем временем тетушка Хон уставила низенький столик едой. Обычно переносил его с кухни на "ондоль" Канг Чоль, хотя старуха каждый раз ворчала, что и сама может сделать это. Вот и сейчас Канг Чоль поспешил к ней на помощь и ожидал услышать знакомое ворчание. Но она ничего не сказала, лишь с бесконечной нежностью наблюдая, как парень легко, словно перышко, перенес столик от очага на середину комнаты.

Знакомая неприхотливая еда - каша из чумизы, соевый суп с картошкой и "кимчи" из свежей капусты и огурцов. Как у русских - хлеб, щи да та же самая капуста, только приготовленная по-другому. В маленькие чашечки наложены еще салат из папоротника и маринованный чеснок.

- Надо же, пришел Канг Чоль, а подать нечего, - сказала с сожалением тетушка Хон. - Но, тем не менее, ешьте с аппетитом.

- Что может быть лучше соевого супа, - весело успокоил ее Канг Чоль. - Вам тоже приятного аппетита...

Он последовал примеру Ивана, который положил кашу в чашку с супом, перемешал и стал есть. После первой ложки воскликнул:

- Очень вкусно!

- И все это время питался русской едой? - полюбопытствовала старуха.

- В русском доме, какая может быть еда кроме русской? - покосился на нее дядюшка Хон.

- Да я знаю, - засмеялась супруга. - Просто хотела спросить, по душе ли она Канг Чолю?

- Сытная, ничего не скажешь. Утром, как скушаешь чашку с гречневой кашей да ломоть хлеба и, действительно, сыт до обеда. Но очень скучал по корейской еде.

Он не кривил душой - ему действительно не раз хотелось и каши, и соевого супа.

- Своя еда - есть своя еда, - изрек многозначительно дядюшка Хон. - А как насчет ремесла кузнеца? Многому научился?

- Немного научился. Могу подкову выковать, скобу, серп...

- Даже серп? - ахнула тетушка Хон. - А как к тебе относятся в семье кузнеца? Кормят ли вовремя или только работать заставляют?

"Как к сыну", - хотел ответить Канг Чоль, но ревнивые нотки в заботливом вопросе старухи, заставили сдержаться.

- Все нормально, - улыбнулся он. - Ну, а вы как тут?

- Так, по-прежнему, - равнодушно ответил дядюшка Хон. - Дочку сегодня привезут и будут день и ночь ублажать ее, словно нечто особенное. Не понимают того, что образование без воспитания мало чего стоит.

- Ну что вы говорите? - упрекнула супруга дядюшку Хона. - Елена хорошая девушка.

Старик промолчал, но по его лицу было видно, что он сильно в этом сомневается.

- Давай, я еще супу налью? - предложила старуха. - И Ивану тоже.

- Только немного, я же говорил, что уже завтракал, - согласился Канг Чоль. Он был сыт, но хотелось доставить удовольствие тетушке Хон.

В конце завтрака на столе появился нарезанный на четыре доли большой кусок пирога.

- О, это действительно русская еда, - оживился дядюшка Хон. - А начинка какая?

- Не знаю, - сказал Канг Чоль.

Старик покосился на Ивана, который разом отправил свою долю в рот, и осторожно откусил.

- С грибами сделано, вкусно. А вы чего не едите?

- Что-то не особенно хочется, - призналась его супруга, но взяла пирог. Отломила кусочек и отправила в рот, подставив снизу ладонь.

Иван потянулся за другой долей.

- Слушай, - сказал ему дядюшка Хон, - ты же съел свой кусок...

- Ничего, ничего, пусть ест. Наверное, нравится ему, - засмеялся Канг Чоль.

Старик махнул рукой.

- Для него что вкусно, что невкусно - разницы нет. Лишь бы живот набить.

В это время за дверью раздался женский голос:

- Тетушка Хон, вы дома?

- Да, - ответила старуха, вставая. - Глафира пришла. И что ей надо?

- Учуяла кошка запах мяса и пришла, - произнес дядюшка Хон и усмехнулся. Канг Чоль смутился - намек был слишком прозрачен.

Тетушка Хон не успела шагнуть к выходу, как дверь открылась, и на пороге возникла Глафира. На ней - нарядное платье, красивые сапожки. Лишь белый платок, повязанный на манер русских замужних женщин, несколько диссонировал с ее общим праздничным обликом.

- О, у вас оказывается гость, - с улыбкой сказала она и сощурила взгляд. - Это случайно не Канг Чоль?

- Да, Канг Чоль, - простодушно подтвердила тетушка Хон.

- Непохоже что-то, - засомневалась Глафира. - Канг Чоль не такой...

- Как? - удивилась старуха, и только тут до нее дошло, что хозяйская сноха ломает комедию. В ее глазах мелькнула улыбка. - Действительно, ты права, это не Канг Чоль...

- Вот я и говорю, - подтвердила Глафира, не отрывая от Канг Чоля свой откровенно-радостный взгляд. - Канг Чоль-то похож на дурачка, а этот вполне нормальный человек. Хотя погодите... Где-то я видела его... Точно, как же я сразу не признала Канг Чоля!

- А я говорю, что нет, - покачала головой старуха. - Этот человек - двоюродный племянник мужа моей троюродной сестры.

Она так легко и свободно выговорила многоступенчатую степень мнимого родства, что все изумленно уставились на нее.

- Да? - в голосе Глафиры прозвучало сомнение. - Может, гость выйдет на улицу, чтобы я могла убедиться в своей ошибке... Э-э, уважаемый гость, не выйдете ли вы на минутку?

- Думаю, в этом нет надобности, - неторопливо ответил Канг Чоль. - Наверное, мне лучше других известно, кто я. Прошу прощения, но я действительно двоюродный племянник мужа троюродной сестры тетушки Хон.

- Да? - растерялась Глафира. - Ну... извините тогда. А то у нас жил такой дурачок Канг Чоль, уж очень вы на него похожи... Он такой непутевый и бродит, небось, где-то сейчас голодный и оборванный. Если вы встретите его, бедненького, пусть возвращается домой. Здесь ему хоть миску жидкой каши, да подадут...

- Если встречу, то обязательно передам, - согнул голову Канг Чоль и не стал поднимать ее, пока Глафира не вышла, хлопнув дверью.

Первым не выдержал дядюшка Хон. Не разжимая губ и потому издавая какие-то булькающие звуки, он весь затрясся в неудержимом смехе. И тут же захихикала его супруга, стыдливо прикрывая рот рукой. Никогда еще Канг Чоль не видел, чтобы старики так смеялись.

После завтрака дядюшка вышел на улицу покурить. Канг Чоль увязался за ним. Не успели они присесть на завалинку, как прибежал Гром и, обласканный, улегся у ног.

- Куришь? - спросил дядюшка Хон, набивая трубочку табаком.

- Когда как. Особенно не тянет, - ответил Канг Чоль. - Вижу, баньку совсем закончили. Пробовали купаться?

- Вчера обновили, - не спеша сказал старик. - Хорошая банька получилась. И как тебе живется у русских?

- Хорошо. Очень душевная семья.

- Русский по-прежнему учишь? Разговариваешь?

- Чуть-чуть, - ответил по-русски Канг Чоль. - Очень трудный язык, но интересный. А у вас что нового? Каковы виды на урожай?

- В этом году будет отменный урожай. И весна не запоздала, и дожди вовремя идут. Скоро начнем уборку овса. Иван сейчас пасет деревенское стадо. Многие корейцы стали держать коров, вот и решили нанять двух пастухов. День на поле спит, день дома, - усмехнулся старик.

- А вы сегодня, чем будете заниматься?

- Особых дел нет. А ты что, хочешь поработать? Не надо. Поди, за неделю умаялся в кузнице-то... И нравится тебе кузнечить?

- Да, нравится. Настоящая мужская работа. Огнем и молотом можно выковать что угодно. Но, - Канг Чоль обвел взглядом большой двор, - я соскучился по крестьянской работе. Хочется, что-то поделать неторопливо. Пойду переоденусь.

- Отдыхал бы лучше, - попытался снова отговорить дядюшка Хон, но Канг Чоль уже направился в сторону своей бывшей каморки.

Переодевшись, он первым делом зашел на конюшню. Привычный запах навоза, сена, конского пота защекотал ноздри. За две недели его отсутствия, видно, ни разу не убирались здесь. Стойла были пусты: лошади в поездке, а быки и корова на выпасе. Канг Чоль закатал рукава, штанины брюк и взялся за уборку. Тишина и одиночество располагали к размышлениям.

Увлеченный делом он не сразу заметил, как в конюшню вошла Глафира. С минутку она наблюдала, как он работает, а потом насмешливо бросила:

- Я вижу, ты без навоза жить не можешь...

Он невольно вздрогнул и оглянулся.

- Так и будешь всю жизнь ковыряться в дерьме. А с виду неглупый человек.

Она говорила в своей обычной манере, но сквозь насмешливый тон явно пробивались ласковые нотки.

- Но ты же сама только что говорила, что я дурачок, - заметил Канг Чоль. Он хотел перейти в другое стойло, но она загородила проход.

- Подожди, Канг Чоль... Неужели ты совсем не рад встрече со мной?

- Почему не рад? От кого еще услышишь такие правдивые слова о себе?

- Обиделся?

- Дурачки не обижаются, - засмеялся Канг Чоль. - Дай пройти...

- А вот не пущу, - заявила она. - Что ты будешь делать? Навозом измажешь?

- Ну что за глупости болтаешь, Глафира! И вообще, что тебе нужно?

- А то ты не знаешь? - с болью воскликнула она. Казалось, она вот-вот заплачет. Тихо прошептала: - Если бы ты знал, как мне хотелось тебя увидеть. А тебе... Ты хоть раз думал обо мне?

- Нет, Глафира, - чувствуя панику в душе, поспешил с ответом Канг Чоль. - Дурачки не думают. Тебе, наверное, лучше уйти, а то пропитаешься навозным духом...

- Не твоя печаль и забота. Я, я живу, как в дерьме. И откуда ты взялся на мою голову! К тебе женщина пришла, молодая и интересная, а ты... Может, ты перед хозяином выслуживаешься? Вот, мол, я какой, даже в выходной день сам пришел и работаю. Думаешь, он, - тут Глафира осеклась. - Ах, вот ты зачем пришел сегодня? Хочешь Ленку увидеть! Думаешь, понравиться ей и зятьком заделаться...

Весь этот всплеск женского негодования и ревности Канг Чоль встретил с холодным любопытством, скрестив руки на груди и разглядывая в упор пылающее от ярости лицо Глафиры.

- Скажешь, что я не права? Ты... ты ведь действительно за этим пришел?

- Да, - бесстрастно ответил Канг Чоль. - Увидеть дочь Трофима, увлечь ее, жениться на ней и стать хозяином. День и ночь думаю над этим. Такой вот - негодяй. Все, ты - довольна? А теперь - уходи!

Глафира хотела что-то сказать, но лишь махнула рукой. Повернулась и направилась к выходу.

Канг Чоль перешел в соседнее стойло. Но прежнее настроение исчезло. А как было хорошо возиться в тихой конюшне после недельного грохота кузницы. Чертова женщина! После нее и запах навоза стал резче. Действительно, почему ему неймется в кои веков выдавшийся выходной день? Неужели он как собака, которая не может без ошейника, и сама возвращается к неволе. Как раб, не представляющий свою жизнь без рабской доли?

Но работа - не под палкой, конечно, - обладает удивительной свойством успокаивать, увлекать. К концу уборки Канг Чоль уже тихо напевал песенку.

Он вышел во двор. Солнечный день был чуть душноват: если не будет ветерка, то обязательно хлынет дождь. Канг Чолю захотелось дождя - после грозовых раскатов и бушующего ливня чувствуешь во всем теле такую свежесть.

Из трубы трофимовского дома валил густой дым: видно, там сейчас варили, жарили и парили. И все женские силы брошены туда. Канг Чоль прошел между свинарником и конюшней на огород, где возился дядюшка Хон. Старик, присев на корточки, тяпкой пропалывал грядки. Его старенькая соломенная шляпа покачивала в такт равномерным взмахам руки.

Еще весной, когда Канг Чоль работал с дядюшкой Хон в огороде, тот показывал, где, что и как сажать. Тогда еще трудно было представить, что и как произрастет: голый участок напоминал пустой холст, куда художник только-только начал наносить штрихи, которые должны выявиться под воздействием солнца и воды. И вот перед Канг Чолем - ожившая картина во всей своей зеленой красе.

Огород занимал сотки три и был поделен на десятки участков с определенными видами культур: между некоторыми из них - узенькая межа, по которой можно ходить. Грядки вскопаны, словно по шнуру, и в зависимости от того, что в них посажено, имеют различия в ширине. Так, под кукурузу они - широки и высоки, и растения, посаженные в шахматном порядке, уже вымахали на полметра и своими широкими листьями касались друг друга.

Сплошной стеной встала соя: для этой культуры теснота - первейшее дело. Никакой сорняк не сможет расти рядом с ними, а сами они, соперничая друг с другом, растут лучше. Соя очень любит влагу и потому под нее отведена карта с краю, чтобы можно было поливать отдельно.

Ровной беспрерывной строчкой прямо по остренькому гребню струятся ростки лука - придет время и будет сделано прореживание: слабую рассаду безжалостно выдернут. То же самое ожидает и посевы редьки, а пока курчавая ботва так и рвется вверх. Чеснок уже начал кое-где выбрасывать стрелки - эта культура ранняя, поскольку сажают ее еще осенью.

Огурцы капризны, любят влагу и пригорок. Поэтому им отведено место возле канавки. А вот тыква рассажена вдоль деревянной ограды, чтобы могли они оплетать ее и ползти наверх. Со временем ее тонкие стебли станут такими крепкими, что смогут удерживать на весу даже десятикилограммовые плоды.

Корейская капуста, салат занимают небольшие участки. По мере употребления освободившуюся площадь снова засевают и тем самым обеспечивают постоянный запас этих свежих овощей.

Особо надо отметить перец, о котором дядюшка Хон сказал, что это первейшая огородная культура для корейца, самая бесхлопотная, выносливая и благодатная на заботу и внимание. А ведь без перца невозможно представить корейскую кухню: его едят в свежем, пареном, жареном виде, кладут в супы, жаркое, салаты. Не говоря уже о красном растолченном перце. Едят и листья, которые обрывают осенью и хранят в соленом виде.

Соя, перец и чеснок будут произрастать в огороде у корейца до тех пор, пока его кухня не претерпит радикальных перемен. Но в мире самые приверженные к своей еде - азиаты.

Есть в огороде культуры, которых не часто увидишь в Корее. Например, морковь, белокочанная капуста, укроп, хрен. Они посажены, чтобы ублаготворять вкусы Елены: дочь хозяина, когда приезжает на каникулы, требует подавать русские блюда. По этому поводу дядюшка Хон выразился так:

- Стыдится она корейской еды. Как-то зашла к нам в хибару и воротит нос - фи, мол, все пропахло соевым соусом. Как может человек так измениться. В детства во всю уплетала соевые супы, а сейчас, видишь ли, стыдится...

Канг Чоль подумал, а есть ли у русских такая еда, с таким запахом, что для корейца была бы неприемлема. И не мог вспомнить. Взять соленое сало. Уж на что оно, казалось бы, чуждо азиату для восприятия, а есть можно, поскольку пахнет чесноком.

Глядя на произведение дядюшки Хона, Канг Чоль невольно вспомнил огород Епифана, через который он ежедневно ходил на ужин. Там тоже кое-что посажено, но как-то странно. В одном месте - картошка, в другом - лук, в третьем - капуста. Возделанные клочки, как островки посреди моря сорняков, которые, естественно, не оставляют в покое своих окультуренных собратьев. Но ни разу Канг Чоль не видел, чтобы епифановская семья ковырялась в огороде: их и представить с тяпкой в руках было трудно, да и тяпки у них в хозяйстве, скорее всего, нет. Хотя глава семьи делает их десятками на продажу.

Канг Чоль подошел к дядюшке Хону и стал с соседних грядок выдергивать сорняк. Старик бросил на него одобрительный взгляд: ему особенно нравилось в этом парне то, что тот никогда не будет сидеть без работы и ждать указаний, а сам всегда находит дело и незамедлительно приступает к нему. И еще он заметил, что в присутствии Канг Чоля, его часто тянет на разговор. То ли потому, что слушатель был благодатный, то ли возраст уже был такой, когда человеку необходимо с кем-то делиться своими размышлениями.

- В мире нет ничего, щедрее земли, - задумчиво сказал он, ловко орудуя тяпкой. - Такое маленькое семя сажаешь, а вырастает во сто крат больше. Все так устроено, что захочешь и не умрешь с голоду. Посмотри на этот чеснок... Такую холодную зиму пережил и хоть бы что. Эх, была бы у меня своя земля...

Дядюшка Хон вздохнул.

- И чтобы вы тогда делали? - полюбопытствовал Канг Чоль.

- Я бы сажал только овощи. Что может быть лучше, чище и вкуснее свежих овощей!

- Но ведь только ими не пропитаешься. Зерно, мясо...

- Овощи можно продавать или обменивать. Вон русские как любят огурцы, на зиму бочками засаливают. А выращивать толком не умеют...

Канг Чоль задумался. Как мало в сущности надо дядюшке Хону и как недостижима, видно, эта мечта для него. Почему так устроено: у одного столько земли, что ни в жизнь ему самому не обработать, а другого ничего нет, и он вынужден наниматься в батраки? Так повелось испокон веков - что в Корее, что здесь, в России. И, наверное, везде так. Даже если все поделить поровну, все равно со временем произойдет перераспределение - умные и деловые будут расширять свои наделы, а глупые и ленивые - терять их.

Тогда получается, что дядюшка Хон относится к последним - ведь у него была своя земля, но он ее лишился. Нет, старика нельзя назвать ни глупым, ни ленивым. Просто он не деловой - разве его можно сравнить с Трофимом? Интересы дядюшки Хона не простираются дальше огорода, других мелких хозяйственных забот. Ему на роду написано всю жизнь - ковыряться в земле.

При этой мысли Канг Чоль невольно покосился на старика. Простите, дядюшка Хон, что так подумал о вас, но разве мы властны над своими мыслями, которые иногда несутся как горные реки - холодные и бесстрастные.

А каков твой удел, Канг Чоль? Чего ты желаешь в этой жизни? Не уготовано ли и тебе - всю жизнь провести в батраках и в старости мечтать о клочке земли?

Подожди, подожди, тут надо поразмышлять... Любой человек, имеющий мечту, заслуживает уважения. Неважно, о чем он мечтает, главное - есть цель, есть желание. Может, достижение мечты и не принесет желанного счастья или удовлетворения, а может, удивительный смысл мечты как раз в ее недостижимости? Да, да, удивительный смысл мечты - именно в стремлении исполнить мечту.

Канг Чоль выпрямился и глянул за ограду огорода, туда, где за рекой, темно-синие контуры леса сливались с горизонтом. Как это оказывается просто: смысл жизни - желать. Когда желания иссякнут - иссякнет жизнь. И ты умрешь, исчезнешь. И ничего не будешь чувствовать, желать...

С ним такое уже бывало: яркий солнечный день, вокруг сочная зелень, свежий воздух и вдруг все предстает в ином свете, как будто ты каким-то образом отделился от тела и паришь в совершенном отчуждении от блестящего реального мира. Когда-то он поделился своими ощущениями с отцом, и отец сказал, что тоже испытывал подобное в молодости. И высказал предположение, что такое происходит именно в юные лета, когда человек наиболее остро чувствует жизнь. И ее антипод - смерть. Так и получается, что в детстве мы не понимаем, что такое смерть, в молодости - живо представляем и ужасаемся, в старости - привыкаем к ней.

Канг Чоль зажмурился и тряхнул головой. Итак, о чем же он думал. Ах, да - о дядюшке Хон и его мечте...

Допустим, у тебя, Канг Чоль, появилась возможность помочь ему в приобретении земли. Исполнится мечта старика, но будет ли он счастлив? Поздняя весна, град, засуха, любые природные катаклизмы, конечно, заставляют крестьянина переживать, но одно дело, когда ты работаешь на хозяина, и совсем другое - на себя. А потом надо пристраивать выращенный урожай - продавать или обменивать, словом, сплошные хлопоты и треволнения. А как было сладко мечтать в уединенном огороде за свинарником, и в мечтах все было по-другому, все получалось чудесным образом. В воображаемой жизни всегда можно одним махом или отбросить, или перескочить через подробности реального бытия. Для одних - эти подробности скучны и утомительны, а для других... Вот представим, что ты, Канг Чоль, с завтрашнего дня каким-то чудесным образом постиг в совершенстве русский язык? Знаю, что невозможно, но все-таки? Да, это было бы здорово! Но... Но это значило бы лишить себя вдохновенную жажду познания, радость поиска и счастье открытия. Ты хочешь этого? Нет и нет. Чудо - прекрасная вещь, но лишь в мечтах. Мы жаждем его, зачастую не понимая, что теряем, если оно произойдет.

...Грядка кончилась, и Канг Чоль машинально вслед за дядюшкой Хоном переместился на следующий ряд, чтобы двигаться в обратном направлении. Но не успели пройти ее до конца, как показалась тетушка Хон.

- Ебо, - позвала она мужа, - хозяин приехал с дочерью. Давайте встретим их...

Тарантас, одолженный ради такого случая у старосты деревни, уже въехал во двор, и дочь хозяина обнималась с родственниками. На крыльцо вышла даже мать Елены.

Трофим, заметив Канг Чоля, нахмурился. В такой день мог бы и принарядиться. Но он тут же понял, что молодой работник не сидел без дела, и ретивая хозяйская душа заставила разгладить брови и улыбнуться.

- А-а, Канг Чоль, - кивнул он. - Как поживаешь у Епифана?

- Хорошо, хозяин. Благодаря вашим заботам...

Подошел Петр и протянул руку.

- Давно не виделись, - приветствовал он. - Как на новом месте?

- Нормально, - ответил Канг Чоль, краем глаз наблюдая, как Елена здоровается с Глафирой и тетушкой Хон.

- Как тебе моя сестра?

Канг Чоль лишь улыбнулся в ответ.

Девушка, ничего не скажешь, была хороша собой. Длинное, зауженное в талии платье, делало ее выше и стройнее. Юное, на удивление белое для кореянки лицо с чуть припухлыми губами и ямочками на щеках, было оживленно неподдельной радостью. Длинная черная коса толщиной с кулак змеилась на спине. В ее концы были вплетены белые бантики.

Она радостно приветствовала дядюшку Хона и бросила вопросительный взгляд на Канг Чоля.

- Это тот самый новый работник, о котором я говорил, - сказал Петр. - Ну-ка скажи ему что-нибудь по-русски...

Елена чуть наклонила голову.

- Здравствуйте, - произнесла она и, сама удивилась, что послушалась брата, хотя его предложение показалось ей неуместным.

Новый работник лишь молча склонил голову. В его глазах была некая грустная отстраненность.

"Странный какой-то взгляд, - подумала она. - Будто видит и не видит".

Эта мысль ее смутила и заставила поспешно вернуться к матери. Но прежде чем войти в дом, она оглянулась. Петр направлялся с новым работником в сторону конюшни и, наклонившись к собеседнику, оживленно рассказывал что-то, жестикулируя руками. И только тут Елена заметила, что ноги Канг Чоля с закатанными штанинами разуты. И в том, как он шел, сунув руки в карманы, легко и уверенно ступая голыми ступнями, было что-то от мальчишки - независимого и привыкшего верховодить. А ведь ей только что показалось, что новый работник - гораздо старше ее и очень степенный.

С детства в их доме жили батраки, и все они относились к ней почтительно. А некоторые и вовсе угодничали. В дороге Петр несколько раз говорил о новом работнике, но она слушала его в пол-уха. Батрак есть батрак - неухоженный, вечно в грязной одежде, с грубыми мозолистыми руками. Новый работник мало, чем отличался от других, но ее удивил его взгляд. Вокруг так радовались ее приезду, и сама она была в приподнятом настроении, а этот... Этот глянул так, словно был в чем-то разочарован. Непонятно почему, но ей стало досадно.

-...Значит, парней не было у Натальи? И ты был один с тремя девушками? - допытывался Петр, идя рядом. - Эх, жаль, что мы не смогли приехать вчера...

- А Никольск большой город? - спросил Канг Чоль.

- Разов сто больше нашей деревни. Есть двух, и даже трехэтажные каменные дома. Вот где, наверное, интересно жить.

- А корейцы там есть?

- Не очень много, но есть. Ты до вечера здесь пробудешь?

- Нет, наверное. После обеда пойду.

- Я где-то в среду буду в Рузаевке. Если ты встретишь Палашу, скажи ей... Впрочем, где ты можешь ее встретить...

- Могу через Марью передать...

- Да? Пусть она скажет Палаше, что я в среду приду в гости к Наталье.

- Хорошо.

- Ладно, я пойду в дом. Кстати, я тебе привез то, что ты больше всего желаешь. После обеда вручу...

Оставшись один, Канг Чоль решил сходить на речку искупаться. Проходя через двор, он невольно бросил взгляд на хозяйский дом. Где-то внутри него дочь Трофима, о которой ему столько раз говорили, что невольно хотелось увидеть ее. И вот - увидел. Она оказалась такой, какой он и представлял, и от этого ему почему-то стало грустно. Елена чем-то напомнила Канг Чолю мать, но только чисто внешним обликом. В глазах девушки он не ощутил того понимания и того ощущения родственности души, которое бывает иногда при встрече даже с незнакомым человеком. Как было с Натальей. Что красота, одежда, манеры без этого духовного родства?

Русские девушки сразу поразили Канг Чоля. Они оказались именно такими, какими рисовало их его воображение. Но он не думал, не представлял, по крайней мере, пока еще, что их можно полюбить, обнимать. Они были как экзотические цветы - красивые, благоухающие и... чуждые. Но и девушки-соплеменницы, встречавшиеся ему до сих пор, не вызывали в нем трепетного волнения. А сейчас, когда он их мог сравнивать с представительницами другой расы, и вовсе вызывали сожаление.

Канг Чоль, конечно, понимал, что он только что видел корейскую девушку с необычной судьбой, имевшую редкую возможность получить образование. И именно поэтому ожидал увидеть в ней нечто необычное. Что - он и сам не знал, но встреча, скорее, разочаровала, нежели поразила. Ничего не скажешь, красивая девушка, наверняка, образованная и, несомненно, обрусевшая. Но... ничего особенного.

Он стал думать о Наталье, и чуть ли не вслух разговаривать с ней. Это так чудесно - говорить о чем угодно. И знать, что ты всегда поймешь собеседника так же, как и он - тебя.


## Глава 26


Вернувшись в кузницу, Канг Чоль первым делом решил скинуть выходной костюм. Переодеваясь, он то и дело посматривал на стол, куда положил принесенный с собой узелок. И сам же посмеивался над своим мальчишеским нетерпением.

Канг Чоль сел, опоясал лоб лентой, чтобы отросшие волосы не мешали, и неторопливо развязал узелок. В нем была книга, привезенная Петром из Никольска. С благоговением взял ее обеими руками. Серая гладкая обложка до того истрепанна, что надписи все стерты. Он перевернул ее. На первой странице красивым готическим шрифтом выведено: "Опыт русско-корейского словаря". Наверху - имя автора: "М. Пуцилло", внизу - "Хабаровск. 1874 г."

Невероятно, но словарь был издан почти сорок лет назад! Отцу Канг Чоля тогда было - тринадцать, и он только начинал служить королевским пажом, пятилетняя мать уезжала в Европу, а некий русский М. Пуцилло уже составил русско-корейский словарь. Но он же не мог его составить, не изучив прежде корейский?

Эта мысль поразила Канг Чоля. Понятно, почему переселенцы усваивают русский, но что за нужда заставила этого русского учить чужой язык. И как, наверное, ему было тяжело!

Конечно, Канг Чоль знал, что были, есть и будут люди, которых неуемная жажда любознательности и творческого духа заставляет пускаться в рискованные путешествия, проводить бессонные ночи в поисках научных открытий, изучать прошлое, изобретать, учить языки и разглядывать звездное небо. Но он никогда не встречался с ними. И вот перед ним - творение одного из таких людей. Не может быть, чтобы только служебное рвение двигало этим Пуцилло: он, наверное, испытывал огромный интерес к Корее, к ее выходцам.

Канг Чоль пытался представить автора словаря, и перед ним невольно встало лицо офицера, встреченного на границе. Не того - главного, а заместителя. Какие у него были умные и благожелательные глаза.

Он погладил книгу, испытывая огромную благодарность к ее автору. Ему было трудно, во сто крат труднее, чем любому корейцу-переселенцу. Но этот человек добился своей цели. Какой прекрасный пример трудолюбия и целеустремленности. Канг Чоль бережно перевернул титульный лист и начал с увлечением читать словарь.

Он не замечал, как бежит время. Смысл услышанных, но не понятных доселе русских слов озарением входило в него, заставляя испытывать восторг первопроходца. Иногда поднимал голову и громко повторял прочитанное слово, и звуки уже не казались чужими, ибо теперь ему известен смысл. Придет время, и он будет не только свободно понимать любую русскую фразу, но и произносить ее сам, читать и писать о чем угодно.

Осторожный стук заставил его оторваться от словаря. Машинально хотел крикнуть на корейском - войдите, но тут же спохватился. Стук повторился и поскольку Канг Чоль не знал, что говорят в таких случаях русские, пришлось встать и направиться к выходу. За дверью стояли Наталья и Марья.

- Здравствуйте, Чоль, - приветливо улыбнулась Наталья. - Мы не оторвали вас от дел?

- Здравствуйте, - вымолвил он.

Приход девушек приятно изумил его и порядком смутил. Он так и сразу представил себя со стороны - старая рубаха, коротковатые белые штаны в заплатках и к тому же еще босой. По законам вежливости их полагалось пригласить в комнату, но там было так голо и неуютно. Канг Чоль не знал, что делать. Потом все же пересилил чувство неловкости и, шагнув в сторону, сделал приглашающий жест рукой.

- Нет, нет, - покачала головой Наталья. - Просто вчера вы оставили книги. Вот, возьмите...

Она протянула обернутый в бумагу пакет и извиняющим тоном добавила:

- А я в спешке взяла не все, что вы просили. Так что, если вы меня проводите до дому, то сможете забрать оставшуюся книгу. Вы пойдете со мной, Чоль?

Канг Чоль понял лишь последнюю фразу.

- Да, - кивнул он. - Я чуть-чуть...

- Хорошо, мы подождем.

Наталья, взяв Марью под руку, увлекла в сторону от двери. Канг Чоль ринулся в комнату и стал лихорадочно переодеваться. Когда вновь предстал перед девушками, они непонятно чему заулыбались, и он, подумав, что в спешке что-то одел не так, оглядел себя. Смех еще больше усилился, окончательно вогнав его в краску.

- Ленточку снимите, - подсказала, наконец, Марья и показала на лоб. Ну, надо же, совсем забыл про нее.

Через огород прошли к дому кузнеца. Здесь Наталья попрощалась с подругой:

- Родителям скажи, чтобы не ждали Чоля к ужину. Я его сама чаем напою.

Воскресенье чувствовалось по оживленности на улице. На завалинке перед воротами сидели старики и старухи, кто-то шел в гости или наоборот возвращался домой. Каждый считал нужным почтительно поздороваться с Натальей и бросить взгляд на Канг Чоля. И только убедившись, что никто не услышит ее слов, сказала по-французски:

- Вы меня простите, если я нарушила ваше уединение...

- Что вы? Мне очень приятно встретиться с вами, тем более что вы оказываете такую заботу.

Фраза была длинной и не очень складной. С одной стороны, он давно не говорил по-французски, а с другой, он не знал - можно ли девушке говорить так откровенно. Все это заставило его смешаться. Но она восприняла его слова с благодарной улыбкой. И это воодушевило Канг Чоля.

- Я не мог пригласить вас в комнату, потому что она показалась мне убогой до неприличия. А сейчас вдруг до меня дошло, что это ложный стыд и смущение. Ведь, согласитесь, все в мире относительно. И ваш большой дом рядом с каким-нибудь дворцом может показаться...

- Жалкой лачугой, - со смехом закончила Наталья, поскольку он замялся в конце.

- Не совсем, но что-то в этом роде. Когда есть понимание, то условности тут же отпадают. Я это только что ощутил. Если бы я не имел возможности объясняться с вами на доступном языке, то по-прежнему чувствовал бы неловкость в кое-каких моментах.

- Например? - спросила спутница. Его слова вызвали в ней живейший интерес, ибо сама ощущала нечто подобное.

Канг Чоль переждал пока встречный мужик, поздоровавшись, не прошел мимо, обдав их легким запахом самогона.

- Ну, например, что я, кореец, иду с русской девушкой, что на мне простая крестьянская одежда и род занятий у меня - труд наемного работника.

- Насчет последнего тезиса сразу возражу, - заявила Наталья. - Явление это временное, ибо, я уверена, умный и целеустремленный человек всегда займет достойное положение в обществе. Одежда - чистая условность. А вот насчет того, что вы - кореец, знаете, я как-то даже забыла об этом.

- Вам не дадут забыть ваши соплеменники, - с улыбкой сказал Канг Чоль.

- Ну, этого я не боюсь, - махнула она рукой и открыла калитку.

Они вошли в дом. Наталья быстро прошлась по комнате, что-то убрала, расправила, переставила. А потом спросила:

- Вы не голодны?

- Еще одно преимущество понимания. Раньше я непременно сказал бы - нет, нет, что вы! А сейчас откровенно могу заявить - да, я голоден. С тех пор, как стал работать в кузнице, чувствую себя новобранцем, которого постоянно терзает голод, но он вынужден терпеть, поскольку кормят его по часам.

- Знаете что, давайте вместе пойдем на кухню? Я буду готовить ужин, и мы сможем продолжать беседу.

Кухня была средних размеров и имела отдельный выход во двор. Сразу бросилась в глаза печь внушительных размеров. Возле стены стоял шкаф для посуды и небольшой столик на двоих.

- Вот обитель русской женщины, по поводу чего даже сложена поговорка: бабья дорога - от печи до порога, - сказала с иронией Наталья, обведя рукой кухню. - У кореянок, наверное, тоже нет другой дороги.

- Да, - кивнул Канг Чоль. - И она во сто крат тяжелее, чем у европейской женщины.

- Раз у нас такое полное единение мыслей о тяжелой женской доле, то не соблаговолите ли вы разделить со мной приготовление ужина?

- С удовольствием. Только, боюсь, что я ничего не умею.

- Вот-вот, лучший способ мужчины отлынивать от работы, заявив, что он ничего не умеет. У меня в школе есть мальчик, у которого эта фраза постоянно на устах. Печь-то можете растопить?

- Могу. В последнее время постоянно занимаюсь этим.

Наталья, накинув опрятный передник, принялась чистить картошку. Время от времени она посматривала на Канг Чоля, который умело и сноровисто разжигал огонь в топке.

- Я так понимаю, что эта печь предназначена не только для приготовления пищи, но и для обогрева той, большой комнаты? - спросил он, поймав ее взгляд.

- Да, - кивнула Наталья и пожаловалась: - Кстати, на это уходит прорва дров.

- Зимой это, наверно, оправданно, но летом... Вы же не пользуетесь постоянно всей этой огромной плитой, верно? Есть смысл под ней сделать маленькую временную печку.

- Представьте себе, мне тоже приходило нечто подобное в голову. Только боюсь, что я ни-че-го не умею.

Она в точь-точь повторила его фразу, передразнивая. Канг Чоль, изобразив глубокую задумчивость, изрек:

- Лучший способ женщины отлынивать от мужской работы. Нанять-то вы можете кого-нибудь?

- Кого?

- Ну, меня, например, - с серьезным тоном заявил он.

- Вы наняты, мсье Чоль. И, надеюсь, плита не будет дымить после вашего вмешательства?

- Будем надеяться.

Они поменялись местами. Теперь она стояла у плиты, жаря картошку на большой чугунной сковороде. А он сидел за столиком, разглядывал кухоньку и думал, что заставило эту красивую, образованную и состоятельную девушку жить в деревне.

Ужин накрыли в гостиной. Наталья разложила еду в самую лучшую посуду, какая нашлась в доме, вытащила не часто пользуемый столовый прибор из серебра, украсила стол цветами в красивой вазе из толстого фиолетового стекла и поставила хрустальный графинчик с малиновой настойкой.

- Натали, должен вас предупредить об одной вещи, - сказал он, когда они сели. - Ваш гость всю жизнь ел палочками и поэтому вы, надеюсь, извините его, если он что-то будет делать не так.

Она, ожидавшая услышать нечто другое, засмеялась.

- Что может быть условнее всех тех манер, что придумало человечество в погоне за красотой! - воскликнула девушка. - Да если бы я ела среди корейцев со всеми эти вилками и ножами, им, возможно, показалось бы все это дикостью? Так что, ешьте с аппетитом и не думайте о таких мелочах. А вот вино принято наливать мужчинам. И это уже не только манеры, но и отношение к женщине.

- А в Корее, - сказал Канг Чоль, осторожно наполняя красивые рюмки на тонких ножках малиновой жидкостью, - принято считать, что из женских рук питие вкуснее.

- И часто вам доводилось пить, как вы говорите, из женских рук? - спросила она и слегка покраснела, поскольку вопрос, который она постаралась задать в шутливом тоне, мог показаться несколько фривольным.

Канг Чоль понял причину ее смущения, но ничем не выдал.

- Всегда, - спокойно ответил он. - В питейных заведениях Кореи нет мужчин-официантов.

Они чокнулись рюмками, и отпили по глотку. Настойка оказалась на удивление сладкой и совсем не крепкой. А картошка с хрустящей корочкой очень вкусной. И брать ее вилкой было гораздо удобнее, нежели палочками.

Канг Чоль украдкой наблюдал, как Наталья пользовалась столовым прибором. Вилку она держала левой рукой, а нож - правой. И ела не из общих блюд, а сначала накладывала себе в тарелку. Если вилке было трудно подцепить что-нибудь, активно помогала ножом. Постоянно действовали обе руки, но при этом она не клала локти на стол. А ведь у корейцев все наоборот. Даже, когда приходится чередовать палочки с ложкой, умудряются держать их в одной руке, чтобы не терять время на замену. Словом, все направлено, чтобы как можно быстрее покончить с едой, словно прием пищи - тягостная обязанность. А между тем - как хорошо неторопливо ужинать и беседовать. Получать удовольствие не только от еды, но и от разговора.

- Часто тоскуете по родине, Чоль? - спросила она, заметив, что гость задумался о чем-то.

- Не очень, - ответил он. - Как сказал один философ: жить прошлым - значит обкрадывать настоящее, но забыть прошлое, значит, не иметь будущего. Сказано неплохо, верно? Иногда все происходящее со мной кажется сном. Русская деревня, другие люди, быт, нравы. Что делаю здесь я - кореец и куда приведет меня эта жизнь. Если бы вы знали, как я благодарен судьбе, что она подарила мне встречу с человеком, который способен выслушать и понять меня.

- Я тоже, - тихо сказала Наталья. - Да, да, не удивляйтесь. Хотя я и живу среди русских, ощущение глухонемоты часто не покидает меня.

- А как вы попали сюда? - спросил он и испугался. - Ничего, что я задал такой вопрос?

- Нет, нет, конечно. Просто это долгая история. Для этого надо основательно поворошить историю нашей семьи, начиная с прадеда.

- Скорее всего, она как-то связана с историей страны. А я ведь совсем плохо осведомлен о прошлом и настоящем России. Знаю только, что это огромная страна и правит ее царь, что она всегда доброжелательно относилась к Корее и никогда не воевала с нами. Принимает наших переселенцев, помогает по мере возможности.

- Но есть и другие темные стороны в истории России. Придет время, вы прочитаете книги и поймете сами. Но не кажется ли вам, что мы уж больно увлеклись серьезными темами? Серьезные темы за едой чреваты плохим пищеварением...

- Извините, - улыбнулся Канг Чоль. - Никогда не предугадаешь, куда может завести беседа.

- Хотите еще картошки?

- Спасибо, давненько я так вкусно не наедался.

- Вы... Как вам в доме у Марьи?

- Очень славная семья, - голос Канг Чоля потеплел. - Дружная, трудолюбивая и... красивая.

- Слышала, что вчера вас с Марьей встречал Афоня с дружками? Они... не доставили неприятностей?

- Хотите спросить - не побили ли они меня? - засмеялся Канг Чоль. - Знаете, в Корее крестьянские парни редко дерутся из-за девушек. Дуэли среди знати из-за дамы сердца тоже не приняты. А ведь женщинам это должно быть приятно, да и мужчин это во многом облагородило бы.

- Но ведь это же дикость - выяснять отношения кулаками? - возразила Наталья. - Бескультурье и дикость! Как будто женщина - вещь, которую можно завоевать грубой силой.

- Ну, смотря с какой точки зрения. Если женщина не вызывает духа соперничества среди мужчин, то чего она стоит? А чего стоит мужчина, который побоится защитить честь женщины?

- В культурном обществе женщина должна сама решать, кто избранник ее сердца. Но, увы, Россия еще долго не может называть себя таковым обществом.

- А Корея тем более. Вот там женщина действительно - вещь. Ее никто не спросит, отправляя под венец, не говоря уже о том, чтобы драться за нее. Натали, а за вас дрались?

- Ну что за глупости вы спрашиваете? - она смутилась и покраснела. Представила, как Игорь Владимирович, поправив очки, вынимает саблю из ножен. И поняла, что это невозможно. А если пистолеты? Наталья зажмурилась, потому что сразу увидела, как Игорь упал, сраженный выстрелом. Что она могла поделать, если он не виделся ей победителем?

- Да, кажется, я действительно сказал глупость, - донесся до нее виноватый голос Канг Чоля. - Но мне хотелось бы испытать подобное чувство...

Наталья очнулась. Канг Чоль задумчиво вертел в руке вилку, и она невольно обратила внимание, какие у него сильные и красивые пальцы. Такой никому не даст в обиду женщину и сам никогда не обидит. Неожиданно она вспомнила графа Монте-Кристо. Ей захотелось, чтобы Чоль поскорее прочитал книгу Дюма. Интересно, какое впечатление она произведет на него. Ясно одно, что его высказывания будут неординарными: у него на многое свой взгляд, свое мнение, заставляющее Наталью спорить, возражать, приходить к неожиданным для себя выводам и поступкам. Она убеждалась в этом уже не раз в течение всего вечера.

- Да, пока я вспомнила про книгу, - сказала она. - Сейчас принесу ее, а то снова забуду.

- Мне, наверное, надо идти, - встал Канг Чоль, когда Наталья вернулась. - Спасибо за ужин и за... беседу.

- И вам спасибо, Чоль.

- Я помогу вам отнести посуду на кухню.

- Нет, нет, что вы. Я приберу сама.

Но Канг Чоль не стал слушать ее возражение и начал складывать тарелки на поднос. Вдвоем они быстро освободили стол. Она взяла лампу, чтобы посветить ему в прихожей.

- Приходите, когда надумаете, Чоль.

- Спасибо, обязательно приду, - сказал он, спускаясь с крыльца.

В своей каморке он, прежде чем улечься спать, не удержался от соблазна и развернул книгу на французском языке. Медленно и с наслаждением прочитал начало:

"Двадцать седьмого февраля 1815 года дозорный Нотр-Дам де-ла-Гард дал знать о приближении трехмачтового корабля "Фараон", идущего из Смирны, Триеста и Неаполя".

Перед его глазами предстала картина, которую привезла мать из-за границы: на ней был изображен европейский порт со стоящими на рейде многомачтовыми кораблями. "Хорошо бы посмотреть на карту и найти, где находится Смирна, Триест и Неаполь. Последний, кажется, итальянский город, - подумал он и поспешно захлопнул книгу, чтобы не зачитаться ею допоздна. - Наверняка у Натальи найдется карта. Какая все-таки удивительная девушка и как с ней легко, свободно и радостно".

Засыпая, он все еще думал о ней.

Инцидент с Афоней, о котором Канг Чоль и думать забыл, несколько раз всплывал в разговорах на другой день. Сначала спросил Епифан, когда они утром приступали к работе.

- Что у вас там произошло с Афоней?

Задавая вопрос, кузнец внимательно осмотрел подручного. Видимо, выискивал следы побоев.

Канг Чоль догадался, о чем тот спросил, и покачал головой.

- Если он еще раз попробует, - Епифан поднял кулак и ткнул себя в грудь, - ты мне скажи. Уразумел? Что головой качаешь? Не понял?

- Я понял, - сказал Канг. - Сказать тебя нет.

- Почему? - нахмурился кузнец. Посмотрел в глаза Канг Чолю и хмыкнул. - Тоже правильно. Мужчина должен сам за себя постоять. Но от этих парней всякое можно ожидать. Навалятся всемером и намнут бока. Так что с Афонькой я все-таки поговорю...

Перед обедом в кузницу заехал по делу Николай и тоже первым делом спросил про Афоню. Такое ощущение, что вся деревня только и занята обсуждением драки, которой, в общем-то, и не было. И откуда они все узнали?

- Ты только скажи, если Афоня еще раз полезет к тебе, мы ему живо намнем бока, - сказал Николай.

Но самое удивительное событие произошло вечером. Канг Чоль, как обычно, искупался в речке и, неторопливо возвращался домой, как заметил возле кузницы Афоню. Он сидел на завалинке и курил.

- Здорово, кореец, - поздоровался Афоня, и по голосу было трудно определить, с чем пришел русский парень. Во взгляде нет явной приветливости, но и вражды тоже не ощущалось. Эдакая выжидательная позиция.

- Здравствуйте, Афоня, - улыбнулся Канг Чоль и сделал приглашающий жест рукой. - Идемте туда.

- В дом что ли? Ладно, зайдем и посмотрим, как живут корейцы, - Афоня выбросил окурок и шагнул к двери.

Войдя в каморку, он с порога оглядел ее и промолвил:

- Да, невесело жить в такой конуре. Невесело, говорю. А что это за книги?.. Граф Мон...те-Кристо... Ишь ты, граф. Это тебе Наталья-учителка дала?

Канг Чоль кивнул. Его удивило, что Афоня читал по складам. Такой вроде смышленый парень и такое неважное знание грамоты.

- А эта на каковском языке написана? На корейском что ли?

- Да, - подтвердил Канг Чоль, довольный, что так обернулось. И подумал, что французское издание, уходя, надо обязательно прятать.

- Читаешь, значит, - промолвил Афоня и, потеряв интерес к книгам, сел на топчан.

С какой целью явился этот неожиданный гость, было невозможно догадаться. Чувство вины? Вроде драки как таковой и не произошло. Любопытство? Может быть, судя по тому, что настроен он явно миролюбиво.

- Закуришь? - спросил неожиданно Афоня и достал кисет.

- Нет, - покачал головой Канг Чоль. - Я не курить.

- Не куришь, значит... Слушай, а как ты в тот раз так ловко свалил меня на землю, а? Ну, когда мы с тобой хотели драться...

Похоже, незнание Канг Чолем русского языка делает всех его собеседников актерами. Вот и Афоня изобразил, как он махал кулаками, а потом упал. Хочет знать, как это произошло. При этом у него был такой непосредственный вид, что Канг Чоль почувствовал симпатию к парню. Только по-настоящему смелый человек может прийти к сопернику и признать свое поражение.

Канг Чоль встал с табуретки и сказал:

- Идем.

Он привел его за угол кузницы, где висел "толстый японец". Большой мешок, набитый опилками, удивил Афоню.

- А это еще для чего?

Но еще больше он удивился, увидев, что Канг Чоль снимает сапоги и скидывает рубаху. А дальше и вовсе было невообразимое. Кореец встал перед мешком и поклонился. Потом мгновенным движением принял грозную стойку: ноги раздвинуты, руки прижаты к груди. Вдруг кулаки так быстро замолотили мешок, что град ударов слился в сплошной гул та-та-та... И снова стойка. На этот раз замелькали ноги: мешок от мощных ударов закачался словно пьяный. А цель, куда он метил, находилась на высоте человеческого роста, так что настоящему противнику удары как раз приходились бы в голову. Под конец Канг Чоль изогнулся боком на одной ноге, а другой, сгибая и разгибая в коленях, стал бить всей ступней. Удары были так стремительны и сильны, что мешок весь дрожал. Мгновение и боец снова принял первоначальную стойку. Затем развел плавно руками и вновь поклонился мешку.

- Ну, ты даешь, кореец! - с восхищением выдохнул ошеломленный Афоня. - Вот бы мне научиться... Слушай, научи меня, а? Все для тебя сделаю, только научи!..

Канг Чоль согласно кивнул ему.

- Завтра утро, - сказал он и, прокукарекав дважды, ткнул пальцем в землю. - Сюда приходи.

- Понял. Утром, как пропоют вторые петухи, быть здесь. А ты, парень ничего, а? Ты меня того... извини, что я тебя все тунгусом обзывал. Из-за Мариши это... А ты, я вижу, больше к училке липнешь. Извиняешь?.. Ну, дай тогда пяток...

Афоня протянул ладонь, и оба, смеясь, обменялись крепким рукопожатием.


## Глава 27


Канг Чоль получил от отца конфуцианское воспитание, основной смысл которого можно было выразить несколькими философскими изречениями.

Довольствуйся в быту малым, ибо богатство материальное может затмить богатство духовное.

Мир в твоей душе так же безграничен, как и мир вокруг тебя.

Доброта и терпимость сохраняют гармонию души.

Пресыщение или голод дают возможность телу властвовать над душой. Умеренность - вот золотая середина.

Все относительно в мире материальном: несравнимы ни с чем только собственные мысли и чувства.

Любовь и ненависть - дети дня и ночи. Свет любви постигают, тьма ненависти сама овладевает нами.

Такое философское отношение к жизни помогало Канг Чолю спокойно приспосабливаться к любым обстоятельствам и тем самым обособлять свой внутренний мир, чтобы иметь возможность с интересом размышлять обо всем, что происходило вокруг. Физические упражнения, к которым он был приучен с детства, тоже являлись прекрасным средством постижения собственного "я". Когда натренированное тело, подчиняясь самым неожиданным командам, способно легко, мгновенно и автоматически перемещаться, прыгать, переворачиваться в воздухе, оно начинает существовать как бы самостоятельно, не докучая больше человека своим несовершенством. И тогда происходит то состояние наивысшего блаженства, в котором мы иногда, освободившись от принижающего нас земного тяготения, пребываем в свободных полетах во сне. Сколько прагматизма в известном изречении древнегреческого философа: "В здоровом теле - здоровый дух" и сколько философского начала, если переиначить всего лишь одно слово: "В здоровом теле - свободный дух".

Натренированность позволила Канг Чолю не только быстро научиться профессии подручного кузнеца, но и спокойно отключаться во время работы. Махая тяжелым молотом, он мог думать о посторонних вещах - повторять русские слова, вспоминать что-то, спорить, вести диалог с воображаемыми лицами. Прикованный к наковальне он в то же время был свободен от него.

Согласившись обучать Афоню восточному единоборству, Канг Чоль ясно понимал, что русским парнем двигало одно желание - научиться драться. Но этот новоявленный ученик не знал, что достижение цели возможно лишь через осознание того, что все эти приемы ударов ногами, руками и головой созданы не для забав, а для защиты слабых и униженных, для праведного дела. И что такие мысли обязательно появятся у него по мере прохождения всего комплекса тяжелейших физических упражнений, который невозможно освоить без громадной силы воли, жесточайшей дисциплины, внутреннего самоограничения и самоконтроля. На пути к цели человек неизбежно преображается и вместе с этим происходит переориентация самой цели. Идущий на тигра - не унизится охотой на шакала.

Вот это парадоксальное явление подметили древние китайские монахи, создававшие искусство восточного единоборства. Возникшее первоначально как средство самозащиты, оно со временем наполнилось целым философским содержанием, суть которого - освободить тело от несовершенства и тем самым сделать дух свободным.

Афоня, как и договорились, явился в кузницу после вторых петухов. Канг Чоль уже встал и одевался, когда услышал топот шагов. В дверь нетерпеливо постучались, и раздался громкий голос:

- Эй, вставай! Слышишь, я пришел...

Канг Чоль бесшумно выскользнул из каморки в серый рассвет. При виде него Афоня, сидевший на наковальне, вскочил и оживленно поздоровался:

- Здорово, Чоль!

Тот ничего не ответил, лишь чудно поклонился ему как какому-нибудь господину и рукой показал следовать за ним. И сразу от кузницы устремился бегом в сторону речки. Афоня ринулся следом.

Сначала Канг Чоль бежал не очень быстро, но по мере того как тропинка делала все больший уклон, темп стал возрастать. Афоня, стараясь не отстать, громко топал сапогами. "Ему-то легко босиком, - подумал он, с раздражением глядя на голую спину и весело мелькающие пятки. - И не боится ведь поранить ногу... Опять отстаю... Нет, не уйдешь... Ну, скоро там конец?.."

Добежав до речки, Канг Чоль свернул вправо. Берег был усеян большими окатышами и чертов кореец запрыгал по ним как кузнечик. Афоня, повторяя за ним прыжки, чуть не упал, поскользнувшись. Кое-как преодолев трудную полосу, он, тяжело дыша, понесся к бугру, где росла раскидистая маньчжурская сосна. Последние метры дались особенно тяжело - в груди не хватало воздуха, а ноги сделались ватными.

Канг Чоль стоял под деревом и, держась рукой за ствол, делал махи ногой. При этом совсем не было видно, что он только что отмахал пару верст: носок задирал так высоко, что чуть не целовал коленку. И ничего не говорил, как будто Афони рядом и не было.

"Ну, погоди, - разозлился Афоня. - Подумаешь, ногой размахался. Я тоже так могу. И еще такое покажу, что ты ахнешь..." Он стал повторять движения Канг Чоля, чувствуя, что ноги плохо слушаются и совсем невысоко вскидываются вверх.

Потом пошли приседания на одной ноге, другая при этом вытянута вперед. После третьего раза Афоня почувствовал, что не может встать. А левое колено и вовсе не смогло разогнуться после первого приседания. С невольной завистью он посмотрел, как его напарник то поднимается, то опускается без видимых усилий. Будто садится и встает со стула.

Когда Канг Чоль ухватился за сук и стал делать подтягивания, Афоня решил, что умрет, но не отстанет. Цифру "одиннадцать" он еще выговорил, но следующую, как ни тянулся, пришлось оборвать на полуслове и разжать пальцы. Этот же кореец продолжал по-прежнему возносить и отпускать свое, казалось, невесомое тело. Мало того, подтягивал уже не подбородок, а затылок, что было гораздо труднее. При этом мускулы на спине, груди и животе извивались клубками змей, что не могло не вызывать восхищения.

А когда начались подтягивания на одной руке, Афоня и вовсе открыл рот. Но больше всего его поразило одно упражнение, на первый взгляд, не очень трудное. Канг Чоль лег на спину и стал поднимать вытянутые ноги вверх, чуть ли не касаясь коленями лба. Афоня стал делать то же самое упражнение. Потом, скосив глаза, заметил, что его сосед каждый раз при опускании ног старается не касаться земли. Это оказалось намного труднее: сапоги разом отяжелели, заныл живот. Афоня сел и изумленно застыл. Между кончиками ног Канг Чоля был зажат большой плоский камень, который дугообразно проносился над головой, готовый при малейшей оплошности упасть на голову и поранить.

В самом конце была демонстрация боевой стойки, но Афоня, принимая те или иные позы, нанося удары кулаками по воздуху, с горечью ощущал свою неуклюжесть и скованность. И яростное желание, пройти через все и быть похожим на этого необычного корейца.

Эта мысль билась у него в мозгу, когда они бежали назад к кузнице, и потом, когда он шел домой, стараясь пружинить шаг.

Неделя, начатая утренней тренировкой вместе с Афоней, выдалась для Канг Чоля трудной. Причиной тому явились не физические нагрузки, а ежедневное недосыпание из-за графа Монте-Кристо. Изучить язык при помощи художественный книги он предполагал следующим образом: сначала прочитывать абзац на русском, потом на французском и дальше работать над переводом. План потерпел полный провал, ибо книга так увлекла Канг Чоля, что он не мог оторваться от французского издания.

Вместе с Дантесом он любил Мерседес, был жертвой вероломности мнимых друзей, ощущал отчаянность и безысходность в каменном мешке острова Иф, испытывал безмерную радость встречи с аббатом Фариа и готовил вдохновенный побег из тюрьмы. Каждый раз он старался предугадать дальнейший ход событий, его голова была забита фразами и диалогами из романа, а все остальное - еда, тренировки, кузница - было лишь прелюдией к вожделенному мигу - встрече с любимым героем. Мир больших страстей - кто сказал, что они выдуманы? - манил и волновал воображение, наполняя душу ожиданием необыкновенных приключений и встреч. И ожидание это подчеркивало щемящее чувство одиночества.

Епифан, заметив, что с подручным творится что-то неладное, несколько раз спрашивал о здоровье, а в пятницу и вовсе решил прервать трудовую неделю до понедельника. Обрадованный Канг Чоль читал весь субботний день. И лишь к вечеру, перевернув последнюю страницу первого тома, облегченно вздохнул. Поскольку и сам был озадачен своим непомерным увлечением.

Канг Чоль лежал на спине, закинув руки за голову. Ибо он все еще находился под впечатлением книги. Если бы в этот момент ему сказали, что пережитые им приключения не менее удивительны, чем описанные в книге, он не поверил бы. В жизни так много грязи и таких грязных подробностей, что не до прекрасных переживаний. Что может быть отвратительнее насильственной смерти с запахом крови и испражнений, зато как она величава в романе. Когда герой успевает высказать свою заветную волю, оглядеть в последний раз этот прекрасный мир, прежде чем его покинуть.

Перед Канг Чолем встали лица погибших друзей, жены. Смерть настигла их неожиданно и подло, не дав ни последнего осознанного слова, ни последнего осмысленного взгляда. А что случилось с отцом, если он не погиб сразу, какие пытки ему пришлось вынести, когда нестерпимая боль превращает человека в животное?

Но разве во всех этих горестных воспоминаниях не было ни одной прекрасной строки? Почему же, были. Были - волнующее чувство любви и дружбы, незабываемые яростные мгновения схватки с врагом, торжествующий вопль победы. Но сколько ужасных подробностей? Может, с годами они исчезнут из памяти, и останется только то, что будет приятно вспоминать? Ты хотел бы этого, Канг Чоль? Нет и нет! Я ничего не хочу забывать: забыть - значит предать.

Стук в дверь заставил его очнуться. Оказывается, пришел Петр.

- Не спите, Канг Чоль?

- Нет, нет. Проходи, Петр. Рад тебя видеть.

- А чего в темноте сидите?

- Да так. Ну, чего встал, проходи.

- Да я не один. Там Елена, сестренка... Решили пойти в гости к Наталье. Вы не пойдете с нами?

Канг Чоль вспомнил, что сегодня суббота и что всю неделю не видел учительницу. А ведь обещал ей зайти на неделе. И вообще во время последней встречи казалось, что и дня не прожить без общения с ней.

Он хотел согласиться, но представил, что там будет куча народу, все будут что-то говорить, шутить, понимать друг друга и жалеть его, словно глухонемого калеку.

-Ты извини, Петр, но я что-то неважно чувствую себя, - сказал Канг Чоль.

- Не заболели ли вы? - с тревогой спросил тот.

- Нет, просто какая-то вялость. Устал, наверное. Ты иди и... спасибо, что зашел.

- Жаль, - протянул Петр и, понизив голос, добавил: - А я, честно говоря, хотел, чтобы ты лучше познакомился с сестренкой. Вы, действительно, не больны?

- Нет. Как-нибудь в другой раз.

- Жаль, - повторил Петр. - И еще - отец просил передать, что он с утра придет к Епифану, и просил, чтобы вы его дождались.

- Хорошо...

Петр, попрощавшись, ушел. Канг Чоль снова прилег и закрыл глаза. Сон не шел, хотя в последнее время он все время недосыпал. Прочитанная книга тоже не взывала к себе, видать, насытился до предела. Неожиданно пришли на ум слова Петра: с чего это он, интересно, решил, что ему, Канг Чолю, надо поближе познакомиться с его сестрой?

Он вспомнил Елену, которая представлялась ему совсем другой, судя по рассказам. А оказалось, что она мало, чем отличается от других девушек-кореянок. Одеть ее в обычное платье и мало кто обратил бы внимания. Нет, если человек образован и умен, это должно как-то выделяться. В словах, во взгляде, в манере держаться. У такого человека есть свое, отличное от других, лицо. Вот Наталья никогда бы не затерялась в толпе девушек. Как жаль, что она... не кореянка.

Эта мысль удивила его. Почему он так подумал? Если бы она была кореянкой - что тогда? Мог бы жениться на ней? Нет, Канг Чоль не это имел в виду, хотя... что-то такое мелькнуло в голове. Но если представить, что она стала кореянкой, тогда она не была бы Натальей. Той самой русской девушкой, в которой все необычно и этим привлекает к себе внимание. Но она необычна не только тем, что иной национальности. Она интересна сама по себе - вот что главное. А национальность - не главное: к внешности человека привыкаешь довольно быстро, если его часто видишь. Другое дело - отличие в поведении, образе мышления, культуре. Они могут раздражать или восхищать, с ними можно примириться, а можно и бороться, привыкнуть, в конце концов. Все зависит от степени отношений между людьми разных национальностей. Когда любишь, все в человеке кажется прекрасным. Наталья прекрасна, все в ней нравится ему и...

Канг Чоль рывком сел и уставился в темноту. Разве можно так хладнокровно рассуждать, когда любишь, подумал он, чувствуя томление в груди. Нет, ему надо увидеть Наталью сегодня, немедленно, сейчас.

Он вскочил и стал лихорадочно одеваться. Неважно, что там уйма народу, какое значение имеет его и их непонимание: он увидит ее, они понимают друг друга, и им так хорошо и интересно быть вместе.

Канг Чоль распахнул дверь и замер. Перед ним стояла Наталья. Оба невольно вскрикнули. Первой опомнилась гостья.

- Мне сказали, что вы неважно себя чувствуете? Вы... вы не больны?

- Не-ет, - ответил он, запнувшись от волнения. - Как видите, стою на ногах, дышу и даже приглашаю вас в свою хижину.

- Ну, слава богу. Но вы куда-то собирались?

- Я... никуда. Просто услышал ваши шаги. Проходите, - Канг Чоль отступил назад.

- Да собственно... Впрочем, я не надолго...

- Сейчас я зажгу лампу... Вот так. Проходите и садитесь вот сюда.

Он пододвинул табуретку. Наталья, стоявшая у порога, чуть помедлила, затем решительно подошла к столу, но не стала садиться.

- Ну-ка поверните лицо к свету, - велела она. - Что-то вид у вас действительно неважный. Дайте-ка, потрогаю ваш лоб.

Прикосновение ее мягкой и теплой ладони сладко закружило голову. Канг Чоль зажмурился.

- Жара нет. Кашель, сухость во рту, тошноты?

- Вы как самый настоящий доктор, Натали, - засмеялся он.

- Так оно и есть, - кивнула она. - Между прочим, я имею диплом фельдшера.

- Вы забыли присесть, - сказал Канг Чоль.

- Нет, мне надо идти.

- Давайте я вас провожу?

Они вышли на улицу.

- Что-то случилось, Чоль? - спросила она, когда они направились к ее дому.

- Да. Я всю неделю читал "Графа Монте-Кристо" и заболел им.

- А-а, - протянула она. - Тогда понятна ваша болезнь. Книга понравилась?

- Да, - признался Канг Чоль. - Но, признаться честно, страшусь встречи со вторым томом?

- Почему? - удивилась Наталья.

- Не знаю, - сказал он, и сам спросил в свою очередь: - Неужели Дантес посвятит всю свою жизнь отмщению?

- Да. Он отомстит им. А вы... вы бы не стали мстить?

- Если бы мне пришлось по чьей-то клевете провести четырнадцать лет в тюрьме? Да, возможно, стал бы мстить. Но посвятить этому жизнь?

- Вы рассуждаете точно как Игорь Влади.., - тут она осеклась. - Ну, в общем как один мой знакомый. А чему бы вы посвятили жизнь?

- Я? Когда-то мне казалось, что нет ничего важнее, чем освобождение Кореи от самураев. Но идет время, я занят чем-то другим, прошлое отдаляется все дальше, и чувства остывают, - в словах Канг Чоля была горечь. - Наверное, ненависть тоже нуждается в постоянной подпитке.

- Вы как тот древнеримский цезарь, который велел слугам каждое утро будить его словами - Карфаген должен быть разрушен, - улыбнулась она и тут же спохватилась: - Простите, я не хотела вас обидеть.

Его лицо разгладилось.

- А ваш знакомый... Вы ему тоже задавали этот вопрос?

- Представьте себе, да.

- И что он вам ответил, если не секрет.

- Он прочитал мне четверостишие Пушкина. Был такой великий русский поэт. Он написал... Только вот боюсь, что перевод будет недостаточно точный. Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим - души прекрасные порывы!

Канг Чоль, пораженный тем, что стихи так созвучны его мыслям, даже остановился.

- Он... он - гений! - обрел он, наконец, дар речи. - Как, вы сказали, его зовут? Пушкин?

- Да, Пушкин. Александр Сергеевич.

- Александр Сергеевич, - повторил Канг Чоль и мотнул головой. - Я запомню это имя.

За разговором они и не заметили, как подошли к дому Натальи, откуда неслись звуки гармошки и женское пенье.

- Может, все-таки зайдете. Я вас чаем напою с вашим любимым вареньем...

- Спасибо, Натали. Но я сегодня так переполнен всем... Книгой, вами и... собой. Спасибо, я пойду.

Она смотрела ему вслед, чувствуя жалость и сострадание.

Придя к себе, Канг Чоль сразу завалился спать. Засыпая, подумал, что хорошо бы, если Афоня утром не пришел на тренировку.

Но Афоня утром пришел. Что стоило Канг Чолю отменить тренировку? Сказать о своем неважном самочувствии, нежелании, в конце концов? Но он не сделал этого, потому что его решение могло задеть русского парня. Дело было не в Афоне: просто Канг Чоль всегда привык уважать самолюбие других людей. И потом - он сам принял на себя роль тренера. А роль эта требовала выполнения определенных обязательств, главным из которых является личный пример.

Афоня уже был не тот, что неделю назад. Уже не стучал кулаком бесцеремонно в дверь и не выкрикивал развязным тоном приветствие. Стал отвечать на поклон поклоном. Где-то достал лапти и теперь бежал легко, чуть ли не наступая на пятки Канг Чолю. Еще позавчера еле двигался, а сегодня своим оживленно-задорным состоянием невольно подзадоривал тренера. Так что к концу занятий от утренней хандры Канг Чоля не осталось и следа.

На наковальне уже лежал узелок с завтраком. Канг Чоль бросил взгляд на епифановский двор и заметил телегу Трофима. "Рановато что-то приехал хозяин", - подумал он, направляясь с узелком в каморку.

Не успел он расправиться с завтраком, как услышал голос Трофима:

- Канг Чоль, ты здесь? Выйди к нам, поговорить надо.

У обоих мужчин был вид заговорщиков, довольных своим заговором. Их глаза излучали заботливое внимание.

- Как дела? - спросил Трофим. Его голос необычайно ласков. Услышав в ответ обычное "нормально", кивнул удовлетворенно головой. Кашлянул и объявил: - Что ж, тогда с завтрашнего дня будешь работать самостоятельно. Епифан считает, что ты вполне справишься? Не так ли?

- А где я буду работать?

- То есть, как где? Здесь и будешь работать...

- А дядя Епифан?

- Он будет занят другим делом. Ему надо кое-куда съездить. Приедет, что надо поможет. А вообще, отныне ты в этой кузнице хозяин. Может, через месяц мы кузницу переместим на другое место...

Канг Чоль вдруг понял, что эти мужчины задумали какое-то общее дело, а вот что - догадаться не мог. "Да мне что за дело", - подумал он, но в душе был рад тому, что Епифан будет связан с Трофимом.

- Хорошо, - сказал Канг Чоль. - Но у меня есть вопросы.

- Спрашивай, - милостиво разрешил Трофим.

- Пусть дядя Епифан составит список - за какую работу сколько брать денег. И второе - я хотел бы тоже иметь подручного.

Трофим перевел кузнецу слова Канг Чоля. Тот согласно кивнул головой и спросил:

- А кого хочешь взять подручным?

- Афоню.

- Афоню? - вскинул брови Епифан. - Так он и пойдет к тебе работать. А впрочем, люди болтают, что вы подружились в последнее время. Хорошо, если он согласен, пусть. Только смотри, Чоль, за этим парнем нужен глаз да глаз.

Но, судя по всему, кузнец был приятно удивлен.

- Вот и решили, - встал Трофим. - Ну, Епифан, до завтра. Встречаемся, как договорились, утром у развилки на Никольск. А ты, Канг Чоль, поедешь со мной проведать стариков Хонов? Скучают они по тебе, особенно, старуха. Уже не раз спрашивала, когда, мол, твое учение закончится...

- Я сейчас соберусь, хозяин.

По дороге Трофим непонятно почему разоткровенничался о своих планах. Начал он с вопроса:

- Как ты думаешь, для чего мы с Епифаном учили тебя на кузнеца?

Вопрос несколько удивил Канг Чоля, поскольку он думал, что это затея хозяина. Но утром, когда Трофим уже обмолвился "мы", имея в виду себя и кузнеца, понял, что их объединяет общее дело.

- Хотите, наверное, поставить большую кузницу?

- Не угадал. Ну-ка еще подумай...

Да, насчет большой кузницы Канг Чоль, конечно, поторопился. Даже у этой не так много заказов, что большую часть времени приходится тратить на изготовление различных изделий впрок. Но они распродавались плохо, поскольку все больше появлялось промышленных товаров. Те же косы, ножи и даже подковы, изготовленные заводскими мастерами, по качеству не уступали епифановским, а стоили дешевле.

- Не знаю, - признался Канг Чоль.

Его ответ обрадовал Трофима. Если даже ближайший человек не догадывается, то успех обеспечен. Есть такая примета у русских. Например, когда ранним утром они собираются на охоту, то стараются выскользнуть из дома так, чтобы никто и духом не ведал. Домашние, зная эту примету, тоже стараются ничем не выдать свое видимое присутствие. Иначе - все пропало. Потому что удачи все равно не будет. Какой зверь даст незаметно подкрасться к себе человеку, который еще до охоты привлек внимание своим шумом!

- Я хочу построить мельницу, - торжественно объявил Трофим, и пытливо посмотрел на Канг Чоля. Заметив, что его слова не произвели, как ему показалось, должного впечатления, почувствовал желание рассказать про свой хитроумный план привлечения в компаньоны Епифана и как тот отреагировал на его предложение.

- ...Любой человек обрадовался бы! Как же, не вкладывая ни копейки стать компаньоном такого выгодного дела! - Трофим помахал пальцем и продолжал. - А он, знаешь, что ответил? Как это я, мол, брошу кузницу, что сельчане скажут? Какое твое дело, говорю ему, до сельчан? Нет, отказывается он, не могу так. Вот и пришлось тебе учиться на кузнеца, чтобы заменить его. Очень странный народ - эти русские. Ему выгода сама в руки идет, а он думает о каких-то сельчанах. Столько лет живу среди русских и никак их не пойму...

Канг Чоля не удивляло недоумение хозяина: уж кто-кто, а Трофим в подобной ситуации не стал бы поступать как Епифан. Может быть, если бы он жил в Корее, то рассуждал по-другому. А на чужбине, что ему до мнения чуждых людей?

Но Канг Чоль чувствовал, что именно на чужбине так нельзя. Нельзя жить в стране, пренебрегая ее нравственными законами. Менять свои воззрения как старое платье. И в этом отношении ему был ближе и понятней Епифан, который уж точно везде и всегда будет поступать не из соображений выгоды, а в соответствии со своими взглядами и совестью.

- Эй, что молчишь, парень? Я же спрашиваю - ты бы как поступил на месте Епифана?

- Только как он, хозяин, - улыбнулся Канг Чоль.

- Ты тоже, оказывается, дурачок, - с сожалением посмотрел Трофим на молодого работника. - Так будешь рассуждать, до смерти останешься в работниках.

- Ничего. Зато душа останется свободной.

- Свобода, хе... Какая может быть свобода без денег. Ты слушай, что говорят старшие, более умудренные жизнью...

Трофим еще долго о чем-то говорил, но Канг Чоль слушал его не очень внимательно. Его грела мысль, что в России живут люди, чьи рассуждения и взгляды понятны и близки ему. И еще он подумал, что сегодня надо вернуться пораньше и встретиться с Афоней. Канг Чоль был уверен, что тот согласится на его предложение работать вместе.


## Глава 28.


Афонькин дом, срубленный еще отцом, выглядел довольно крепко, но был сильно запущен. Как и все небольшое хозяйство, до которого парню все было недосуг взяться. Но когда человек встает засветло, то у него вдруг оказывается масса времени. Тетка Меланья сначала сильно испугалась, приняв племянника за домового, решившего пошалить на подворье. Даже узнав Афоню, она не могла поверить своим глазам. Чтобы этот сорванец, беспечный гуляка и любитель поспать, с раннего утра брался за работу? Но налицо были наколенные дрова, починенная дверь, заново выстеленная крыша овина. А со вчерашнего дня взялся сооружать свинарник, о котором она талдычила ему уже второй год. Немудрено, что тетка Меланья вот уже всю неделю, каждый раз, проснувшись и услышав возню во дворе, крестилась и бормотала:

- Спасибо тебе, боже, что надоумил парня взяться за ум.

Среди всех детей - родных и неродных - она всегда выделяла его, самого младшенького, сиротинушку бедненького. Но с годами жалость куда-то пропала: то ли Афонька, с детства не терпевший жалости, отбил ей охоту, то ли она сама со своими горестями и заботами иссохла сердцем. Так и жили в последнее время, мало замечая друг друга, и ограничивая себя минимальным кругом обязанностей по дому и хозяйству. И вот такая перемена, происходящая с племянником, как ни странно возродили в ней полузабытые чувства нежности и жалости.

"Стучит топором, - думала она, вставая. - А ведь даже не поемши. Что бы ему такое вкусное приготовить? Испеку-ка я оладушек, Афонька их с детства любил..."

С необычайным проворством она растопила печь. "Хорошо бы пару яичек замести, да где их взять яичек-то, - погоревала она, готовя мучную жижу. - Хорошо хоть сметанка есть".

Глядя, с каким аппетитом ест Афоня, тетя Меланья ласково сказала:

- Ты ешь, ешь все.

- А тебе? - сдвинул брови племянник.

- Я уже поела, пока готовила.

- Не врешь... Не обманываете, тетенька?

- Ну что ты, Афоня, когда же это я тебя обманывала?

- И то верно, - согласился он. - Хороши оладушки.

- Ты их с детства любил. Бывал, пеку их, все прибегут и выпросят, а ты один терпишь и терпишь. Ох, и в кого ты такой уродился, Афоня...

- А какой такой? - спросил он весело.

- Гордый, вот какой, - сказала она, тоже улыбаясь. - Это отцовская кровь в тебе. Касьян был человек рассудительный, когда надо мог и в ножки поклониться. Но нутро у него всегда было гордое. Не то, что мой. Бывалочи напьется, и все куражится, а тверезый, так тише воды. А ты - что снаружи, что снутри одинаков. Только давеча стала замечать, ты стал какой-то другой... Ну, прям как Касьян.

Афоня немного смутился и кашлянул.

- Тетенька, ты это того... Словом, не береди. Я это... съезжу посмотреть, как там рожь наша. А свинарник закончу после обеда.

- Конечно, конечно, - закивала тетя Аксинья. - Разве тебя кто неволит. Ты таперича мужик хвозяйственный.

- Да ладно тебе, тетенька, - отмахнулся Афоня. - И спасибо за вкусный завтрак.

Никогда раньше она не слышала от племянника слов благодарности. А тут не только поблагодарил, но и как-то чудно поклонился ей, прижав руки по швам. Было от чего ей остолбенеть от изумления.

Афоня обрубал конец толстой жердины, которую он собирался использовать для перекладины задней стенки свинарника. Кругляк нет-нет да катался, несмотря на то, что был прижат сапогом. На очередном замахе он вдруг заметил, как чья-то нога пришла на помощь и оглянулся. Это был непонятно откуда взявшийся Чоль.

- Бей, бей, - сказал тот, улыбаясь. Когда несколько ударов завершили дело, спросил: - Пила?

И сделал рукой движение взад-вперед.

- Нельзя пилой, - покачал головой Афоня. - Надо чтобы гладко было, иначе вода, все сгниет. Не понял? Сейчас покажу...

Он взял валяющееся толстое полено и показал на конец.

- Вот, весной пилил, и уже вся почернела от воды. А теперь, посмотри на дом. Все концы срезаны топором. Столько лет прошло и хоть бы хны.

Чоль сразу понял смысл сказанного. А он еще удивлялся, почему концы бревен у русских домов обрублены так неаккуратно. Секрет, оказывается, очень прост. То-то дядюшка Хон, когда они строили баньку, каждый отпиленный срез обмазывал глиной. Топором гораздо труднее обрубить толстое дерево, чем пилой, зато потом беспокоиться не надо из-за влаги.

Стали прикреплять жердь к стойке. Новоявленный помощник придерживал заготовку, а Афоня привязывал. Обмотал крестовину веревкой плотно, а вот узел вывел бантиком. Чоль, внимательно наблюдавший за ним, решил показать способ завязывания мертвой петлей, которому научил его старый рыбак. Когда он крепко затянул конец, Афоня потрогал узел и восхищенно покачал головой:

- Здорово! Ну-ка покажи еще раз...

Вдвоем они быстро установили заднюю перегородку свинарника. Афоня обошел сооружение кругом, проверяя все ли надежно.

Присели на скамью, вкопанную посреди стайки берез, расположенных полукругом. Крайние деревья были более рослыми. Чоль погладил гладкий белый ствол с черными поперечными бороздками.

- Это папка и мамка. Вот эти деревца - сестры и я, - сказал Афоня, сворачивая самокрутку. - Родители померли, сестры - тю-тю, лишь я один остался с теткой. - Ты как меня нашел?

- Женщина спросить, - ответил Канг Чоль. - Работать кузница хочешь?

-Работать в кузнице? - удивился Афоня. - Вместо тебя что ли?

- Нет, ты, я работать кузница...

- А Епифан как же? Тебя Епифан послал?

- Епифан не работать. Ты, я работать.

- Что-то не пойму... А Епифан? С ним что-то случилось?

Канг Чоль не знал, как объяснить, и решил, что лучше всего им сейчас отправиться прямо к кузнецу.

- Домой Епифан пошли?

- Давай пойдем, - согласился Афоня.

Епифана они застали в горнице за необычным занятием. Он сидел за столом, и что-то чертил на бумаги. При виде них удивленно вскинул брови, потом понимающе улыбнулся.

- Здорово, Афоня!

- Дядя Епифан, тут Чоль мне что-то про работу в кузнице говорит, а я никак не пойму о чем речь. Он что уходит и хочет, чтобы я заместо него робил?

Голос Афони звучал с вызовом. Как это, мол, вы решили без него?

- Это не он уходит, а я. Чоль теперь мастер и хочет с тобой работать.

- Я с Чолем?

- Да, с Чолем. Ты не смотри, что он недавно в кузнице. Парень понятливый и руки у него золотые. А ты, Афоня, поработаешь с ним и не хуже него будешь ковалем.

- А вы куда, дядя Епифан?

- Никуда, - улыбнулся кузнец. - Просто, буду занят другим делом. Ну, так как, соглашаешься, Афоня? Ремеслу обучишься и потом какой никакой, а приработок.

Афоня перевел взгляд на Канг Чоля, потом снова посмотрел на Епифана.

- С Чолем работать буду.

- Вот и хорошо. Честно признаться, не верил, что ты согласишься. Завтра и приступайте. Если что не получится - позовете. Пока будете пользоваться моей кузницей, половину заработка отдаете мне. А теперь идите...

Озадаченное выражение лица Афони, когда они выходили на улицу, тут же сменилось радостной улыбкой при виде Марьи. Удивление девушки при виде него еще больше развеселило парня.

- Зачем, зачем? Зачем женихи приходят в дом невесты? Конечно, свататься!

- Да будете тебе, Афонь, - отмахнулась Марья. - Чоль, что ему надо было?

Тот уже догадался, о чем идет речь, и решил поддержать парня.

- Афоня говорит правильно. Дядя Епифан сказал - да.

Девушка ахнула и стрелой помчалась в дом.

- Бежим, Чоль, - сказал Афоня. - А то сейчас нам попадет.

Уже за воротами они увидели, как Марья выскочила на крыльцо и погрозила им кулачком.

- А ты, однако, умеешь шутить, - смеясь, промолвил Афоня. - Когда взаправду буду свататься, обязательно приду вместе с тобой. Ты куда сейчас, Чоль? Домой?

- Да.

- А что дома будешь делать? Давай пойдем ко мне, поужинаем, а потом завалимся к Таське. Я тебя с ней познакомлю. Она баба веселая. Пойдем?

Канг Чоль кивнул. Он не понял, куда тот звал его, но согласился потому, что не хотелось расставаться с новым другом. Они зашагали обратно к Афонькиному дому.

Когда пересекали площадь, им встретился Николай, который выходил из магазина.

- Чоль, здорово! - приветствовал он. - Куда это ты?

- Я это, - замешкался Канг Чоль.

Судя по взглядам, которыми обменялись русские парни между собой, вражда у них была непримиримая.

- На кудыкину гору, - встрял в разговор дерзко Афоня и остановился, расправив плечи. - Твое какое дело, куда он идет?

Николай оглядел драчуна и решил не связываться. Молча пошел от них.

Канг Чоль с укором посмотрел на своего спутника.

- А плюнь ты на него, - махнул рукой Афоня. - Тоже мне барин нашелся. Куда, куда? Какое его собачье дело?

Тот еще о чем-то говорил со злостью, но Канг Чоль не слушал, задумавшись. Надо же, в одной деревне живут парни, а так не ладят между собой. Ладно бы их разделяла сословная принадлежность, так нет же, оба из крестьян. Сам он, выросший в дворянской семье, при общении с крестьянскими детьми всегда ощущал разницу в положении, потому что они относились к нему, как к господину. А ему хотелось, чтобы они приняли его в свой круг, не делали скидок на промах во время игр, не уступали понарошку в единоборстве. Завидовал их дружбе и равным отношениям. И всегда чувствовал, что его и их разделяет что-то, тогда как они сами - все вместе. Правда, еще Петр рассказывал, что в Рузаевке парни разделены на две компании и мерилом принадлежности к той или иной компании является достаток родителей.

"Но ведь это так зыбко, - подумал он. - Сегодня ты бедняк, а завтра богач. Увеличилось состояние, но человек-то остался прежним... Хотя нет, человек тоже меняется постоянно. Разве ты сам не изменился с тех пор? Что осталось в тебе дворянского? Да, я на равных и с крестьянами, и батраками, но я на равных и с Натальей. Нас уравнивает образование. Ну, конечно же, образование - вот главное, вот что возвышает человека".

Придя к такому выводу, Канг Чоль удовлетворенно хмыкнул.

Тетки Меланьи дома не оказалось, и Афоня сам стал накрывать ужин. Нарезал хлеб, сало, разлил по мискам щи. Пока он возился, Канг Чоль разглядывал комнату. Громадная печь, икона, лавка. Все как у Епифана, разве что убранство более чем скромное. Ни расшитых рушников, ни занавесок, ни скатерти. Голо и убого, но прибрано чисто.

Афоня, отлучившись на минутку, вернулся с бутылкой. Поставил ее на стол и вопросительно глянул на гостя. Он не забыл случая с табаком. Кто его знает, может и самогону тоже нельзя.

- Выпьем, Чоль?

И обрадовался как мальчишка, получив утвердительный кивок. Зубами вытащил пробку - огрызок кукурузного початка - и разлил по глиняным кружкам. Поднял свою и торжественно произнес:

- Ну, будя.

Он выпил до дна и даже не поморщился. Лишь перевел дух и потянулся за огурцом. Заметив, что Канг Чоль сделал лишь глоток, спросил:

- А ты что? Не понравилась?

- Я самогон плохо пей.

- Ну, смотри сам, Чоль. Неволить не буду. Мы, русские, пьем только до дна, а как там, у корейцев, не знаю.

Рядом с хлебницей стояла маленькая деревянная солонка. Канг Чоль взял ее и сказал:

- Кореец сюда самогон. Такой чашка пей.

- Как? - изумился Афоня. - Вы пьете из таких чашек. Наверное, крепкий у вас самогон. Самогон, говорю, крепкий.

- Нет, - покачал головой Канг Чоль.

Афоня с сомнением посмотрел на гостя и потянулся за бутылкой. Плеснул в кружку немного.

- Вот так что ли? - спросил он.

- Да, да.

Он одним глотком отправил самогон в глотку и вперил взгляд в стену, пытаясь представить ощущение человека, выпившего такую малость. Видно, оно оказалось не таким, какое бывает после полной кружки, поскольку пробормотал:

- Не-ет, русский человек так пить не будет. Пить так пить...

Только поели, как Афоня предложил:

- Айда, на улицу, покурим.

Они снова устроились на скамье под березами.

- Будешь?

Канг Чоль покачал головой, но взял в руки протянутый кисет. Он был сделан из плотной материи, расшит узорами. Видать, постаралась чья-то искусная рука.

- Мариша делала, - похвастался Афоня. - Не веришь?

Не верить ему оснований у Канг Чоля не было. Девушке Афоня нравился, это было заметно, но уж больно он выглядел несерьезным по сравнению с ней. И она, конечно, это чувствовала и держалась от него подальше. Да и ее родители, скорее всего, не очень одобряют ухаживания парня с такой репутацией драчуна.

Афоня соорудил большую самокрутку и с наслаждением задымил.

- Курить сколько лет? - спросил Канг Чоль. Ему это было интересно знать, поскольку у корейцев мало кто курил до двадцати лет.

- Я? С семи лет, - заулыбался Афоня. То ли хвалился, то ли сам понимал, что слишком рано начал баловаться табачком.

Канг Чоль ужаснулся.

- Папа, мама не говорил? - Канг Чоль покачал головой.

- Так они же померли. Были бы живы, раза два высекли бы меня, может я и в жизни не притронулся бы к самосаду. Понимаешь? Папаня бы меня бац-бац, я бы - ай-ай и табак не надо, не надо...

- Ты сам не надо.

- Я? Самому трудно бросить. Да и что делать, если не курить. Вот ты мне сказал - по утрам табак не надо, знаешь, как мучался? Э-э, да что об этом. К Таське пойдем?

- Куда?

- Вдовушка тут есть одна, веселая и молодая. У нее мы собираемся по вечерам. Песни поем, пляшем, в бутылочку играем.

- Самогон?

- Да нет, игра такая, бутылочка называется. Крутишь ее, и на кого горлышком укажет, надо целовать.

- Целовать?

- Ну да, - Афоня чмокнул тыльную сторону ладони. - Вот так, целовать.

Канг Чоль удивился. А он и не знал, что русские крестьяне целуют женщинам руки.

- Ну что, пойдем?

- Пойдем.

Хозяйка дома, где собиралась Афонькина компания, двадцатитрехлетняя Таисия овдовела два года назад и с тех пор гуляла напропалую. Выдали насильно ее замуж очень рано и мужа своего - Тихона, который был старше лет на десять, не любила и очень боялась. Впрочем, чувство страха и опасения он вызывал у многих. Был Тихон немногословен и мало общителен. Никто не знал, чем он занимается, но его нередко встречали в лесу бабы, ходившие по ягоды и грибы. Он слыл хорошим охотником, но промышлял всегда один. И дом его был на отшибе. За глаза все его называли колдуном.

Таську выдали за него замуж из-за большой нужды. Ходили слухи, что он заплатил за нее немалую толику золота и, как известно, дыма без огня не бывает. За одно лето Таськины родители поставили новый сруб-пятистенку и выдали двух дочерей-переростков замуж, прельстив женихов завидным приданым.

Четыре года замужества она прожила как замороженная. В первое время ее веселая натура никак не могла примириться с нелюдимым характером мужа, но потом вроде бы начала привыкать к нему, как случилось небывалое происшествие. В деревню неожиданно нагрянули жандармы. Уже потом стало известно, что муж Таисии беглый каторжник, а осужден он был за групповое разбойничье нападение на купеческий караван.

При задержании Тихон застрелил двоих и сумел бы прорваться в лес сквозь кольцо окружения, если бы не ранили в ногу. Озверевшие жандармы тут же закололи его штыками.

Почти год сельчане сторонились молодой вдовушки. Но отходчиво русское сердце, да и любопытство, всегда притягательное, одолело вверх. Правда, Таисия мало кому рассказывала о Тихоне. Зато с его смертью расцвела она словно цветок, освободившийся от объятий сорняка-вьюна, и загуляла напропалую, словно наверстывала упущенное время. И, видать, оставил ей кое-что Тихон на черный день, так как зажила она без горя и забот. Чуть ли не через день в доме Таисии дым коромыслом и пляски до утра. Молодежь двух нижних улиц души не чаяла в ней и не раз красавица-вдовушка была поводом драк между парнями на зависть другим девушкам.

Встретила она Афоню приветливо, окинула оценивающим взглядом его спутника и певучим голосом спросила:

- Это кого ты привел такого пригожего?

- Мой друг Чоль. Прошу всех любить и жаловать.

- Это тот самый, что у Епифана работает в кузнице?

- Он самый. Еще раз повторяю громко для тех, кто плохо слышит. Чоль - мой друг.

Афоня обвел гостей взглядом человека, привыкшего повелевать. Не встретив отпора, удовлетворенно хмыкнул и повел Канг Чоля на тут же освободившееся почетное место напротив входной двери.

Было шумно, накурено и весело. Скамьи, расположенные вдоль трех стенок большой комнаты, сплошь заняты молодежью. Собралось человек двадцать. В правом углу стоял стол, уставленный бутылками, стаканчиками и закусками. Никто еще не пил, но все были возбуждены. Появление Афони с необычным гостем вызвало еще большее оживление: Канг Чолю пожимали руку, хлопали по плечу и что-то говорили, весело и приветливо улыбаясь. От обилия незнакомых лиц у него слегка кружилась голова. Праздничное настроение окружающих невольно передавалось и ему.

Посиделки начались с того, что пять девушек во главе с хозяйкой стали обносить гостей выпивкой и закуской. Перед Афоней и Канг Чолем выросла Таисия с подносом. Парни встали.

- Ну, гости дорогие, пожалте, откушать водочки, - сказала она с легким поклоном.

- Возьми, Чоль, стаканчик. Так, а теперь выпей всю. Ха... И поцелуй хозяюшку.

Канг Чоль понял, что ему сказал Афоня и потому растерялся.

- Ну, ты чего, Чоль. Целуй Таську! Ну-ка все хором: це-луй Та-ську, це-луй Та-ську!..

Все подхватили его крик. Но Чоль застыл как изваяние, потому что не знал, как сделать то, что просили. И тогда она, передав кому-то поднос, решительно шагнула к нему, обняла за шею и крепко поцеловала его. Влажный вкус женских губ, прикосновение упругих грудей, крепкое объятие нежных рук жаром обдало Канг Чоля, заставило задохнуться, оглохнуть и забыть, что десятки глаз смотрят на него.

Афоня тоже выпил и поцеловал Таисию. Но у него это вышло кратко и привычно.

- Как русские бабы целуются, а? - дошел до него вопрос Афони. За ним последовала непонятная фраза, утверждающая что-то. - Это только цветочки, а ягодки будут впереди.

Дальнейшее Канг Чоль помнил смутно. Хором пел песню, плясал, снова пил и на душе было легко и привольно. Во время игры в бутылочку, подбадривал вместе со всеми целующихся, а когда выбор падал на него, уже без всякого смущения подставлял губы. В самый разгар веселья он почувствовал, что кто-то тянет за руку. Это оказалась Таисия. Она повела его на улицу, и свежий ночной воздух заставил прийти в себя. Стараясь не споткнуться, спустился с крыльца.

- Идем, идем, - возбужденно шептала Таисия, таща его за руку.

Кан Чоль послушно шел за ней пока впереди не оказался проем в сарай.

- Стой, - произнес он вслух и остановился.

Она обернулась и удивленно спросила:

- Ты что, миленький? Идем. Али ты не хочешь? - и настойчиво потянула за руку.

Но он встал как вкопанный. Таисия шагнула к нему и обняла. Снова это прикосновение горячего женского тела, сладостной дрожью пронизывающее с головы до ног.

- Миленький, ты же весь дрожишь. Идем.

Канг Чоль нерешительно шагнул в сарай. Она увлекла его в угол, обняла и заставила опустить себя на охапку сена.

- Давай, давай, миленький, раздевай меня, - зашептала она словно в горячке. - Не понимаешь, корейчонок миленький, тогда я сама. Смотри, вот мои груди, ну прижмись же к ним лицом... Вот так... Целуй, целуй губами, еще... Сними пиджак... А теперь штаны... Дай я тебе помогу, миленький... Какой у тебя пояс тугой. Ну, снимай, снимай... Вот он у тебя какой! Приятно, приятно, что я его трогаю, да? Ну, миленький, не робей... Что с тобой? Подожди, куда ты? Стой, не уходи... Убежал, вот дурачок. И что я Афоньке скажу?


## Глава 29


Каждый человек в течение всей жизни неоднократно выступает то в роли ученика, то в роли учителя. Умеющий внимать - умеет и передать.

Всего лишь полтора месяца назад Канг Чоль впервые надел кожаный фартук, взял в руки молот, чтобы, следуя указаниям мастера, научиться ковать железо. И вот уже он сам за кузнеца, а на его место подручного с небывало серьезным лицом встал Афоня. Скуп был на слова Епифан, и причиной тому являлся не языковой барьер между русским и корейцем. Просто житейский опыт человека, прошедшего стадию ученичества и учительства, подсказывал, что не умеющему внимать глазами - словами не объяснить. Лучше один раз показать, чем сто раз говорить.

Ставшая уже привычной Канг Чолю кузница сегодня смотрелась по-новому, потому что выступал он теперь в иной роли. Но и прежнюю роль не успел забыть и поэтому ясно представлял, что чувствует сейчас Афоня.

Будучи офицером Канг Чолю уже доводилось передавать другим людям свое умение, опыт. И именно в армии, где, казалось бы, все подчиненно единой цели - выполнению приказа, он уяснил для себя, что послушный солдат - не значит лучший. Среди новобранцев встречались разные парни, но быстрее всех воинскую науку постигали те, в ком был дух соперничества.

Дух соперничества! Он есть в каждом человеке. У одних он выражен - неукротимым желанием первенствовать, у других - не отстать, не оказаться хуже других. И не обязательно, чтобы рядом был зримый соперник - он, этот соперник, есть в душе каждого из нас, ибо мы всегда исходим из сравнения с себе подобными. Если он смог, то почему я не смогу. Если он смог, то почему я не смогу лучше. Если он не смог - я смогу!

Вот такие мысли обуревали Канг Чоля, когда он, невольно сравнивая себя с Епифаном, начал свой первый самостоятельный день в роли кузнеца. И внимательно приглядывался к Афоне, у которого на лице явно было написано, что раз другие могут, то и он сможет не хуже, а даже лучше. Потому что этот русский парень был как раз из тех, кто стремится первенствовать. И такая черта характера нравилась Канг Чолю.

...Третья подкова полетела с шипеньем в воду, когда в кузнице показался Епифан.

- Здорово, ковали! - с улыбкой произнес он. - А я думаю, кто это в такую рань растрезвонил на всю округу. Рад тебя видеть, Афоня. Хоть согласился ты вчера, а все я равно сомневался...

- Это почему же? - вскинул голову парень.

- Работа здесь такая... обязательная. Дисциплинушку любит, - наставительно изрек Епифан и, заметив, что Афоня собрался возразить, быстро перевел разговор на другую тему. - Что это вы даже не поемши принялись за дело? Пойду скажу Настеньке, чтобы быстрее принесла вам что-нибудь перекусить. И еще, Чоль, я уезжаю на два дня в Никольск, так что остаешься за хозяина. Понял?

- Да, - ответил Канг Чоль.

- За это время ты заработал шесть с полтиной. Вот они, - и Епифан протянул деньги. - Если тебе что надо купить в Никольске, скажи.

Канг Чоль подумал и покачал головой.

- Ну, хлопцы, бывайте. Я на вас дюже надеюсь, - сказал кузнец напоследок и ушел.

Перерыв на завтрак был коротким. Парни быстро умяли полкаравая свежеиспеченного хлеба, запивая вкусным холодным молоком. Афоня вскочил первым и сразу начал качать мехи. Канг Чоль понимающе улыбнулся - ведь совсем недавно и он сам горел таким же нетерпением.

Каждый раз, когда он доводил изделие до готовности, то ощущал на себе пытливый взгляд молодого помощника, в котором нет-нет да проскальзывало сомнение, поскольку тому было известно, что за спиной у мастера трудового навыка с гулькин нос. Этот взгляд подстегивал Канг Чоля, вызывал стремление работать легко и непринужденно.

Вот уже полгода, как Канг Чоль живет на русской земле. Немало чему научился он за это время, но еще большему предстоит научиться. И цену приобретенных знаний, навыков и опыта часто постигаешь, передавая их другим. Он, конечно, понимал, что до настоящего мастера ему далеко. В мире столько прекрасных вещей, выкованных истинными художниками, но мало кто задумывается, сколько времени и пота затрачено на их изготовление. Потому что людям дела нет до скучных подробностей, им важен сам результат - будь то голубоватый самурайский клинок или ажурный подсвечник. Совершенное произведение должно, прежде всего, задевать чувства, вызывать восторг, изумление, радость. А для настоящего мастера готовая вещь теряет былую привлекательность, она дорога ему лишь воспоминанием о том вдохновенном блаженстве, которое он испытал, творя ее.

Азартную работу прервал первый посетитель - мужик лет тридцати, прикативший на телеге. Увидев Канг Чоля, он спросил:

- А где Епифанушка? Нету? А кто же мне, ети ее мать, колесо починит? Афонька, а ты чего тут делаешь?

- Роблю, а то не видишь. Что у тебя там, дядя Егор?

- Да вот колесо... А где все-таки Епифан?

- Нет его, - заявил Афоня. - Так что с колесом-то?

- Да разболталось оно. Да мне бы Епифа...

- Дядя Егор, тебе же русским языком сказали, что нет Епифана. Вот Чоль, и я заместо него. Вот это колесо болтается?

- Угу.

Афоня взялся за обод и потряс. Чоль подошел к нему. У колеса полетела металлическая втулка, видать, источилась. Вставить новую - пара пустяков. Но на лице мужика было написано явное нежелание связываться с парнями и уехать. Он так бы и сделал, если бы не Афоня, чей властный тон удерживал и одновременно пугал своей уверенностью.

- Да ты не боись, - успокоил его новоиспеченный мастер. - Чоль тебе мигом починит.

Мужик обречено пожал плечами - делайте, мол, что хотите. А сам исподлобья наблюдал, как кореец одной рукой легко приподнял край телеги, а другой подставил стойку. Ловко выбил чеку, снял колесо и потащил его в кузницу, кивнув по пути Афоне, чтобы тот следовал за ним. Эту работу можно было сделать и в одиночку, но Канг Чоль хотел показать ее помощнику. Мужик тоже поплелся за ними и молча наблюдал, как вставляли новую втулку, а края загибали ловкими ударами молотка. Потом Канг Чоль смазал отверстие дегтем и без слов протянул колесо Афоне. Тот понял, что от него требуется, и в сопровождении мужика вернулся к телеге.

- Вот и все, - сказал он весело, поставив колесо на место и закрепив его чекой. Проверил - не болтается ли, и небрежно заметил: - Делов-то на два хрена с пальцем. Дядя Егор, принимай работу.

Мужик недоверчиво потряс колесо и только после этого на его лице появилось подобие улыбки.

- Э-э, сколько с меня?

- Два штофа самогона, шмат сала да полпуда зерна, - быстро ответил Афоня и захохотал. - Да я шуткую, дядя Егор. Сейчас спрошу у Чоля...

Первые два гривенника, заработанные самостоятельно парнями, зазвенели в жестяной банке.

- Ух, как весело звенят. Дай бог, чтобы полнилась каждый день...

Канг Чоль улыбнулся. Первая удачная починка прибавила обоим настроения.

Последующие мужики тоже сразу спрашивали Епифана и вели себя точно так же, как и дядя Егор. Но Афоня сумел осадить и удержать каждого.

После обеда, состоявшего из традиционных щей и каши, Афоня с наслаждением закурил и спросил:

- Ну, как вчера с Таськой?

Канг Чоль сделал было вид, будто не понял вопроса, но не сумел справиться с краской смущения.

- Ничего, - пробормотал он.

- Как ничего? - воскликнул Афоня. - Неужели не дала? Вот стерва! Ну, я ей покажу... Неужели ничего не было?

В разговорах между собой русские часто употребляли это слово "ничего". И Канг Чоль уяснил его для себя, как "нормально" или "да так себе, ничего особенного". Поэтому реакция Афони озадачила его. И он решил пояснить:

- Это... Хорошо было.

- Хорошо было? Значит, дала все-таки, - оживился Афоня. - Я же говорил, что она баба горячая и никому не отказывает. Вечером пойдем к ней снова?

Он весело подмигнул Канг Чолю. Но тот никак не отреагировал на его игривость. Афоня еще раз внимательно глянул на непроницаемое лицо Канг Чоля и поджал губы. Но настаивать не стал.

До вечера они стучали по горячему железу, не разгибая спины, не отвлекаясь на разговоры и перекуры, иногда лишь переключаясь на посетителей, а потом снова возвращаясь к наковальне. И работа не казалась им утомительной и скучной, поскольку каждый из них был охвачен чувством соперничества друг с другом и с самим собой. А когда закончили, Канг Чоль предложил Афоне искупаться в речке, и повел его в свою заводь.

Полуденная жара уже спала. Кажется, мигом пролетело время, но стоило ступить на тропу, по которой они бегали сегодня утром и такое ощущение, что это было давным-давно, что день тянется нескончаемо длинно. С низины веяло свежей прохладой.

Канг Чоль быстро разделся и остался в коротких подштанниках, которые сделал сам из кальсон. Заметив, что Афоня почему-то не спешит, подумал, что у того, возможно, нет трусов, и потому стесняется. Решил успокоить и сказал со смехом:

- Женщина нет.

Тот вроде нехотя стал снимать штаны.

В детстве мать всегда советовала Канг Чолю, чтобы в жаркий день он не спешил сразу в воду. Что надо сначала смочить руки, плечи и грудь. И он, всегда следовал этому совету.

Когда тело чуть охладилось после долгого трудового дня в раскаленной кузнице, Канг Чоль поднялся на бугор и, разбежавшись, взмыл ласточкой над заводью.

Что может быть упоительнее этого мгновения! Когда человек пусть на секунду, но все же совершает полет в воздухе. А потом - стремительное падение и удар о воду. И вот уже другая упругая среда мигом принимает человеческое тело в свои студеные объятия, заставляя сердце работать в бешеном темпе.

Канг Чоль вынырнул прямо на стремнине, и его быстро потащило вниз. Там, где река разбивалась на два рукава, он сделал несколько энергичных взмахов руками, чтобы попасть в круговорот заводи. Вода теперь несла Канг Чоля назад, чтобы снова выбросить его на стремнину. Таким образом, не прилагая особых усилий, можно было совершить сколько угодно кругов. Но вода была такой холодной, что больше одного круга не выдержать.

Он выбрался на берег. Откашлявшись, изобразил руками плывущего человека и крикнул с задором:

- Афоня, давай!

Но тот покачал головой. И тут Канг Чоль понял, почему русский парень тушуется.

- Ты, - он опять изобразил плывущего человека, - не могу, да?

Афоня смущенно кивнул головой. Канг Чолю стало жаль его. Не испытать такой радости! И со свойственным ему практицизмом сразу подумал, что надо научить парня плавать. Но как? Даже в заводи круговерть воды была такой сильной, что трудно устоять на ногах. Что же говорить о стремнине.

И вдруг Канг Чоля осенило. Он улыбнулся и сказал:

- Я тебя учить, - и снова замахал руками.

- Нет, - вскричал Афоня. - Даже не подумаю. Я просто сполоснусь у берега.

Присев на корточки он набрал пригоршню воды и плеснул себе на грудь. Тело у русского парня было белое, не знавшее загара. И снова Канг Чолю стало жаль его: он-то учился плавать на море, где соленая вода сама держит человека на поверхности и где так жарко, что можно купаться часами. Но с другой стороны, разве там испытаешь такого восхитительное упоение опасностью, как на этой маленькой и строптивой речке. Нет, он обязательно научит Афоню плавать. Правда, способ, к которому он хочет прибегнуть, потребует от человека известной доли мужества. Но этот русский парень как раз такой, который не побоится дерзнуть.

То ли первый рабочий день оказался очень утомительным для Афони, то ли вынужденное признание в неумении плавать, которое в кругу своих ничего бы не значило, доконало его, но он весь как-то притих. Лишь возле кузницы тихо спросил:

- После ужина, что будешь делать? Если хочешь, то пойдем к Таське. Она... Ну, не к ней, так еще куда-нибудь.

Канг Чоль понял, что тому хочется еще раз встретиться вечером. Как ни странно, такое желание испытывал и он. А ведь они вместе провели целый день - от зари до зари.

- Я буду читать и писать, - медленно ответил Канг Чоль и возликовал. Впервые он почувствовал, что сказал фразу на чужом языке правильно. И его даже задело, что Афоня не заметил этого. Но тут же улыбнулся - это же здорово, что русский воспринял его слова как должные и без всяких замечаний.

- Если хочешь, я приду, и буду помогать тебе, - тон у парня был просительный.

- Хорошо, - кивнул Канг Чоль. - Приходи.

За ужином он тоже чувствовал, что слова стали складно ложиться в предложении. Отсутствие хозяина за столом поначалу заставляло домочадцев держаться чинно и немногословно. Но молчание длилось недолго. И нарушили его сами женщины.

- Как вам новый работник, Чоль? Ну, Афоня как работал?

- Очень хорошо. Он, как это, сильный и быстрый.

- В деревне говорят, что вы по утрам бегаете к реке и там висите на дереве. Это правда? - спросила Марья.

- Да, - кивнул Канг Чоль. - Утром мы бегать и прыгать.

- Зачем?

Вопрос был задан чуть ли не хором. Канг Чоль с удивлением оглядел лица матери и дочерей, полные живейшего любопытства, и удивился. Почему это их так интересует?

- Это, - он замялся, не зная как объяснить. Поднял руки, сжал кулаки и провел несколько ударов в воздух. - Чтобы быстро и сильно.

Его слова, похоже, разочаровали собеседниц.

- А-а, - промолвила Катерина. - Люди-то болтают, бог знает что.

Канг Чоль улыбнулся, прекрасно поняв последнюю фразу. Если бы он с Афоней напивался по утрам самогону, орал песни, дрался, словом, совершал с точки зрения нормальных людей безумства, жители деревни, может, не придавали бы этому значение, ибо по их понятиям - именно в этом как раз и был смысл. А вот бегать по утрам и совершать какие-то физические упражнения выходило за рамки привычных явлений, и потому казались дикостью.

Конечно, у каждого народа свой быт, свои традиции. Разве не поразила его самого русская парная, и ныряние после нее в нее ледяную прорубь? Или танцы, когда один старается переплясать другого? Или состязание - кто с разбегу переломит грудью жердину потолще? Поразила и еще как! И ни за что он не воспримет это как дикость. Так почему же русские воспринимают его упражнения, направленные именно на то, чтобы победить свою немощь, победить соперника, как нечто из ряда вон?

Объяснение пришло само собой. Да потому что он, Канг Чоль, имеет дело с крестьянами. Тот же офицер, начальник погранзаставы, разве не преподал ему урок, как надо закаливать тело обливанием? А какая у него была великолепная мускулатура! Сразу видно, что человек много и упорно тренировал себя.

Вот для Натальи его утренние занятия не вызвали бы удивления. Наоборот, она отнеслась бы к ним с одобрением.

Чтобы физические упражнения стали частью досуга мало быть обеспеченным, нужна еще традиция. Можно позавидовать тому, как щедро одарила природа русского человека - силой, ростом, статью. А можно подумать, что это вовсе и не дар природы: просто передалось от предков, которые в суровой борьбе за выживание выработали эти качества и передали по наследству? И, скорее всего, второе предположение более верное - все-таки на каких необъятных и диких просторах выпало им жить. И у их пращуров первейшим делом было умение стрелять из лука, скакать на лошади, драться на мечах. Крестьянский быт потребовал иных профессиональных навыков, а оседлая жизнь сузила общение с иными племенами, с иной жизнью.

Сколько всего нового узнал для себя Канг Чоль, перебравшись в Россию. И сколько еще предстоит узнать! Не случайно мать была удивительной женщиной, ибо ее кругозор и духовные интересы выходили за рамки привычных норм.

Вечер он провел за чтением "Граф Монте Кристо" и только перед сном подумал, что Афоня почему-то не пришел, хотя обещал. Все-таки, какой занятный парень, сколько в нем живости и обаяния. И в то же время, сколько наивности и ограниченности. Но это не беда, главное, чтобы глаза были широко распахнуты на этот удивительный мир.

Афоня не пришел по той простой причине, что встретил старых друзей и не удержался от их предложения выпить. Первая рюмка, как говорится, пошла колом, вторая - соколом, ну а остальные - мелкими пташечками. Если бы не Канг Чоль, он привычно поспал бы до обеда и не чувствовал бы особых душевных терзаний. Но что-то заставило его открыть глаза после вторых петухов и, превозмогая тяжелое похмельное состояние, встать и направиться к кузнице. И испугаться потому, что напарника там не оказалось. А ведь так случалось каждый раз, когда он опаздывал. Но сегодня Афоня почему-то испугался. Не долго думая, он побежал обычным маршрутом к реке, стараясь глубже дышать, чтобы вышибить из себя остатки самогонного духа.

Канг Чоль делал комплекс упражнений и даже не повернул головы, когда напарник встал рядом. И опять Афоня приписал это тому, что он проспал не случайно, а из-за пьянки.

За завтраком он прятал глаза. Выпил залпом кружку молока. Вытирая губы ладонью, случайно поймал взгляд напарника и с души, словно камень свалился. Глаза Канг Чоля смеялись.

- Голова плохо? - сочувственно спросил он.

- Ох, как плохо, - признался Афоня. Положил руку на сердце. - А здесь еще хуже. Ты меня прости, Чоль, что я вчера не пришел.

- Ничего, - улыбнулся тот. - Твой дядя... Ты его помнить сегодня, завтра, послезавтра.

- Понял, понял, - закивал Афоня. - Но я не буду таким пьяницей. Ей богу, не буду!

И стараясь не мигать глазами, встретил прямой испытывающий взгляд Канг Чоля.

- Ты кушай, кушай. Сейчас много будем работать. Тогда самогон фьють быстро уходить.

Его свист был так к месту, что Афоня невольно засмеялся. А потом вскочил, чтобы приняться за работу.

В этот день Канг Чоль решил пораньше завершить дела в кузнице. Тому были две причины: начать обучение Афони плаванию, и приняться за изготовление подарка Наталье на именины.

Корейцы отмечают день рождения дважды в течение всей жизни - первую годовщину и шестьдесят первую. Естественно, именины ребенку справляют родители, а юбилей старику, если он доживет, конечно, до такого возраста, - дети. Но мать Канг Чоля решила, что надо перенять прекрасный европейский обычай - праздновать ежегодно день рождения каждого члена семьи. Даже после ее смерти Кимы не забывали поздравить именинника и дарить подарки.

Когда Епифан спросил, что купить ему в Никольске, Канг Чоль сразу подумал о подарке Наталье, но тут же отверг эту мысль. Уж лучше ничего, чем лишь бы да как. Тем более, через кого-то. Дарят то, что дорого для самого дарящего, то, во что человек вложил частицу своей души. Он вспомнил подарки отца: в детстве - это были красочно расписанные воздушные змеи, которые родитель мастерил сам, в юношеские годы - оружие, лошадь. А мать дарила одежды, которые шила сама. Братишка Донг Чоль - свои любимые игрушки, рисунки, собственноручно написанные стихи.

Подарок Наталье он решил изготовить своими руками и только вчера вечером придумал, что именно.

Афоня удивился раннему концу рабочего дня.

- Что-нибудь случилось? - спросил он.

- Ничего, - сказал Канг Чоль. - Шабаш. Пойдем купаться. Я тебя учить плавать.

- Да я как-то не очень хочу, - неуверенно промолвил Афоня. - Давай лучше поработаем?

- Нет, Афоня. Пойдем, и не надо так, - Канг Чоль поднял обе руки и затряс ими в мнимом испуге. - Ты быстро учить.

- Ладно, посмотрим. Кому быть повешенным, тот не утонет.

- Что, что ты сказал?

Афоня стал изображать, выкатив глаза и раскрыв рот, как его вешают, а потом, захлебываясь, как он тонет. До Канг Чоля так и не дошел смысл поговорки, но он от души хохотал, наблюдая за артистичной игрой подручного.

Когда они тронулись к реке, в руке у Канг Чоля был моток веревки. "Наверно, будет спасать меня им", - обреченно думал Афоня. Но про себя решил, что праздновать труса не будет.

Снова, как в тот раз, Канг Чоль нырнул с бугра и, описав круг, вылез на берег. А потом взял веревку и подозвал Афоню. Тот послушно подошел и дал опоясать себя.

Еще в армии Канг Чоль поразился тому, что многие солдаты, даже выросшие у моря, не умеют плавать. И он стал учить их, применяя как раз этот способ. Новичка, обвязав веревкой, отвозили на лодке в глубокое место и заставляли прыгать. А потом страховали за конец, пока тот отчаянно барахтался руками и ногами. Были такие, которые до смерти боялись воды, но и они, в конце концов, приобретали умение плавать.

- Ты вода, - показал пальцем на реку Канг Чоль. - Я это держать. Ты вот так - вот так и сюда. Понятно?

- Что ж тут не понять, - пробормотал Афоня. - Ох, и нахлебаюсь воды.

Канг Чоль, распуская веревку, поднялся на бугор и закрепил конец для надежности за дерево. И крикнул:

- Афоня, иди вода!

Афоня чуть помедлил, потом быстро перекрестился и вошел в реку. Шаг, второй, третий и, почувствовав, как упругое течение сбивает с ног, повалился вперед. Вода стремительно понесла его. Он отчаянно заработал руками. И удивился, что тело каким-то чудом еще держится на плаву, что в груди не только страх, но и жуткое упоение. На мгновение Афоня забылся и тут же пошел на дно, захлебываясь. Веревка сразу натянулась и вытащила его на спасительную поверхность. Но он был оглушен внезапным погружением, тем, что глаза, ноздри, рот были забиты водой.

- Руками, руками махай, Афоня! - услышал он сквозь шум течения и собственный кашель.

"Где же берег? " - заметался он и вытер ладонью мокрое лицо. И тут же увидел берег. Да он оказывается рядом и быстро приближается. И тут же ноги коснулись дна.

С помощью веревки Афоня выбрался на землю и сел, чтобы отдышаться и откашляться. Когда чуть пришел в себя, посмотрел на бугор, где стоял мучитель и весело скалил зубы. Из груди Афони раздались булькающие звуки, отдаленно напоминающие смех. И по мере того, как хохот все сильнее овладевал им, он все больше чувствовал, что только что пережитое совсем не страшно. Надо же, чего он так испугался? Подумаешь, хлебнул водички! Ведь это не так страшно, как кажется. Надо только чаще шевелить руками и ногами и ни за что не потонешь. Ну-ка, покажем этому корейцу, что русские тоже не лыком шиты.

- Эй, Чоль, давай еще раз!

- Еще? Давай!

Афоня решительно шагнул в воду. В этот раз он не хлебнул ни одного глотка воды, и все время работал руками и ногами. Выскочив на берег, потряс кулаками Канг Чолю - видал, мол, получилось!

Четыре круга совершил Афоня по быстрой заводи, с каждым разом все уверенней. Перед последним заплывом он даже решил снять веревку, но учитель сверху запретил ему.

После купания Канг Чоль сказал:

- Ты иди домой.

- А ты? - удивился Афоня.

- Мне надо тут, - ответил тот непонятно.

Афоня пожал плечами и зашагал в сторону деревни. Поднявшись на косогор, он оглянулся. На фоне широкой поймы реки фигура Канг Чоля казалась маленькой и одинокой. Он брел по берегу, подбирая какие-то палки. Словно искал что-то. Что?

Не испытанное доселе теплое чувство к другому человеку овладело Афоней. У него было много друзей, но ни в ком он по-настоящему не нуждался, не говоря уже о том, чтобы преклоняться перед кем-то. Говорил каждому, что думал, поступал, как хотел, и плевать ему было на их мнение. Но вот встретился ему этот кореец, непонятно откуда взявшийся, и многое перевернул в его жизни. А главное, каким-то образом поселившись в афониной душе и сознании, заставляет на многое смотреть, думать и переживать по-иному. Да-да, и переживать, то есть сожалеть за иные поступки, чего прежде он никогда не испытывал. Да плевать он хотел на всякие там переживания. Еще чего! А тут... И что самое удивительное, Чоль ничего не заставляет, он только спрашивает, предлагает или просто показывает. И при этом никогда не выпячивает свой возраст, ум, опыт, знания. И не потому, что еще плохо говорит по-русски, а потому что такой уж он человек.

И этот человек - Афонин друг.

При этой мысли он радостно улыбнулся. Как это оказывается хорошо, когда у человека есть рядом друг, которому веришь настолько, что готов на все. Даже нырнуть в бурлящую реку, не умея плавать.

Афоня еще раз глянул вниз и закричал:

- Э-э-гей, Чоль! Давай вечером встретимся, друг!

- Да-вай...

Два человека помахали друг другу руками. И ни тот, ни другой не знали, какая славная и горькая судьба ожидает их дружбу.


## Глава 30


Из письма поручика Бубенова И. В.:


Здравствуйте, Наталья Сергеевна!

Извините, что в спешке не мог написать более обстоятельно и ограничился лишь запиской о своем отъезде. Письма к Вам для меня слишком много значат, чтобы писать их на ходу. Это все равно, что я разговаривал бы с Вами, куда-то собираясь - укладывая вещи, одеваясь. Но всю дорогу до Хабаровска Вы мысленно были со мной: из того многого, что имел счастье Вам поведать, хочу выбрать самое интересное. Сейчас за окном ночь и тишина. И в этом целом мире для меня только Вы одна - такая далекая и такая близкая.

Возвращаюсь к традиционному началу письма и начинаю с вопроса:

Как Вы поживаете и каково ваше здоровье?

Про настроение не осмеливаюсь спрашивать, поскольку надеюсь, что оно у Вас так же, как и у меня, омрачено тем, что наши планы на поездку в Москву этим летом, скорее всего, откладываются. А если это не так, что ж, значит, действительно, нет худа без добра.

Более всего меня удручает, что внезапность и срочность отъезда не позволили заехать в Рузаевку. Взглянуть в Ваши глаза, услышать Ваш голос, поцеловать Вашу руку. Для кого-то это покажется такой малостью, но для меня... Еще и еще раз благодарю судьбу, подарившей мне знакомство с Вами на губернаторском балу, на который Вы пришли с сестрой именно моего сослуживца - поручика Смирина. Если бы не сей факт, то разве решился ли бы я пригласить Вас на тур вальса и познакомиться.

Я часто вспоминаю тот вечер, Ваши слова, улыбку, взгляд. Еще тогда мне подумалось, что Вы редко посещаете шумные балы, поскольку завсегдательницы не ведут себя так естественно, как Вы. (Помните, у Толстого в "В войне и мире" графиня Мягкая вела себя всегда естественно, и это все принимали за оригинальность?) Боже, упаси Вас от мысли, что я сравниваю Вас с книжным персонажем: Вам и в голову не пришло бы уподобляться кому-нибудь и в этом Ваша истинная оригинальность!

А потом Вы рассказали о своих планах -закончить гимназию и поехать в село, чтобы посвятить себя учительству. Стоит ли говорить, как я был рад услышать Ваше откровение, потому что оно так созвучно и моим понятиям служению Отечеству.

И вот мы на краю России. Но если меня воинская служба обязывает быть там, где приказано, то Ваш поступок, сумасбродный в глазах многих людей из нашего круга, вызывает во мне восхищение. Вы человек слова и это меня бесконечно радует. Скорее всего, и большинство крестьян не всегда поймет и примет Вас. Вы должны это знать лучше меня, ибо испытываете или испытали это на себе. Но я преклоняю перед Вами колени.

У российского дворянства громадный неоплатный долг перед своим народом. За то, что так долго держало его в рабстве и невежестве. Вот Вам последние примеры исследований, приведенные в газете: 96 процентов крестьян не умеют читать и писать. Это ужасно! В области просвещения мы отстали от многих стран Европы на многие десятилетия. Вот почему процесс капитализации России сопровождается необычайно жестокой эксплуатацией рабочих, наличием тяжелого физического труда. А применение механизмов затруднено неграмотностью, отсутствием культуры, невежеством. Сейчас в правительстве отчетливо понимают это и обращают серьезное внимание на образование детей из крестьянских и рабочих семей. А в крупных городах повсеместно открываются вечерние школы для взрослых.

С другой стороны, реформа, которую начал Столыпин, незаслуженно охаянный и трагически убитый, уже приносит свои плоды. Тысячи крестьян, переселившись на просторные окраины России, занимаются вольным хлебопашеством и, уподобляясь фермерам Америки и иных стран, постепенно освобождается от общинного уклада жизни, который удушает работника, лишает самостоятельности, делает рабом решения или мнения небольшой кучки богатеев.

Кстати, хотя я так расписываю Вам, должен признаться, что моя статья на эту тему, подверглась жестокой критике. Но при всем при этом - стою на своей точке зрения.

Разве Сибирь, Дальний Восток не есть тому ярчайший пример? Любой человек, даже не будучи исследователем, побывав там, должен был бы признать, что крестьянин Приамурья - это уже не забитый нуждой и понуканиями его собрат из срединной России. А приток с востока азиатских переселенцев даст дополнительный толчок к процветанию края, а значит и всей нашей империи.

Простите, что меня вдруг потянуло на такую тему. Но кому, как не Вам, высказать мне свои мысли, кто, как не Вы, поймет меня.

А теперь о причине моего поспешного вызова. Намечается проведение третьей Амурской экспедиции, и я имел честь получить назначение на должность одного из двух заместителей начальника. Дел невпроворот, но энтузиазма нам не занимать. Я говорю "нам", потому что подобралась прекрасная команда единомышленников и энтузиастов. Так что, в середине июля передовой отряд уже высадится в Приморье. Надо ли говорить, с какой радостью я ожидаю нашу скорую встречу.

И последнее, самое главное. Мне очень жаль, что не смогу лично поздравить Вас, Наталья Сергеевна, с днем ангела. Молю лишь об одном, чтобы мое письмо было доставлено в срок.

Желаю Вам всего самого наилучшего самочувствия, исполнения всего того, что Вы желаете. Мысленно я с Вами в этот день. А когда он пройдет, напишите мне поподробнее, как Вы его отметили. Мне все, все будет интересно.

До свидания,


Ваш И. В.


г.Хабаровск.

2 июля 1912 г.


Из письма Натальи Сергеевны:


Здравствуйте, Игорь Владимирович!

Была несказанно счастлива - получить Ваше письмо, которое пришло именно в день именин и оно, конечно же, не затерялось среди других посланий и телеграмм. Спасибо Вам за Ваши теплые поздравления и пожелания! Очень рада за Вас, за Ваше назначение, к которому Вы стремились всей душой. Что может быть прекраснее, чем заниматься любимым делом, отдавать всего себя служению тем идеалам, в которые веришь.

Не скрою, Ваш внезапный отъезд не только расстроил, но и изрядно напугал меня. Я подумала, что это связано с прежними гонениями на Вас. И даже решила, что, в случае чего, у меня есть прекрасный пример бабушки, когда-то последовавшей за своим суженым на каторгу. При этом мне будет во много раз легче, поскольку она из столицы последовала в Нерчинск, а мне и следовать особенно не надо, ибо я уже на краю России. Если только Вас не сошлют ...в столицу. Потому что самым большим наказанием для нас явилось бы отлучение от любимого дела.

Мое беспокойство за Вас вызвано тем, что избранный Вами род деятельности требует нового мышления, неординарного подхода к решению проблем, и потому те или иные действия часто могут быть расценены как отступление от официальной политики. Я не призываю Вас отказаться от своих принципов, хочу только напомнить лишь о благоразумности. В назидание приведу пример учителя одной из школ Никольска, который вознамерился, во что бы то ни стало ввести в учебную программу теорию происхождения видов Дарвина. Итог - отлучение от школы.

Вы можете считать меня рационалисткой, но уж лучше быть таковой, нежели мечтать о пирогах, когда и хлеба не хватает на всех. Имею в виду хлеба духовного. Вы привели из газет страшную цифру неграмотности в России, я же с этим сталкиваюсь ежедневно. Но самое ужасное, люди не испытывают потребности в образовании, наоборот, всячески отталкивают от него детей. Сколько сказок, пословиц и поговорок, где славятся дурачки и срамятся грамотеи. Вы правы, понадобятся годы, десятилетия, смешение рас, народностей, чтобы душа русского крестьянина стала жаждать знаний.

Перечитала написанное и подумала, что уж больно отдает от него ученостью. Но, как говорится, с кем поведешься...Это Вы, Игорь Владимирович, своим письмом настроили меня на больную тему.

Неужели удел русской интеллигенции - сурьезничать и стенать? И за стенаниями о судьбе народа, не замечать, как вырастает новая поросль, тянущаяся к свету, знаниям, добру.

Каникулы только начались, а уже я так скучаю по детям.

Вы просили меня подробнее рассказать, как прошел мой день именин? Охотно исполню Вашу просьбу, потому что мне самой хотелось так и сделать.

Я Вам уже рассказывала, что подружилась в деревне с некоторыми девушками и парнями и устраиваю для них раз в неделю нечто вроде деревенских посиделок. Читаем стихи, поем песни , танцуем, чаевничаем. Кое-кто из них учится в гимназии, словом, это та молодежь, которая благодаря относительной обеспеченности родителей имеют возможность получить образование и ведут иной образ жизни, нежели основная масса крестьян. Все они явились на день рождения - принесли подарки, натаскали всякой вкусной еды. Но самое интересное, мне преподносили цветы - вещь, неслыханная в деревне.

Среди гостей были и твои любимые корейцы - Петр, Вы его знаете, поскольку встречали у меня, его сестра Елена, которая учится в Никольске, и их дальний родственник Чоль, с полгода назад приехавший из Кореи. Если брат с сестрой выросли в России, то Чоль, можно сказать, чистой воды иностранец, а это , сами понимаете, не может не вызывать любопытства. Тем более, что Вы часто говорили мне о Корее, считая эту страну одной из древнейших на земле.

Так вот, Чоль плохо говорил по-русски, и это затрудняло общению с ним. Пишу "говорил" потому, что он делает поразительные успехи, помногу и упорно занимается языком, и я ему всячески помогаю. Месяц с небольшим назад он и вовсе переселился в Рузаевку, стал работать в кузнице. Ему двадцать два года, ростом чуть пониже Вас, очень сильный, спокойный и пытливый. Я предполагаю, что он многое пережил. У него была жена, которую убили японцы, ребенок, которого потерял в Китае, когда шел в Россию.

Мне трудно судить об уровне его образованности, но он, несомненно, знаком с европейской культурой и литературой и многие его высказывания окрашены налетом эдакой фатальной предначертанности жизненного пути каждого человека. Но в отличие от русского - от судьбы, мол, не уйдешь, считает, что если нельзя уйти, то не лучше ли шагнуть ей навстречу. Правда, любопытный взгляд?

Так вот, этот Чоль принес самый удивительный подарок. На деревянной подставке - фигурки двух журавлей. Но он вырезал их не сам, а нашел на берегу речки, куда течением выбрасывает немало обрывков разных причудливых корней, отполированных водой и камнями. Чоль придал фигуркам лишь черный цвет с белыми пятнышками, подрисовал красные хохолки и серые круглые глазки. Красота неописуемая, что говорит о высоком художественном вкусе человека, сумевшем выглядеть ее.

Когда я спросила - почему именно журавли, Чоль сказал, что на его родине, они считаются символами любви и верности. А ведь у нас тоже есть предание о неразлучности этих грациозных птиц, что если одна из них погибает, то другая тоже лишает себя жизни, бросаясь с высоты.

Эти фигурки журавлей стоят сейчас передо мной , и один из них - это Вы -смотрит в небо, не грозит ли откуда опасность, а другой - это я - мирно склонив голову, мечтает о чем-то. А на деревянную подставку я положила те редкие камешки, которые Вы мне привезли из прошлой экспедиции по Приамурью.

А закончу письмо строками удивительного поэта Сергея Есенина, чей сборник стихов мне недавно удалось приобрести:

До свидания, друг мой, до свидания,

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставание -

Обещает встречу впереди.

Желаю успешно завершить подготовку экспедиции и быстрее тронуться в наши края.


Ваша Н. И.

с. Рузаевка.

!5 июля 1912 г.


Из письма поручика Бубенова И.В.:


Здравствуйте, Наталья Сергеевна!

Пишу Вам накануне отъезда, в пустом гостиничном номере. В пустом в том смысле, что все это время он был забит образцами обуви и оружия, одежды и питания, всего того разнообразия вещей - Вы даже представить не можете! - требуемого в многодневном походе по тайге. И что отрадно, столько торговых фирм, частных лиц изъявили готовность совершенно бескорыстно помочь нам материально, узнав о цели нашей экспедиции. Велика Сибирь и люди сибирские велики душой.

Получил Ваше письмо накануне и был безмерно счастлив. Несколько дней ходил под его впечатлением и все никак не мог приняться за ответ. И вот сегодня, сейчас, я снова с Вами. Перед нами бутылка красного бордо, того самого, что мы пили на своем первом свидании в ресторане с двусмысленным названием " Амур". Совершенно не помню, во что Вы были одеты, а вот шляпку помню. И то по той причине, что Вы хотели непременно ее снять, а я уговаривал не делать этого. А потом вдруг подумал, что Вы воспримите мои слова, как опасение, что кто-то узнает Вас, и признался об этом Вам честно. Как Вы весело смеялись! И тогда я, быть может, на всю жизнь понял, что Вы человек абсолютно не боящийся чьих-то слов, мнений, что Вы человек - самостоятельный.

Только внутренне свободный человек, может обязать себя к чему-то и свято выполнять свои добровольно принятые обязательства. Слово самому себе - что может быть важнее и святее для нас. Ибо, не уважая себя, как можно уважать других!

Мы живем в мире больших и малых условностей. Мораль, честь, этикет и многое другое - есть ни что иное, как условность, но имеющая для нас большее значение, чем иная реальность. Плебс, простолюдины, крестьянство, словом, люди, живущие трудом физическим, меньше озабочены этими условностями, для них главное - понятие добра и зла. И это действительно так, ибо остальное - все наносное, зачастую призванное замаскировать свое собственное непротивление злу, прикрыть словесной мишурой и какими-то правилами этикета свой проступок.

Мне, как и Вам, постоянно приходится иметь дело с крестьянскими сынами. Среди них попадаются разные, но большая часть - темная и забитая молодежь, особенно из европейской части России. Но уже сегодня можно выделить новобранцев из мастеровых, мещанского сословия. А если по месту призыва, то сибиряки тоже отличаются большей смышленостью и самостоятельностью.

Каждый офицер мечтает о таких солдатах, но, увы, при нашей неграмотности и невежестве пока эта мечта неосуществима. Уповаем только на таких, как Вы, сеятельниц разумного, вечного, доброго.

Поголовная грамотность и всеобщее образование - вот что уничтожит сословность, эту жесточайшую кастовость нашего времени. Но сословность добра и зла будет существовать вечно, так же, как счастье и горе, красота и уродство. Так устроен мир, где гармония держится на единстве... противоположностей. (Европейские философы воображают это своим открытием, тогда как этот закон бытия был подмечен еще китайскими мыслителями задолго до новой эры. У них носителями доброго светлого начала является "Инь", темного злого "Янь").

Мы вообще мало знаем о Большой Азии. А ведь по моему разумению - это и есть антипод и противовес Запада, к коему мы причисляем народы Европы. Россия - евроазиатская страна, но окно в Азию мы начинаем только-только прорубать. И кто знает, сколько всего неизведанного, прекрасного и вдохновляющего хлынет через это окно! И я счастлив, что мы с Вами будем не только свидетелями этого процесса единения, но и его творцами.

Вы чудесно описали мне свой день рождения, особенно, этого корейца Чоля. Он мне так напоминает одного юношу, который переселялся в Россию этой весной. Из-за него у меня с капитаном Ломовцевым произошел еще жесточайший спор о пользе и вреде иммиграции в Приморье выходцев из Азии. Капитан не стоит на позиции тех чванливых русофилов, которые видят в переселенцах лишь дешевую рабочую силу, способную быстро и рационально преобразить край. Его как раз беспокоит тот факт, что такой взгляд может развратить русского мужика, сделает его рабовладельцем на манер американских плантаторов. И что, в конечном счете, мы, мол, поселяем у себя взрывной элемент, который в случае потрясения общества, обернется против существующего порядка. Согласитесь, в этих словах есть резон. Но что бы ни говорил капитан Ломовцев, переселение идет и причем в больших масштабах и задача стоит в русификации инородцев на манер тех малых народностей, что населяют издревле нашу громадную территорию.

В данной экспедиции, помимо любимой картографии, я как раз буду заниматься изучения переселенцев из Азии. Вопросов много - численность, места проживания, быт, обустройство, социальный состав, особенности земледелия, уклад жизни, язык. И, конечно, меня особо занимают мои "любимые корейцы", составляющие большую часть переселенцев. Я даже начал изучать корейский язык, и он поражает меня своей самобытностью. Поэтому мне было бы интересно, если Вы ближе познакомились с семьей Петра и его сестры, изучили их быт, уклад жизни и т.п.

Маршрут экспедиции проложен таким образом, что где-то в начале сентября у меня будет возможность заехать к Вам. Поскольку у меня не будет постоянного местожительства, свои письма, адресованные мне, держите у себя. Мы их прочитаем вместе и в этом, наверное, будет своя прелесть и оригинальность.

Очень благодарен Вам за советы, особенно, за вашу готовность поддержать меня в случае бед из-за моего непослушания. Ради этого даже хотел бы, чтобы эти беды на меня обрушились. Тьфу, тьфу!

За окном занимается рассвет, идущий с востока. Он будто несет мне весточку от Вас. Счастливых Вам сновидений в эти предутренние тихие часы!


Ваш И. В.

г. Хабаровск.

30 июля 1912г.


Из неотправленного письма Натальи Сергеевны:


Здравствуйте, Игорь Владимирович!

Ваше предложение взяться за письмо, которое не будет отправлено, но прочитано потом вместе, меня поначалу позабавило, но потом я решила принять его. Не всегда ведь автору удается видеть, с каким выражением лица читают его опус. Наверное, это будет очень интересно.

Буду писать каждый день понемногу. Так что, по сути, это будет дневник, а по обращению к Вам - письмо.

Итак, начинаю его 17 августа.

Мне очень понравилась Ваша мысль, что всеобщее образование уничтожит сословность, ибо ум, как ничто, уравнивает людей независимо от его социального происхождения. Другое дело, что всегда будет существовать образование для избранных, а значит и сословность, но уже обозначенная иными критериями. Пример тому - народившаяся интеллигенция, передовое купечество, фабриканты, много делающие для духовного возрождения России.

Взять мою Рузаевку - небольшую деревеньку на окраине России. Лет пятнадцать назад, когда сюда прибыли первые поселенцы, они были все в равном положении. А сегодня произошло расслоение. Тот, кто работал, не покладая рук, и вел правильный образ жизни, стал жить хорошо, а тот, кто больше отлынивал на печи, пропивал нажитое, естественно, никак не выбьется из нужды. Я это вижу по детям. Бедно одет, не готов к уроку, не высыпается - значит, отец обязательно пьет. А как запивают на Руси - Вы сами знаете. Образ жизни, вот еще один критерий сословности.

Деревня наша изнутри как бы поделена на два лагеря: на одной стороне, точнее, улицы под названием Верхняя, - зажиточность, презрение и снисходительность, на другой, на улице Нижней, - бедность, зависть и злоба. Чувства родителей передаются детям, которые в школе тоже держатся своими компаниями. Но особенно это разделение выражено среди парней, нередко выясняющих свои отношения на кулаках. Меня ужасает их непримиримость и вражда, словно они - не из одного роду-племени. Вот такая кастовость.

Всего этого я не знала, когда поселилась в деревне и решила не только учительствовать, но и открыть в своем доме избу-читальню. Мне хотелось приветить каждого, кто будет тяготеть к знаниями. Но так получилось, что я больше сдружилась с теми, чье благополучие не вызывает сомнений. И они ревностно относятся к моим попыткам быть ровным со всеми. А молодежь с Нижней улицы вовсе игнорируют меня.

Мои чахлые попытки изменить что-либо не дали результатов. И вот нашелся человек, который, сам того не ведая, помог мне. Я уже писала о нем, это кореец Чоль.

У кузнеца, с кем он работает и у кого живет, есть дочь, чудесная девушка Марья. Они вместе приходят ко мне, и это явилось поводом для ревности местного мавра, которого зовут Афоней, и который является заводилой и первым драчуном на Нижней улицы. Однажды он с несколькими парнями решил проучить Чоля. Не знаю, что у них там произошло, но вскоре и та, и эта сторона были шокированы тем, что вчерашние враги стали друзьями. Каждое утро бегают и изучают какую-то восточную борьбу. Мало того, стали вместе работать в кузнице. Такую "измену" Чоля верховские стерпеть не могли. Как раз на моих именинах они решили выяснить отношение с ним, но он сумел им так достойно ответить, что молодые люди были обескуражены. А потом, с моего позволения, привел ко мне Афоню, который оказался на удивление стеснительным. А за ним уже потянулись остальные низовские парни и девушки.

Такая вот у нас война между "алой" и "белой" розой...


20 августа.

В деревне любая новость быстро становится достоянием всех. Иногда просто диву даешься, как она быстро распространяется. И вот вчера жители Рузаевки были взбудоражены тем, что кузнец Епифан будет строить мельницу. На берег речки высыпали и стар, и млад, чтобы поглазеть, как приезжие техники что-то мерили и чертили. Я тоже не утерпела и присоединилась к толпе. О чем только не судачили мужики и женщины. И всех интересовал вопрос - где кузнец взял деньги? Когда выяснилось, что он затеял строительство на пару с корейцем Трофимом - отцом Петра и Елены, то многих обуяла странная злость. Не будем, мол, возить к этому "кореёзе" зерно на помол! Откуда в русском человеке это не восприятие инородного? Радоваться бы, что теперь не надо будет тащиться за четыре версты, томиться в очередях, клясть вечно пьяного мельника за его дрянную работу. Так нет же, раз "корейцева мельница, пущай он мелет там свое зерно".

Это тем более странно, что история России с петровских времен неразрывно связана со специалистами из-за рубежа - немцами, французами, голландцами и пр. Их вклад в развитие экономики, культуры неоценим, не говоря уже о языке, который сейчас интенсивно обогащается новыми иностранными словами. Откуда же такое неприятие к иноземцам?

Я думаю, оно исходит от той большой части нашего общества, которое само неспособно что-либо создать и лишь занимается охаиванием всего нового и прогрессивного, спекулируя на националистических чувствах обывателей. И подспорьем этого неприятия всего иноземного является невежество русского народа, в подавляющей массе не имеющего представления, как живут за границей, в частности, в той же Америке, где сотни рас и племен соседствуют между собой. Любое сообщество, включая и народ в целом, несет в себе зародыш шовинизма, если оно однородно. Не дать этому зародышу развиться, способно лишь образование, культура и умная политика властей.


23 августа.

Вчера вместе с Марьей была в гостях у Петра с Еленой. Корейская деревня, в которой они живут, находится от Рузаевки в десяти верстах, и нас сопровождали Чоль с Афоней. Мне редко доводилось гулять по местным лесам, и поэтому прогулка доставила большое наслаждение. По пути собирали грибы, ягоды, а в одном месте видели даже изюбра. Афоня взял с собой ружье и сразу собрался кинуться вдогонку, но Чоль остановил его одним вопросом: "Зачем?" А тот и сам не мог объяснить. Весь русский характер наружу - сначала пальнуть, а потом думать...

Первое зрительное впечатление от корейской деревни весьма приятное. Дома большей частью небольшие и воздвигнуты из жердей и глины. Крыты они соломой. Снаружи обмазаны известкой и смотрятся очень весело - беленькие и чистенькие на фоне темных лесов. Но есть избы, срубленные из бревен, и они мало, чем отличаются от изб в Рузаевке. Разве что меньше украшены резными наличниками и карнизом.

Семья Петра и Елены - одна из зажиточных. У них большое подворье, просторный дом и различные пристройки. Нашего прихода ждали, поскольку вся семья высыпала к воротам, чтобы встретить.

Глава семейства - Трофим Лукич, невысокий чуть полноватый мужчина лет сорока, с маленькими пытливыми глазами, довольно сносно говорит по-русски. Супруги его не было среди встречавших, потом мне Елена сказала, что она вот уже много лет страдает какой-то болезнью, вынуждающей ее большую часть времени проводить в постели. Помимо Петра и Елены есть еще старший сын Герасим, женатый, и его жена Глафира - чисто восточная красавица. Жаль, что была не в национальном платье. Впрочем, они все были одеты по-русски, за исключением двух старых слуг.

По убранству дома ни за что не догадалась бы, что здесь живут корейцы. Разве что нет икон.

По случаю гостей стол уже был накрыт и сервирован по-европейски: тарелки, вилки, ножи и никаких палочек. Нам подали кровяную колбасу, которую мы ели, макая в темный соевый соус со своеобразным запахом и вкусом. Было много разных салатов, приготовленных из разных овощей. Даже из папоротника. Никогда не думала, что его можно есть, и что он обладает таким отменным вкусом. Все салаты приправлены чесноком и перцем. Перед каждым поставили небольшую чашку с рисом, сваренного на воде и без соли. Он у корейцев вместо хлеба. Хлеб тоже был, кстати, очень хорошо пропеченный.

Стоит отметить и напиток из риса, чем-то напоминающий медовуху. Говорят, если сильно перебродит, то становится довольно крепким.

После обеда я изъявила желание осмотреть корейскую фанзу, в которой жила пожилая чета слуг. Там действительно все по-другому. Пол обклеен желтоватой бумагой и представляет собой нашу печь-лежанку, ибо полностью обогревается за счет того, что дым от печки проходит под ним. Мебели как таковой нет, едят за низеньким столиком. Обувь снимают у порога, сидят и спят прямо на полу. Это ...необычно.

Но больше всего меня восхитил огород, четко расчерченный грядками, на которых нет ни одной сорной травы. И чего только не растет там! Я насчитала тридцать две разные культуры и все в прекрасном состоянии. Воистину, корейцы величайшие земледельцы и у них есть чему поучиться русскому крестьянину.

Дом, хозяйство, быт корейской семьи, взаимоотношение ее членов - все удивительно и интересно. Особо стоит отметить, как молодежь почитает старших.

Когда возвращались назад, сделали специально круг по корейской деревне. И меня очень обрадовало, что школа располагается в самом лучшем здании, расположенном прямо в центре. Обязательно хочу познакомиться с корейскими коллегами, и нам будет о чем поговорить.

Марья и Афоня, наверное, тоже сделали для себя немало открытий и всю дорогу, пока возвращались обратно, расспрашивали Чоля о том, о сем.


28 августа.

Чувствуется дыхание осени. Желтеют листья и птицы улетают на юг. С нетерпением жду начала учебного года. И Вас. Так и представляю, как однажды Вы явитесь, словно снег на голову, - ожидаемый и все равно ... неожиданный!

Целый день возилась в школе - готовили классы к началу занятий. В этом году у меня будет помощница - Даша. А Елена тоже будет преподавать в корейской школе.

Такие вот дела...


## Глава 31


Канг Чоль по-прежнему жил в старом домике Епифана, но занимал его уже полностью, поскольку кузницу переместили ближе к речке. Две комнатки теперь соединены дверью: в маленькой устроена кухонька, а большая, что раньше была кладовой, разделена пологом, за которой стояла кровать. Возле окна - тот же стол, стул. К ним добавились шкаф для одежды, полки для книг и широкая скамья. Над входом в комнату висят ветвистые рога сохатого, заваленного прошлой зимой Канг Чолем. Если раздвинуть полог, то можно увидеть на стене еще один охотничий трофей - распластанную шкуру рыси.

По краям стола высятся стопки книг. Учебники, художественная литература и словари - все вперемежку. Посередине раскрытая газета "Русские ведомости" за 16 января 1913 года. Хотя газета трехмесячной давности, видно, что ее постоянно читают и перечитывают, так как многие статьи исчерканы карандашом, а поля и пробелы испещрены словами на корейском языке.

Над столом висит небольшая картина в рамке. На ней изображены двое - мужчина и женщина в корейской национальной одежде. Молодые лица светятся счастьем. Лишь внимательно приглядевшись можно заметить, что рисунок выполнен необычным способом и представляет собой искусную вышивку на шелковой ткани.

Если бы не картина и газета, то вряд ли кто смог догадаться, что в доме живет кореец. А ведь прошел всего год, как Канг Чоль перешел границу России.

Утро. Сквозь распахнутое окно апрельский ветерок колышет занавеску и заставляет шелестеть газету. Постель на кровати неприбрана, на полу валяется домашняя одежда. Такое ощущение, словно хозяин внезапно покинул дом.

Так оно и было.

Канг Чоль проснулся ночью от яростного колокольного звона, явно извещавшего беду. Кинулся к окну и увидел на темном небе алые отблески пожара. Горело внизу у реки.

"Мельница!" - ахнул Канг Чоль и принялся поспешно одеваться. Выскочил на улицу. Где-то рядом слышались крики и топот бегущих людей. Он прихватил топор и багор, которым промышлял рыбу в сезон нереста, и тоже ринулся к реке. Когда его взору открылась горящая мельница, то невольно, как и все спешившие на помощь, замедлил шаги. Вид пожара был пугающе притягательным. Огонь, полыхавший вовсю, уже охватил крышу и перекинулся на соседнее строение, в котором располагались магазин и склад. Высокое буйное пламя грозно плясало, изрыгая вверх тысячи искр.

Вблизи пожар был еще более страшен. Треск падающих балок, гул и жар, разлетающие во все стороны горящие головешки заставляли людей держаться полукругом на почтительном расстоянии, и лишь беспомощно взирать на веселящийся огонь. Да и что могли сделать людей с маленькими ведерками и топорами против грозной огненной стихии.

В толпе Канг Чоль заметил дядю Епифана. Жена Катерина держала за руку мужа, словно боялась, что он кинется в огонь. По бокам приклеились дочери. Рядом стояли многие знакомые односельчане. Отсвет пожара играл на их окаменевших лицах.

"Известили ли Трофима? - подумал Канг Чоль. - А впрочем, что Трофим... Что он может сделать? Хотя..."

Он решительно раздвинул впереди стоящих и кинулся напрямик к Епифану под изумленные взгляды стоящих полукругом сельчан. Старый кузнец тоже повернул к нему лицо.

- Дядя Епифан, надо открыть плотину! - закричал Канг Чоль, подбегая к нему. -Дамба, заслонку... Где ключ?

И видя, что тот не понимает, стал крутить руками, словно выворачивал винт.

- А-а, - оживилось лицо Епифана, и он поспешно стал искать что-то в кармане. - Вот, нашел!

Это был ключ от замка, на который запиралась створка шлюза. Канг Чоль схватил его, и в этот момент к нему откуда-то вынырнули Афоня и Глеб.

- Давайте со мной, - сказал им Канг Чоль. - А вы, дядя Епифан, закройте воду мельнице.

И побежал к дамбе в сопровождении двух парней.

Лед сошел всего неделю назад. Половодье в реке не отражалось на заводи, где стояла мельница, благодаря высокой дамбе и шлюзу. Решение Канг Чоля было простым - открыть створки и затопить низ мельницы и магазина.

Ступили на дамбу. Справа - заводь, а слева - бурлящая река. Весь шлюз, сооруженный из бетона и железа, казалось, дрожал от бешеного напора воды. Проржавевший замок подался не сразу. Высвобожденная цепь соскользнула в воду - черт с ней, выкуем новую. Главное - поднять створку.

Афоня по узенькому трапу перебрался на другую сторону шлюза и схватился за рычаги подъемного механизма.

- Начали! - крикнул ему Канг Чоль, стараясь перекричать шум воды. Глеб стал помогать ему.

Механизм подъема и спуска створок шлюза был сделан на заводе во Владивостоке. Канг Чоль с Афоней помогали Епифану в его установке и поэтому хорошо знали, как он действует.

То ли недюжинная сила Глеба сыграла свою роль, то ли сам механизм был так сделан, но тяжелые стальные пластины створок пошли вверх на удивление легко. Вода из реки со страшным шумом пошла в заводь.

- Стой здесь, Глеб, - крикнул Канг Чоль. - Я пойду на нижнюю дамбу...

Люди расступались, давая ему дорогу. Как это обычно бывает в ситуациях, когда никто не знает что делать, любой, кто берет на себя инициативу, невольно становится главным, и все готовы повиноваться ему.

Оба шлюза были установлены с таким расчетом, чтобы иметь в заводи постоянный запас воды. Верхняя дамба возвышалась над нижней метра на полтора и поэтому даже в августе, когда речка сильно мелела, створки не бездействовали. По весне же они сдерживали бешеный напор реки. Теперь, когда преграда убрана, вода должна была переполнить заводь, перелиться через нижнюю дамбу, которая собственно являлась стеной мельницы и затопить нижнюю часть строения, где находилось самое ценное оборудование - жернова и зубчатые колеса. А затем залить фундамент магазина и склада.

Весь вопрос - кто успеет раньше? Вода или огонь?

Епифан с несколькими мужиками стоял у края дамбы на спасительном расстоянии от огня. Его руки были обмотаны тряпками. Хорошо, что ветер дул по течению реки, и ему удалось пробраться к шлюзу и закрыть створки.

- Ну как? - спросил Канг Чоль, подбежав к нему.

- Сейчас начнет заливать мельницу, - ответил Епифан. - Уже можно черпать воду ведрами...

Канг Чоль выхватил у кого-то деревянную бадью и шагнул на дамбу. Зачерпнул и, подскочив к огню, плеснул. Снова поспешил к воде. И тут же увидел, как рядом шлепнулось в воду еще несколько ведер. И пошло-поехало.

Без всякой команды люди выстраивались в очередь, чтобы передавать друг другу посудины с водой. Самые сильные мужчины становились у огня, чтобы плеснуть подальше и повыше.

А вода все поднималась. Вот она уже стала переливаться через дамбу, сначала растекаясь быстрой лужей, потом поднялась до щиколоток.

- Уходите! Все уходите с дамбы! - закричал Канг Чоль.

Вода уже сама должны была сделать свое дело. Единственное, чем могли ей помочь люди, так это баграми обрушить горящую крышу.

Огонь пошел на убыль. Вода уже хлестала через широкую дамбу. Наконец крыша мельницы обрушилась, выдав последний сноп искр и злобное шипенье.

Оставались магазин и склад. Со стороны это выглядело фантасмагорией: два больших пылающих ковчега над зеркальной кладью, а вокруг фигурки людей, стоящие по колено в воде, и пытающие залить разбушевавшийся пожар. Холод леденит ноги, тело, а голову обдает жаром, но в азарте борьбы с огнем мало кто из мужиков чувствует это.

Топорами и ломами вышибли двери, чтобы вода затопила помещение. Стали падать горящие стропила и их тут же заливали водой.

Принесли лестницу и смельчаки полезли наверх, чтобы баграми растащить горящий скелет крыши.

Но прежде чем огонь был окончательно повержен, Канг Чоль поспешил на верхнюю дамбу, чтобы закрыть шлюз. Глеб и Афоня все еще были там, продрогшие насквозь от холода. Втроем они не без труда перекрыли воду и поспешили на берег, где кто-то разжег. Большая часть людей уже разошлась по домам.

Когда парни подошли к костру, Епифан протянул бутылку Канг Чолю:

- На согрейся, - сказал он. - Молодец, что догадался открыть шлюз. А то у меня аж руки опустились, все, думаю, конец мельнице. А она, вот, побитая, но стоит...

Он хмыкнул. Мужики, уже хлебнувшие водки, поддержали его коротким усталым смехом.

Канг Чоль сделал глоток и передал бутылку Глебу. В груди стало сразу горячо.

- За Трофимом послали? - спросил он.

- Отправил Катерину, - сказал Епифан. - Скоро должен быть. Афанасий, просьба к тебе, смотайся домой к деду Макару. Что-то энтого сторожа никто не видел. На обратном пути зайди к Марии, пусть она передаст тебе хлеба, сала и еще что-нибудь закусить.

Афоня легко понесся к деревне.

Рассветало. На свету последствия пожара были особенно ужасны. Обугленные строения без крыш, все еще курились дымком, кругом плавал мусор.

- Без злого умысла не обошлось, Епифан, - сказал кто-то из мужиков. - Кому-то мельница стала поперек горла...

Все выжидающе замолчали. Каждый догадывался, кто это мог сделать, но высказать вслух не решался.

- Ничего. Она у нас лучше прежнего работать будет.

Мельница и магазин в течение года внесли заметное оживление в жизнь села. Сюда съезжались со всей округи, наслышавшись о высоком качестве помола, и многие оставались на ночь у родни и знакомых, если таковые оказывали в Рузаевке. По выходным дням здесь даже образовывался небольшой базар, что давал неплохой приработок местным жителям. Сам магазин тоже прославился хорошими товарами и низкими ценами. И что особенно было ценно в краю, где каждый мужчина добывал зимой зверя, здесь также скупали пушнину, причем, платили не скупясь. Сейчас, по весне, в амбаре мельницы скопились сотни мешков отборного зерна, а на складе магазина различного добра хранилось на сотни и тысячи рублей. И вот огонь чуть было не уничтожил все то, что было выращено, добыто и сделано нелегким трудом людей.

Пришел Афанасий с узелком.

- Нету деда Макара дома, - сказал он. - Бабка его говорит, что как ушел вечером сторожить мельницу, так и не появлялся. Разохалась старая, сюда собирается прийти.

- Странно, - проговорил Епифан. - Куда же он подевался?

- Может, к бабке Анисье подался для сугреву, - пошутил кто-то. Все засмеялись: бабке Анисье было за восемьдесят лет.

Только выпили еще и стали закусывать, как на пригорке показалась телега.

- А вот кажись и Трофим с сыном, - проговорил Еифан.

Все молча смотрели, как Трофим соскочил с телеги и направился к ним напрямик по тропинке, поскольку дорога, чтобы лошадям легче было тащить груз, делала длинный зигзаг.

Епифан встал и шагнул навстречу компаньону.

- Как... Как это случилось? - спросил тот хриплым голосом, и только эта хрипота да строгий взгляд выдавали состояние Трофима.

- Кажись, поджог. И сторож куда-то запропастился...

Скупыми фразами бывший кузнец обрисовал, как тушили пожар. Трофим слушал, поджав губы, и время от времени поглядывая на обгоревшую мельницу. Когда рассказ коснулся сообразительности Канг Чоля, глянул на бывшего батрака и молча кивнул.

Вода уже спала. Трофим в сопровождении Епифана, сына Герасима обошел свои обгоревшие владения и вернулся к костру.

- Что ж, Епифан, созывай мужиков на помощь, надо спасать хотя бы то, что осталось. Герка, будешь составлять опись сохранившегося имущества. Сперва восстановим склад, для этого нужны телеги, плотники. Канг Чоль, прикинь потребность бревен, людей. За урядником посылали? Надо послать...

И снова берег заполонили люди. К обеду все уцелевшее добро из магазина и со склада было разложено на берегу. Мешки с зерном увезли на ток для просушки. Нанятая бригада плотников принялась разбирать обгоревшие стены склада.

Почти две недели кипела напряженная работа. И все это время Канг Чоль не переставал удивляться Трофимом, чья энергия и неутомимость подгоняли каждого. Хозяин заметно похудел, лицо почернело, в выпуклых глазах нет-нет да проскальзывало отчаяние, но он не подавал виду, стараясь сохранять спокойствие.

Так получилось, что Канг Чоль принял на себя роль прораба: планировал и контролировал работу, снабжение стройматериалами. Епифан - нанимал людей, доставал телеги, организовывал питание. Герасим был за бухгалтера. Ежевечерне Трофим собирал их, чтобы подвести итоги сделанной работе и наметить задачу на следующий день. И чаще всего он советовался с Канг Чолем. Бывший кузнец это воспринимал спокойно, а вот Герасим каждый раз реагировал очень ревниво.

Канг Чоль раньше мало общался со старшим сыном Трофима: их встречи обходились лишь краткими сухими приветствиями. Когда строили мельницу, Герасим появлялся в Рузаевке лишь от случая к случаю. Да и после этого они виделись лишь тогда, когда Канг Чоль ездил навестить супругов Хон.

Другое дело - Петр, у которого была совсем другая натура. Но вот уже шесть месяцев как тот служит в армии, где-то в Белоруссии, и, надо полагать, что у него все обстоит хорошо.

С Еленой у Канг Чоля тоже сложились очень хорошие дружественные отношения. А в последнее время их связывает еще общее дело - воспитание детей. Месяц назад он организовал в школе занятия по тхеквондо (восточное единоборство).

И только Герасим холодно встречает любой дружеский жест Канг Чоля. Может у него для этого есть веские основания? Скорее всего, да. И причина такого неприятия человека, который ничего не сделал ему плохого и не собирается, может быть только одна - ревность. По все видимости Глафира наговорила в пылу ссоры с мужем что-то такое, что повлияло на его отношение к Канг Чолю.

В конце концов, можно ведь и не обращать внимания на Герасима. Но Канг Чолю было жаль его, и в глубине души, что греха таить, он чувствовал невольную вину перед ним.

Наконец настал день, когда мельница ожила. Десятки подвод, нагруженных мешками с зерном, потянулись с утра к реке. Лица крестьян озарены улыбками, в их оживленных разговорах и воспоминания о том, как тушили пожар, и последние новости, что пойман виновник случившегося. Им, как и предполагали, оказался владелец мельницы с соседней деревни, который подбил на это злодеяние двух бывших каторжан. Они сознались не только в поджоге, но также и в убийстве деда Макара, чей труп, сброшенный в реку так, и не нашли.

Полдеревни высыпалось, чтобы посмотреть, как заработает мельница. Многие принарядились, как на праздник. Приехала семья Трофима, и даже супруги Хон. Весь пригорок был усыпан детворой.

На берегу накрыли столы, чтобы каждый мог подойти и осушить стопку в честь такого события. И только Трофим, человек, который должен был бы больше всех радоваться, странно невесел.

Еще утром, когда приоткрыли створки шлюза, и поток воды завертел громадное колесо, Канг Чоль заметил, что лицо Трофима исказилось словно от боли. Он приписал это пережитым треволнениям, но потом, замечая, как тот безучастно воспринимает происходящее, понял, что хозяина терзают какие-то мрачные мысли. Да и Герасим ходил как в воду опушенный.

- Что-то не так? - спросил Канг Чоль, улучив минутку.

Трофим ответил не сразу, словно не понял вопроса. А потом с вздохом произнес:

-Все нормально. Только ни к чему все это...

- Извините, что лезу с вопросами. Только я не понимаю, о чем это вы?

- О чем? - Трофим заколебался, не зная, стоит ли откровенничать с бывшим работником. Но тронуло душу сочувствие Канг Чоля, единственного, кто углядел его состояние. Да и хотелось с кем-то поделиться со своими терзаниями. - Видишь ли, я не успеваю к сроку погасить долги, так что придется распрощаться и с мельницей, и с магазином...

Канг Чоль опешил. Он, конечно, кое о чем догадывался, но не думал, что дело обернется таким образом.

- А большой долг?

-Большой. Пять тысяч рублей. Даже если удастся продать уцелевшие шкуры, ткани и другой товар, то все равно наскребу лишь одну треть долга. Пожар, будь он проклят, все мне подгадил. Что делать?

В глазах у Трофима была тоска.

- Но ведь виновник пойман, с него, наверное, взыщут штраф в вашу пользу...

- Э-э, когда это будет. А мне надо деньги отдать через двадцать дней.

Беседуя, они незаметно для самих себя отошли в сторону и теперь стояли на дамбе. Канг Чоль смотрел на оживленный берег, выхватывая из толпы знакомые лица. Вот дядя Епифан, на минутку оторвавшийся от жерновов, чтобы выпить с мужиками, его жена Катерина... В компании молодежи увидел Афоню, не покладая рук трудившегося все эти дни в кузнице, Глеба, Николая и многих других, бескорыстно откликнувшихся на беду. Мельница явилась для деревни не просто техническим сооружением, где мелют муку, она объединила людей - бедных и богатых, русских и корейцев, показала, как важно уметь вместе работать и помогать друг другу. Нет, нельзя чтобы она перешла в чужие руки!

- Деньги будут к сроку, - сказал Канг Чоль.

- Что? - недоверчиво вскинул голову Трофим, но в глазах его вспыхнула надежда. - Неужели ты сможешь помочь?

Ответ был решителен и краток:

- Да.

- Ты? Да у тебя вряд ли наскребется денег хотя бы на новую рубашку?

- Пусть вас это не беспокоит. Нет-нет, - засмеялся Канг Чоль, - я их не украду. И никого грабить не собираюсь.

И Трофим поверил.

- Если ты поможешь, то я возьму тебя в компаньоны, - заявил он. И неожиданно добавил: - И выдам за тебя свою дочь Елену.

Канг Чоль с изумлением посмотрел на хозяина.

- Не веришь?

- Почему же, верю, - улыбнулся Канг Чоль. Надо же, вот уже второй человек предлагает ему свою дочь в жены, даже не спросив согласия. - Только мне это не нужно. Я хочу вам помочь потому, что вы всегда хорошо относились ко мне, к другим людям. Ваши кредиторы кто? Ну, кому вы должны уплатить деньги?

- Три тысячи я взял в земельном банке в Никольске, а две - у местных богатеев.

- Деньги я достану в Никольске, но чтобы туда поехать, мне нужен паспорт, лошадь и триста рублей. И банковская закладная.

Канг Чоль твердо выдержал испытующий взгляд Трофима.

- Твой паспорт я выправил давно, и он у меня. Лошадь, закладную и деньги я дам.

- Тогда завтра же с утра отправлюсь в Никольск. Буду у вас на рассвете.

- А ты меня,.. - Трофим замялся. - Может, я тоже с тобой? Или Герка?

- Нет, - отказался Канг Чоль. - Не бойтесь, я вас не обману. Слово корейского дворянина.

- Так ты... Вы дворянин? - настала очередь изумиться Трофиму.

Канг Чоль кивнул.

И снова Трофим поверил безоговорочно. Потому что всегда чувствовал, что этот молодой человек слишком образован для простолюдина. Но он не мог понять одного - зачем Канг Чолю триста рублей, если у него есть деньги для уплаты пятитысячного долга? Он хотел спросить об этом, но не стал, побоявшись, что тот подумает, что он все еще не верит ему.

В обед Канг Чоль, тоже пропустивший несколько стаканчиков водки в честь такого события, решил пойти домой и прилечь. Неожиданно для себя проспал до вечера и разбудил его приход Афони.

- Ты что это разоспался среди дня? - возмутился товарищ, но глаза его весело блестели. - А я тебя там ищу, понимаешь

- Да сам не знаю, - смущенно пожал плечами Канг Чоль. - Никогда такого не бывало со мной. Устал, наверное.

- Да, похрячили что надо. Я теперь могу все, что угодно, выковать.

- Не хвались, Афоня. Все может только Гефест.

- Гефест? А он кто такой?

- Был такой древнегреческий бог-кузнец. Который, ох как не любил хвалиться.

- А я хвалюсь! Потому что я не бог, а человек, у которого есть свои слабости.

Канг Чоль с удивлением посмотрел на друга. Надо же, как хорошо сказал -"Человек, у которого есть свои слабости".

- Если ты такой мастер, то отныне сможешь работать самостоятельно?

- Смогу, конечно, - заявил Афоня, но тут же опомнился. - Постой, постой, а ты куда?

- Завтра мне надо отправиться в Никольск. Приеду через пять дней. А потом... Потом я хотел бы учительствовать в корейской школе.

- А я как же?

- А ты будешь главный кузнец Рузаевки и всех окрестных деревень. Мастер, который может выковать все.

- Чоль, ты, верно, шутишь? Это из-за Елены, это она замутила такое?

- Нет, Афоня. Помнишь, осенью случай на рыбалке? Ну, когда русские парни стали отбирать у корейцев рыбу?

- Конечно, помню. Негодяи. Но мы им тогда здорово надавали!

- Так вот, я хочу организовать в школе уроки тхеквондо. Чтобы каждый мальчишка мог постоять за себя. И русскому языку хотел бы их тоже обучать. Чтобы могли свободно понимать, общаться и дружить. Понимаешь?

Афоня кивнул:

- Я понимаю. А в Никольск зачем? Может и мне с тобой, а?

- Дело у меня там, очень важное. Мы бы поехали вместе, но кто же будет в кузнице?

- Подумаешь, кузница. Да не пропадет она...

- Нет, Афоня. Нельзя с людьми так. Особенно, когда ты им нужен.

- Ладно, что уж там... На посиделки пойдешь?

- Что-то не хочется. Да и в дорогу надо собраться. Так что тебе придется идти одному. Только, смотри, никому голову не проломи, напившись.

- А вот назло так и сделаю, - сказал с шутливой угрозой Афоня. - Может тебе помочь надо? Или проводить?

- Ничего не надо, спасибо. Счастливо тебе погулять!

- А тебе счастливо съездить. За кузницу не сумневайся, все будет в порядке.

- А я и не сомневаюсь...

Канг Чоль сегодня не раз вспоминал Наталью. Вот уже три месяца, как она уехала в Никольск, выйдя замуж за поручика Бубенова. Написала несколько писем, и Канг Чоль бережно хранил их, нередко перечитывая. Именно с ней он хотел встретиться в городе, рассчитывая на ее помощь в предстоящем деле. Предложение Афони - сходить на посиделки, снова вызвали в памяти образ русской учительницы. Он вспомнил, как в первый раз попал к ней в дом, и с каким радушием был принят ею. Какая прекрасная, добрая и возвышенная душа, сколько чуткости и внимания к людям! Как многим он обязан ей. И как должен быть счастлив ее избранник, офицер, с которым ему так и не довелось познакомиться, так как, когда он приезжал, Канг Чоль в это время помогал Трофиму убирать зерновые.

Неожиданно он вспомнил слова хозяина, его обещание выдать дочь за него. Елена, конечно, хорошая девушка, и она нравится ему. Но жениться на ней? Эта мысль как-то не приходила к нему в голову.

Когда после празднования именин Натальи, он пришел навестить супругов Хон, у ворот его встретила Елена. Поздоровалась, как со старым знакомым и сказала, что хотела бы с учениками изготавливать разные красивые поделки. И не может ли Канг Чоль в одно из воскресений сопровождать ее класс в прогулке на берег реки, чтобы дети могли набрать разные корни деревьев, наподобие тех, из которых был изготовлен его подарок имениннице. Он согласился.

Елена, сама не зная, случайно подарила ему один из самых чудесных дней. Золотая осень, берег реки, дети, их восторг от находок, печеная в костре картошка и редкое отдохновение души. После той прогулки между ними наладились ровные и дружеские отношения: он относился к ней как к младшей сестре, а она... А она, наверное, как к брату, хотя иногда он замечал ее взгляды, волнующие и тревожащие душу.

Как-то весной он сказал Елене, что хотел бы приобщить корейскую детвору к восточному единоборству. Она не сразу приняла его предложение, но когда он убедил ее в целесообразности такого обучения, стала горячей сторонницей, поговорила с директором школы и добилась согласия. Но занятия так и не начались из-за пожара. И сейчас они снова отодвигались.

Интересно, увидит ли он ее завтра на рассвете, чтобы предупредить ее об этом? Если нет, то тоже ничего страшного - она ведь будет знать, что он в отъезде. Но ему захотелось ее увидеть, и это желание вызывало странное волнение.

Канг Чоль явился к Трофиму очень рано, но тот уже был на ногах. Пригласил в дом, предложил вместе позавтракать. После того, как поели, хозяин положил на стол документы и деньги.

- Ты теперь вольная птица, - сказал Трофим, когда Канг Чоль проверив паспорт и банковскую закладную, положил их во внутренний карман пиджака. - Ты когда-нибудь имел дело с банком?

- Нет, - сказал Канг Чоль. - Но вы не беспокойтесь. Я найму адвоката.

- Я тебе написал на всякий случай адреса двух моих хороших знакомых. Можешь к ним обратиться в случае чего. Они помогут.

- Хорошо.

- Поедешь на жеребце?

- Да, - ответил Канг Чоль и оглянулся на скрип двери. В комнату вошла Елена. Она поздоровалась и обратилась к Трофиму:

- Отец, у человека впереди дальняя дорога, может собрать ему кое-что?

- Конечно, дочка. Это ты хорошо придумала.

Канг Чоль вывел из конюшни жеребца и стал седлать его. Показался дядюшка Хон и сразу поспешил на помощь.

- Что случилось, Канг Чоль? - спросил он с тревогой. - Куда это ты в такую рань?

- Да есть дело, дядюшка Хон. Ну, как вы тут?

- Мы-то как всегда. Далеко собрался?

- В Никольск.

- Неужели? Сейчас разбужу старуху, чтобы собрала чего-нибудь на дорогу...

- Не беспокойтесь, дядюшка Хон.

Трофим с сыном и дочерью стояли возле крыльца. Елена с едва заметным поклоном подала ему узелок с едой .

- Спасибо, - сказал Канг Чоль и сунул узелок в свою котомку, которую приторочил к седлу.

- Будь осторожен, - предупредил Трофим. - Может, ружье возьмешь на всякий случай?

- Не стоит. Ну, счастливо оставаться!

- Тебе счастливо съездить.

Канг Чоль пожал протянутую руку хозяина, кивнул головой Герасиму и Елене. Девушка чуть приподняла ладошку и пошевелила пальцами в знак прощания. До ворот его провожал лишь дядюшка Хон.

Канг Чоль вскочил на лошадь.

Будучи офицером, ему доводилось часто ездить верхом, так что он быстро восстановил былой навык. Да и жеребец был смирным и послушным.

В обед, когда он миновал уже несколько деревень, впереди показалась подвода, которую сопровождали верхом трое вооруженных жандармов. Один из них поскакал навстречу Канг Чолю.

- Кто таков? - спросил он строго, приблизившись. - Куда едешь?

- Я - житель Рузаевки, - ответил Канг Чоль. - Еду по своим делам в Никольск.

- Айда до урядника, - велел жандарм.

Урядник - мужчина лет сорока, крупный телом и с пышными усами, узнал Канг Чоля, но, видно, на всякий случай решил уточнить:

- Это ты работал с Епифаном в кузнице?

- Да.

- Вот везем тех, кто поджег его мельницу.

На подводе сидели трое бородатых мужчин. Их руки и ноги были скованы цепью. В крайнем Канг Чоль признал мельника из соседней деревни.

- Тебе придется или обогнать нас или отстать, - сказал урядник. - Поезжай-ка лучше вперед, будешь заместо авангарда. Если что заметишь подозрительное, скачи до нас.

- Хорошо, - согласился Канг Чоль и ударил пятками лошадь.

Дорога до Янчихи была ему знакома, поскольку он бывал в этом крупном селе несколько раз. Уже миновав его и поднявшись на пригорок, увидел шедшую за ним подводу, которая только выехала из леса. Канг Чоль спешился, решив закусить и дать лошади отдых. С интересом развязал узелок и обнаружил там хлеб, половинку вареной курицы, пяток яиц и несколько крупных соленых огурцов. Отдельно завернутая в бумажку соль заставила его улыбнуться. "Ну, спасибо тебе, Елена, за заботу", - тепло подумал он и с удовольствием вонзил зубы в ножку курицы.

Между тем подвода и верховые тоже остановились. Их от Канг Чоля отделяло километра три. Вскоре там задымил костер.

Поев, Канг Чоль лег на спину. Ноги с непривычки сладко ныли, и он несколько раз то вытягивал их, то сгибал в коленях. Закурил.

Весенний ветерок играл молодой листвой березы, под которым он устроил привал, по небу плыли огромные белые облака.

На душе у Канг Чоля было спокойно и безмятежно. Как хорошо пребывать в одиночестве на лоне природы. Все тревоги жизни отошли в сторону - кругом лишь тишина и благодать.

Уже год прошел, как он в России. Как быстро и незаметно пролетело время, наполненные трудом и неустанным изучением чужого языка. Когда-то его мечтой было научиться свободно говорить и читать, а теперь, когда это худо-бедно, но достигнуто, хочется, чтобы и мысли текли на русском. Эх, если бы поступить учиться куда-нибудь, но где это учебное заведение для таких взрослых мужчин, как он. Правда, Наталья говорила, что в крупных городах нынче есть вечерние школы для рабочих. Хорошо бы попасть туда, но как?

С некоторых пор Канг Чоль стал тяготиться работой в кузнице, которая не давала возможности более обширно заняться самообразованием. Все чаще приходила мысль о перемене работы. И вот сейчас у него появилась возможность впервые побывать в русском городе и посмотреть на горожан. Как хочется познакомиться и пообщаться с умными и образованными людьми, не отягощенными сиюминутными бытовыми заботами и тревогами. Понимать и быть понятым. Как это было с Натальей. А ведь таких людей, как она, должно быть в городе полным-полно.

Предстоящая встреча с женщиной, которой он всегда восхищался, наполнила душу радостью. Завтра, завтра он увидит ее и поразит своим знанием русского. Скажем, произнеся такую фразу: " Наталья Николаевна, примите от меня низкий поклон от многочисленных ваших друзей". Или: "Наталья Николаевна, низкий поклон вам от деревни Рузаевки, которая помнит вас".

Канг Чоль привстал. Подвода с арестантами уже тронулась в путь, так что пора и ему. Отдохнувшая лошадь легко понесла его.

Верст через десять дорога углубилась в густой темный лес. За ним, как ему сказали, будет большое село Ивановка, где предстояло переночевать. А к завтрашнему обеду он уже будет в Никольске.

Впереди открылась небольшая ярко освещенная солнцем полянка, густо усыпанная белыми цветами. Когда Канг Чоль пересекал ее, откуда-то донеслось тихое ржанье, и он почувствовал, как жеребец под ним встрепенулся. Интересно, кто это может быть впереди?

Снова лес. Но не успел он проехать метров двадцать, как из-за деревьев появились двое с ружьями. Канг Чоль обернулся. Сзади тоже стояли двое и тоже вооруженные. Все они были молоды, за исключением одного, чернобородого и в мохнатой папахе. Он и крикнул, вскинув берданку:

- Стой! Оська, иди придержи лошадь, чтобы не убег.

Его напарник подскочил и схватил поводья. Лицо парня было нахально угрожающим.

- А ну-ка слазь, - велел он и, оглянувшись, бросил старшому: -Дядь Пахом, да это кореёза.

- Подведи его ко мне. Сейчас спросим его насчет подводы.

Канг Чоль медленно слез с лошади. Слова бородатого ясно дали понять, кого они поджидают в лесу. Подошли те, что были сзади. Один из них больно ткнул концом ствола в спину Канг Чоля.

- Давай, шагай, а то как шарахну прикладом.

Впереди парень вел под уздцы жеребца. За ним шел Канг Чоль, чью спину нет-нет да подталкивал ствол ружья. Третий участник засады шел сзади, небрежно закинув берданку на плечо. Момент был более чем благоприятный для попытки вырваться из рук неизвестных людей.

Канг Чоль резко обернулся и левой рукой отбросил ствол берданки, а правой сжатой ладонью нанес конвоиру жесткий прямой удар чуть ниже адамова яблока. И тут же, не переводя дыхание, ударил ногой в пах его напарнику. Тот с криком схватился за за свое мужское достоинство и согнулся пополам. Канг Чоль бросился бежать по дороге назад к полянке.

- Стой! - услышал он и оглянулся. Парень, что вел лошадь под уздцы, уже сорвал с плеча ружье, но не мог стрелять: оба напарника, корчась от боли, заслоняли ему обзор. А бородач, которого вообще не было видно из-за лошади, кричал:

- Не стреляй, не стреляй!..

Так что можно спокойно нырнуть за стволы деревьев.

Выстрела так и не раздалось. Погони тоже не было, и Канг Чоль метров через двадцать остановился, схоронившись за огромным поваленным деревом.

Итак, они поджидают подводу с арестованными. Скорее всего, это сыновья и родственники мельника. Надо предупредить урядника, а для этого необходимо обогнуть полянку. А вдруг он не успеет? Нет, надо сделать по-другому.

Вместо того, чтобы пойти в сторону поляны, Канг Чоль двинулся в обратном направлении, делая крюк к дороге. И вскоре обнаружил то, что искал. Четыре лошади мирно щипали траву, привязанные к дереву. Канг Чолья спрятался невдалеке и стал ждать.

Послышался топот и вскоре возле коновязи появился парень с нахальным лицом, ведя жеребца Канг Чоля. Быстро привязав его, он поспешил обратно. Но до дороги дойти не успел. Какая-то стремительная тень выскочила сбоку, взмыла над ним и последней деталью, что он успел увидеть, была подошва сапога, несущаяся прямо ему в лицо. Это Канг Чоль в высоком прыжке наносил ему удар ногой в голову.

Отброшенный в сторону, парень ударился об дерево и повалился без чувств на землю. Канг Чоль подошел к поверженному, снял ремень и быстро стянул тому руки за спиной. Надел его фуражку и закинул ружье на плечо.

Он вывел чужих лошадей на дорогу и связал попарно поводья. Срезал гибкий хлыст, сел на жеребца и свистнул. Животные, напуганные свистом и погоняемые хлыстом, понеслись изо всех сил к поляне.

Первым выскочил на дорогу бородач.

- Оська, ты куда?

И тут же отскочил в сторону, заметив, что обознался. Но Канг Чоль все равно достал его хлыстом, да так метко, что папаха соскочила с головы. Остальные двое высунулись, было из-за дерева, но тут же спрятались.

Лошади выскочили на поляну. Раздался выстрел, второй. Канг Чоль пригнулся к седлу. А вот и спасительный лес.

Он сдернул с головы фуражку и выбросил ее. Достал из-за пазухи свою вязаную шапочку.

Метров через двести он наткнулся на подводу. Жандармы, спешившись, поджидали его, изготовив винтовки. Канг Чоль крикнул, маша рукой:

- Э-гей, не стреляйте, это я - корееза!

Когда он рассказал, что случилось с ним, урядник, заметно побледневший, спросил:

- Так они все еще там?

Канг Чоль кивнул.

- Им деваться некуда без лошадей.

-Ч то же делать? Может, повернем назад?

Жандармы сразу поддержали его:

- Конечно, назад, Семеныч. Неровен час - перестреляют всех нас из укрытия...

- А ты как думаешь, паря? - обратился к Канг Чолю урядник.

- А вот мы проезжали развилку, помните? Куда ведет левая дорога?

Жандармы переглянулись.

- А ведь верно, Семеныч, - воскликнул один из них. -Это же объездная дорога. Правда, придется делать крюк в семь верст с гаком, но зато, как говорится, береженного бог бережет.

На том и порешили.

Урядник велел привязать захваченных лошадей к подводе.

- По ним я найду этих мерзавцев, и покажу им кузькину мать.

Всю дорогу ехали молча, постоянно озираясь по сторонам, держа оружие наготове. Лишь к вечеру, когда перед ними открылось село Ивановка, урядник перекрестился и сказал с улыбкой:

- Кажись, бог миловал. Спас ты нам жизнь, паря, не знаю, как тебя зовут. Спасибо тебе. Если негде остановиться, то давай с нами на постоялый двор. Хозяин мой старый приятель и ужином угостит, и бутылку вина поставит. Ну, так как, идешь с нами?

Канг Чоль кивнул в знак согласия.

На другой день до обеда он вместе с жандармами добрался до Никольска и, недолго поблуждав по городу, нашел дом Натальи.


## Глава 32


Двоюродный брат Трофима, у которого Канг Чоль должен был остановиться по настоятельной просьбе хозяина, жил в корейской слободе под названием Корейка. Она была расположена на окраине Никольска, и первый же встречный показал дорогу туда.

Десятка два бревенчатых изб, мало, чем отличались от виденных до сих пор строений. Но когда Канг Чоль остановил лошадь возле одной из них и заглянул во двор, на него сразу повеяло чем-то родным и близким. Летняя кухонька и печка с вмазанным котлом, висящие на столбах "сиридари"*, стручки красного перца и несколько рыбин, распластанных со спины и для лучшего обвяливания, распятые на палочках. Все это явно выдавало, что здесь живут его сородичи.

На стук вышла пожилая кореянка в длинной юбке и жакете. Канг Чоль невольно улыбнулся: как, оказывается, приятно видеть знакомое национальное платье.

- Здравствуйте, - согнул голову Канг Чоль. - Вы не скажете, где здесь проживает Пак Мирон?

- Пройдете пять домов, и увидите справа большой дом с железной крышей.

- Спасибо.

Был предобеденный час, улица пустовала. Лишь возле одних ворот стояла телега, и лошадь хрумкала овсом, тыча мордой в торбу. Где-то за заборами слышались женские и детские голоса.

Здесь, на окраине города, особенно зримо ощущалось, как корейцы сильно уподобились образу жизни русских. По внешнему виду домов мало кто определил бы, что здесь живут переселенцы из другой страны, где и жилища строят совсем по-другому, и дворы не обнесены глухим забором. Но бытие определяет сознание, а бытие здесь суровое, особенно, зимой. Так что не желание огородиться от соседей и не боязнь лихих людей, а снежные бураны и заносы вынуждали ограждать дом дополнительной защитой. Тем более, что строевого леса сколько хочешь.

Время убыстряет процесс восприятия русских традиций и обычаев. Лишь корейская пища сохранится надолго, хотя и она тоже видоизменится со временем. И чем меньше будет у переселенцев своего национального, тем они рьянее будут стараться сохранить их. Таков парадокс жизни.

Открыл калитку мужчина лет сорока - невысокого роста, но, судя по телосложению, очень сильный. Он окинул гостя внимательным взглядом и доброжелательным голосом спросил:

-Вы ко мне?

- Если вы Мирон Пак, то к вам, - ответил Канг Чоль. - Я от Трофима из деревни Иванчихи.

- А-а, - воскликнул хозяин. - Добро пожаловать! Я сейчас открою ворота...

Он помог расседлать лошадь.

- Идемте в дом. Мы как раз собирались обедать.

Семья Мирона была большая - жена, четверо детей. Все они сидели за общим столом на длинных скамьях. Канг Чоля усадили за торец и через минуту перед гостем появились миска каши из чуимизы, "сирогигук"* (суп из сушеных листьев капусты) и кимчи. Хозяйка - под стать супругу тоже невысокая ростом, но хорошо сохранившаяся, подавая еду, произнесла традиционную фразу:

- Извините, что ничем особенным не могу угостить гостя...

- Для гостя важно не чем угощают, а как, - ответил Канг Чоль. - И потом что может быть лучше "сирогигук"!

Но прежде чем взяться за ложку, он окинул всю семью взглядом. На правой стороне сидели отец с двумя сыновьями, и сходство их бросалось в глаза. Старшему было лет шестнадцать, и он уже обогнал ростом родителя. Девочки-подростки, похоже, были близняшками. Младшенький, лет восьми, ухоженный и аккуратно причесанный, видать, был любимцем семьи. Только дети, не знающие строгих запретов и наказаний, могут так откровенно разглядывать гостя.

Из соседней комнаты раздался старческий голос:

- Что за молодой человек пришел, Мирона?

- Гость от Трофима, отец. После обеда я вам представлю его.

- От Трофима, говоришь? Давненько я его не видел.

Канг Чоль удивился, как это старик, не видя гостя и не слыша, догадался о его возрасте. Но он не придал этому значения и с аппетитом принялся за еду. А после обеда хозяин провел его к своему отцу.

Комнатка старика представляла собой "ондолькхан". Пол был выстлан циновками из рисовой соломы. Впечатление аккуратности и чистоты дополнялось обликом отца Мирона - белая бородка клинышком, белая одежда, включая белые самодельные чулки на ватной подкладке. Старец сидел на полу, скрестив ноги, и курил длинную трубку. Взгляд его был устремлен куда-то в сторону и вверх, отчего его худощавое лицо с гладкой смуглой кожей выражало покой и умиротворение. Когда они вошли, он сделал жест рукой:

- Проходите сюда и садитесь... Как там, Трофим? Мы слышали, что он мельницу поставил большую. Нормально ли все у него?

-Д а, - кивнул головой Канг Чоль. - Все у него нормально.

- Петр, слышал, в армии служит. Пишет ли хоть письма?

- Да, пишет. Недавно вот письмо получили.

Старик все также смотрел куда-то в сторону, и только тут до Канг Чоля дошло, что перед ним слепой. Тем более, было удивительно слышать, как он сказал:

-Только что видел Петра. У него действительно все хорошо...Ну, а вы, молодой человек, за каким делом пожаловали?

Опять - "молодой человек". Откуда он знает?

- Я приехал по поручению Трофима. Вот письмо Мирону, - сказал Канг и Чоль и достал из кармана пиджака сложенный лист бумаги.

Мирон пробежал глазами письмо и чуть смутился.

- Отец, Трофим просит вас посмотреть на этого человека...

- А что смотреть? Я и так вижу, что он добрый человек и хочет помочь моему двоюродному племяннику.

- Все-таки, отец, раз Трофим просит, надо уважить его.

Странный диалог отца и сына изумил Канг Чоля. Что значит "посмотреть", когда старец слеп?

- Хорошо, раз племянник просит... Молодой человек, протяните обе руки вперед...

Канг Чоль выполнил требование старика и поразился, как тот безошибочно точно нашел и вложил свои сухонькие руки в его ладони. Они были на удивление теплыми. В наступившей тишине отчетливо слышалось тиканье настенных часов в соседней комнате.

- Я вижу, хотя ты и молод, но уже познал страдание, - заговорил вдруг речитативом старик. - Немало ли (мера расстояния) тебе пришлось пройти, но впереди тебя ждет еще большая дорога. Будет радость и горе, любовь и разлука. Твоя честность и обязанность долгу послужат причиной твоей гибели, а примешь ты смерть от близких людей. И будет у тебя три сына - двоих я вижу, а третий маячит где-то вдали. Все они пойдут твоей дорогой - дорогой страданий, любви и помощи людям... Война, слезы людей, кровь...

Последние слова старик уже произносил шепотом, и Канг Чоль невольно наклонился вперед, чтобы расслышать их. Наконец, гадальщик умолк, и ладони его заметно похолодели.

- Дедушка, а могу я вас спросить? - голос Канг Чоля прозвучал хрипло от волнения. Ни на минуту он не усомнился в правдивости слов этого слепого старца. Потому что знал о существовании таких людей, которым дано заглянуть в будущее.

- Спрашивай. Но только один вопрос.

- Что с моим сыном?

- Он находится далеко, очень далеко отсюда... Зреет, наливается соком... Сейчас носится по двору с щенком, смеется...

Старик снова замолчал и убрал свои ладони.

Канг Чолю хотелось задать еще вопрос, но Мирон тронул его за плечо.

- Отец устал и больше ничего не скажет.

Так вот значит, что его ждет впереди. Дорога. Что ж, это неплохо, он и сам не хотел бы всю жизнь прожить на одном месте. Страдания, любовь, разлука. Но они сопровождают жизнь почти каждого человека. Три сына. Старик сказал, что уже есть двое. Кто же второй? Неужели Сун Хи?..

Канг Чоль обеими ладонями с силой провел по лицу. Надо разыскать ее и, если у него действительно родился сын, то он будет с ним. Но это потом. А сейчас пора за дело, которое привело его в Никольск.

Он вышел во двор. Мирон под навесом что-то обсуждал с двумя бедно одетыми мужчинами, очевидно, работниками. При виде направившегося к нему гостя, прервал беседу и повернулся к нему.

- Мне необходимо в город, - сказал Канг Чоль.

- Я могу проводить вас, - охотно предложил Мирон.

- Не стоит беспокоиться. Вы мне только объясните, как пройти в центр. Там еще, как мне объяснили, есть площадь и церковь.

- Его легко найти. Как выйдете за ворота - направо и дорога сама выведет вас к площади. Давайте все-таки я провожу вас.

- Не стоит беспокоится, - еще раз вежливо отказался Канг Чоль. - Возможно, я буду отсутствовать до вечера.

- Ничего, ничего. Только будьте осторожны, проходя через русскую слободу. Там живут извозчики, рабочие и прочий трудовой люд. Много пьяных, которые могут придраться.

- Спасибо, что предупредили. Тогда я схожу по делам?

- Конечно, конечно...

Русская слобода отличалась от корейской меньшим количеством деревьев, неряшливостью и не ухоженностью построек. Было такое ощущение, что люди поселились здесь временно и готовы в любой момент покинуть это место. Прохожих стало больше. Возле трактира валялся пьяный, но на него никто не обращал внимания.

Потом пошли дома получше - двух и даже трехэтажные. И улица была вымощена булыжником. Появились фонари. На каждом шагу стали попадаться различные магазины. И людей, хорошо одетых, стало больше.

Навстречу шла под руку пара: мужчина с каштановой бородкой был в элегантном светлом костюме в полоску и серой шляпе, и женщина в длинном платье, зауженной в талии и пышной внизу. Широкие поля соломенной шляпки закрывали ей лоб и нависали над самыми глазами.

Канг Чоль решил у них спросить адрес:

- Простите, пожалуйста, вы не могли бы сказать, как мне пройти на улицу Никитина?

Они изумленно остановились. Она улыбнулась и глянула на спутника. Тот показал рукой и сказал:

- Видите церковь. Справа от него как раз и начинается улица Никитина. А вы собственно к кому?

- Я? - Канг Чоль предпочел бы отмолчаться, но вопрос был задан прямо и властным тоном. - К Наталье Сергеевне.

- А-а, к супругам Бубеновым. Четвертый дом справа.

- Спасибо.

- Всего хорошего, любезнейший.

В том, как этот господин протянул "а-а", и назвал фамилию Бубеновых был оттенок легкого пренебрежения - понятно, мол, к кому еще могут наведываться такие странные, нерусского происхождения, простолюдины. Но ведь не отмахнулся он с самого начала от вопроса, объяснил и даже показал. Что значит культура и воспитание. Попробовал бы крестьянин в Корее осмелиться спросить дорогу у дворянина - мигом заработал бы плетей.

Канг Чоль развеселился от этой мысли. Но, более всего, он был доволен тем, что сумел задать вопрос со всеми причитающимися для вежливого человека словесами -

"простите", "пожалуйста" и "разрешите". И вот тебе, любезнейший, каков вопрос - таков и ответ. Ай-да, Чоль!..

Улица Никитина утопала в зелени больших деревьев. Заборов нет и в помине, по обе стороны железные ограды. И каждая сделана с большим художественным вкусом. Канг Чоль невольно остановился возле одной из них и погладил ажурную решетку. Интересно, а смог бы он выковать такое изделие? И честно признался самому себе - нет, не смог бы. Но со временем, может, и научился бы.

Сразу было видно, что здесь живут люди с достатком. Каменные особняки, ухоженные лужайки и цветники, дорожки, посыпанные светлым песком. Интересно, каково жить в них после серых бревенчатых изб?

Канг Чоль остановился возле указанного адреса. Большой красивый одноэтажный дом был выложен из красного кирпича, на островерхой, крытой железом крыше, торчали две трубы. Так вот теперь, где вы обитаете, Наталья Сергеевна.

Решетчатая дверь на правой стороне ворот была не заперта. Канг Чоль толкнул ее и направился к дому.

У двери парадного подъезда он увидел шнур и сразу догадался, что надо дернуть его. Раздался мелодичный звон колокольчика внутри дома. Послышались легкие шаги, и в дверях возникла пожилая женщина с приятным лицом.

- Вам кого? -спросила она, окинув удивленным взором Канг Чоля с головы до ног. -Если насчет работы, то пройдите в дворницкую.

- Нет, я не насчет работы, - сказал спокойно Канг Чоль. - Наталья Сергеевна здесь проживает?

- Да. Ах, вы, наверное, с Рузаевки? Проходите... Я сейчас доложу ей.

"Ну и ну", - подумал Канг Чоль, оставшись один в небольшой гостиной и окидывая взглядом окружающую обстановку. Блестящий паркетный пол, мягкий диван и кресла, лакированный столик, стены, от которых веяло голубыми тонами, и белые шелковые шторы на больших окнах, мелкими гребешками спадающие с расписного потолка до самого низа.

Его внимание привлекла картина. В бушующем океане тонула шхуна. Большая часть экипажа, видимо, уже погибла. Лишь горстка матросов, облепив обрубок мачты с крестовиной, отчаянно боролась за свою жизнь. Взоры потерпевших кораблекрушение устремлены с надеждой вперед: лишь один оглянулся, и лицо его искажено ужасом при виде настигающего их грозного девятого вала. Спасутся ли они? Сумеют ли удержаться за спасительный крест? Нет на это ответа, но так хочется, чтобы они остались живы...

- Боже мой, да ведь это Чоль! - услышал он возглас и обернулся.

В дверях стояла Наталья - такая знакомая и незнакомая одновременно. Новая прическа и непривычное платье - с открытым лифом и кружевными оборками внизу.

Она подошла к нему и, улыбаясь, протянула руку.

- Какими судьбами, Чоль? Вы не представляете, как я рада видеть вас!

Он слегка пожал ее руку.

- И я тоже рад видеть вас, Натали. Низкий вам поклон от Рузаевки, где все помнят вас добром.

- Спасибо. А вы стали очень хорошо говорить по-русски.

- Вашими стараниями, Натали. Всю дорогу мечтал поразить вас своими познаниями, - засмеялся он.

- И вам это удалось, Чоль.

Они вдруг замолчали и только улыбались , глядя друг на друга.

- Ой, что же это мы стоим, - спохватилась Наталья. - Садитесь вот сюда, Чоль. И рассказывайте, рассказывайте...

- О чем?

- Мне все интересно. Вы все еще работаете в кузнице?

- Да, - ответил Канг Чоль. - Так что ничего интересного. А вот вы как живете после... после...

- Замужества, хотите сказать? Я счастлива, Чоль. Преподаю в гимназии и еще занимаюсь разными общественными делами. Помогаю мужу, чем могу. Но все равно скучаю по Рузаевке.

- Мне так хотелось познакомиться с вашим мужем...

- Он сейчас в командировке, но через два дня должен вернуться. Так что, если вы пробудете здесь это время, то встретитесь. А что вас привело в Никольск? И где вы остановились?

- В корейской слободе. Там живет родственник Трофима. А я приехал вот по какому делу. Помните, мельницу? Так вот, ее подожгли...

- Боже мой, кто?

- Нашлись люди. И вот теперь Трофим и Епифан не знают, как расплатиться с долгами. Вот я и приехал, чтобы помочь им.

- И большой у них долг?

- Около пяти тысяч рублей, - Канг Чоль выжидательно посмотрел на Наталью.

Та что-то прикинула в уме и решительно заявила:

- Я постараюсь найти эту сумму.

Канг Чоль улыбнулся. Какой она все-таки добрый и отзывчивый человек.

- Нет-нет. Я приехал к вам не за деньгами, - сказал он. - Мне нужна помощь другого рода.

- Какая?

Канг Чоль расстегнул воротник рубашки, снял с шеи шелковый мешочек, развязал шнурок и достал золотое кольцо с сапфиром.

- Вот, - протянул он драгоценность Наталье.

Она осторожно взяла кольцо, посмотрела и воскликнула:

- Какое красивое! Откуда оно у вас?

- Его подарила моей матери русская императрица, ныне вдовствующая.

- Как? - на лице у Натальи было написано неподдельное изумление.

- Когда-то давным-давно мой дед по матери был направлен корейским императором в Европу. Испания, Франция, потом Россия, где он скончался. Матери было двадцать два года, когда она возвратилась в Корею.

- Вот откуда у вас знание французского, - заметила Наталья с едва уловимым упреком.

- Простите, что обманывал вас, говоря, что изучал этот язык у миссионеров. Этому меня вынуждали обстоятельства, а теперь я вас достаточно знаю, чтобы ничего не скрывать.

- И вы хотите продать это замечательное кольцо?

- Да, - кивнул Канг Чоль. - Конечно, если можно заложить его, то было бы лучше.

- Мы так и сделаем, - решила Наталья. - Но как вы... Как вы собираетесь заложить его?

- Вот тут мне и требуется ваша помощь. Вот здесь триста рублей. Мне нужен костюм, туфли, шляпа, словом, полное облачение вполне респектабельного человека. Попробуйте узнать, у кого из ювелиров можно заложить кольцо и поедем к нему вместе. Вы представите меня, скажем, корейским дворянином, обучавшимся в Европе и потому знающим французский язык.

- Я вижу, вы все продумали, - улыбнулась Наталья.

- У меня нет другого выхода. Согласитесь, было бы странно, если я, в таком виде, как сейчас, направился сам к ювелиру? Да он тут же вызовет полицию.

- Я бы вам предложила костюм Игоря, но, боюсь, он будет тесноват вам в плечах, -сказала Наталья. - Сейчас позову тетю Надю, она в прошлом была знатной портнихой. Пусть снимет с вас мерку, а потом я схожу в магазин.

Тетя Надя оказалась той самой женщиной, что открыла дверь. Она охотно сняла мерку и записала все на бумажку.

- Давайте, я угощу вас чаем, - предложила Наталья, после того, как тетя Надя удалилась.

- Не откажусь. Откровенно говоря, я часто вспоминал ваше гостеприимство в Рузевке.

За разговорами они не заметили, как пролетело время до вечера.

- Уже поздно, - спохватился Канг Чоль, - а мне посоветовали в вечернее время не ходить по русской слободе. Мною движет не страх, но благоразумие.

- Я бы могла предложить остановиться у нас...

- Нет-нет, Натали, - решительно отказался Канг Чоль. - Во сколько утром мне прийти?

- В десять. Если что-то из одежды окажется не по размеру, можно будет обменять. А часов в одиннадцать поедем к ювелиру.

Она проводила его до парадных дверей.

Канг Чоль без особых приключений добрался до дома Мирона. После ужина хозяин отвел его в пристройку, где была приготовлена постель на полу.

Утром, когда он вновь оказался у Натальи, она сказала:

- Чоль, я подумала, что вам не помешало бы постричься.

В туалетной комнате его уже дожидался вызванный парикмахер. Чернявый, худой и необычайно подвижный мастер колдовал над ним минут сорок. В зеркале напротив Канг Чоль наблюдал за собственным преображением. На глазах исчезал парень с лохматой головой и вместо него возрождался щеголь с аккуратной и модной прической.

- Ну как-с? - спросил парикмахер, счистив щеткой волосинки с плеча и шеи клиента.

- Мерси. Вы хороший мастер, - сказал Канг Чоль, чем заставил того покраснеть от удовольствия.

Тетя Надя провела его в ванную, где уже была приготовлена горячая вода. Канг Чоль с наслаждением искупался, испытывая полузабытое чувство комфорта от душистого мыла, белого полотенца и чистого дорогого белья. В халате прошел в раздевалку, где висела его новая одежда.

Он оделся и встал перед зеркалом. "Неужели это я ", - невольно подумал Канг Чоль, глядя на свое изображение. Что значит одежда, прическа, как они могут изменить внешность человека. Глянул на свои руки. Да, как он их только не тер, но они от этого не стали мягче и белее. Наоборот, от горячей воды жилы на руках вздулись еще больше. Но тут уж ничего не поделаешь.

С запонками Канг Чоль кое-как справился, а вот как завязывать галстук не знал. Так и вошел в гостиную с цветастой лентой в руке.

Наталья сидела на диване и читала книгу.

- Встаньте там, - сделала она движение рукой. - Вы отлично выглядите в этом костюме, Чоль. Будто всегда одевались так.

- Благодарю за комплимент. Только вот галстук...

- Сейчас я его вам завяжу, - сказала она. - Накинем его вам на шею, делаем одну петлю, потом вторую, затягиваем не очень туго, поскольку воротник у вас стоячий... Вот и все.

Запах натальиных духов кружил голову, а прикосновения нежных рук были приятны.

Опять зеркало. Галстук придал всему облику законченное выражение. Наталья чуть поправила узел и велела:

- Распрямите плечи и пройдите вон туда.

Он молча повиновался.

- Держитесь свободнее, Чоль. Вы теперь комильфо, не забывайте этого. Легкая небрежность, вальяжность и даже чопорность не помешают. Шляпу надевать не будем, поскольку погода сегодня великолепная. А вот тросточка вам не помешает.

Она сходила куда-то и принесла изящную тоненькую трость с костяной ручкой.

- Это Игорю Владимировичу один умелец из экспедиции сделал.

Канг Чоль принялся вертеть тросточку пальцами.

- О, у вас это прекрасно получается. Так и вертите время от времени, - одобрила Наталья.

У подъезда их уже ожидал извозчик в легкой коляске с откинутым верхом.

Наталья назвала адрес, и лошадь легко рванула с места. Это было упоительно - нестись, покачиваясь на мягких рессорах после того, как он провел два дня в жестком седле. Мимо проносились дома, люди и можно было беспечно созерцать кругом.

Они пересекли центр города со знакомой уже церквушкой и вынеслись на широкую улицу, по обеим сторонам которой высились двух и трехэтажные здания. В глазах пестрило от бликов стекол на оконных рамах, вывесок с различными названиями.

Свернули направо и остановились возле небольшого, но изысканного здания с красивыми башенкам. Канг Чоль соскочил с коляски первым и помог Наталье спуститься с коляски. Парадная стеклянная дверь была устроена таким образом, что, вращаясь, пропускала посетителей только по одному.

Они вошли в светлое помещение и первое, что бросилось в глаза, были витрины с блестящими драгоценностями. К ним подскочил приказчик с поклоном. Аккуратный пробор делил его набриолиненные волосы от лба до затылка на две ровные части.

- Милости просим, мадам.

- Мне господина Зальцмана, - негромко сказала Наталья и, повернувшись к Канг Чолю, проговорила на французском. - Это я позвала хозяина магазина.

- Сию минуту, мадам, - снова почтительно согнул голову приказчик и юркнул в какое-то боковое помещение. Вскоре оттуда вышел полноватый господин в очках, казавшиеся маленькими на его большом горбатом носу. Увидев Наталью, весь засиял.

- Честь имею, мадам Бубенова.

Его голос неожиданно оказался тонким.

- Господин Зальцман,я хотела бы представить вам дворянина из Кореи. У него есть к вам дело, так что не могли бы мы побеседовать в каком-нибудь приватном месте?

- Пожалуйте в мой кабинет, - сказал хозяин.

Кабинет больше походил на тюремную камеру из-за зарешеченных окон и дверей, каменного пола и стальных сейфов вдоль стены.

- Садитесь, мадам. Желаете ли кофейку или чаю?

- Нет, спасибо. Господин Ким, старый знакомый нашей семьи, здесь проездом из Парижа. В городе встретил кое-каких своих дальних родственников и решил оказать им материальную помощь. С этой целью решил заложить кольцо. Вы ведь принимаете драгоценности в заклад?

-Так точно, мадам. Разрешите взглянуть на вещицу...

Мадам Бубенова обратилась к спутнику на французском языке, переведя просьбу хозяина. Канг Чоль, не спеша, достал маленькую коробочку из тисненого сафьяна. Год назад эту коробочку вместе обручальным кольцом подарил Наталье Игорь Владимирович.

Господин Зальцман, тоже не спеша, открыл крышку и полюбовался содержимым. Потом осторожно, двумя пальцами, вынул кольцо и поднял на свет.

- Вы разрешите? - спросил он и, не дожидаясь ответа, достал из ящика стола лупу.

С минуту он разглядывал кольцо, вертя его так и сяк, а потом, стараясь скрыть волнение, спросил:

- А можно полюбопытствовать, как эта вещица попала к корейскому дворянину?

Наталья перевела вопрос. Канг Чоль закивал головой, отвечая на французском:

- Да, да, конечно. Мой дед по матери был послом в России и, естественно, принят в императорском дворе. Одна из великосветских княгинь, пораженная экзотическим видом бабушки, решила сделать ей подарок. Уже потом кольцо перешло к матери, а теперь ко мне. Честно говоря, я думал найти невесту во Франции, но, увы, моей мечте не суждено было сбыться. А родственникам надо помочь. Думаю, месяцев через шесть, когда я буду возвращаться назад, выкупить ее.

- И сколько вы за нее просите? Учтите, чем больше вы попросите за нее, тем большим будет процент заклада...

- А во сколько бы вы оценили ее, господин Зальцман?

- Видите ли, мадам Бубенова, само кольцо не очень дорогое. Вес ему придает вот этот знак о принадлежности к императорскому дому. Так что любители коллекционировать такие вещицы могут заплатить и в два и три раза выше его настоящей стоимости. Лично я оценил бы кольцо в восемь тысяч рублей. Вы... вы согласны?

Канг Чоль побарабанил пальцами по столу, делая вид, будто размышляет. Про себя же он сразу решил согласиться. Но роль светского повесы пришлась ему по вкусу.

- А каков будет процент закладной?

- Если на полгода, то это будет пятнадцать процентов.

Опять Канг Чоль выбил дробь и решительно сказал:

- Десять тысяч и десять процентов.

- Я согласен, - сразу ответил Зальцман. - Сейчас я подготовлю документ.

Через полчаса сафьяновая коробочка с кольцом исчезла в сейфе, а тугая пачка денег оттуда перекочевала в карман Канг Чоля. Документ он подписал, едва пробежав глазами.

- Мадам Бубенова, не желает ли что-нибудь приобрести?

- Как-нибудь в следующий раз, господин Зальцман.

- Непременно будем-с ждать...

Ювелир проводил их до выхода из магазина.

- А не продешевили ли мы, Чоль? - спросила Наталья, когда они катили в сельскохозяйственный банк.

- Скорее всего, нет. Процент по закладной что так, что эдак примерно одинаков - порядка тысячи рублей. Зато удалось заполучить большую цену.

- А все-таки жаль, такое красивое кольцо, - вздохнула Наталья.

Процесс погашения трофимоского кредита в банке оказался еще проще и короче, чем продажа кольца. Банкир был сама любезность, а немедленно вызванный юрист сразу представил на подпись нужные документы. Пачка денег заметно похудела, но все равно на руках у Канг Чоля оставалась значительная сумма. Посоветовавшись с тем же банкиром, он решил купить на три тысячи рублей государственные облигации и оставить их на хранении у Натальи.

- Хочу переехать в Никольск, - признался он ей. - Не знаю почему, но жизнь в Рузаевке мне вдруг показалась скучной и серой. Но у меня есть одно дело, которое я обещал начать.

Канг Чоль рассказал Наталье о своем желании преподавать в корейской школе русский язык и учить мальчишек боевому искусству тхеквондо.

- Хотя бы несколько месяцев занятий, и я заложил бы в ребятах стремление быть сильным и ловким, а потом они могли бы уже дальше сами развивать себя, - сказал он, убеждая не сколько ее, а себя.

Обедали они дома у Натальи. И говорили, говорили, и любая тема была им интересна. Вечером, перед уходом Канг Чоль переоделся в свой деревенский наряд.

Следующий день они снова провели вместе. В большом охотничьем магазине Канг Чоль купил в подарок Игорю Владимировичу двуствольное охотничье ружье. Долго думал, что бы такое подарить Наталье. И не придумал ничего лучшего, кроме как чайного сервиза на двенадцать персон, сработанного китайскими мастерами фарфора и завезенного в Россию контрабандой. Накупил еще кучу подарков для друзей и знакомых

Игорь Владимирович приехал в обед. Канг Чоль сидел вместе с Натальей в гостиной, когда вошла тетя Надя и радостно возвестила:

- Они приехали-с!

Не сразу признал в стройном офицере Канг Чоль поручика со второй Амурской заставы. И лишь когда Игорь Владимирович заговорил, то вспомнил и радостно улыбнулся.

Наталья как раз представляла их, и хозяин принял улыбку за обычное проявление дружеских чувств.

- Рад, рад с вами познакомиться, господин Чоль, - сказал он. - Мне о вас много рассказывала Наталья. Но только она говорила, что вы вроде работаете кузнецом?

- Мое перевоплощение просто связано с делом, по которому я оказался в Никольске. Завтра снова переоденусь в свое обычное платье и обратно превращусь в деревенского парня.

- Вы неплохо усвоили русский язык. Давно в России?

- Год с небольшим. И тогда же мы видели с вами...

- Как?

- Вспомните Амурскую заставу, весна прошлого года, одинокий кореец, перешедший границу. У меня еще был нож, который так поразил господина капитана...

Игорь Владимирович внимательно посмотрел на Канг Чоля.

- Я помню, что это был необычный переселенец, но лицо забыл. Или вы так изменились. Значит, это вы... Мы еще с капитаном решили проследить вашу судьбу. Встречу капитана Ломовцева, обязательно расскажу о встрече с вами. Ты слышала, Наталья, вот так встреча, вот так метаморфоза...

За обедом продолжили оживленную беседу. Больше говорил Игорь Владимирович, весь переполненный радостью встречи с женой.

- Что сейчас творится в мире? Передел. Каждая мало-мальски развитая страна, спешно вооружается и старается отхватить себе колонии. Африка, Ближний Восток, Центральная Азия - везде происходит передел. Назревает крупная война, в которую ввяжутся десятки стран. Россия вряд ли окажется в стороне, уж больно весомо его политическое и экономическое влияние на судьбу мира. И здесь, на Дальнем Востоке, столкнулись интересы Японии, Америки и Англии. Корея уже пала жертвой японских колонизаторов, на очереди - Китай и многие страны Юго-Восточной Азии.

Канг Чоль не стал засиживаться в тот день допоздна у Бубеновых, понимая, как хочется супругам побыть одним. После затянувшегося обеда он стал прощаться с хозяевами. Они попытались, было, уговорить его побыть еще, но он не подался.

- Мне завтра рано утром трогаться в путь, - сказал он. - Трофим, поди, с ума сходи, в ожидании.

Уходя, он оглянулся. Чтобы с ним ни случилось, в каких краях ему не доведется, быть, отныне, в его душе всегда будет жить теплое чувство к этим людям.

Через два дня он возвратился в Рузаевку.


## Глава 33


Трофима хватил паралич.

Случилось это после обеда. Он и раньше страдал отдышкой, но в последнее время то ли погода стояла на удивление душной для начала августа, то ли организм его пришел в такую негодность, что уже не мог противостоять болезни, которая много лет подтачивала его.

Лет десять назад с ним уже случалось подобное, в результате чего отнималась речь и рука, но его тогда сумел вылечить дядюшка Хон своими лесными снадобьями. И с тех пор Трофим старался следить за своим здоровьем, но поскольку тревожных симптомов больше не было он, как это часто бывает в жизни, стал снова злоупотреблять вином и жирной пищей. А переживания, связанные с пожаром, вовсе выбили его из привычной колеи: он стал запивать. Спиртное в свою очередь вызывало неумеренный аппетит. Уже не раз родные, особенно, Елена, пытались оградить его от объедания, но все это было бесполезно. Несдержанность в еде отразилась и на характере - чуть, что Трофим впадал в ярость.

Вот и в этот день он умял за обедом миску супа, тарелку пельменей и полкурицы, выпил три стопки самогона. Ел он неряшливо, жадно и торопливо, словно боялся не успеть. За столом сидели втроем - отец, дочь и новая сноха Варя, которая была на сносях. Беременность протекала болезненно, молодая женщин постоянно страдала тошнотами и головокружением. Елена, видя, как сноха остро реагирует на чавканья и рыганья отца, не раз порывалась сделать ему замечание, но каждый раз сдерживалась, поскольку знала, что толку не будет.

Был воскресный день. Герасим еще вчера уехал с двумя подводами в Янчиху, чтобы спозаранку набрать товару для магазина. Женитьба на Варе после бегства Глафиры, радость ожидания будущего потомства благотворно отразились на нем. Он стал более жизнерадостным, активнее занимался коммерцией и вскоре полностью заменил отца во многих делах. Жена в нем души не чаяла, и это слепое поклонение тоже поднимало в нем вес в собственных глазах. Ему с самого начала надо было жениться на такой девушке, но кто в молодости знает, что нужно?

Варя и Елена давно поели, но не смели подняться из-за Трофима, который никак не мог насытиться. Они старались не смотреть на него и молча ждали конца обеда.

-Вы чего сидите? - вдруг спросил их Трофим.

- Ждем , когда вы закончите есть , папа, - сказала Елена.

- Ждете? - его выпуклые глаза округлились, что было признаком надвигающейся ярости. - Если я буду есть до вечера, вы так и будете сидеть? Что у вас дел нет? Даже поесть спокой...

И тут он неожиданно замер с открытым ртом и испуганно уставился куда-то поверх женщин. Те в тревоге оглянулись.

- Папа, что с вами? - первой опомнилась Елена и бросилась к нему.

Трофим попытался привстать, но не смог. Его тело, сильно располневшее за последнее время, бессильно обмякло и повалилось набок. Падая, он ухватился за скатерть. Чашки, ложки с шумом полетели на пол.

- Папа, папа! - закричала Елена и с трудом повернула его на спину.

Глаза Трофима были сильно зажмурены, словно он увидел нечто ужасное. Грудь судорожно вздымалась и опускалась вниз. Воздух со свистом проходил через открытый рот, в котором оставались куски непрожеванной пищи.

- Варя, быстро позови дядюшку Хона! - велела Елена. - Папа, очнись, папа...

Она приподняла его голову, так как испугалась, что остатки еды застрянут у отца в горле.

В дом вбежал дядюшка Хон. За ним показалась его супруга.

- Опусти, опусти голову, - велел он Елене с порога.

- Но у него полон рот еды, - плачущим голосом сказала она.

Дядюшка Хон перехватил голову и двумя пальцами стал выгребать остатки еды.

- Подайте чашку воды, - попросил он. - И ложку...

Елена и Варя с надеждой взирали, как дядюшка Хон велел супруге растворить в чашке какой-то черный шарик величиной с голубиное яйцо, а потом вдвоем стали вливать ложкой снадобье в рот Трофиму.

- Боже, помоги ему немного, - прошептал старик. - А-а, оживает...

Глаза Трофима осторожно приоткрылись, но взгляд был устремлен в никуда. Затем зрачки медленно стали двигаться, появилось осмысленное выражение. Но говорить он не мог, и тело по-прежнему оставалось парализованным.

- Надо отнести его в постель, - сказал дядюшка Хон. - Позовите Ивана...

Общими усилиями двух мужчин и трех женщин Трофима перетащили на кровать, раздели и укрыли одеялом.

- Ну как вы, папа? - спросила Елена.

Отец долго, будто впервые, смотрел на дочь, потом что-то прояснилось в его взгляде. Он мигнул и закрыл глаза.

- Если он не умер сразу, значит, будет жить, - заявил дядюшка Хон. - Может и на ноги встанет со временем.

- А разговаривать? - встрепенулась Елена.

- И речь может вернуться к нему, - обнадежил старик. - Покой и хороший уход - вот что сейчас для Трофима самое главное...

Герасим приехал под вечер и был ошеломлен новостью. С напуганным видом прошел к отцу. Тот так же неподвижно лежал на кровати. Сын наклонился к нему.

- Отец, вы меня слышите?

Трофим открыл глаза. Казалось, вот-вот он оживится, начнет спрашивать о поездке, ценах и знакомых. Но ничего это не случилось. Лишь на секунду в глазах блеснул интерес и только.

А жизнь должна была идти своим чередом. Ужинали поздно и молча. Лишь изредка кто-нибудь бросал взгляд на пустующее место главы дома. На лице Герасима - хмурая сосредоточенность, будто его глодала какая-то неотвязная мысль.

Весть о болезни Трофима быстро распространилась по деревне. Соседи приходили выражать сочувствие, но зачастую за этим скрывалось естественное человеческое любопытство, поскольку ничто не интересует людей так, как чужое несчастье или беда. И невесть откуда пополз слух, что причиной паралича Трофима явился его бывший работник, который, якобы, обманул хозяина, присвоив деньги, доверенные ему для оплаты долга в банке. Вот она черная неблагодарность! Год назад этот Канг Чоль явился нищим из Кореи: его не только приютили, но и обучили кузнечному делу, доверили кузницу, а он что наделал? Пропил, прогулял чужие рубли. Из-за этого человек чуть не лишился жизни и лежит теперь неподвижный, лишенный речи как какое-то животное. Делай после этого добро людям...

Ничего этого Канг Чоль не знал, поскольку вместе с Афоней был занят ремонтом косилок. Вопреки русской поговорке - готовь сани летом, а телегу - зимой, мужики тянули с подготовкой "телеги" до самой жатвы. Естественно, потом слезно молили починить как можно быстрее. Появление в кузнице дядюшки Хона удивило Канг Чоля. Как всегда почтительно и радостно поздоровавшись с ним, спросил:

- Какими судьбами? - и только тут обратил внимание на озабоченное лицо старика. - Случилось что-нибудь? Тетушка Хон?..

- Нет, нет, - покачал головой дядюшка Хон. - С тетушкой все в порядке. Только вот Трофим... Словом, его ударил паралич...

До Канг Чоля не сразу дошел смысл слов старика.

- Как паралич? Почему?

Старик развел руками.

- Кто его знает... Болезнь не спрашивает и не объясняет...

- И что? В каком он сейчас состоянии?

- Лежит неподвижно. Говорить тоже не может... Только глазами хлопает...

- Надо же а? - огорчился Канг Чоль и стал решительно развязывать тесемки кожаного фартука.

- Что случилось, Чоль? - спросил Афоня, перестав стучать молотком и сунув побуревшую заготовку в горн.

- Трофим заболел. Мне надо сходить к нему. Ты уж как-нибудь один тут управляйся.

- Конечно, конечно.

Канг Чоль ополоснул лицо и переоделся. Дядюшка Хон ждал его на улице, сидя на скамье.

- Все, я готов. Идемте, дядюшка Хон...

Но тот указал рукой на место рядом с собой:

- Присядь на минутку, Канг Чоль... Мне тяжело говорить, но и молчать тоже не могу... Ты мне, как сын, поэтому я выложу тебе все без утайки...

Не в характере Канг Чоля торопить вопросами собеседника, тем более, старшего по возрасту, но тут он не удержался:

- Что еще случилось, дядюшка Хон?

- Люди болтают, не знаю почему, что это ты виноват в несчастье Трофима, - старик пытливо глянул на молодого собеседника и твердо добавил: - Будто ты растратил его деньги, которые он доверил тебе для уплаты долга в банке...

Лицо Канг Чоля вытянулось от изумления.

- Что за ерунда? - воскликнул он. - Как же я мог обокрасть его, если сам заплатил его долг...

-Ты? - настала очередь изумиться старику. - Откуда у тебя были такие деньги, чтобы заплатить?

- Я продал кольцо матери, дядюшка Хон. В Никольске. Мне помогла бывшая русская учительница в Рузаевке Наталья...

- Может, она...

- О чем вы говорите, дядюшка Хон? Когда я сам был в банке, заплатил деньги и забрал вексель. Правда...

- Что Канг Чоль?

- Я заплатил от имени Герасима, поскольку ездил с его паспортом. Пойдемте быстрей к Трофиму. Хочу его проведать и заодно поговорить с Герасимом...

Гнев душил Канг Чоля. Но в пути он несколько поостыл и старался не спешить, чтобы идти вровень со стариком. Тот подробно рассказал, как случился паралич с Трофимом. Что Герасим привозил из Янчихи фельдшера, но тот ничего не мог сказать утешительного.

- И никакой надежды нет на выздоровление? - спросил Канг Чоль.

- Кто его знает, - ответил дядюшка Хон. - Иногда выздоравливают. И речь возвращается, и тело оживает. Часто наполовину. Но надежды мало.

Канг Чоль стиснул зубы. Кроме Трофима никто не может доказать, что слухи о его нечестности - ложь. Правда, есть еще Наталья. Но не привезешь же ее сюда, чтобы она стала каждому говорить, как все было на самом деле?..

Но откуда пошли такие слухи? Кто вообще знал, что Канг Чоль поехал в Никольск заплатить долги Трофима? Кому мог рассказать хозяин о своих делах? Неужели он сам все это выдумал? Хотя вряд ли, Трофим вроде не такой человек...

Канг Чоль неожиданно остановился и шедший за ним дядюшка Хон чуть не наскочил на него.

- Ты чего, Канг Чоль?

- Я знаю, кто это распространяет слухи обо мне, - обернулся к старику Канг Чоль. - Это Герасим. Он же теперь наследник всего имущества Трофима, вот и испугался, что я могу потребовать свои деньги. Если он так, то зря...

Только сейчас до Канг Чоля дошло полностью, в каком положении он оказался. Если Герасим сам распустил этот слух, то, ясное дело, он не станет его опровергать. Потому что в таком случае вынужден, будет признать долг отца.

Но ведь есть же еще Елена! Неужели и она думает, что он... Канг Чоль замер при мысли, что, и дочь Трофима может поверить этим слухам. Или уже поверила...

Лицо Канг Чоля потемнело. Э-э, в конце концов, можно на все плюнуть. Что ему сельчане, Герасим? Близкие люди все равно не поверят в такую ложь. Но Елена?

Он испытывал к ней двойственное чувство. Что скрывать, она притягивала его и красотой, и умом. Но их отношения налаживались с трудом: невозможность раскрыться перед ней полностью сковывала чувства, заставляла держаться неестественно. Когда Трофим обещал выдать Елену за него замуж, он, конечно, просто посмеялся над этим. Но в душе он часто думал об этом, невольно представляя ее в роли своей жены.

И она была всегда сдержанна с ним, а что за этим скрывалось, было трудно распознать. То ли соблюдение дистанции между хозяйской дочкой и бывшим работником, то ли свойственная кореянкам сдержанность, то ли просто отсутствие особенного интереса к нему. Канг Чоль не был расчетливым человеком, но он часто думал, что работа в школе сблизит его с Еленой. И надо же случиться такое с ее отцом!

Двор Трофима словно вымер. Даже собака куда-то исчезла. Канг Чоль глянул на хозяйский дом.

- Дядюшка Хон, я сначала зайду к Трофиму, - сказал Канг Чоль. - А потом проведаю вашу жену.

Он поднялся на крыльцо и взялся за ручку двери. Но она оказалась запертой. Что за дела? Никогда такого еще не было.

Канг Чоль постучался. Потом еще громче. Наконец, послышались шаги,

- Кто там?

Это был голос Герасима.

- Это я, Канг Чоль. Пришел проведать дядю Трофима...

- Что? Довел отца до такого состояния, а теперь пришел проведать? Уходи и не смеши людей, негодяй! Отныне забудь дорогу в этот дом...

- Слушайте, Герасим, откройте дверь. Нам надо поговорить...

- Не о чем мне с тобой говорить. Уходи! Я уже заявил в полиции на тебя.

- Но за что, Герасим?

- Ты сам знаешь за что, негодяй! Еще раз повторяю, уходи подобру-поздорову, а не то...

Канг Чоль не знал, что делать. Не ломать же дверь, в конце концов... Потоптавшись на крыльце, он отступил от двери.

Да, но нельзя же оставить все как есть? Оказать помощь и самому же остаться виноватым...

Канг Чоль вспомнил свою поездку в Никольск. Как чуть не погиб от рук сыновей мельника, как встречался с ювелиром и играл роль молодого корейского дворянина. И вот на тебе! Что еще там такое сказал Герасим насчет полиции? Что будто заявил на него?..

Канг Чоль пошел в домик супругов Хонов. Если умрет Трофим, кого будет жаль, так этих стариков. Он то что, хоть завтра может покинуть эти края. А они? Так и будут всю жизнь жить на чужом подворье. Да еще с таким, как Герасим.

Супруги Хон сидели на полу в "ондолькхане". Тетушка, как всегда, засуетилась, чтобы накормить Канг Чоля, но он остановил ее.

- Я не голоден, спасибо, - и обращаясь к старику, сказал: - Не открывает дверь Герасим.

- Он теперь все время запирает дом, - произнес дядюшка Хон. - Нас и то не пускает. А так хочется чем-нибудь помочь Трофиму.

- Бедная Елена, - вздохнула старуха, - весь уход за отцом на ее плечах...

Канг Чоль вскочил. Как же он сразу не подумал о том, что Елена сейчас в школе, и он сможет ее там увидеть!

- Я сейчас схожу в одно место и приду, - объявил он старикам и выскочил из дома.

До школы было недалеко, так что минут через десять он уже открывал дверь класса. Все ученики разом повернули к нему головы. В другое время Канг Чоль, может, улыбнулся бы или подмигнул им, но сейчас во взгляде мальчишек и девушек ему почудилось отчуждение. Он глянул на Елену, которая, видно, никак не ожидала его прихода и застыла, прижав раскрытую книгу к груди.

- Я хотел бы поговорить с вами, - произнес глухим голосом Канг Чоль. - Можете выйти на минутку?

Она кивнула и направилась к нему. У дверей оглянулась и негромким голосом попросила?

- Дети, вы будете сидеть тихо, правда?

- Е-е, - дружно ответствовал класс.

Миновав маленький коридорчик они вышли на улицу и остановились на крыльце. Елена зябко запахнула пуховую шаль, скрестив под ней руки. Она явно избегала его взгляда. Вся ее поза выражала горестное недоумение.

- Мне только сегодня передали, что отец твой заболел, - сказал Канг Чоль.- Пришел проведать его, а Герасим не пускает меня к нему. Вы не знаете, почему?

- Не-ет, - неуверенно ответила она.

- Вы знаете, Елена, - возразил он. - Вы знаете и верите тому, что он наговорил вам про меня. Как верят многие в деревне. Ну и пусть, мне до них дела нет. Есть люди, которые мне близки, и они никогда не поверят, что я мог так поступить. Но вы... Но я,.. я хочу перед вами защититься от злого наговора. Не мог я никак украсть деньги вашего отца, поскольку их не было.

- Как? - подняла она голову. - А чьи же деньги вы повезли в Никольск?

- Это были мои деньги. Вы спросите - откуда они у меня? Вот, - Канг Чоль сунул руку за пазуху и вытащил шелковый мешочек. - Вот здесь я хранил кольцо моей матери, которое и заложил в Никольске ювелиру. Но совершал продажу и взнос в банке под именем Герасима, поскольку ездил туда с его паспортом.

- Я ничего не знала об этом, - растерянно произнесла Елена. - А потом брат мне сказал, что это он ездил в Никольск...

- Вы помните, когда он ездил? Так вот, сверьте даты на закладной, и вы увидите разницу.

Лицо Елены робко коснулась улыбка, она глянула ему в глаза, словно узрела впервые.

- Я верю вам, - сказала она тихо. - Мне было просто страшно подумать, что вы могли так поступить?

Канг Чоль тоже улыбнулся.

- Спасибо. Как отец-то?

- Плох, совсем плох. Лежит неподвижно. Только глаза еще живые...

Она сжала губы, боясь расплакаться.

- Почему Герасим не допускает к нему дядюшку Хона? Ладно, меня не пускает, но дядюшка-то знахарь?

- Он считает его самозванцем. Говорит, толку все равно не будет. А раз так, пусть никто не вмешивается, чтобы хуже не было...

Канг Чоль покачал головой.

- Похоже, Герасим совсем ошалел от случившегося. Может надо привезти врача из Никольска?

- Я тоже говорила ему, но он никого не слушает. И вообще он в последнее время стал такой странный...

- Знаете что, я буду у дядюшки Хона, а когда вы придете со школы, то откроете мне дверь. Хочу все-таки поговорить с твоим братом.

- Он... он очень рассердится. И потом - разве он будет слушать вас?

- Надо, чтобы послушался. Так вы откроете мне дверь?

- Да, - твердо обещала она.

Свое обещание она сдержала. Когда после ее прихода из школы, Канг Чоль взошел на крыльцо тромифского дома и потянул дверь - она оказалась незапертой. Но дальше горницы он не сумел пройти. Из соседней комнаты показался Герасим, и в руках у него было ружье.

- Я же сказал тебе, чтобы ты навсегда забыл дорогу в этот дом, - угрожающим тоном сказал он. - Уходи немедленно, подлый человек, или я продырявлю твою голову.

Канг Чоль сузил глаза. Ему ничего не стоило отнять ружье у Герасима, но он не стал этого делать. И оправдываться тоже не хотелось.

- Хорошо, Герасим, я уйду. Но прежде выслушайте меня. Не будем говорить о деньгах. Все, что было сделано, это ради твоего отца. Пусть все остается так, как вы считаете нужным. Я ни на что не претендую. Прошу вас только об одном - позволь мне привезти из Никольска врача?

- Я сам привезу врача и в твоей помощи не нуждаюсь, - заявил Герасим с презрением.

- Хорошо, хорошо. Еще раз повторяю, Герасим, мне ничего не надо. Ничего. Но у меня есть к вам еще одна просьба...

- И много же у тебя просьб, - усмехнулся тот.

- Одна. Только не спешите отказывать, выслушайте и подумайте. Мне действительно ничего не надо. Но ваш отец обещал, я просил его об этом перед поездкой в Никольск, что он выделит супругам Хон пять гектаров земли и поможет построить дом. Исполните это и, я клянусь, что ничем не потревожу вас.

- Мало ли что отец обещал? А если я не исполню, что ты мне сделаешь?

Канг Чоль поддался вперед и тихо произнес:

- Тогда я сделаю так, что долг придется возвратить мне.

Герасим не выдержал его взгляда и процедил сквозь зубы:

- Я подумаю. А теперь убирайся из моего дома!

- Хорошо подумай, Герасим, - впервые обратился к нему на "ты" Канг Чоль и, повернувшись, вышел из дома.

Супруги Хон ждали его во дворе.

- Видел, Трофима? - спросил старик.

- Нет, - покачал головой Канг Чоль. -Так и не пустил меня к нему Герасим. Ладно, я пойду в Рузаевку. А вам желаю всего хорошего.

- И тебе, сынок, всего хорошего!

Возле ворот он обернулся и в крайнем окне заметил раздвинутую занавеску и чье-то лицо. Канг Чоль знал, что это была комната Елены. Она поверила ему. Это было для него самым главным, потому что сегодня он вдруг понял, что любит ее.

Лето было на исходе, и природа спешила воспользоваться последними погожими деньками. В воздухе носились паутинки, мошкара вилась тучами, но уже не набрасывалась на человека. Каждое растение, будь-то дерево, кустарник или травинка выполнило свое предназначение - отцвело и вызрело семена на потомство. Чтобы вечно свершался круг природы, и новая поросль всходила взамен отмирающей.

Осень всегда навевала на Канг Чоля грусть и покой. Скоро пойдут дожди, наступят холода и будет другое состояние души. Но это будет завтра, а сегодня - умиротворенное прощание с летом. И как любое прощание, оно не обходится без воспоминаний.

О многом может вспомнить человек, идущий один по лесной дороге в предвечерний час. Родителей, жену, брата, всех, кого любил и продолжает любить. Мысленно беседовать с ними и радоваться их незримому присутствию рядом. И со всеми он обращался так, как и было когда-то в действительности. Со всеми, но не с Еленой. Если бы только она знала, какие диалоги он ведет с ней, будучи при этом свободным от многих условностей. Какой она бывает остроумной (и он тоже), как часто она смеется (и он тоже), изумляется, восхищается, гневается... И он тоже. В мыслях она была реальнее, чем в жизни, что, в общем-то, не смущало его, поскольку он надеялся и верил, что придет время, и они станут общаться друг с другом так, как воображалось в мечтах.

В тот вечер Канг Чоль как никогда остро ощутило свое одиночество. "Уехать бы в Никольск вместе с Еленой", - неожиданно подумал он и усмехнулся несбыточному желанию. Даже если Елена желала бы этого, как она бросит отца? Ему вдруг страстно захотелось написать ей письмо.

Канг Чоль засиделся допоздна и исписал несколько страниц. Кое-какие фразы получились сумбурными, но в целом он сумел выразить то, что хотел. Засыпая, он все еще не решил - передаст ли письмо Елене, хотя желал всей душой, чтобы она прочитала его.

На другой день перед концом работы в кузницу заявился урядник. Канг Чоль и Афоня не удивились его приходу, поскольку тот тоже пользовался их услугами. Но на этот раз было видно, что полицейский пришел по другому делу.

- Слушай, Чоль, - сказал он , строго сдвинув брови к переносице, - ко мне обратился Пак Герасим, и он обвиняет тебя в присвоении денег его отца. Это правда?

- Нет, - ответил Канг Чоль. - Деньги, которые мне дал Трофим для погашения долга в сельскохозяйственном банке, я внес от имени Герасима. И привез ему вексель.

- А Герасим утверждает, что сам ездил в Никольск и заплатил долг.

- Но вы же помните, как мы ехали вместе?

- Я-то помню. И как ты помог нам тоже... Но насчет денег я ведь не могу знать. Поскольку я не могу отмахнуться от его заявления, то должен обыскать твой дом. Собирайся, и пойдем к тебе. И ты, Афоня, пойдешь с нами.

Канг Чоль сразу подумал о костюме. Урядник, конечно, найдет его и потребует объяснений. Скажу, что его подарила мне Наталья. Хотя, надо ли впутывать ее? Но другого выхода ведь нет!..

Костюм, накрытый куском материи, висел на стене и сразу бросался в глаза. Но урядник вроде не замечал его. Методично обыскал квартиру, находя порой такие вещи, о существовании которых Канг Чоль уже и забыл. И только потом обратил внимание на стену.

- А это что? - спросил он и сдернул кусок тряпки. - Ишь ты, какая шикарная одежонка. Твоя, Чоль?

Канг Чоль не супел ответить.

- Дядя Алексей, - вмешался в разговор Афоня, - зачем корейцу такая одежда. Конечно, это мой костюм. Купил для свадьбы.

Если бы в комнате было светлее, то урядник, может, и обратил бы внимание на необычный фасон одежды и дороговизну материала.

- А-а, - повернулся к Афоне урядник. - Так ты женишься? И на ком?

- А это секрет, дядя Алексей, - засмеялся Афоня.

- Знаем мы ваши секреты, - буркнул тот. - Итак, Чоль, что будем делать? Кто может доказать, что ты внес деньги в банк?

И снова Канг Чоль подумал о Наталье, что нельзя ее впутывать в эту историю. Если дело дойдет до банка, там скажут, что платил некий дворянин из Кореи, который назвался Герасимом, что вызовет еще большее подозрение.

- Никто, - ответил Канг Чоль. - Вы помните, какого числа вы ездили в Никольск?

- Кажись, четырнадцатого. Да, точно, четырнадцатого.

- А вы посмотрите на вексель. Там стоит шестнадцатого августа. Не мог же Герасим вслед за мной или раньше меня поехать в Никольск?

- А ведь верно! - прояснилось лицо урядника. - Завтра же схожу к нему. А ты никуда не смей уезжать из Рузаевки.

После его ухода Канг Чоль решил объяснить Афоне появление костюма. Что, мол, так и так, не мог же он явиться в банк в сапогах и телогрейке. Но, судя по лицу друга, понял, что тот не очень-то поверил его объяснению.

Через сутки урядник снова пришел в кузницу.

- Чоль, плохи твои дела. Герасим утверждает, что вексель отдал отцу, а тот, сам понимаешь, в каком состоянии... Я так думаю, ему хочется, чтобы ты исчез отсюда. Он так и сказал, пусть убирается куда хочет, тогда, мол, заберет заявление. Иначе сделает все, чтобы засадить тебя в тюрьму.

И Канг Чоль решил уехать. Понимая, что, поступив так, он тем самым как бы признает свою вину. Если бы только удалось убедить Герасима, что тому нечего бояться. Но как его убедить? Ведь слух-то уже пущен и было бы странным, если сын обокраденного оставался спокойным. Нет, лучше всего уехать. Но как отнесутся к этому супруги Хон, Афоня, дядя Никифор... Что подумает Елена?

Положение было безвыходным.


## Глава 34


Дядя Трофима - слепой старик-провидец выслушал рассказ Канг Чоля, закрыв глаза и тихонько раскачиваясь в такт какому-то своему внутреннему ритму. А потом негромким голосом сказал:

- Я знаю, что ты не виноват. В тот раз еще я поразился тому, как чисто и ровно бьется твое сердце. А Герасиму мне придется написать письмо, чтобы не возводил на тебя напраслину. Его будущее и так покрыто серой пеленой, а он еще усугубляет ее корыстной ложью...

- А что будет с Трофимом? - спросил Канг Чоль.

- Вряд ли он вернется к прежнему состоянию. Но жить будет долго, если что-нибудь не случится.

Канг Чоль не собирался в Никольске заезжать в корейскую слободу. Но в дороге неожиданно вспомнил о слепом старике, и ему захотелось узнать о судьбе больного. Слова "синсея" опечалили Канг Чоля. Бедный Трофим! Оказаться на долгие годы прикованным к постели... Бедная Елена...

Ему так и не удалось попрощаться с ней. Накануне отъезда Канг Чоль заходил в школу, но ее там не оказалось. Он направился к супругам Хон и втайне надеялся, что повстречает Елену. Но, увы, дом Трофима снова казался вымершим.

Старики очень расстроились, когда узнали, что Канг Чоль собрался уезжать из деревни. Тетушка Хон не могла сдержать слез.

- Как будешь жить один в незнакомом городе, - заохала она.

- Почему один, старая, - возразил дядюшка Хон. - Везде люди, познакомится с ними, подружится и все будет в порядке. Правильно, Канг Чоль, что собрался ехать. Пока молодой - надо многое увидеть многое. Только вот...

Старик не договорил. Лишь вздохнул.

Не думал Канг Чоль, что так будет тяжело расставаться с супругами Хон. И про себя твердил, что, устроившись на новом месте, он постарается забрать их к себе. Хотя в глубине души сам мало верил в это. Половину оставшихся денег пришлось вручать им насильно, так как старики долго и упорно отказывались принимать их.

Дядя Епифан тоже опечалился. В последний раз поужинал с его семьей. На прощальной трапезе был и Афоня. Он сидел рядом с Марьей задумчивый и время от времени поглядывал на девушку, словно пытался убедиться, что она стоит того, чтобы остаться в Рузаевке, а не уехать вместе с другом.

Рано утром Канг Чоль тронулся в путь. Афоня провожал его до околицы.

- Чоль, я бы тоже уехал с тобой, но...

- Но тебя что-то удерживает, - улыбнулся Канг Чоль. - Не вини себя, друг. Если бы меня кто-то полюбил, как Марья, я бы никуда и ни за что не уехал бы.

- Да, если бы не Марья, - признался Афоня. - Только зря ты костюм оставил, он бы тебе пригодился в городе.

-Кто женится - ты или я? Не знаю, как на свадьбу, а вот на годовщину твоего первенца постараюсь приехать.

Они обнялись, и дальше Канг Чоль зашагал один. И через два дня был в Никольске.

Наталья и ее супруг были несказанно удивлены и обрадованы его неожиданным появлением. В этот раз Канг Чоль остался у них ночевать. Он не стал им рассказывать истинную причину своего отъезда из деревни. Просто, мол, решил уехать, чтобы повидать мир. И это объяснение нашло понимание.

- Чем бы вы хотели заняться, Чоль? - спросил Игорь Владимирович.

- Пока не знаю. Хотелось бы поехать во Владивосток или еще куда-нибудь...

- Почему бы вам не остаться в Никольске? - предложила Наталья. - Игорь поможет вам найти работу.

- Я думал об этом. Но ветер странствий уже дует мне в спину, как сказал один корейский поэт.

- Прекрасные слова, - одобрил Игорь Владимирович. - Вот что, сейчас в Никольске находится этнографическая экспедиция, которую возглавляет молодой ученый Липатов. Ему как раз нужен человек, знающий корейский язык. Маршрут экспедиции проходит через Посьет, а к зиме вы будете во Владивостоке.

- Это было бы замечательно! - воскликнул Канг Чоль. - А что такое ... этнографическая экспедиция?

- Наука, изучающая расы, народности, племена и тому подобное.


Через два дня Канг Чоль в составе экспедиции выехал из Никольска.

Вениамину Петровичу Липатову недавно исполнилось тридцать, и вместе с круглой датой он отметил также и пятилетие со дня окончания Московского университета. Еще в студенческие годы его увлекла этнография, вернее, ее раздел - этногеография, наука молодая для России, поскольку до Х1Х века особого притока иммигрантов не было, не говоря уже о перемещении населения внутри страны или за ее пределы. Его дипломная работа, посвященная вопросам этнических границ, динамики развития и численности российской еврейской диаспоры, была замечена в научных кругах, и он был зачислен в аспирантуру. Через три года стал приват-доцентом. Но в последнее время молодого ученого очень сильно увлекла тема переселения на Дальний Восток представителей азиатских народов из Кореи и Китая. Год он изучал различные документы и публикации по этому вопросу, пока, наконец, не представилась возможность снарядить экспедицию.

Как и в любой науке в этнографии существовало несколько школ - культурно-историческая, диффузионизм, функционализм и другие. С появлением теории Дарвина об эволюционном развитии появилась новая школа, и Липатов стал ее приверженцем. Особенно поразил его труд Фридриха Энгельса "Происхождение семьи, частной собственности и государства". Он прочитал ряд других книг немецкого философа, которые хотя и не относились непосредственно к этнографии, но убедительно доказывали взаимосвязь между качеством и количеством, единство и борьбу противоположностей, во многом объясняли причины развития общества и природы в целом. А труды сподвижника Ф. Энгельса - Карла Маркса привели к тому, что Липатов стал убежденным марксистом. Этому способствовал также один случай.

Года два назад ночью кто-то постучался в его холостяцкую квартиру. Удивленный чьим-то поздним визитом он открыл дверь. На пороге стоял бородатый мужчина, в котором он не сразу признал бывшего сокурсника Андрея Крылова, исключенного на втором курсе за участие в организации каких-то политических кружков и хранении нелегальной литературы. С тех пор они не виделись.

- Я не слишком обеспокоил тебя? - спросил глуховатым голосом Андрей.

- Что ты, я рад тебя видеть. Проходи, - сказал Вениамин, распахивая дверь. Он действительно был рад встрече, поскольку всегда испытывал симпатию к этому юноше.

- Предупреждаю, что я бежал с ссылки, - заявил тот и выжидающе посмотрел на хозяина квартиры. - У тебя могут быть неприятности.

- Тем более, проходи, - кивнул Вениамин.

Андрей пробыл в квартире Липатова две недели. И все эти дни прошли в бесконечных беседах и спорах. Когда впервые Вениамин услышал, что этот бежавший с ссылки сокурсник вместе со своими товарищами собирается ни много ни мало, как свергнуть царизм, он лишь снисходительно улыбнулся, словно перед ним был мальчишка, не знающий, что затевает.

- Не веришь? - спокойно отреагировал на его улыбку Андрей. - Но ты согласен, что в истории бывают периоды, когда один строй сменяется другим?

- Да, - согласился Вениамин, - но этому всегда предшествовали войны, революции. Вы что же хотите смуту? Ваше прекрасное будущее будет стоить таких кровавых жертв?

- А что мы теряем? Свободу, которой у нас нет? Равенство, когда меньшинство обогащается за счет жесточайшей эксплуатации большинства? Братство, когда идут сплошные войны между империями за захват колоний? Мы ничего не теряем, но приобретем весь мир. Извини, может, я несколько выспренне говорю, но, боже мой, когда я думаю о великих грядущих событиях, не могу говорить иначе!..

- Я ученый, и меня можно убедить лишь языком фактов, - заметил спокойно Вениамин. - А факты говорят, что Россия преодолела болезненную стадию ломки крепостного права и вступления на капиталистическую стезю...

- Вот именно - вступления! - воскликнул Андрей. - Если капитализм в Европе развивался столетиями, то у нас он ограничен временными рамками. Все будет сжато до предела, так что взрыв народного негодования неизбежен. Ты когда-нибудь бывал на российских заводах, шахтах, видел в каких нечеловеческих условиях живут и трудятся рабочие? Хуже некуда! Страшная антисанитария, невежество, скученность и жесточайшая эксплуатация...

- И вы собираетесь это изменить? Но ведь нормальные условия для жизни и труда не появляются сами по себе. Материальные блага надо создавать, не так ли?

- Мы хотим это сделать по-человечески. Путем изменения существующего царского режима, создания такого государственного управления, когда во главу угла будут поставлены демократизм, гуманность и сострадание.

- Мы - это кто? Или это тайна великая есть?

- Нет никакой тайны. Мы - это партия большевиков, которой руководит Ленин. Нас мало, но ведь и реки начинаются с родника. Придет время, и волна народного гнева сметет этот прогнивший монархический строй. И этой цели я готов посвятить всю свою жизнь!

Слова бывшего сокурсника целый день не выходили из головы Вениамина. Если бы он услышал их от кого-то другого, они, может быть, не произвели бы на него такого впечатления. Но Андрей - потомок знатного дворянского рода, красавец и умница, пользовавшийся среди студентов большим уважением и авторитетом. Какую благородную и прекрасную цель он поставил перед собой!

Вечером Вениамин сам вернулся к вчерашней теме.

- Допустим, вам удастся свергнуть царизм. А что взамен? Конституционную монархию? Парламент?

- Да, парламент, - кивнул Андрей, очень довольный возобновлением разговора. - В истории России было несколько попыток создания некой думы при царе, но все они, как вы знаете, закончились провалом, ибо ни один монарх не хочет терпеть ограничение своего абсолютизма.

- Но пример Англии говорит, что это возможно, - возразил Вениамин.

- Для этого понадобилось отрубить голову королю. Скорее, нам ближе государственное устройство Франции или Соединенных Штатов, но без их частной собственности на средства производства. Когда все богатства будут принадлежать народу, вот тогда будет истинное равенство.

- Как в первобытнообщинном строе?

- Да, но на новом витке сознания, - подтвердил Андрей.

Вениамин на минутку задумался. Русский народ, вернее, его большая часть - крестьянство все еще живет общиной - этой обезличенной формой собственности на основное средство производства - на землю. И что в итоге? Никакой самостоятельности, инициативы, полное растворение личности и безропотное подчинение большинству. Он хотел поделиться своими мыслями, но его неожиданно повернуло в другую сторону:

- Мы не знаем, что обуславливает смену одного строя другим, и можем только строить более или менее научные теории. Но насильственное вторжение в ход истории...

-... которое является замыслом божьим, - со смехом закончил Андрей. - Очнитесь, господин Липатов, и окиньте мысленным взором всю историю человечества. Все в этом мире имеет оборотную сторону: свет - тьму, свобода - неволю, любовь - ненависть... И переход из одной противоположности в другую только в природе безболезнен. В обществе оно сопровождается борьбой.

- Да, да, я читал про эту теорию единства и борьбы противоположностей. Но ведь человек тоже часть природы. Не лучше ли положиться на естественных ход истории?

- Можно, - ответил Андрей, и лицо его стало серьезным. - Но что поделать с совестью, которое не может примириться с тем, что одни - ничтожное меньшинство! - имеют все, а другие - большая часть! - ничего. Нет и нет!

От слов собеседника исходила такая страсть и искренность, что Вениамин невольно почувствовал восхищение.

Таких бесед было немало. И с каждым разом Вениамин убеждался, что Андрей - человек исключительно цельный, прочитавший немало книг и о многом размышлявший. То, что этот бунтарь был атеистом, не удивляло, но поразили его слова насчет бога: "Мы не знаем, в чем предначертание всего сущего, что окружает нас. Но пока есть разум, будет и совесть - квинтэссенция человеческих взаимоотношений. Это и есть бог в душе каждого человека". И на вопрос: "А что такое совесть?", ответил просто: "Чувство сострадания и благодарности ".

Несколько раз Андрей пропадал по вечерам и приходил лишь поздно ночью, пропахший дешевым табаком. Но вином от него никогда не разило. Где он бывал, не рассказывал, и Вениамин мог лишь догадываться. Приносил листовки и брошюрки, от чтения которых учащалось дыхание и вскипала кровь. Такая страстная убежденность в правоту своего дела и ненависть к существующему строю заключалась в каждой фразе.

Однажды Андрей объявил, что уезжает за границу. И прямо спросил - готов ли Вениамин присоединиться к делу свержения царизма и становлению нового более демократического строя.

- Дело это опасное, - предупредил он. - В случае провала придется расплачиваться тюрьмой и каторгой.

Но Вениамин сам знал об этом. Но в последнее время он о многом передумал. И понял, что уже не может оставаться в стороне равнодушным наблюдателем.

- Я готов идти с вами, - сказал он и крепко пожал протянутую руку.

Оставшееся до отъезда Андрея время они посвятили изучению приемов и секретов подпольной работы. Явки и пароли, обнаружение слежек и отрыв от нее, оборудование тайников, шифрование посланий и передача их связникам, и еще многое другое, о чем Вениамин никогда не помышлял.

И вот уже три года, как он жил двойной жизнью. Внешне все обстояло благопристойно - научная работа и карьера, общение с коллегами, обеспеченная зарплата и благоустроенная квартира. Другая жизнь - участие в нелегальном движении, которое отнюдь не ограничивалось лишь созданием марксистских кружков и изучением теорий. Печатались листовки и прокламации, проводились стачки и демонстрации, завозилось или закупалось оружие, которое пряталось в тайниках, словом, готовились к революции. Вся эта деятельность - теоретически и практически - направлялась из-за границы, и тактика борьбы постоянно менялась. Но цель оставалась одна - свержение существующего строя. Любой недовольный царизмом был потенциальным союзником. Сплотить их и направить на расшатывание трона - этому подчинялось все. Но экономический взлет России, достигший пика в 1913 году, относительная свобода слова, печати, грядущее создание Государственной думы - все это уменьшало ряды недовольных, и партии большевиков приходилось все чаще обращать взоры на самые низы общества - люмпен-пролетариат, национальные меньшинства, уголовную среду. Не случайно поэтому, когда Вениамину Петровичу наметилась поездка по Дальнему Востоку, он получил задание - тщательно прощупать умонастроение переселенцев из Юго-Восточной Азии.

Новую тему научных изысканий молодому ученому подсказал профессор Батаев, который был буквально помешан на теории о родственном происхождении большинства народов, населяющих Центральную Азию, Сибирь и Юго-Восточную Азию. Их прародиной он считал Алтайский регион, расположенный в междуречье Оби и Лены. В одной из своих статей сей ученый муж даже имел дерзость высказать предположение об общих этнографических корнях русских и монголов, рассматривать их как единый исторический конгломерат, а не разделять, как это делалось, периодом до и после татаро-монгольского нашествия. Статья наделала много шума - профессора критиковали на все лады, и не один оппонент с сарказмом упоминал татарское происхождение автора. Но Батаева это не смущало.

- Да, я татарин, - гордо возвещал он в кругу коллег. - Но чем русские отличаются от нас? А прошло ведь всего пять веков, как началось смешение рас. Разве это не лучшее доказательство моей теории!

После защиты диссертации Вениамин попал на кафедру профессора Батаева, и тот буквально с первых же дней стал убеждать молодого ученого заняться изучением этногенеза алтайской группы народов.

- Самая удивительная ветвь этого алтайского древа простирается через весь Корейский полуостров и доходит до Японии. Да, да, я убежден, что корейцы, японцы это переселенцы с Алтая. Об этом ярко свидетельствует схожесть верований и обрядов, которые мы определяем как шаманизм, фольклора, тесно связанного с тотемизмом. Сейчас многие корейцы активно заселяют Дальний Восток. С точки зрения экономической это приветствуется правительством России, хотя сами переселенцы испытывают, скорее всего, и расовое, и политическое притеснение со стороны русских жителей. А ведь корейцы - не переселяются, они возвращаются на свою историческую родину. Как возвращаются русские на Алтай. И на огромной территории России, быть может, в скором времени возникнет новая историческая общность людей, имеющая единые древние корни. Займитесь этой темой и не пожалеете!

- Но я занят еврейским вопросом, - попытался уклониться Венеамин.

- Э-э, батенька, евреи сами себя изучат и подадут себя миру так, как им будет выгодно. Во всех странах, куда они внедряются, происходит одно и тоже. Сначала их снисходительно принимают, терпят, потом начинают ненавидеть, и все кончается еврейскими погромами. Их объединяет не род, а вера. Глубокая тайная вера в свою избранность. Отсюда их беды и их величие. Когда кончатся их страдания, кончится и их вера.

Большое содействие в снаряжении экспедиции оказал знаменитый исследователь Дальнего Востока Арсеньев. Именно он ходатайствовал перед Русским географическим обществом о выделении средств. Денег этих было не так уж много, и поэтому профессор Батаев обратился к богатым купцам-татарам, которые благоговели перед своим ученым соотечественником.

Поначалу Батаев сам хотел возглавить экспедицию, но зимой сильно простудился, и врачи строго-настрого запретили ему принимать участие в путешествии. Таким образом, Липатов оказался главой. Среди многих желающих Вениамин выбрал Гаврилу Савельева - студента-старшекурснка, и тому было несколько причин, о которых речь пойдет ниже. Третьим член экспедиции - Алексей Ковров, молодой выпускник Академии художеств. Его графические зарисовки, выставленные в каком-то пассаже, поразили Вениамина. Тогда же они познакомились и подружились. Алексей также увлекался фотографией, и это наряду с умением рисовать могло быть очень полезным.

Все трое были молоды и полны энтузиазма. Каждый мечтал внести свой вклад в науку, но, обязательно пройдя через трудности и лишения, и в этом они были схожи.

Сам Липатов основательно подготовился к экспедиции: прочитал все, что мог найти, о переселенцах из Юго-Восточной Азии. Тогда же он натолкнулся на статьи Бубенова и узнал, что сей автор служит поручиком в Никольске, который как раз и являлся отправной точкой предполагаемого маршрута. Именно до этого города дошла строящаяся Транссибирская магистраль, и отсюда дальше экспедиции предстояло отправиться на лошадях.

Так скрестились дороги Вениамина Липатова и Канг Чоля.


## Глава 35


И вот в воскресенье, после завтрака, Игорь Владимирович повез Канг Чоля представлять Липатову. Поручик надел гражданское платье, в котором выглядел гораздо моложе своих лет. Легкое пальто сидело на нем как влитое, а во всем облике чувствовалась выправка военного. Канг Чоль бросил на него восхищенный взгляд и невольно одернул свою поддевку, в которой приехал из деревни.

- Я бы вам предложил свой костюм, но, боюсь, он будет узок в плечах, - сказал, улыбаясь, Бубенов. - А так мы с вами выглядим как барин и приказчик. Не так ли, Наташа?

- Как легкомысленный молодой барин-повеса и расчетливый, знающий себе цену приказчик, - подхватила шутку жена и перекрестила их у выхода. - Удачи вам!

Из их диалога Канг Чоль, как это делал уже не раз в последнее время, вырвал непонятные слова и постарался запомнить, чтобы потом спросить или найти в словаре. "Легкомысленный молодой повеса, - повторил он про себя, выходя из дома. - Наверное, балагур или что-то в этом роде".

Свои немудреные пожитки он нес в переметных сумках, подаренных Игорем Владимировичем. Сшитые из толстой кожи они могли поразить любого своей продуманностью. Каждая сумка имела по два отделения и множество кармашек на лицевой стороне. Теплая волна благодарности охватила Канг Чоля при виде заботливо уложенного теплого белья, рубашек и носков. Не забыты были и тетради, карандаши, перочинный ножик и даже спички. Каждый коробок в бумажной обертке, а обертка в свою очередь обмакнута в воске. Сумки удобно свисали с плеч - одна спереди, а другая - сзади и грели душу.

Они сели на извозчика и кучер на вопрос - знает ли он дом купца Ребрикова? - важно ответил:

- Знаем-с, ваше степенство, как же не знать купца Ребрикова то. Никак один из первых богачей Никольска будут...

- Тогда доставь нас к нему.

- Будет сделано, ваше степенство.

Канг Чоль удивился, что они едут к какому-то купцу, и вопросительно глянул на спутника.

- Тут, видите ли, какая история, - сказал Игорь Владимирович, когда пролетка тронулась. - Когда- то отец Ребрикова был крепостным у Липатовых и однажды на охоте с риском для жизни спас хозяина от верной смерти. Тот не остался в долгу, дал вольную, деньги на обзаведение. Со временем бывший мужик превратился в крупного купца, перебрался сюда. И никогда не забывал семью Липатовых, сыну наказал помнить. Вот так через много лет встретились отпрыски двух людей - бывшего крепостного и его хозяина.

- А кто такие отпрыски? - спросил Канг Чоль.

- Потомки, наследники, дети, - улыбнулся Бубенов.

- А крепостной?

- Холоп или по-другому - раб. Был такой в России позорный факт - крепостное право, когда большая часть крестьян принадлежала помещикам. Помещик мог продать такого крепостного, наказать, словом, являлся его полным хозяином.

- И убить?

- Нет, убить права не имел. А в Корее было крепостное право?

- Очень давно. Но все равно крестьянин всегда был зависим от дворянина. Ведь все решала земля, кому она принадлежит. Так что бедняк, что в России, что в Корее везде плохо.

- А как вы думаете, Канг Чоль, откуда берутся бедные люди? - спросил Игорь Владимирович и с любопытством глянул на спутника. Он не первый раз задавал такие каверзные вопросы, потому что все пытался понять мировоззрение человека с Востока, его познания в философии, науке, политике.

- Трудно сразу ответить, - улыбнулся Канг Чоль. - Наверное, от нехватки богатства.

- А почему не хватает этого богатства? Вон сколько земли, полезных ископаемых... Только работай, производи.

- Значит, мало работаем, мало производим.

- Это верно, - кивнул Игорь Владимирович. - Но главное, причина в том, что потребности людей все время растут. Чем больше производим, тем больше надо. Вот здесь и кроется причина прогресса. Человеку всегда будет чего-то не хватать. Денег, знаний, власти и тому подобное. Пройдет каких-нибудь двадцать лет и этот край неузнаваемо преобразится. Люди станут жить богаче, чем сейчас в несколько раз. И все равно многого не будет хватать.

- Особенно беднякам, - заметил Канг Чоль.

- Э, нет, бедняку как раз многого и не надо. Бедность материальная - это ведь вещь относительная. Всегда найдется человек более бедный. И более богатый. А я хочу сказать о бедности духовной, которая зачастую сопровождает бедность материальную. Бытие порождает сознание. Чем лучше, богаче живет человек, тем лучше и богаче он будет мыслить. Беда России - в темноте и невежестве. Именно из-за этого у нас не может широко развернуться капиталистический способ производства, который только и может обеспечить достаток.

- Ну, это вопрос времени, я думаю, - сказал Канг Чоль. Ему было очень интересно беседовать с Игорем Владимировичем, поскольку тот, несмотря на свои обширные знания, всегда воспринимал собеседника как равного. - Будут жить богаче, больше будет школ, университетов.

- Дай бог, дай бог. Если только не будут великих потрясений.

- Я вас не понял, Игорь Владимирович, - признался Канг Чоль.

- Видите ли, Россию сейчас подтачивают политические страсти и политическая борьба. А государству для развития всегда нужна стабильность власти. Возможно, революции и нужны для переворота сознания, но они отбрасывают страну на многие годы назад. Ибо наступает или эра анархии, или эра диктатуры. Вы когда-нибудь слышали о Томасе Море?

- Нет, - покачал головой Канг Чоль.

- Этот человек жил четыре столетия тому назад и написал книгу, в которой изобразил страну с идеальным государственным строем. Страну, где нет богатых и бедных, все принадлежит обществу и каждый потребляет по потребности. Конечно, идея сделать всех равными и счастливыми - это великая идея. Она питала, и будет питать многих. Но для ее осуществления, мне кажется, понадобятся многие и многие десятилетия.

- Почему?

- А вы сами, Канг Чоль, ответили на этот вопрос. Не хватает богатства. Материальных, духовных, научных. Это понимал и сам Томас Мор, и потому свою книгу он назвал "Утопия", что на латинском языке означает место, которого нет.

- Но ведь было время, когда люди жили как одна семья?

- Да, было, - согласился Игорь Владимирович и глянул на Канг Чоля, еще раз поражаясь способности этого корейца точно поражать вопросом слабое место. - Люди вынуждены были так жить, потому что по-другому просто невозможно было выжить. Потребности были минимальны, богатства никакого. А вот когда стал появляться достаток, появилась собственность и деление людей на богатых и бедных. Но так будет тоже не всегда. Придет время, я повторяю, это будет не скоро, и будет на земле такой достаток, когда собственность, как таковая, потеряет смысл. Но и тогда будет неравенство - по уму, силе, красоте. Люди не могут быть одинаковыми, каждый уникален и в этом - счастье человечества.

Канг Чоль чувствовал, что Игорь Владимирович неспроста затеял этот разговор. И что слова русского офицера обращены не только к нему, но и к другому невидимому собеседнику.

- Значит, надо смириться, склонить голову, ничего не замечать. Все равно, что восточная философия! - воскликнул Канг Чоль.

- Нет, нет, - возразил Бубенов. - Я имел ввиду другое. Человек должен жить пристрастно, то есть не равнодушно. Но... Но пытаться изменить естественный ход истории, развития общества это все равно что... взять и приостановить рост человека, растения. В итоге получается урод. Природа, мы же, люди, часть этой природы, не терпит грубого насилия. Идея утопического социализма прекрасна, но не дайте себе увлечься ею, ибо это пока утопия. А делать добро можно всегда и везде. Да, везде и всегда.

- Японцы выращивают такие деревья. Маленькие и уродливые. Бонсай называется, - сказал Канг Чоль.

- Вот, вот, - кивнул Игорь Владимирович. - Из естественного делают необычное, чтобы привлечь внимание. Во Франции были разбойники, кампричоксы. Они похищали детей и делали из них уродов, чтобы потом показывать в цирках. А что может быть прекраснее всего того естественного, что окружает нас.

Он обвел руками вокруг, и Канг Чоль невольно проследил за его жестом, отметив взором большие дома с покатыми крышами, деревья, оживающие после зимней спячки, и по-весеннему умытое чистое небо.

Пролетка остановилась возле кирпичного двухэтажного дома.

- Вот вам и дом купца первой гильдии Ребрикова, - обернулся извозчик, ухмыляясь в широкую бороду. - У них нонче многолюдно, понаехали гости, бают, аж из Москвы. Чудно.

- Что же в этом чудного? - спросил Игорь Владимирович, соскочив с пролетки.

- Это же надо, в такую даль ехать на охоту, ха-ха!

- А почему вы решили, что они приехали на охоту?

- Так ружья закупают, опять же порох, припасы разные. Давеча, бают, лошадей высматривали...

- Вижу, извозчики все знают, - улыбнулся Бубенов и протянул деньги. - Держите, сударь.

- Премного благодарствую, - склонил голову в поклоне извозчик, отчего его борода согнулась надвое, упершись в грудь. - Извозчики ухо держат на макушке.

Игорь Владимирович и Канг Чоль прошли через калитку, обогнули дом с торца и попали в громадный двор, окруженный хозяйственными постройками. На земле был растянут большой кусок плотной ткани, и молодой чернобородый верзила огромной иглой зашивал квадратный вырез мелкой белой сетки. Чуть поодаль такой же молодой и тоже с бородкой парень в пенсне вынимал из деревянного ящика какие-то свертки и коробки, помечал их карандашом и складывал в мешки. Делал он это основательно и неторопливо. Возле стены были грудой навалены одежда, сапоги, веревки. Отдельно рядком прислонены ружья. Где-то из глубины навеса раздавались удары молотка по наковальне.

- Бог в помощь! - сказал весело и громко Игорь Владимирович.

Парни приветливо отозвались, на минутку прервав работу.

- А где Вениамин Петрович?

Чернобородый показал рукой в сторону навеса.

- Он там обувки лошадям готовит. Да только кузнец со вчерашнего дня никак не протрезвится. С утра возятся и всего лишь одну подковали.

Игорь Владимирович подмигнул Канг Чолю.

- Идемте, вы же, кажется, коваль?

Проход под навесом оказался таким широким, что две телеги могли спокойно разъехаться. С одной стороны тянулись стойла для лошадей, с другой - коровник, овчарня и свинарник. Пока шли, Канг Чоль насчитал свыше двадцати отсеков, и почти все они были заполнены животиной. Некоторые лошади, высунув морды, фыркали, словно приветствовали незнакомых пришельцев. В самом конце проход расширился, образуя площадку, вымощенную кирпичами. По периметру располагались кузница, шорницкая и столярная мастерские, кухня с летней столовой. Судя по крюкам, здесь же забивали скот. Все было сделано с размахом, достойной удивления.

Два безусых юнца держали небольшую лошадь под уздцы, которая вела себя очень беспокойно, каждый раз, шарахаясь, когда кузнец пытался схватить за ногу. Стоящий рядом высокий мужчина в фуражке с красным околышем поддерживал круп животного, успокаивая ласковыми словами. Наконец, кузнецу удалось оседлать копыто зажать копыто между своими коленами, но, прилаживая подкову, выронил молоток. Пока нашаривал его, лошадь снова брыкнула и высвободила ногу. Кузнец выругался: его широкое лицо со всклокоченной бородой выражало бессильную досаду и злость.

- Стойте, - крикнул Канг Чоль и подошел к мастеру. На него так и пахнуло водочным перегаром. Если человеку это невмоготу терпеть, то каково лошади. - Бросьте молоток и уходите отсюда.

Тот растерялся, глянул по сторонам.

- Делай, что говорят, - сказал высокий мужчина. Рукава его темной рубашки были подвернуты, обнажая белые крепкие руки.

- Чё скажете, барин, - повиновался кузнец.

Канг Чоль подождал пока пьяный мастер не отошел и шагнул к лошади.

- Испугалась, хорошая моя, - сказал он по-корейски и потрепал животное по шее. Лошадь сразу смирилась и опустила голову, на минутку припав влажными губами к человеческому плечу.

Канг Чоль нагнулся, спокойно приподнял переднюю ногу лошади и осмотрел копыто.

- Грязноватенькая. Но мы сейчас сделаем все как надо...

Все молча наблюдали, как новоявленный мастер, что-то бормоча под нос, быстро зачистил копыто, умело приладил подкову, и несколькими точными ударами вогнал гвоздочки.

- А теперь дай другую ногу... Вот так... Э-э, не стоит всем держать лошадь, она уже успокоилась.

Мужчина в казачьей фуражке подошел к Игорю Владимирову, пожал протянутую руку.

- Дельный кореец. Это о нем вы говорили?

- Да, - кивнул Бубенов.

- Степана Иваныча какие-то срочные дела призвали в Альметьевск, вот он и прикрепил мне сына и племянника. А у обоих парней только гулянки на уме. Притащили вот кузнеца с похмелья, чуть лошадь не покалечил...

- Сами то с лошадьми имели дело? - спросил Игорь Владимирович, закуривая папиросу.

- Откуда? Только ездить верхом и умею. Воистину, помрем без мужика а?

Оба весело засмеялись.

- Ну-с, не будем мешать работникам, - сказал Вениамин Петрович. - Тем более, мне надо с вами обсудить еще кое-какие детали маршрута. Идемьте-ка отсюда...

Когда Канг Чоль, закончив подковку лошадей, вышел во двор, яркий солнечный свет заставил зажмурить глаза.

- Устали? - услышал он рядом голос Вениамина Петровича. - А теперь, давайте, познакомимся основательно...

Как и ожидал Канг Чоль, рукопожатие нового знакомого оказалось крепким и энергичным. Это ему понравилось.

- Игорь Владимирович просил извинить, что уехал, не попрощавшись. Но он придет провожать нас утром. Так что до самого отъезда вы в нашем распоряжении. Не возражаете?

- Нет.

- Может вам надо с кем-нибудь повидаться в Никольске?

- Спасибо, но у меня кроме Игоря Владимировича и его жены больше нет знакомых в городе.

- Мне поручик рассказывал, что вы жили в деревне, но ваши познания в кузнечном деле, похоже, поразили и его. Где это вы научились так ловко ковать лошадей?

- Работал помощником у одного кузнеца. У него мала-мала научился...

- Мала-мала? - удивился Вениамин Петрович и громко засмеялся. Потом неожиданно вскинул подбородок, подпер бока руками и грозно спросил: - А еще что вы умеете, сударь? У нас мала-мала не пойдет, у нас много-много надо! Итак, что вы еще умеете?

Канг Чоль оторопело глянул на русского и по смеющимся глазам понял, что тот шутит. И решил поддержать шутку.

- Что умею? - вскричал он и сорвал картуз с головы. Бросив его на землю медленно попер на Липатова, стараясь выговаривать слова с надрывом. - А я, господин хороший, много чего мала- мала умею. Дрова рубить мала-мала умею, косить мала-мала умею, пахать мала-мала умею, варить кашу тоже мала...

- Хватит, хватит, - попятился назад с деланным испугом Вениамин Петрович. - Не знаю, где вы это подглядели, но очень похоже на русского мужика-брехуна. Но почему все-таки мала- мала? Надо ведь хвалить себя...

- Не знаю, - пожал плечами Канг Чоль. - У корейцев как-то не принято заявлять, что он много чего умеет. Но если он говорит "немного умею" это значит, хорошо умеет.

- Интересный оборот. Теперь я понимаю, почему мала-мала. Словом, я вижу, вы и жнец, и косец, и на дуде игрец. Так уж и быть - беру вас мала-мала проводником, мала-мала дровосеком, мала-мала охотником и много-много переводчиком. Мала-мала согласны?

- Мала-мала согласен, - склонил голову Канг Чоль. Он сразу почувствовал симпатию к этому новому знакомому, умеющему весело шутить и смеяться.

- А теперь давайте познакомимся со всеми. Гей вы, молодцы! - окликнул Вениамин Петрович остальных членов экспедиции. - Сигайте до меня!

Первым подошел чернобородый.

- Гаврила, - протянул он устрашающих размеров руку.

- Он у нас и завхоз, и повар, и главный носильщик, - пояснил Вениамин Петрович. Насчет худощавого, в пенсне, когда тот представился, сказал: - А это Алексей - художник, он же фотограф и главный кочегар.

- А теперь, позвольте познакомить вас, молодцы, с четвертым членом нашей великой экспедиции - Канг Чолем. Он будет переводчиком, охотником и главным дровосеком. Пойдемте на лавочку, господа, покурим и побалакаем... Вы курите, Канг Чоль? Нет? Очень похвально.

Трое русских с удовольствием задымили папиросами.

- Итак, экспедиция в полном сборе и можно двигаться? - спросил Алексей. Голос у него на удивление оказался звучным и очень мелодичным.

- Да, - согласился Вениамин Петрович. - После обеда приедет наш опекун Ребриков, а завтра утром, бог даст, двинемся в путь. Так что поспешим со сборами. Какой раздел списка у нас остался еще не вычеркнутым, Гаврила Семенович?

- Подарки. Поскольку мы еще конкретно не решили что купить, то...

- Ага, вот мы и спросим нашего переводчика - чего желает корейская душа и тело? Мужчины, женщины, дети... Что бы вы им повезли в подарок, Канг Чоль?

- Я? Много чего повез бы... Например, пианино, книги, граммофон. Лошадей не хватит в Никольске. Так что предлагаю что-нибудь полегче. Взрослым - кисеты, платки, детям - карандаши цветные, шарики стеклянные...

- Перья стальные, иголки, - вставил Алексей.

- Пуговицы, - добавил Гаврила. - Чего смеетесь? Вчера в лавке видел такие красивые наборы пуговиц, что сразу вспомнил мать, детство. У нас дома была такая большая берестяная коробка, откроешь ее, а там целый калейдоскоп...

- Вот и прекрасно, - сказал Вениамин Петрович. - Действительно, пусть будет мелочь, но много. Алексей и Канг Чоль, вы займетесь покупками, вот вам двадцать пять рублей, и можете отправляться немедленно. А мы с Гаврилой закончим здесь...

Подарков действительно набралось несколько мешков, так что пришлось даже нанимать телегу, чтобы довезти.

После обеда приехал купец Ребриков. Это был крупный мужчина с чисто выбритым лицом. Особенно поражал взгляд - пронзительный и властный.

- Говоришь, все готово, Вениамин Петрович? А ну-ка, давай, устроим генеральный осмотр. Вели всем одеться по-походному, оседлать лошадей и навьючить груз. А мы посмотрим...

Через полчаса вся экспедиция выстроилась во дворе, в полном снаряжении. Ребриков с Липатовым выступали в роли инспекторов: проверяли одежду и обувь, сбрую и седла, оружие и упаковку груза.

Последним была очередь Канг Чоля.

- А это Степан Ильич, наш переводчик-кореец. Тот самый, о котором говорил Игорь Владимирович.

Несколько секунд два человека всматривались в глаза друг другу.

- По виду смышлен. Сколько лет, давно ли из Кореи, чем занимался там?

Канг Чоль чуть замешкался. Он еще не научился с ходу облекать свои мысли в русские слова.

- Мне двадцать четыре года. Из Кореи приехал два года назад. В Корее был служащим конторы.

- Молодец, если за два года так научился говорить по-русски! - одобрительно сказал Ребриков и положил свою тяжелую ладонь на плечо Канг Чоля. - Не подведи Вениамина Петровича, помни, он желает добра корейцам-переселенцам. И я тоже, потому что корейцы - народ трудолюбивый и честный.

Он сделал шаг назад и обратился ко всем:

- Много раз я ходил в тайгу, бывало неделями жил под открытым небом, повидал всякого. И с тигром встречался, и с медведем. От лихих людей приходилось отбиваться. И знаю одно, если рядом верные друзья, то никакая опасность не страшна. Мне тоже хочется пойти с вами в поход, да вот оброс делами, заботами, которые не сбреешь как бороду. А то бы... Эх, да что говорить... Прошу извинить, что мало уделил вам времени. Спасибо тебе, Гаврила, за починку маслобойни, руки у тебя золотые, голова умная, так что, надумаешь после института в наши края, с удовольствием приму на работу. И тебе спасибо, Алексей, за рисунки и фо-то-графические снимки. Верю, что станешь большим художником и радовать людей своими картинами. А тебе, кореец, скажу одно, будь честным, помни, что, чем больше русские узнают о твоих сородичах, тем легче будет им прижиться в России. Ну, а теперь попарьтесь в баньке напоследок и посидим перед дорогой за чаркой вина.

Перед ужином все собрались в просторной гостиной. Канг Чоль с интересом разглядывал мебель, картины в массивных рамах, оленьи рога и медвежью голову. Пол был устлан ковром с густым ворсом. Все поражало своими размерами и говорило о пристрастии хозяина к вещам крупным и весомым.

Вошел Степан Иванович. На нем элегантный черный смокинг и бабочка. Волосы тщательно приглажены и разделены аккуратным прибором. Канг Чоль не сразу узнал купца.

- Как банька? - спросил он веселым голосом. - Хороша? Где бы ни был русский человек, как бы он ни жил, а без березового веничка и парной сразу затоскует. А вот без чего может затосковать кореец, как вы думаете?

Канг Чоль не сразу понял, что хозяин обращается к нему. А когда понял, то на минутку задумался.

Действительно, без чего было бы худо корейцу, где бы он ни жил и как?

- Скорее всего, без ондоля, - сказал Канг Чоль и пояснил. - Ондоль - это теплый пол.

- Знаю, знаю, - кивнул Степан Иванович. - Это что-то наподобие лежанки на русской печи. Особенно хорошо спать на таком полу зимой. Но банька у вас есть?

- Как у русских - нет. Да и не может быть. Иначе мы тоже стали бы русскими.

Слова Канг Чоля вызвали дружный смех.

- Папенька, стол накрыт. Зовите гостей ужинать.

В дверях стояла высокая красивая девушка в белом платье. Канг Чоль видел дочь Степана Ивановича днем: она несколько раз появлялась во дворе, и каждый раз было трудно оторвать взгляд от ее белого лица с большими голубыми глазами. Наверное, такое ощущал не только он один. Алексей, например, открыто любовался девушкой, Гаврила смотрел чуть украдкой. А вот Вениамин Петрович бледнел и забывал обо всем.

Большой стол сверкал белоснежной скатертью, хрусталем и столовым серебром. Степан Иванович занял место на торце, по бокам усадил дочь Алену и Вениамина Петровича. Подождал, пока усядутся остальные, и произнес:

- Знаю, молодые интеллигентные люди не очень привержены к богу, но в этом доме принято перед едой сотворять молитву, - он сцепил руки перед собой и чуть склонил голову. - Благодарю тебя, боже, за ниспосланную тобой еду, за то, что вкушаю я ее не в унылом одиночестве, а в кругу близких мне по уму сердцу людей. Ибо не только хлебом насущным живет человек, но и хлебом духовным, взращенным на дрожжах человеческого общения. Аминь!

Пройдут годы, и многие детали этого ужина сотрутся в памяти Канг Чоля. Но образ хозяина дома, с которым ему больше уже не доведется свидеться, навсегда останется в памяти. Потому что в тот вечер бедный переселенец из Кореи, любуясь и восхищаясь непринужденным манерам, речам и шуткам Степана Ивановича, вдруг осознал великую истину - все люди, независимо от цвета кожи, рождаются одинаковыми, и лишь судьба возвышает одних и принижает других. Кем был дед этого умного, полного чести и достоинства человека? Простым смердом. А кем стал внук?

Если бы все люди имели равные возможности на хорошее воспитание и образование, то насколько мир был бы счастливее? Почему одним с рождения - все, а другим - ничего? Откуда такая несправедливость?

Надо так переустроить мир, чтобы любой человек мог стать творцом своей судьбы. Разве это не великая цель - помогать тем, кто обделен и унижен? Посвятить себя всецело тому, чтобы у всех людей были равные права на достойную жизнь.


## Глава 36


И снова - дорога.

Как будто не было двух лет спокойной жизни в деревне, и все стерлось в памяти перед нетерпеливым стремлением вперед и вперед. Но не бедным переселенцем и не украдкой передвигался теперь Канг Чоль, а полноправным гражданином России, членом научной экспедиции, оснащенной всеми необходимыми документами и снаряжением.

Но, как оказывается, трудно целый день находиться в седле. Когда сделали первый обеденный привал, и Канг Чоль сполз с лошади, то чуть не упал. Ноги не слушались и гнулись под тяжестью тела. Судя по ковыляющей походке и стонам, похоже, в таком положении находились все.

- Уф, - выдохнул Вениамин Петрович, усевшись под деревом и вытянув ноги. Остальные повалились рядом. - А как хорошо было представлять себя, лихо скачущим по прерии.

- Совсем не чувствую задницы, - в тон ему пожаловался Гаврила. - А как настроение у сына корейского народа? Эге, да он никак решил заняться моционом...

Все с интересом уставились на Канг Чоля, который, лежа на спине, сгибал и разгибал колени. Потом рывком вскочил на ноги и сделал несколько медленных приседаний.

- Ну, как, полегчало? - спросил Алексей.

- Да, - улыбнулся Канг Чоль и достал топор. Остальные спутники тоже зашевелились, и вскоре под громадным медным чайником весело запылал костер.

Отобедали сухим пайком, запивая горячим и сладким чаем.

- К вечеру будем в Вантеевке, там, надеюсь, нас угостят горяченьким, - весело сказал Вениамин Петрович. - Лиха беда - начало, через неделю спать будем в седле.

Покурили и тронулись дальше в путь. Впереди ехал Гаврила на черном крупном жеребце, которому тот сразу дал кличку Черт. За ним - Вениамин Петрович, две лошади с грузом, Алексей и замыкал цепочку Канг Чоль.

Оказывается, передвижение верхом очень способствует к размышлениям. Лошади идут гуськом и не требуют особого управления: отпусти поводья и думай, о чем хочешь. Однообразный ландшафт тоже не отвлекает мысли.

...Бубеновы, как и обещали, пришли провожать их. Когда прощались, Игорь Владимирович протянул серый конверт и сказал:

- Вот письмо моему знакомому. Будете во Владивостоке, непременно разыщите его, и он поможет устроиться. Ну, удачи вам!

Наталья нежно обняла Канг Чоля и наказала:

- Не теряйтесь, Чоль, пишите чаще. Бог даст, скоро свидимся.

И еще она подарила ему перчатки, и они сейчас на руках у Канг Чоля. Резкий поначалу запах сыромятный кожи уже стал привычен.

Уже все вскочили в седло и лошади нетерпеливо перебирали копытами. Но ждали Вениамина Петровича, который чуть отошел в сторону с Аленой и что-то говорил ей. Девушка как завороженная слушала его и кивала головой. Степан Иванович покосился на них и махнул рукой.

- Трогайтесь, он вас нагонит.

Вениамин Петрович догнал спутников на выезде из города. Его глаза светились радостью, при виде которой не каждому удалось бы сдержать улыбку. Странно, приобщение к чужой радости происходит так естественно, тогда как сострадание иногда приходится изображать.

Вчера за ужином между хозяином дома и Вениамином Петровичем произошел интересный разговор, позволивший Канг Чолю в какой- то мере уяснить отношение двух представителей различных слоев русского общества к вопросу о корейских переселенцах. Начал эту тему Степан Иванович.

-Как истинный хозяин этой земли, - сказал он, - я приветствую цели и задачи вашей экспедиции. Мы должны знать, кто приходит под наш кров, с кем придется жить нашим детям и внукам. И тут во мне борются два чувства. С одной стороны, мне больно смотреть, как огромные территории пустуют в ожидании настоящих земледельцев, понимая, что понадобятся десятки, а может сотни лет, когда они будут освоены нашими силами. Но чувства русского патриота говорят мне - нельзя допущать сюда чужеродных. И здесь я согласен с мнением генерала Унтербергера в корейском вопросе.* Действительно, что же получится, если переселенцы из другой страны будут превалировать над переселенцами. Если они возьмут ключевые позиции в земледелии, торговле, золотодобывающей и другой промышленности? Нам сейчас кажется, что этого не произойдет, или произойдет не скоро, уповая на то, что когда это, мол, забитый, не знающий толком русского языка, лишенный многих прав переселенец освоится в этих краях. Но так может думать только наивный человек. Переселение само по себе огромный переломный момент в жизни любого человека, а потом на этот шаг решаются, как правило, самые решительные и энергичные. А насколько быстро он может освоиться в чужом краю... тут, я думаю, даже не надо далеко ходить за примером. Вот с нами сидит господин Канг Чоль. Не прошло и двух лет, а он уже вполне грамотно говорит на русском. Допустим, он исключение, большинство представляет собой неграмотное крестьянство. Но я часто бываю по торговым делам в корейских деревнях, и я вижу, как эта нация с огромной приверженностью относится к образованию. Ни в одном русском селе я не видел таких школ, какие построили корейцы. Все это подтверждает предвидение бывшего генерал- губернатора. Переселенцы обскачут русского мужика - ленивого и тяжелого на подъем, все еще живущего по законам авось и небось, постоянно надеющегося на какое- то чудо вроде живительной влаги, скатерти-самобранки, царевны - лягушки или золотой рыбки...

Степан Иванович сделал паузу и снова продолжил:

- А с другой стороны, как деловой и человек и, снова же, как патриот, желающий скорейшего освоения края, я за переселенцев с востока. И мое сознание протестует против искусственного ограничения прав человека, который живет рядом с тобой. Всегда были и будут люди бедные из-за своей лености, но когда их заставляют быть бедными, низводя их до положения вечных батраков, это никуда не годится, это чревато социальными бунтами. Как тут быть, что вы на это скажете, Вениамин Петрович?

- Цель нашей экспедиции как раз и состоит в том, чтобы всесторонне изучить насколько - возможна ассимиляция переселенцев, - ответил Липатов. - Опыт прошлого века, когда Екатерина вторая установила черту оседлости для евреев, показывает, что искусственные барьеры зачастую еще больше способствуют стремлению выйти за эти барьеры. Не прошло и века, а евреи уже стали значительным явлением во всех сферах деятельности русского общества, за исключением, пожалуй, армии.

- И политики, - добавил Гаврила.

Вениамин Петрович улыбнулся.

- Ошибаетесь. Политика и власть выражают мнение капитала, а сейчас значительная часть капитала находится в руках у евреев. Но опыт прошлых веков также дает нам примеры, когда иностранцы, прибывшие служить России, становились российскими гражданами и патриотами. Разве сам генерал Унтербергер не есть свидетельство этому. Сама Екатерина вторая, другие царствовавшие и ныне присные не иноземных кровей?

- Но нас с ними роднит цвет кожи, родственная культура, - заметил хозяин дома. - А между русскими и, скажем, корейцами долго будет стоять расовый барьер.

- А это все зависит от взглядов, порождаемых воспитанием, насаждаемых властью и возникающих от общения. Вот, давайте, мы спросим представителя переселенцев, как к нему относятся русские?

Взгляды присутствующих обратились на Канг Чоля. Он чуть смутился.

- В целом хорошо. Думаю, что русскому в Корее было бы гораздо труднее.

Его слова вызвали смех.

- Всплески национальной розни всегда возникают в тот момент, когда страну поражает обнищание, война, экономический упадок. То есть, когда в обществе возникает недовольство, ибо во все времена недовольные искали причину вне себя. Да и властям легче кивнуть на кого-то и, тем самым, скинуть с себя вину. А поскольку пришлые в общей массе живут выше среднего уровня коренного населения, то поводов для обвинений сколько угодно. Значит, что важно для страны, которая принимает переселенцев. Гармоничное развитие экономики, процветание, разумная политика, образование. Ведь несмотря на то, что вся история напичкана примерами расизма, национальных междоусобиц, это всегда осуждалось. И для умного образованного человека идеалом остаются принципы равенства между людьми любого цвета кожи и национальности.

Вот такой состоялся разговор за ужином. И Канг Чоль, вспоминая его, мысленно вставлял свои замечания. Ему казалось надуманной опасение властей и иже с ними по поводу возможного засилья корейцев. Чтобы его робкие и во многом забитые собратья смогли взять вверх над русскими, за которыми громадная страна, могучая армия и флот, сильнейшая прослойка интеллигентов, развитая культура, литература и искусство. Чтобы превзойти русского, надо изучить все русское. И тогда... и тогда согласно философии восточного единоборства цель станет другой на долгом и трудном пути к ее достижению.

Нет, корейцы никогда не были склонны к коварству. Могут склониться под давлением силы, предать, но чтобы заранее спланировать измену? Да, корейцы, может, не очень сильны духом, да и спаянности между ними особой нет, поскольку всегда они жили в однородном составе, и не было постоянной нужды обосабливаться от других национальностей. Конечно, сейчас переселенцы живут или стараются жить своей общиной, но это на первых порах. Придет время, когда русский язык и культура станет родным и тогда вся громадная Россия с ее бесчисленными народностями станет родным домом. Станет ли?

Чей- то свист заставил Канг Чоля очнуться от мыслей. Он поднял голову и увидел, как Вениамин Петрович призывает его рукой.

- Приближаемся к деревне, Канг Чоль. Здесь мы пробудем день, и очень важно с первых же минут наладить добрые отношения. Надо, чтобы ваши соплеменники понимали, что цели и намерения у нас добрые. А это во многом зависит от вас.

- Я постараюсь, - ответил Канг Чоль. - Мне и самому интересно, насколько сильно я изменился за это время. Ну... Понимаете, увидев их, я пойму, кем я стал.

- А-а, скажи мне кто твой друг... Это верно. И вообще, старайтесь подмечать все то новое, что появилось у ваших соплеменников здесь, в России. В быту, одежде, пище, языке, обхождении друг с другом... Нам все интересно. А вот и Вантеевка...

Вениамин Петрович достал из сумки бинокль и приставил к глазам.

- Странно, - сказал он, оторвавшись от окуляров. - Насколько удобнее было бы деревню поставить вон там, на бугре, чем углубляться в лощину.

Так мог подумать русский, но не кореец, сызмальства привыкший жить в окружении гор. Но замечание Вениамина Петровича заставило призадуматься Канг Чоля. Жить на возвышенности, выставив свое жилище на всеобщее обозрение? Словно распахнуть душу перед каждым. Наверное, в этом что- то есть... Ведь состояние человека, обозревающего мир с бугра, иное, чем, если бы он взирал из лощины. Ландшафт диктует место для поселения, а место в свою очередь - формирует какую-то часть сознания его обитателя.

С непонятным волнением Канг Чоль приближался к незнакомой деревне. Даже издали можно было сразу определить, что здесь живут его сородичи. Сплошь и рядом низенькие строения, обмазанные глиной и крытые соломой. Вокруг них огороды и огороды. Но что-то было не так, как в Корее. Не успел Канг Чоль подумать об этом, как тут же догадался в чем различие. Дома в Вантеевке были разделены друг от друга не глухими заборами, а изгородью как у русских.

Возле каждого дома - летняя кухонька с широкой и приземистой печкой, куда вмазаны три котла: один большой и два маленьких. В большом, обычно, варят пойло для свиней и в ход идет все - овощные очистки, рыбьи потроха, жмых, остатки еды. А в маленьких котлах варят кашу и суп, являющихся основными блюдами корейской семьи.

Столбы навеса увешаны всякой всячиной: здесь и прямой корейский серп с длинной ручкой, и красное ожерелье стручкового перца, и связка чеснока, и круглая деревянная решетка, о предназначении которой знает далеко не каждый русский. Тут же висит рыба, порезанная на кусочки и нанизанная на прутья: именно так вялят рыбу корейцы, чтобы потом готовить ее на пару, для чего как раз и используют деревянную решетку.

Кое-где во дворах копошились люди. Заметив верховых они лишь на минутку отрывались от дел, чтобы окинуть приезжих боязливым взором и тут же поспешно вернуться к прерванной работе.

- Спросите вот у этого старика, где живет староста, - попросил Липатов.

Канг Чоль подъехал к изгороди и окликнул хозяина. Тот бросил лопату и, приблизившись, поклонился. Обветренное лицо крестьянина было изборождено мелкими морщинами, но стариком его никак не назовешь. Видно, его щуплый вид да латанная и перелатанная одежда, которая любого могла состарить, ввели в заблуждение Липатова.

- Анненхасибника, - поздоровался Канг Чоль, соскочив с лошади. - Можно узнать, в каком доме живет староста вашей деревни?

- Конечно, конечно, - закивал головой крестьянин. - Вон тот третий дом справа.

- Спасибо. И как вам живется здесь, в России?

- Да как... Вроде нормально...

- Давно приехали с Кореи?

- Да не так давно, года три как будет. А вы... А вы кто будете? - в глазах крестьянина снова появилась настороженность.

Канг Чоль улыбнулся.

- Мы приехали поинтересоваться, как вы живете. Может, помочь чем-нибудь. Так что вы не волнуйтесь. А как зовут старосту?

- По-корейски его зовут Ан Гиль Мо, а по-русски - Григорий Матвеевич.

- Спасибо, будем знать.

Когда всадники подъехали к дому старосты, возле калитки их уже поджидал пожилой кореец. Одежда на нем уже полностью русская - черные штаны, заправленные в сапоги, ситцевая рубашка и поверху жилетка с цепочкой от часов. Седоватая бородка аккуратно подстрижена.

- Здрассте, - поздоровался он, упирая на "р", - Староста деревни Григорий Матвеевич.

- Здравствуйте, - выступил вперед Липатов и протянул руку. - Меня зовут Вениамин Петрович, а это мои спутники, их мы представим потом. Вот наш переводчик Канг Чоль, он тоже кореец.

Староста с приветливым любопытством глянул на Канг Чоля и тут же произнес по-корейски:

- Неужели? Это очень приятно

Канг Чоль обеими руками пожал сухую мозолистую ладонь старика.

- Мы приехали посмотреть, как вы живете, - сказал Вениамин Петрович. - Будем здесь несколько дней. Так что просим приютить нас.

Староста, очевидно, не очень был силен в русском языке и потому вопросительно посмотрел на Канг Чоля.

- Эти люди ученые. Они изучают жизнь переселенцев из Кореи. Могут помочь, если есть какие- то проблемы. Хотели бы остановиться в деревне на несколько дней, так что просят найти дом, где могли бы остановиться.

- Да наша жизнь вроде ничем не примечательная, - улыбнулся с удивлением староста. - Но если вам надо ее изучить, то мы с удовольствием примем вас. А пока прошу в мой дом. Лошадей привяжите к изгороди, их никто не тронет.

Дом старосты в отличие от соседних оказался сильно вытянутым в длину, и имел несколько входных дверей, одна из которых была шире других и имела крылечко с тремя ступеньками. Судя по количеству белья, развешанного во дворе, здесь проживало довольно многочисленное семейство. Под навесом аккуратными штабелями уложены дрова: их было столько, что впору удивиться. Рядом большой коровник. Дальше - мастерская, стены которой увешаны плотничьими инструментами. В центре двора находился колодец, который в точь-в-точь, как у русских, снабжен маленькой двускатной крышей и воротом, на котором намотана железная цепь.

Вошли в дом и сняли обувь, прежде чем взойти на "ондоль". Комната, хотя по корейским меркам оказалась большой, но явно была рассчитана не для таких высокорослых гостей. Гаврила едва не касался головой потолка, и с опаской посматривал наверх.

- Садитесь, - повторил Канг Чоль приглашение хозяина и, видя, что его спутники в стоят растерянности, сам первый опустился на золотистую камышовую циновку. - Чувствуете, какой пол теплый?

Он приложил ладонь к циновке. Остальные последовали его примеру.

- Как здорово! - воскликнул Алексей. - Все равно что русская печь.

- Это называется каны, - вмешался Вениамин Петрович. - Я читал об этом в книге Арсеньева. Но сам сижу на них в первый раз.

- Непривычно?- спросил Канг Чоль, наблюдая за товарищами.

- Ага,- ответил Гаврила. - Но все равно лучше, чем у русского мужика. Чисто, тепло и уютно. Правда, не попляшешь, но... хорошо.

- И не нужно, оказывается, никакой мебели, - заметил Алексей. - А спят тоже... на полу?

- Да, -кивнул Канг Чоль.

Хозяин куда-то отлучился, но вскоре вернулся с парнем. Вдвоем они внесли длинный низенький стол и поставили в центр комнаты. Все стали пристраиваться возле него.

- А ноги куда девать? - спросил Гаврила. - Под стол что ли?

- Нельзя, - покачал головой Канг Чоль. - Вытянуть ноги вперед это...

- Неприлично? - подсказал Алексей.

- Да-да. Их надо вот так, одну на другую, - и Канг Чоль показал, как надо скрестить ноги.

Кто как мог, с шутками и со смехом, уселся по-турецки, лишь Гаврила никак не мог привыкнуть к новой позе и все ерзал, грозя опрокинуть столик.

Появились женщины и быстро расставили перед гостями мисочки с едой. Запах соевого соуса и маринованной редьки витал над столом. Каждое кушанье вызывало интерес гостей, и Канг Чоль едва успевал отвечать на вопросы.

- И что, это надо есть обязательно палочками? - спросил Гаврила, заметив отсутствие вилок.

- Да, - с серьезным видом кивнул Канг Чоль. - Но можно и руками.

- Не уж, я лучше этой штукой буду, - сказал тот и взял в руки ложку, сделанную из бронзы. - Да она совсем плоская! Как же ею щи хлебать?

- А здесь щей нет. Только каша и эти салаты. А суп можно пить прямо из чашки...

Хозяин с улыбкой наблюдал за гостями. Он удивительно умел молчать, но его молчание никого не стесняло: такая исходила от него доброжелательность. Когда столик оказался накрытым он кивнул сыну, и тот с кувшинчиком стал обходить каждого и наливать в чашечки бесцветную жидкость. В комнате сразу запахло спиртом.

- Это китайский спирт? - спросил Канг Чоль и, получив подтверждение, обратился с предупреждением к спутникам. - Пейте его очень осторожно, он очень крепкий.

- Для русского человека, чем крепче, тем лучше, - заявил Гаврила, нюхая спирт.

Но они не успели выпить. Во дворе раздались крики: кто-то приближался к дому, громко выкликая корейское имя хозяина. Через секунду дверь открылась, и в комнату вошел высокий мужчина лет тридцати. Вид его был ужасен: все лицо в кровоподтеках, одежда вся порванная и мокрая.

- Что случилось, Тхе Иль? - спросил негромко, но властно Григорий Матвеевич.

Мужчина, видать, не ожидал, что здесь будет столько народу. Тем более, русских. Он остолбенел и смотрел на них, приоткрыв рот.

- Так что случилось, Тхе Иль? - повторил вопрос староста.

- Да этот... Кабан, сукин сын, со своими дружками напал на нас и отобрал всю рыбу, телегу и лошадь, - сквозь зубы выдавил Тхе Иль. - Дон Уку голову проломили, чуть живой остался. А сын ваш, убегая, упал в овраг и ногу вывихнул. Еле доволок до деревни.

- Где он?

- В дому Гым Су.

Григорий Матвеевич покосился на гостей.

- В чем дело, Канг Чоль? - спросил Липатов.

- Как я понял, парни пошли рыбачить, а на них напал некий Кабан с дружками и отобрал рыбу, телегу и лошадь.

- Кто это такой Кабан?

Канг Чоль переадресовал вопрос старосте.

- Есть такой человек в соседней русской деревне. По правде, говоря, это и не человек вовсе. Собрал вокруг себя таких же негодяев и постоянно задирает корейцев, грабит, насилует.

- И вы ничего не можете сделать с ним? - удивился Канг Чоль.

- Пробовали, но все боятся его.

- Что значит бояться? Вы что не мужчины?

- Подождите, Канг Чоль, - вмешался Липатов. - Далеко отсюда русская деревня?

- Верста четыре. Прямо за рекой.

- Ну что, молодцы, съездим туда? - предложил Липатов и начал вставать.

- Может не надо? - попытался отговорить староста. - Мы сами уж как-нибудь разберемся. С их старостой.

- Что значит не надо? - нахмурил брови Липатов. - Надо, Григорий Матвеевич, надо. Чтобы в следующий раз неповадно было.

- А я боюсь, что в следующий раз будет хуже, - усмехнулся староста. - Вы уедете, а он снова...

- Старик, с несправедливостью надо бороться. А если бояться, то и сам будешь неправедным.

Канг Чоль не знал, как перевести последнее слово, замялся, но староста понял, что хотел сказать русский начальник, невесть откуда взявшийся помочь беде.

- Тогда хоть пообедайте сначала, - пробормотал он.

Возле дома уже собралась порядочная куча людей. Видно, слух о происшедшем мигом облетел деревню.

- Поедем налегке, - сказал Липатов. - Скидывайте седельные мешки.

- Ружья возьмем? - спросил Алексей.

- Обязательно. Я покажу этому Кабану, где раки зимуют. Кстати, спросите, Канг Чоль, кто поедет с нами?

Желающих поехать не оказалось. Корейские мужчины отводили глаза и качали головой.

- Неужели вас все так запугали? - покачал головой Липатов. - Как хоть зовут этого Кабана?

- Семеном, - сказал староста и снова предпринял попытку остановить гостей. - Все-таки, может, не стоит, а?

- Посторонись, Григорий Матвеевич. Вперед, друзья.

За первым ближайшим бугром открылась речка, серповидно блестевшая в низине. За ней, прямо на излучине располагалась деревня. Вокруг нее привольно раскинулись холмы, окаймленными лесами. Нельзя было не залюбоваться местом, выбранным для жилья.

- И в таком красивом селе живут такие подлые люди, - пробормотал Липатов и стегнул лошадь.

По мелководью перебрались на другой берег и вскоре уже въезжали в деревню. Добротные бревенчатые дома окнами на улицу, крепкие заборы, за которыми брехали собаки, позванивая цепью, жители, приветливо и с достоинством кланяющиеся незнакомым приезжим, - все выдавало размеренный и зажиточный уклад жизни.

Староста оказался под стать деревне - высокий, осанистый, с красивыми умными глазами. И имя у него оказалось степенное - Пантелеймон Назарыч. Когда он узнал, с чем пожаловали незнакомые люди верхом и с ружьями, сказал с досадой:

- Опять этот Семен набедокурил, - и усмехнулся. - Я-то думал, може, случилось, что похуже...

- Как это хуже? - удивился Липатов. - Что может быть хуже грабежа средь бела дня?

- Так- то оно так, только... Извиняйте, а вы кто будете?

- Мы-то? Государственная комиссия по обустройству переселенцев. Слыхали, небось, Пантелеймон Назарыч?

- Може и слыхал, - ответил уклончиво староста и неожиданно веселым голосом спросил: - И что же вы хотите от меня? Мы уж и пороли этого Семку, дружков предупреждали, да все без толку. Работать не хотят, все норовят на дармовщину пожить. Вот и разживляются у корейцев - то корову уведут, то рыбу отберут. А конец этому положить надо. Только ведь и мы побаиваемся этих голодранцев.

- А мы вот что сделаем, - наклонился к нему Липатов и стал что-то шептать тому на ухо. Пантелеймон Назарыч слушал и кивал головой. Под конец тихо рассмеялся в бороду.

- Хорошо, - согласился он и крикнул вглубь двора: - Прошка, Демьян, идите сюда!

Парни, которых позвал староста, оказались близнецами. Оба рослые и плечистые, хотя по лицу, видать, совсем юные.

- Младшенькие мои, - в голосе Пантелеймона Назарыча просквозила нежная гордость. - Сынки, немедля скликайте народ к дому Семена. Скажете, что я, мол, велел...

Дом Семена оказался на окраине деревне. Одной створки ворот не было, а другая скособочилась на одной петле. Из окон, распахнутых настежь, неслась залихвастая музыка, крики и свист.

- Гуляють, кажний день гуляють, - покачал головой староста. - Праздность и леность - вот дорога к воровству и пьянству.

- Это вы верно сказали, Пантелеймон Назарыч, - согласился с ним Липатов и обернулся к спутникам. - Алексей и Канг Чоль, встаньте у окон и смотрите, чтобы никто не убежал.

Канг Чоль подъехал к окну и заглянул вовнутрь. У печки сидел кудрявый парень и с блаженным лицом наяривал на гармошке. Двое самозабвенно плясали, громко топая сапогами и хлопая себя ладонями по груди и бедрам. За столом сидела парочка, и девица в такт музыке громко выкрикивала самые, что ни на есть, похабные слова.

Когда-то Канг Чоля поразил этот танец, в котором красиво сплелись и лирическое начало, и удалая середина, и бесшабашный конец. Как спектакль, где каждый артист знает свою роль. Как странно, подумал он, эти парни танцуют со всей искренностью, а красоты нет.

Гармошка взвизгнула и умолкла. Тут же раздался выстрел и команда: "Всем лечь на пол! Я кому сказал - на пол!". Лязг затвора и шум падающих на пол тел.

Но того, кто сидел за столом, видно, не так- то просто было испугать. Опомнившись от неожиданности, он встал, откинул ногой скамью и двинулся к Липатову. Его плечи были непомерной ширины, отчего парень казался коротышом. Покатый лоб и короткая шея действительно придавали ему сходство с кабаном.

- Я сейчас вас, бляди... Убью! - зарычал он и вскинул кулак.

Гаврила заслонил Липатова, наставив ружье на нападающего. Но Кабан схватил за ствол, и оба закружились в яростном единоборстве.

- Бей их, ребята! - призвал на помощь вожак своих дружков.

Гармонист кинулся к двери, но его там схватил староста. Один из танцоров набросился сзади на Гаврилу, а другой кинулся к окну. Заметив верховых, заколебался, но все равно решил выбраться наружу. Канг Чоль дождался момента, когда тот спрыгнул на землю и наехал на него лошадью. Подняв плеть, грозно велел:

- Ну-ка, ложись!

Тот послушно лег.

- Алексей, свяжи его, а я в дом...

А там все ходило ходуном. Два силача кружились в танце, сшибая все на пути, на спине у Гаврилы висел дружок Кабана, стараясь сжать шею. Липатов держал наготове приклад, выжидая момент. Староста загнал в угол гармониста, а девица стояла у стены, горящими глазами наблюдая за происходящим.

Канг Чоль подскочил к дерущимся и обеими руками ударил по ребрам ловко пристроившегося танцора. Парень коротко ойкнул и свалился на пол.

Освободившийся от седока, Гаврила попер на Кабана, повалил его спиной на стол и прижал ружьем.

- А ну затихни, а то задушу ведь, сволочь...

Связанных парней вывели во двор, где уже начали собираться жители деревни. Во взглядах - жадный интерес к происходящему. Но сочувствия нет. Когда девица пыталась убежать, и староста прикрикнул на нее, раздался смех. Это разрядило обстановку, как бывает в зрительном зале. Прорезались вопросы, реплики.

- Назарыч, что случилось?

- Ишь, стоят, як разбойники...

- Разбойники и есть...

- Срам и стыд...

Староста взошел на крыльцо и снял шапку.

- Сельчане, до коль терпеть нам эту нечисть в своей деревне? Уже который год они воруют, что ни попадя, и не дают спокойной жизни всем честным людям. Сегодня они опять напали на корейцев, которые и мухи не обидят, отобрали у них телегу и лошадь, избили. Терпению нашему пришел конец. Вот из губернии приехали специально, чтобы положить такому безобразию конец. Что будем делать с этими разбойниками?

- Выпороть как следують...

- На каторгу отправить лиходеев...

- Выгнать из деревни насовсем...

Староста поднял руку.

- Выгнать можем, а ежели они поселяться рядом? Чтобы на каторгу отправить, надо судить, а это позор всей деревне. Можно еще раз выпороть, но поротая задница все вытерпит, а голова и руки снова за прежнее возьмутся. Не-е-т, сельчане, давайте пусть свой суд и решение скажуть начальство из губернии. Вот, слово имеет господин Липатов!

Вениамин Петрович тоже хотел снять головной убор, но в последний момент передумал и, взявшись за козырек, лишь надвинул фуражку глубже.

- Граждане деревни Серебрянка! Вы живете в таком красивом месте и название у вашего села такое... такое песенное, что трудно поверить, что рядом с вами водятся вот такие черви. Вот по ту сторону от вас есть страны - Китай, Корея, Япония, где воровство испокон веков искоренялось очень простым способом. Скажем, украл мешок зерна, ему отрубают палец, лошадь - кисть, а если дом обворовал, то и всю руку. У нас, на Руси, тоже был обычай воров клеймить, вырывать им ноздри. Но вот сейчас я смотрю на этих разбойников и даже не знаю, что делать. Разве что повесить вот на этих сломанных воротах, которые так и не дождутся хозяйских рук. Ну что, повесим их?

Толпа ошарашено притихла. Никто не ожидал такого оборота дел.

- Раз молчите, значит - согласны. Алексей, неси табуретку. Гаврила, готовь веревку.

Крестьяне молча наблюдали за ходом приготовления. Женщины мелко крестились. Кабан и дружки застыли как изваяния. Словно всех охватил гипноз. А может мало, кто верил в серьезность происходящего. И лишь когда через перекладину ворот перекинули веревку, вывели слабо упирающегося Кабана, поставили на табуретку и затянули ему на шее петлю, какая- то женщина слабо охнула. Толпа загудела.

- Подождите, - вдруг раздался чей-то тонкий голос. Вперед вышел сухонький старичок с палкой в руке. На нем был сюртук старинного покроя со следами споротых позументов. - Все что происходит здесь это нонсенс. Вы не имеете права без суда и следствия... Да-с, без суда и следствия! Это произвол!

- Кто это? - спросил Липатов у старосты, пораженный видом и речью старика.

- Бывший ссыльный, дворянин Комелев. Его слово все почитають...

- ...надобно судить, иначе это будет самосуд. Чем мы тогда будет отличаться от этих разбойников без стыда и совести.

- Все согласны с господином Комелевым? - Липатов обвел взглядом жителей деревни. - Хорошо, если вы против повешения, тогда вся ваша деревня и будет отвечать. За три года лихой разбойник Семен с дружками отнял у корейцев шесть лошадей, три телеги, девять свиней и несчетное количество рыбы. Вы готовы все это вернуть? А женщин, которых они изнасиловали? Вы, как, тоже ответите за это? Что молчите? Нет, этих негодяев надо повесить и точка. Гаврила...

- Подождите! - раздался снова тонкий голосок старика. - Дайте последнее слово осужденному.

- Верна-а... Пущай Семка кажет...

- Семушка, проси прощения, ведь повесют.

Кабан поднял голову, и лицо его искривилось в жалкой улыбке.

- Я... сельчане, простите, - хрипло выдавил он. - Больше не притронусь к корейцам. Постараюсь все вернуть...

- Ага, задело за живое...

- Со страху кажный запросит пардону...

- Вот тебе и Кабан, пугало огородное.

И тут случилось неожиданное: Семен зашатался и потерял равновесие. Онемев от ужаса, толпа наблюдала, как табуретка накренилась на один бок, потом на другой и, побалансировав на двух ножках, стала падать. Гаврила натянул веревку, и это спасло Кабана, иначе бы он, падая, мог повредить шейные позвонки.

Канг Чоль стоявший рядом мгновенно поставил табуретку, вскочил на нее и выхватил нож. Взмах и натянутая веревка лопнула. Падая, Семен чуть не сшиб своего спасителя.

Неожиданный поворот сюжета спектакля, к счастью, закончился благополучно.

- Живой, ну и слава богу!

- Такой полчаса повисит и то оклемается...

- А кореец-то, как ловко ножом чиркнул...

- Кабан корейцев забижает, а кореец ему жизнь спас. В ножки должен теперь кланяться...

Счастливый финал оживил всех.

- А все-таки выпороть надо.

- Выпороть успеем, пусть сначала вернет корейцам их добро, - сказал староста. - Да и всем нам не мешало бы хоть чем-нибудь помочь соседям...

На том и порешили. Уже к вечеру провожаемые многими жителями русской деревни экспедиция возвратилась, ведя шесть лошадей и две телеги, доверху нагруженных различным добром - одеждой, сбруей, утварью. Каждый двор счел нужным внести свой вклад.

Возле реки Липатов сказал старосте:

- Спасибо вам за помощь, Пантелеймон Назарыч. И постарайтесь наладить хорошие отношения с корейцами. Как-никак соседи ведь... Лучше худой мир, чем добрая ссора.

- Это верно. И вам спасибо, господин Липатов. За добрый совет и хороший урок.

Корейское село встретило своих защитников тихим ликованием.


## Глава 37


Вопросы, вопросы и вопросы...

Они были разные: от самых неожиданных до, казалось, нелепых. Например, существует ли среди корейцев многоженство? Значит, нет. А разводы? Тоже - нет. Существуют ли какие-то запреты на этот счет - государственные или религиозные? Ага, просто так принято... Но если невмоготу жить вместе, если женщина не может исполнять свои супружеские обязанности? Для этого существуют наложницы. Интересно, разводиться не принято, а вот наложниц сколько хочешь... Так, так...

За этим "так, так", которое любил повторять Липатов, скрывалось не просто удовлетворенное любопытство, но и раздумье. Так, так, значит у вас так, а почему так? Что привело к такому укладу жизни, обычаям, верованиям, отношениям, традициям...

Этнографа интересовало все. Быт, еда, праздники, приметы, пословицы и загадки, торжественные церемонии, одежда, орудия труда, словом, не счесть всех тем, по которым Канг Чолю пришлось задавать бесчисленные вопросы.

Да, это была великолепная практика для начинающего переводчика.

И еще - Канг Чоль как бы глазами русского неожиданно увидел и открыл для себя многие стороны жизни своих соотечественников. Что-то восхищало и позволяло говорить об этом легко и горделиво, а что-то смущало и заставляло самому призадуматься об истоках тех или иных обычаев, нелепость которых раньше не замечал или просто не придавал им значения.

- Ничто не возникает само по себе, - объяснил как-то Вениамин Петрович. - Бытие определяет сознание, а что определяет бытие? Климатические условия, географическое положение, территория, природные ресурсы, соседние страны и многое другое. Вот, например, в корейском языке почти отсутствуют звонкие согласные. А почему? Да потому что ваши голосовые связки формировал резкий континентальный климат. Взять, например, Италию. Тоже полуостров, но омываемый теплым Адриатическим морем. Там голоса совсем другие. Но что характерно для итальянцев и корейцев? Музыкальность и певческий дар. А вот в танцах корейские мужчины проявляются слабо. О чем это говорит? Танцы ведь во многом отражают социальные взаимоотношения, положение женщины в обществе. Вот на Кавказе есть такой танец лезгинка. Мужчина выступает эдаким орлом, а женщина, словно лебедь, кружится вокруг него. Там и в жизни так. Женщина ходит в чадре, у нее есть своя половина в дому, куда чужаку вход заказан. А русский танец другой, здесь, можно сказать, есть равноправие.

Или вот такой вопрос - как создаются супружеские пары. Почему молодые не вправе сами выбрать друг друга? Верно, материальная зависимость от родителей. А ведь есть страны, острова, где сватовства нет. Раз в году желающие обзавестись супругом или супругой собираются в определенном месте и знакомятся. Понравились - поженились. Хорошо, правда?

Но самое главное - нами движет не праздное любопытство. Изучая быт, нравы других народов, мы, в конечном счете, пытаемся понять не только их, но и самих себя. Чтобы сравнить и перенять все лучшее. Так складывается мировая культура - общее достояние человечества.

Канг Чоль был несказанно благодарен Липатову за эти беседы. Энциклопедические познания русского ученого восхищали и вызывали зависть. А ведь Вениамин Петрович всего лишь на три года старше него. Эх, сколько времени было потрачено невесть на что. И какое счастье, что судьба привела его в эту экспедицию, познакомила с такими удивительными людьми.

Вот Гаврила. Готов помочь любому. Его физическая сила поражает всех - он может одной рукой поднять пятипудовый мешок. А цельное бревно несет на плече как пушинку. И как все по-настоящему сильные люди, удивительно добр: дети и собаки, которые всегда чувствуют эти качества, так и липнут к нему.

А Алексей? Канг Чоль мог часами наблюдать, как он рисует. Его рисунки вызывали всеобщий интерес. Он мог набросать карандашный портрет за несколько минут и тут же подарить. Когда он в первый раз стал фотографировать, сбежалось полдеревни. И многие были страшно разочарованы тем, что не увидят фотографий. А больше всех жалел об этом сам Алексей. Но не мог же он притащить с собой целую лабораторию?

Их разместили в школе, пустовавшей из-за каникул. Это был большой бревенчатый дом с тремя просторными комнатами. Две из них превратили в спальни, из широких столов соорудив кровати. А третья служила и столовой, и кабинетом. Еду носили со всей деревни, причем каждый раз новые люди. Кто-то умело организовал питание, установив четкую очередность между семьями. И каждая семья старалась угодить гостям.

Липатов рассчитывал провести в деревне три дня, но за день до отъезда произошел неожиданный эпизод, который спутал все планы.

Поздней ночью кто-то постучался в дверь школы. Всегда спавший чутко Канг Чоль проснулся и прислушался.

"Почудилось", - подумал он и, только собрался повернуться на другой бок, как стук раздался снова.

Канг Чоль присел и потянулся к ружью, висевшему на стене. Он сразу подумал о Кабане, что тот пришел с дружками отквитаться за свой позор. Но тут же усмехнулся. Если человек решил мстить, то станет ли так робко стучаться в дверь?

Канг Чоль зажег светильник и спросил по-корейски:

- Кто там?

- Простите, но нам нужно поговорить с вами, - раздался ответ тоже по-корейски.

Взволнованный голос явно принадлежал молодому человеку. Канг Чоль открыл дверь и поднял светильник. Дрожащий язычок пламени выхватил из темноты парня. А за ним стояла девушка, лицо которой скрывалось в тени.

- Вы нас действительно простите, но нам очень нужно поговорить с вашим начальником, - повторил ночной посетитель и обернулся к спутнице. И только тут Канг Чоль заметил, что она русская.

- Случилось что-нибудь? - спросил Канг Чоль, уже догадываясь, в чем дело. - Подождите, я разбужу Липатова.

Через несколько минут парень поведал свою историю. Рассказывая, он время от времени поглядывал на спутницу. И она кивала ему, нежно улыбаясь.

А случилась самая обыкновенная история - встретились двое и полюбили друг друга. Как это было до них и будет после. Если бы не одно обстоятельство: он - кореец, а она - русская. Дадут ли им возможность пожениться?

- Родители твои знают? - спросил Липатов парня.

- Да.

- И как они к этому относятся?

- Были против, но я их убедил. Весь вопрос в родственниках Вари.

- А они ни о чем не догадываются?

- Папенька знает, - ответила девушка смело, глядя в лицо Липатову. - Я ему все-все рассказала. Он не откажет, только вот братья мои - шальные. Они, они... Словом, если ничего не получится, то мы с Инсиком решили уехать.

- Ну, ну, не волнуйтесь. Только вот, как помочь вам... Что думаешь, Канг Чоль?

- Если отец знает, надо с ним поговорить. И со старостой тоже.

- Верно. А потом будем действовать по обстоятельствам. И где это вас угораздило познакомиться?

Действительно, где они могли познакомиться, если деревни разобщены и не поддерживают никаких отношений? Как полюбили, едва понимая друг друга? Воистину неисповедима судьба каждого из нас.

А встретились и познакомились вот как. Прошлой осенью Варя с подругами пошла в лес по грибы и ягоды, отстала от них и заблудилась. Совсем было отчаялась, обессилела от криков, как откуда ни возьмись появился неожиданный спаситель в лице Ин Сика, возвращавшегося с охоты. Он и вывел девушки из тайги. А потом стали встречаться на той самой опушке, где простились.

- Это я ему сказала, чтобы он приходил туда, - заявила Варя.

- Понравился, значит, - добродушно улыбнулся Вениамин Петрович. - Мало парней в русской деревне?

- А он не такой, как наши парни. Он другой, особенный, - ответила Варя, вся светясь. - Что бы ни случилось, мы будем вместе.

Когда парень и девушка, окрыленные надеждой, ушли, Липатов выпил кружку воды и сказал мечтательно:

- Надо же а? Чисто Ромео и Джульета в уссурийском варианте. Надо им помочь. Как знать, может, эти молодые, сами, не зная того, положат начало новым взаимоотношениям двух деревень. Только вот как?

- Помочь им бежать, вот как, - раздался из дальнего угла голос Гаврилы. Оказывается, он не спал и все слышал.

- Нет, это не годиться, - покачал головой Вениамин Петрович. - Тем более, отец девушки в курсе и вроде не против. Эх, давайте спать, утро вечера мудренее. Завтра поговорим со старостой и решим, что делать.

Канг Чоль долго не мог уснуть. В памяти то и дело всплывали неожиданные посетители - такие разные и в тоже время очень похожие, ибо оба были одарены красотой, словно созданной друг для друга.

Как же произошла их встреча. Юноша услышал крики и поспешил на помощь. Интересно, какой она предстала перед ним? Напуганной, обессиленной и отчаявшейся? Или наоборот - упрямо ищущей дорогу, не теряющей надежды? И вдруг увидела его? Испугалась? Скорее всего, нет, ибо она, наверное, сразу поняла, что этот юноша с чистым лицом и со смелым взором не сделает ей плохого.

Каковы были их первые слова? Или все происходило без слов. Он улыбнулся и она... тоже. Он кивнул ей - иди за мной. А потом? Возможно, она спросила - кто он и откуда? Обрадовалась, узнав, что он из соседней деревни?

Юноша шагает легко, как и подобает охотнику. Но не очень спешит, понимая, что она устала. Время от времени оглядывается - не отстала ли. А потом догадался забрать у нее корзину с грибами. А может, он это сделал раньше, и она, в любом случае, благодарно улыбнулась ему. Возможно, сказала "спасибо". Или ничего не сказала. Слов вообще было мало, но это не значит, что они молчали. Разговор происходил в их душах.

А вот и конец тайги, уже видна деревня Серебрянка. Но почему ноги замедляют шаг, и хочется продлить дорогу. Последнее дерево. Остановились. Он протянул ей корзинку. И она, тут-то уж наверняка, сказала "спасибо". Посмотрела ему в глаза. И то, что увидела, поняла и приняла всем сердцем. Показала на дерево и прошептала: "Я буду ждать тебя здесь через два дня".

И он пришел через два дня.

Канг Чоль улыбнулся и, глубоко вздохнув, повернулся на другой бок и уснул.

Когда Липатов со своей командой и старостой корейской деревни Григорием Матвеевичем приехали к Пантелеймону Назарычу, последний встретил их как старых знакомых.

- Случилось, что или просто в гости заехали?

- В гости, в гости заехали, Пантелеймон Назарыч, - успокоил его Липатов. - Но и по делу тоже. По очень хорошему делу.

-Тогда идемте в дом. Хорошим делам завсегда рад.

Внимательно выслушал Пантелеймон Назарыч цель визита гостей, время от времени, поглядывая на коллегу из корейской деревни, словно приценивался что и как. Покачивал головой и едва заметно улыбался в бороду.

-Такие вот дела, - развел под конец руками Вениамин Петрович. - Как вы думаете, выгорит у нас сватовство или нет?

- Мне на энтот вопрос отвечать невозможно, - осторожно ответил староста. - Но ежели отец Алены знает и не супротив, то кашу, пожалуй, можно сварить. И нехай живут молодые на радость и счастье.

- Значит, поможете, Пантелеймон Назарыч?

- Непременно. Грех было бы не помочь в таком деле. Только вот двоюродные братья Алены - это вам не кисель, а сущий гранит. Оба с норовом, как упрутся, так ничем не проймешь. Ну, дак не им ведь замуж выходить.

- Так как вы посоветуете нам действовать?

- Как заведено исстари на Руси. Засылать сватов.

- Мы и есть сваты, - засмеялся Вениамин Петрович. - Полную подводу водки, закусок и подарков привезли. Только вот хотим, чтобы вы и другие, уважаемые на селе люди присоединились к нам. Просить, так сказать, всем миром.

- Ежели так, то неча откладывать в долгий ящик. Но и неожиданно нагрянуть тоже невозможно. Они может ни сном, ни духом...

- И что вы предлагаете?

- Наперед нас пустить слушок, - сказал Пантелеймон Назарыч. Обвел собеседников смеющимися глазами и позвал жену. - Пелагеюшка, подь сюда!

Из-за занавеси, отделявшей горницу от кухни, показалась дородная женщина. Ее лицо еще сохранило былую красоту. Видать, в молодости она была удивительно хороша.

- Все слышала, мать?

Та кивнула, улыбаясь.

- Как думаешь, кто наперед нас споро донесет слушок?

- Бабка Спиридониха, конечно, кто же еще. Позвать?

- Сама поговори с ней, Пелагеюшка. Нехай бежит к Демидычу и так, мол, и так, приехали из корейской деревни сватать Аленушку. Пока, мол, сидят у старосты, но через часок нагрянут. Алешка где?

- Во дворе кажись.

- Скажи ему, пусть кликнет к нам Степаныча, урядника и господина Комелева. Да и обязательно Агафью. Чтобы при полном параде. А дочка пущай накрывает на стол.

- Однако лихо вы распоряжаетесь, Пантелеймон Назарыч, - восхищенно заметил Липатов. - И супруга вас понимает с полуслова.

- А как же иначе. Почитай два десятка годов вместе.

- Красивая у вас супруга. Женихов, поди, было пруд пруди.

- Это верно, - погладил бороду Пантелеймон Назарыч. Глаза у него заискрились воспоминанием. - Я ведь ее из под венца увел.

- Как? Прямо-таки из под венца?

- Ага. Она ведь из зажиточной семьи. Не чета моей... Не хотели за меня отдавать. Вот мы и порешили тайком обвенчаться. Правда, когда я ее увел, родители смирились, все хотели, чтобы мы жили у них. Нет, я сказал, у меня свой дом есть, какой-никакой. И достаток сам наживу, на то я и мужчина. А потом порешили ехать сюда. И ничего, как видите, живем - хлеб жуем. Детей вот нарожали и все душа в душу.

Последние слова он произнес с необыкновенной теплотой и нежностью.

Первым явился невысокий мужчина. С порога окинул бойким взглядом накрытый стол, гостей и весело произнес:

- Пошто староста Назарыч выставляет магарыч? Здравствуйте, люди добрые, знакомые и незнакомые, старые и молодые, но все сердцу любезные!

Вошедший неторопливо и с достоинством поклонился. Липатов и его команда тоже поклонились в ответ.

- Позвольте вам представить Степаныча, - сказал Пантелеймон Назарыч. - Великий устроитель свадеб и иных прочих торжеств по причине велеречивости и веселого характеру. Без него праздник не праздник, а сплошная пьянка. Садись вот сюда, Стапаныч, и потерпи немного. Вот подойдут остальные, и мы объясним по какому случаю Назарыч - выставляет магарыч. Надо же, как складно сочинил!

Горница разразилась смехом.

- А я уже все знаю, Назарыч. Бабка Спиридониха, наша говоруниха, все уже знает и всех оповещает.

- Что ты говоришь? - притворился встревоженным староста. - Вот старуха болтливая. И откуда она только узнала? Ну, чисто шпиён японский!

Урядник и бывший ссыльный Комелев явились вместе и представляли собой разительный контраст: один высокий и крупный, а другой - маленький и сухонький. Комелев вошел первым, чуть склонил голову. Урядник последовал его примеру, но вдобавок щелкнул каблуками.

- Пожалте, пожалте, гости дорогие. Проходите сюда, садитесь... Представлять не буду, поскольку знаем, кто есть кто. А вот и Агафья.

В горницу вплыла женщина лет сорока, с накинутой на плечи цветастой шалью. Лицо ее было под стать яркому наряду - белая кожа, алые губы и переливающееся смехом черные глаза. Ее усадили рядом со Степанычем.

Жена и дочь Пантелеймона Назарыча обнесли всех вином. Но никто не притронулся к стакану - все с любопытством ждали, что скажет хозяин дома. А тот вроде не замечал устремленных взглядов, сидел, задумчиво опустив голову. Очнулся, когда Степаныч нарочито громко кашлянул.

- Тут такое дело, сельчане мои дорогие. Парень из соседнего села, кореец, хочет жениться на дочке Власа Демидыча. Да, на Аленке. Вот приехали и просят нас помочь сосватать ее. Что скажете, люди почтенные?

На миг в горнице воцарилась тишина.

- А парень благонадежный? - спросил урядник и смущенно крякнул, поняв, что задал вопрос невпопад.

- Да ты его знаешь, Василий Терентьевич. Это Ин Сик, охотник. Помнишь, в прошлом году он привел двух заблудших коров. Мы тогда думали, что их Кабан с дружками увел.

- Да, помню. Он еще отказался от платы. Хороший честный парень...

- Парень-то может и хороший, - засмеялась Агафья. - Только вот как родитель и родичи Аленки отнесутся к этому. Не за русского ведь замуж отдавать. Хотя по мне - все женихи одинаковы. Любую сосватаем. Верно, Степаныч?

- Что кореец, что русак, попадется он впросак, - пошутил тот, не задумываясь.

- Оно, конечно, непривычно как-то, - сказал Пантелеймон Назарыч. - А вы что скажете, господин Комелев?

Бывший ссыльный поднял голову и устремил взгляд своих пронзительных умных глаз на старосту корейской деревни. Потом почему-то посмотрел на Канг Чоля и негромко произнес:

- У каждого человека своя дорога в жизни. Если молодые люди любят друг друга и родитель не против, значит, так тому и быть.

- Родитель не против, а вот как убедить братьев двоюродных Аленки. Они же этому корейчонку все бока обломают, - покачал головой Степаныч.

- Ежели венчания не будет. А после свадьбы, что им зло-то таить, - веско сказал Пантелеймон Назарыч. - Поэтому мы все вместе будем сватать Алену. Давайте, выпьем на дорогу и немедля отправимся к Власу Демидычу...

У ворот дома собралась уже порядочная куча народу. Новость, похоже, облетела полсела.

- Это что же, Назарыч, творится, - выступил вперед, чуть покачиваясь, высокий парень в фуражке, из под которого лихо выбивался рыжий чуб. Говорил он, чуть заплетая язык. - Корейцы наших лучших девушек забирают.

- И заберут, ежели день и ночь будешь водку трескать, - усмехнулся староста. - А ну посторонись...

- Хочу замуж за корейца, - раздался шутливый девичий возглас.

- Чтобы вырвать ему яйца, - в тон голосу ответил Степаныч.

Толпа дружно засмеялась.

До дома Власа Демидыча шли пешком, сопровождаемые взглядами десятков сельчан. Впереди выступали Пантелеймон Назарыч с Комелевым, по бокам Степаныч и Агафья. Урядник нет-нет да осторожно поддерживал бывшего ссыльного, и тот каждый раз благодарил кивком головы. Делегация из корейского села шла сзади. Мальчишки бежали рядом и кричали наперебой: "Жених, жених, в тесто влип!". При этом показывали пальцем на Канг Чоля.

- Это они тебя за жениха принимают, - смеялся Гаврила. - Как бы грозные братья Аленушки тоже не обознались.

Канг Чоль молча улыбался и махал ребятам рукой.

Идти было недалеко. Не успел Пантелеймон Назарыч постучать в наглухо закрытые ворота, как обе створки распахнулись, и перед незваными гостями предстали два статных парня. В глубине двора на скамейке сидели мужчина и женщина уже в возрасте.

- Подождите, - поднял руку один из парней, тот, что постарше и насмешливо бесшабашным взглядом оглядел непрошенных гостей. - Дядя Пантелеймон, мы знаем, зачем вы пришли.

- Если знаешь, то чего встрял на пути, - нахмурился староста. - Это не твой дом, и не к тебе мы пришли, а к Власу Демидычу.

- Аленка нам не чужая, - возразил парень. - Она сестра наша двоюродная, и мы не хотим, чтобы ее увел какой-то узкоглазый. Верно, Коля?

- Угу, - согласился тот. - Пусть только попробует.

- Вы, братья, я вижу, совсем рехнулись, - усмехнулся Пантелеймон Назарыч. - Не позорьте родителей перед гостями.

- Это вы нас позорите, сватая Аленку. Ишь, явились, не запылились. Ну, покажись, кто из вас жених. Ты что ли?

Парень ткнул палец в сторону Канг Чоля.

- Нет, я не жених. Но я его брат.

Что заставило так ответить Канг Чоля, он и сам не знал.

- Ага, брат. Вот и хорошо. Слушай, ты, узкоглазый брат жениха. Сумеешь любого из нас побить, будет по-твоему, - сватай Аленку. Выходи сюда. Иди, иди... Али боишься?

Канг Чоль стал протискиваться вперед. Пантелеймон Назарыч задержал его.

- Не связывайся с ними, парень. Это первые драчуны на селе, - и крикнул вглубь двора: - Влас Демидыч, кончайте балаган. Усмирите парней. Слышишь, Влас!

- А что я могу сделать против энтих бугаев, - раздалось оттуда. В голосе непонятно - то ли насмешка, то ли рыдание. - Пусть жених побьет их и тогда делу конец.

- Вот черти, - обернулся Пантелеймон Назарыч. - Все не как у людей. Спектакля разыгрывают. Ни за что, ни про что парня побьют.

- А может я их, - улыбнулся Канг Чоль.

- Ты? - окинул его недоверчивым взглядом староста. А у самого глаза так и загорелись былым задором. - Что-то непохоже... Младшенького Колю, может, и побьешь, но Илью не переборешь, не...

- Попробую.

- Конечно, это форменное безобразие, - задумчиво изрек Комелев. - Но с другой стороны, во все времена жениху устраивали испытание. Что ж, юноша, очень приятно, что вы решили выступить за честь брата.

- А что если на пару с Канг Чолем выставить Гаврилу, - предложил Вениамин Петрович. - Эй вы, башибузуки, может, хотите сразиться с ним.

- Не а, - возразили те, посмотрев на Гаврилу. - Нам жениха подавай или энтого брата. Пущай не думает, что мы двое на одного. Все будет честно.

Канг Чоль решительно шагнул вперед.

- Давно бы так, - заулыбались братья, отступая назад вглубь двора. - Так кто ж тебе люб, узкоглазый?

Это сказал Илья, закатывая рукава. При этом он выставил правый кулак и с оскорбительным намеком повертел им. Среди зрителей покатился невольный смешок. После такой насмешки драться с другим было просто позорно.

Канг Чоль встал напротив. Ткнул пальцем в Илью и кивнул. И тут же усмехнулся: надо же, не смог удержаться от оскорбительного ответа. Ведь у корейцев показывать на кого-нибудь пальцем - значило унизить его.

Илья улыбнулся, глянул в сторону и неожиданно рванулся вперед, намереваясь схватить Канг Чоля. Но не успел: растопыренные пальцы лишь скользнули по одежде. На миг мелькнули его удивленные глаза: как же я промахнулся и почему падаю?

Двор разразился смехом и восторженными возгласами.

- Вот это да! Одной ногой уложил Илюшку!

- Кинулся волк на овцу, да сам оказался на плацу...

- Давай, Илюха, еще раз подмети двор, а то он шибко пыльный.

Канг Чоль понимал, что увернулся чудом, и что если бы Илья его схватил, то неизвестно, как сложился бы дальше поединок. А так, падение лишь на время выбило противника из колеи. Да и вид у него был неважный: щека рассажена, весь бок в пыли. Былой насмешливости как не бывало: зубы стиснуты, глаза горят яростью.

На мгновенье у Канг Чоля вспыхнуло желание воспользоваться замешательством Ильи, но он тут же расслабился. Ведь перед ним деревенский парень, не имеющий никакого понятия об искусстве восточного единоборства. Пусть нападает, главное, не попасть в его объятия.

Держа руки наготове, Илья стал медленно приближаться. Удар, еще удар! Зрители не понимали, как это первый драчун на селе не может попасть в человека, который маячит всего в шаге от него. Ну, давай, еще раз, еще! Они уже внутренне поддерживали его, как всегда и везде поддерживают проигрывающих.

Но Илья вдруг остановился и поднял обе ладони кверху.

- Все, твоя взяла, кореец. Держи лапу, и давай помиримся.

Под смех и одобрительные возгласы соперники скрестили руки в пожатии. И тут Канг Чоль почувствовал, что ладонь его попала в тиски.

- А вот теперь попробуем, чья возьмет, - засмеялся Илья и стал тянуть к себе руку Канг Чоля. - Это тебе не увертываться от ударов. Ох!..

Новый поединок - перетягивание противника не успел развернуться, потому что Канг Чоль неожиданно поддавшись, затем резко рванул руку соперника. Илья не удержался на ногах, и второй раз оказался на земле.

Снова смех огласил двор. И поверженный соперник смеялся вместе со всеми. С готовностью принял протянутую руку, поднялся. Канг Чоль помог ему отряхнуться.

- Ну что, Илюха, признал теперь сватов, али нет? - спросил Пантелеймон Назарыч.

- Признал, дядя Пантелей. Ежели и жених так ловок, то Аленке теперь сам черт не страшен.

- Влас Демидыч, а ты чего расселся как в тиатре. Давай, принимай гостей. В горницу, пожалуй, не пойдем, вишь, сколь народу. Расставляй столы прямо во дворе. А вы, бабоньки, чего встали? Несите с телеги угощенье, что сваты навезли...

Никогда еще в Серебрянке не видели такого сватовства. Один только стол чего стоил: корейские рисовые лепешки вперемежку с русскими пирогами, острый овощной салат и тут же рядом квашеная капуста, говядина в соевом соусе и соленое сало, и, наконец, самогон из риса и пшеницы.

По одну сторону хозяин дома с родственниками и ближайшими соседями, по другую - сваты. Необычное начало сватовства во многом спутало заведенный порядок древнего обряда и не удивительно, что никто не знал с чего начинать. Но на то сват Степаныч и сваха Варя, чтобы красным словцом навести лад во взаимоотношениях людей.

- Не буду говорить издалека, коль всем ясно, с чем пожаловали к тебе, Влас Демидыч, мы и как мы были встречены сперва, - улыбнулся Степаныч. - Но все хорошо, что миром кончается, а еще лучше, когда свадьбой. У тебя красна девица, у нас красный молодец. Пусть он иного роду и племени, но все вы видели, как лихо они умеют постоять за себя. И просют за него люди уважаемые, опять же старосты обеих деревень, господин Комелев и урядник Василий Терентьевич. За худого парня просить не будут.

- Так ведь и Аленка - девица, наша красавица, того стоить, - ловко встряла Агафья. - И скромна, и умна, а работать умеет, никто не догонит.

- Вот и я к тому клоню, что лучшей пары не бывать, - подмигнул Степаныч. - Только вот согласен ли, Влас Демидыч, дочку свою отдать за нашего молодца?

Чуть смущенный отец Алены медленно поднялся, обвел сельчан и гостей с соседнего села, крякнул и сказал:

- Покуда доченька мне не сказала, что люб ей парень-кореец, у меня и в мыслях такого не было. А как узнал, так все думал и почему это со мной приключилося. У всех девки как девки, а моя... Я против корейцев ничего не имею против, а все ж... Хотел даже побить дочку, но рука не поднялась. А теперь вот, пущай сама решает. Алешка, позови Аленку. Пущай при всем народе скажет...

Со смешанным чувством сидящие за столом наблюдали, как вышла из дома невеста, подошла к гостям, низко поклонилась и, смело глядя в лица сельчан, сказала взволнованным голосом:

- Согласная я. За Инсика пойду хоть сейчас под венец...

И тут же, повернувшись, убежала в дом.

- Да, - покачал головой Пантелеймон Назарыч. - Не пора ли нам выпить по такому случаю.

Стол ожил звоном чарок. Трижды чокались и закусывали, пока Степаныча не осенило.

- Раз невеста готова хоть сейчас под венец, не обвенчать ли их сегодня? А чего ждать? Стол готов, жених... только свистни, будет тут как тут...

- Правильна, - поддержала его Агафья. - Свадебное платье, как мне ведомо, уже давно припасено.

- Как, Демидыч? Чего ради в долгий ящик откладывать, - сказал Пантелеймон Назарыч. - Что вы скажете, гости дорогие?

- Мы-то согласны, - заулыбался Липатов. - А жениха, в сей момент, привезем.

- Эх, - махнул рукой Влас Демидыч. - Везите жениха.

Русско-корейская свадьбы гудела ровно три дня.


## Глава 38


Хорошее быстро кончается, но долго вспоминается. В этом Канг Чоль убеждался не раз в жизни.

Три месяца экспедиции пролетели как один миг. Это было чудесное время общения с новыми друзьями, вдохновенная совместная работа. Масса всевозможных впечатлений, знакомств, фактов. А сколько историй, порой очень страшных, довелось выслушать. Как перебирались корейцы в Россию, и через какие страдания и лишения им пришлось пройти. Как подвергались унижениям, обману и откровенному грабежу. Лишались всего и даже детей, которых обстоятельства вынуждали продавать, чтобы добраться до цели. Последнее особенно было тяжело выслушивать Канг Чолю, ибо он тоже потерял сына в Китае.

А ведь не обетованная земля ждала их в конце пути, а глухой таежный угол на окраине Российской империи. И тяжкий труд. Но труд этот был относительно свободный, и его-то жаждала душа корейского крестьянина, веками лишенного земли и воли.

Как мало в сущности надо человеку! Клочок рисового поля и возможность свободно трудиться на нем. Есть страны, где природа дает все и, казалось, нет особой нужды бороться и враждовать между собой за право на существование. Но и там нет мира и благоденствия. Ибо всегда есть люди, которых обуревает жадность, зависть, злоба. И чем больше богатства, тем больше черствеет душа. Лишь высокий нравственный и духовный уровень способен защитить человека от этого.

Частые беседы с Липатовым не прошли бесследно для Канг Чоля. На многие вопросы, которые мучили молодого корейца, оказывается, есть четкие ответы. Почему люди подразделяются на бедных и богатых? Откуда появились сословия? Как происходило образование государства и что такое частная собственность? Об этом задумывались люди с древнейших времен и шли к истине, передавая детям трудный опыт познания окружающего нас мира, титанических попыток уловить взаимосвязь всего сущего и желания предвидеть будущее.

Идея революционного преобразования общества сразу покорила Канг Чоля своей дерзновенностью. Смести старый строй и построить новый, где не будет насилия, эксплуатации, войн. Ради этого стоит жить и бороться!

Никогда не забыть Канг Чолю тот вечер у костра, когда Вениамин Петрович откровенно поделился с ним своими заветными мыслями.

- Если бы мой дед не был жестоким крепостником, я бы, может, никогда не задумывался о социальном неравенстве людей, - сказал он, вороша палкой жаркие угли. - Но в детстве мне довелось видеть ужасные сцены его издевательств над крестьянами, что я на всю жизнь возненавидел его, весь помещичий люд, все крепостное право. Помню, как однажды он решил наказать пастуха, не уберегшего от волков двух коров. Бедные коровы, восклицал дед с лицемерием, а может вполне серьезно, каково им было, когда волчьи зубы рвали их нежное мясо. Вот и ты, сказал он пастуху, почувствуешь на себе их боль и страх. И велел затравить собаками молодого парня. Как он кричал! До сих пор в ушах стоит его дикий крик.

Да, я ненавидел деда и боялся. Желал ему часто испытать на себе то, что испытал этот парень. Правда, под старость он изменился, стал молиться, часто прощал людей. Видно, знал, что трудно ему будет на том свете вымолить прощения за грехи.

После смерти деда отец мой, который подолгу жил заграницей, приехал и в один момент отпустил всех крепостных на свободу. Чем заслужил вечную благодарность и память.

Конечно, я понимаю, что всегда будет неравенство среди людей: одни будут жить лучше, другие хуже. Но строй, социальный строй должен быть справедливым, давать всем людям равные возможности. Так должны думать в первую очередь те, кто с детства рос в роскоши и имел возможность получить образование. Ведь любое богатство нажито путем эксплуатации, трудом сотен и сотен людей. Все зло в частной собственности и потому она должна быть отменена. Должен быть такой строй, когда все средства производства, недра, земля должны принадлежать обществу. Покуда этого не произойдет, в мире будет царить насилие, произвол и жестокость. Эксплуатируемые никогда не смирятся со своим положением, и будут всегда стремиться низвергнуть своих эксплуататоров. Как сказал Маркс - история общества есть борьба классов. И в этой вечной борьбе я на стороне униженных и оскорбленных. И вас, Канг Чоль, призываю примкнуть к партии российских социал-демократов, которые сейчас готовят будущее преобразование России. Вплоть до насильственного свержения самодержавия, вплоть до революции.

Канг Чоль всем сердцем принял призыв Липатова. Разве он сам не думал о несправедливостях в этом мире. Взять его многострадальную Корею. Как это можно, чтобы одна страна нагло и безнаказанно поработила другую и творила с ней все, что хотела. А все потому, что правящий класс, вся императорская клика продала свой народ, думая только о себе. Если когда-нибудь его родина станет свободной, то она должна иметь только такой справедливый социальный строй, о котором мечтает Липатов.

В начале августа экспедиция прибыла в конечный пункт маршрута - во Владивосток. Лошадей пристроили на постоялом дворе, а сами поселились в дешевой гостинице напротив. Первым делом, сходили в баньку. Поужинали в ресторане. Усталость брала свое, и потому предложение прогуляться по городу было отвергнуто. Решили пораньше лечь спать.

- С утра пойду на этюды, - мечтательно сказал Алексей. - Гаврила, айда со мной...

- Нет уж, - отказался тот. - Ты будешь рисовать свои картины, а я что буду делать? Лучше отосплюсь в номере.

- А мы с вами, Канг Чоль, куда? - спросил Липатов, когда они остались одни и стали готовиться ко сну. - Пойдемте со мной в географическое общество? А потом будем искать что-нибудь интересное для вас.

Липатов не раз спрашивал Канг Чоля, чем он хотел бы заняться во Владивостоке. Предлагал свою помощь. Но молодой кореец и сам не знал. С одной стороны, специальность кузнеца у него есть. Но удерживала мысль, что многие часы придется отдать тяжелому физическому труду. А ему хотелось учиться. Ведь столько всего надо узнать. Европейская литература, история, искусство, культура... Горы книг, и они есть - вот что главное! Все это можно прочитать, понять, передать другим.

И однажды его осенило. Вот чего он хочет - учиться и учить соотечественников! В таком большом городе обязательно должны быть корейцы, нуждающиеся в знании русского языка.

И вот сегодня Канг Чоль решил поделиться своими соображениями с Липатовыми.

- Это прекрасная идея! - воскликнул Вениамин Петрович и приподнялся с кровати. - Вам надо открыть вечернюю школу для взрослых переселенцев. Думаю, власти вас обязательно поддержат. А с другой стороны, вы могли бы вести агитационную работу среди соотечественников. Ведь это наиболее угнетенная и бесправная на сегодня социальная прослойка, которая обязательно пойдет за нами.

Практицизм в словах наставника слегка покоробил Канг Чоля. Показалось циничным использовать нужды людей в свою пользу, какая бы идея за ней не стояла. И он попытался слегка возразить:

- Но ведь их бедственное положение - следствие неграмотности, незнания русского языка. Это обычная участь эмигрантов.

- Не спорю, среди них найдутся такие, которые сумеют получить образование, вырваться из своей среды. Но я говорю о системе в целом, о царском самодержавии, о сословности, о богатстве и нищете, о несправедливости!

- Допустим, вы установили новый строй. И как этот строй воспринял бы эмигрантов из-за рубежа?

- Как братьев по классу. И незамедлительно предоставил бы подданство, землю, финансовую помощь.

Канг Чоль невольно улыбнулся. Он вспомнил русских переселенцев, их нелегкое становление на новом месте. Государству даже до своих крестьян не дотянуться, а что уж говорить об иноземцах. Хорошо, что хоть впускают, не лишают возможности нормально жить и работать. А многих приняли в российское подданство, дали землю. Жизнь таких переселенцев стала неизмеримо лучше, чем в Корее. Так против чего бунтовать им?

- Но ведь все относительно, Вениамин Петрович. Спроси сейчас любого корейца - хочет ли он вернуться домой? - и большинство скажет - нет. Ему здесь лучше по сравнению с Кореей. Со временем он привыкнет, поймет, что ничего в его теперешней жизни хорошего нет. Но и тогда что-то новое, лучшее притянет его. Наверное, так и осуществляется движение человека, общества вперед. Все люди не могут жить одинаково, да и не захотели бы.

- Почему? Надо делить на всех поровну, по справедливости.

- Один вкладывает больше, другой меньше, а всем - поровну? Где же справедливость?

- Каждый вкладывает, что может. Вот мы с вами тащим телегу. Каждый старается изо всех сил. Вы сильнее, но я вкладываю все силы. И имею право на одинаковое вознаграждение.

- Но хозяин так не думает, он платит по результату.

- Вот мы и собираемся сменить хозяина, - засмеялся Липатов. - Отобрать у него все и передать народу. Ясно, что хозяева добром ничего не отдадут. Нужна революция, насильственная перестройка государства. Вот для чего мы создаем сильную, боевую организацию. И она уже есть в лице партии социал-демократов. Но понадобятся годы трудной и опасной работы, чтобы она смогла открыто выступить. Сейчас десятки наших товарищей во главе с Ульяновым-Лениным вынуждены скитаться по загранице, но они делают великое дело по укреплению наших рядов. Выпускают газеты, брошюры, заготавливают оружие. Идет кропотливая работа на заводах и фабриках, в армии. И у вас сейчас определяется важный участок работы - с переселенцами. Я готов задержаться на несколько дней, чтобы только помочь вам открыть такую школу. Так что завтра посетим еще и городские власти. А теперь, давайте, спать.

И опять слова Липатова задели Канг Чоля. А если бы он не принял революционные идеи, тогда что его школа и не нужна была бы? Разве тогда Вениамин Петрович не стал бы ему помогать? Просто, по-человечески? Неужели все надо подчинять идее?

Проснулся Канг Чоль от пароходного гудка. Инстинктивно бросился к окну и остановился, пораженный красотой картины, развернувшейся перед ним. Город, большей частью одноэтажный, расположился полукольцом вокруг бухты. В сизой дымке виднелись суда: мелкие сгрудились у пирсов, выставив лес мачт. Парусники крупнее держались особняком. А посреди гавани выстроились несколько военных кораблей. Остроносые, ощетиненные стволами орудий, с белыми трубами, они были сурово прекрасны.

- Окно в Азию, - услышал он голос Липатова и оглянулся. Вениамин Петрович стоял у другого окна. - В приморских городах есть одна непременная прелесть. Откуда ни посмотришь - всегда видишь море.

- Да, - согласился Канг Чоль, удивившись точности наблюдения. - Тогда получается, что из моря виден каждый дом.

- Не знаю, как насчет каждого, но свой дом моряк, возвращаясь из странствий, наверняка, увидит.

"Если он есть, этот дом", - подумал Канг Чоль и вдруг на мгновенье остро ощутил щемящую тоску. Тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Нет, он не даст ностальгии испортить такое прекрасное утро. Улыбнулся и стал энергично одеваться.

Гаврила, как и обещал, остался досыпать в номере. Алексей со своим этюдником сразу повернул в сторону бухты, а Липатов и Канг Чоль неторопливо направились в центр города.

Было рано. На улицах копошились лишь дворники в белых фартуках, да разносчики молока. Старый китаец катил тележку для мусора. Овощная лавка уже распахнула двери. Вышедший на улицу коренастый хозяин оказался корейцем. Его заспанное лицо скрывало возраст и настроение.

- Давай поговорим с ним, - предложил Липатов и направился к нему. - Анненхасипника?

Корейское приветствие из уст русского изумило хозяина лавки. Он испуганно согнулся в поклоне и зачастил по-русски:

- Здрассте, здрассте...

- Извините, - сказал Канг Чоль, - но мы только вчера приехали в город и хотели бы кое о чем спросить?

Знакомая речь успокоила корейца. Но настороженность в глазах не пропала.

- Да, спрашивайте, пожалуйста.

- Давно живете в Хесаме?

- Почти пять лет.

- Откуда вы родом?

- С провинции Хангек.

- Русский выучили?

- Немного говорю...

- В Корею не тянет?

- Ох, не говорите! В первое время так щемило на сердце, хоть вешайся. Уговариваешь себя - чего рвешься в Корею, что там было хорошего? И успокаиваешься. А сейчас вроде привык...

- Торговля хорошо идет?

- Понемногу идет. В этом районе меня уже многие знают, и я их никогда не обманываю.

- А про какие-нибудь корейские общественные организации слышали?

- Как же, как же... Ко мне даже иногда заходят активисты этого, как его, - торговец на секунду замешкался и махнул рукой. - Ну, в общем, общества какого-то... Приглашают на собрания или так просят деньги на разные дела. Деньги даю, но на собрания не хожу?

- Почему так?

- Времени нет, а потом - я всем доволен.

- Так с какого общества, говорите, к вам приходят?

- Их у нас два. "Кунгминхве" и "Квонопхе". Я и тем, и этим помогаю, потому, как оба общества радеют о корейцах. А вы, простите, кем будете?

- Я-то? - перепросил Канг Чоль и кивнул на спутника. - А я помогаю вот этому русскому изучать жизнь корейцев-переселенцев. Мы проехались по всему Южно-Уссурискому краю, от Никольска до Владивостока.

- И везде живут корейцы? - в изумленном испуге спросил лавочник.

- Везде. Живут кучно и в целом неплохо. Здесь, в городе, наверное, тоже есть корейский квартал?

- Есть, конечно, есть. Вот по этой улице дойдете до набережной, там повернете направо, потом еще раз направо и прямо попадете в корейский квартал. Там, говорят, даже читальню для корейцев открыли.

- Вот и хорошо, - заметил Венеамин Петрович. - Если эти общества стоящие, то они не могут не заметить вас.

- Про общество "Кунгминхве" я еще слышал, когда учился в кадетском корпусе, - сказал Канг Чоль. - Кажется, оно просуществовало всего год. Часть руководителей тогда была арестована вместе с премьер-министром Мин Ен Хваном, некоторые уехали за границу.

- Что же такого натворил ваш премьер-министр, что его арестовали? - спросил добродушно Липатов.

- Он выступил с требованием казнить пять министров, подло подписавших предательский договор с Японией семнадцатого ноября 1905 года. С этого договора началось фактического закабаление Кореи самураями.

- И что же случилось дальше с премьер-министром дальше?

- Он покончил с жизнью после освобождения. А может, его просто-напросто убили, - Канг Чоль сжал кулаки. - Придет время, и историки разберутся в этом горьком периоде Кореи, когда трусость и предательство одних восторжествовали над героизмом и патриотизмом других.

- Постой, - замедлил шаг Липатов. - А как же ваш император? Он-то куда смотрел?

- Король, - усмехнулся Канг Чоль. - Если бы он захотел, то мог оказать достойное сопротивление. А так, побарахтался немного и сразу присмирел, как его скинули с трона. Мой отец двадцать пять лет прослужил в его охране, дважды спасал от покушения, но никогда не рассказывал мне о короле. Ни хорошего, ни плохого. Но сдается мне, что отец в конце жизни сильно разочаровался в своем повелителе. Эх, отец, отец...

Никому не рассказывал Канг Чоль о том, как он расстался с отцом. А вот Липатову рассказал. Случилось это на одном из привалов после месяца совместного пути. Венеамин Петрович, выслушав историю, грустно усмехнулся: "Вера в доброго и мужественного царя или императора - была всегда. Самая глупая и... долговечная. В девятьсот пятом и в России были события, которые могли стать судьбоносными. Была революция и царь, испугавшись, тут же издал манифест, по которому даровал народу кое-какие свободы. А потом все отобрал обратно. Нет, с царствующими особами церемониться нельзя. Их надо сразу уничтожить под корень. Да, да, под корень. Весь царский род. И это время не за горами".

Географическое общество располагалось в небольшом двухэтажном здании, но мало кто из прохожих знал об этом. Хорошо, что у Липатова был точный адрес.

Зал на первом этаже напоминал каюту корабля: на стене висели карты, большой корабельный компас и самый настоящий штурвал. Но Канг Чоля больше всего поразил громадный глобус.

Из-за стола приподнялся крепкий чернобородый мужчина в темном кителе и приветливо спросил:

- Чем могу служить?

Липатов представился и вскоре между ними завязался оживленный разговор. А Канг Чоль подошел к глобусу.

Так вот она какая, наша земля. Сплошь окружена морями и океанами. Коричневые хребты гор и голубые прожилки рек. Зеленые пространства лесов и полей, желтые пустыни на африканском континенте. И белый Север: снег, холод, неизведанность. А где же Корейский полуостров? Канг Чоль обошел глобус и нашел свою родину. Какая же она маленькая по сравнению со всей планетой. Сотая, нет, тысячная, десятитысячная доля всей поверхности суши! А рядом большой Китай и громадная Россия.

- Канг Чоль, позвольте вас на минутку, - позвал Липатов. - Вот, Борис Матвеевич, представляю вам своего протеже. Вместе прошли весь путь и, поверьте, без него нам пришлось бы туго. Очень надежный попутчик.

- Рад познакомиться, - сказал чернобородый мужчина и крепко пожал руку Канг Чолю.

- Канг Чоль желает открыть школу для обучения корейцев, в первую очередь, взрослых, русскому языку. Побуждение, как видите, самые благородные...

- И своевременные, - добавил Борис Матвеевич. - Край переживает невиданную доселе эпоху развития. И кто только не едет к нам. Но для села первостепенное значение имеют корейские переселенцы и надо всячески поддерживать. В городском отделе просвещения трудится мой знакомый - Бобринцев Юрий Михайлович. Он непременно окажет помощь. Впрочем, прямо сейчас я напишу ему записку...

- Буду вам премного обязан, - поклонился Липатов. - И также благодарю за экземпляр журнала вашего общества, за письма, что сохранили для меня.

- Всегда рады помочь, - кивнул ответно Борис Матвеевич. - Когда изволите в Москву.

- Примерно через неделю. Так что еще непременно поработаю в вашем читальном зале.

Они попрощались и вышли на улицу.

- В городскую думу или корейский квартал? - спросил Липатов и, оглядев Канг Чоля, сам решил: - Для думы вы не совсем хорошо экипированы. Так что оставим ее на завтрашнее утро, а сейчас посмотрим, как живут ваши соотечественники во Владивостоке.

- Слушаюсь, господин адмирал! - щелкнул каблуками Канг Чоль.

- Почему адмирал? - удивился Вениамин Петрович.

- А-а, сам не знаю... Глобус, море, адмиралы...

Корейский квартал сильно отличался от остальной части города, прежде всего строениями. Большинство из них были невзрачны: стены сложены не из бревен, а из сырцового кирпича и обмазаны глиной. Как правило, односкатные крыши выстелены на местный манер деревянными дощечками.

Каждый домик, выбеленный известкой, в отдельности, может, и выглядел симпатичным, но собранные в ряд производили не очень-то приятное впечатление. Ни тебе резных стропил или ставен, фигурно выложенных печных труб. Низенькие калитки, маленькие окна, залепленные белой бумагой. Знакомая до боли картина.

Они прошли почти весь квартал, с улыбкой отвечая на приветствия детворы, весело кричавшим им по-русски: "Здрассте!", когда наткнулись на избу-читальню. Если бы не вывеска на корейском языке так и прошли бы мимо. Но, к сожалению, дверь в избу оказалась запертой: бумажка над входом извещала, что один день в неделю - выходной. И этим днем раз как оказался сегодняшний - понедельник.

Делать было нечего, и они направились в порт, где набрели на китайскую харчевню. Липатов тут же предложил пообедать в ней.

- Надо же, столько слышал про кухню Поднебесного государства, и вот на тебе, пожалуйста, - сказал он, улыбаясь в предвкушении вкусной еды.

Меню, как такового, не было. Всем посетителям, а их было не мало, метали на стол одно и то же. Суп из разной морской живности: в нем плавали и шупальцы кальмаров с присосками, и пупырчатые, но мягкие, в точь-точь как бычьи губы, трепанги, и жесткие ножки крабов. Особый шик состоял в том, что это ароматное блюдо подавалось в котелке вместе с жаровней: горячее варево обжигало рот, но невмоготу было ждать его остывания, настолько оно был вкусным. После супа в окружении разнообразных салатов последовала нежнейшая камбала, обжаренная в клейком крахмальном соусе.

- Ай да китайцы, - сказал восхищенно Липатов, когда с едой было покончено. - Молодцы, ничего не скажешь! Придет время, и эта кухня завоюет весь мир. Мне бы еще попробовать японские блюда, и можно было бы написать целый опус про азиатскую кухню. Вам доводилось, мой друг, отведать творения японских поваров?

- Да, - ответил Канг Чоль и улыбнулся. - Боюсь, после китайской кухни - японская покажется вам пресной. Японцы больше предпочитают морские продукты, особенно, рыбу употреблять в сыром виде. Есть такая поговорка - в японских заливах водятся три тысячи видов рыб, но японцы знают только три способа их приготовления. Тогда как в китайских водах водятся три вида рыб, а китайцы умеют из них приготовить три тысячи блюд.

- Почему такой контраст? - удивился Липатов. - Ведь не секрет, что Китай оказал огромное влияние на культуру Японии...

- Как и на Корею тоже, - добавил Канг Чоль. - Все дело, как мне кажется, в воде и перенаселенности. Да, да, в недостатке чистой питьевой воды в Китае. Любой овощ китайцы обязательно варят или обдают кипятком, прежде чем изготовить салат, а мы и японцы большую часть едим в сыром виде. Отсюда и разница в кухне.

- Интересно бы проследить связь между национальной кухней и национальным характером. Китайцы, корейцы, японцы... Они сильно отличаются друг от друга?

- Не больше, чем русские, китайцы и японцы, - отшутился Канг Чоль, чем вызвал веселый смех Липатова.

Они еще долго пили чай, наблюдая за суднами, причаливающих и отчаливающих от пирса, за грузчиками, деловито снующими по трапу, за чайками, этих непременных кавычек на живописной панораме морского порта.

На другое утро Алексей и Гаврила, воодушевленные рассказом о китайской кухне, направились тоже в район харчевни, а Липатов с Канг Чолем, как и наметили, - в городской отдел просвещения.

Господин Бобринцев оказался мужчиной средних лет, с типичной для русского интеллигента бородкой и пенсне, за стеклами которой блестели примечательно-пытливые карие глаза. Прочитав записку, он тут же воскликнул:

- Надо же, только вчера мы получили циркуляр из губернии оказывать всяческую помощь инородцам в изучении русского языка, и вы тут как тут! Но до сих пор к нам корейцы больше обращались с просьбами об открытии школ на своем языке. Оно, конечно, дело важное, родной язык, но если уж переселился в Россию, будь добр, научись говорить по-нашенски. А иначе, что получается? Временное явление-с. Как пришли - так и ушли. А нам работник нужен. Грамотный, умный и добросовестный.

Вениамин Петрович тут же поддержал его:

- Совершенно с вами согласен, Юрий Михайлович. Я вот с господином Кимом проехался по Амурскому краю, чтобы посмотреть, как живут корейские переселенцы. И должен заметить, что с изучением русского языка у них дело обстоит не блестяще.

- Вот-вот именно так-с. А народ трудящий и порядочный. Незнание языка делает его бесправным. Да разве только корейцев? Взять наших тунгусов. Сплошь темнота, невежество и пьянство. Эх, да что там говорить! - вздохнул Аркадий Иванович.

- И что вы нам посоветуете? - спросил Вениамин Петрович. - Мы слышали, что есть какие-то корейские культурные общества. Может, нам действовать от их имени?

- Как раз этого я вам не посоветую. Казалось бы, представляют эти общества одних и тех же корейцев, а все не могут поладить что-то между собой. Наговаривают друг на друга, оспаривают первенство. А ведь возглавляют их неглупые, я бы даже сказал, образованные люди. Им бы объединиться и рьяно помогать своим соотечественникам - обустраиваться в России, изучать язык, ремесло, создавать промыслы. Так нет же, одни мутят головы тем, что главнее задачи, чем освобождение Кореи, нет. Другие - тянут корейцев в пресвитерианскую веру. Третьи призывают держаться только за свое - национальное. Того не понимают, что простые корейцы переселились сюда надолго, если не навсегда. Как в Америку, Канаду или Австралию.

Что же касается вашего вопроса, то просто откройте частную школу. Подайте прошение на имя начальника департамента просвещения, а я вам помогу оформить необходимые документы. Получите лицензию, найдете помещение, учеников и учите их на здоровье.

Уже на улице Вениамин Петрович восхищением заметил:

- Не перевелись на Руси еще здравомыслящие чиновники. Послушаемся, Канг Чоль, его дельного совета. Но с обществами корейскими все равно свяжитесь. Все те, кто недоволен самодержавием, до поры до времени - наши попутчики. Это и стратегия партии большевиков.

Юрий Михайлович сдержал свое слово. Больше того, когда среди прочих документов потребовалось свидетельство об образовании Канг Чоля, он обратился в гимназию с просьбой проверить знание будущего учителя русского языка. Экзамен назначили через неделю, что очень огорчило Липатова: он непременно хотел присутствовать на нем, чтобы как-то помочь, поддержать. Но ему уже пора было трогаться в обратный путь, чтобы до осенней распутицы добраться до железной дороги.

Накануне отъезда в последний раз поужинали все вместе в ресторане. Было выпито и сказано немало теплых слов. В пылу чувств Гаврила даже предложил Канг Чолю махнуть с ними в Москву.

- Что тебя удерживает здесь, Чоль? - уговаривал он. - А там, столица, матушка всея Руси. Она каждого примет, не даст пропасть...

- Он и здесь не пропадет, - усмехнулся Алексей. - В отличие от тебя, вечного студента Гаврилы, Чоль знает, чего хочет и прямо идет к цели. Мы еще увидим его в Москве, и кто знает, каким человеком он прибудет туда.

- У каждого своя дорога в этой жизни, - добавил Липатов. - Я тоже думал о том, чтобы предложить Канг Чолю поехать со мной в Москву. Но я знаю, что он не согласится. Здесь его соотечественники, и он нужен им. Верно, Чоль?

- Верно. Куда я от своего народа. Но хотелось бы побывать в Москве. Скажем, годика через два-три...

- Вот было бы здорово! Давайте выпьем за это...

Не выпить за этот тост, как, впрочем, и за другие тосты, не было никакой возможности. Так что в гостиницу вся компания вернулась изрядно навеселе.

А ранним утром, пахнувшим осенней свежестью, Канг Чоль провожал своих друзей. Троекратно, как это водится у русских, обнялся сначала с Гаврилой, Алексеем, а потом с Липатовым.

- Жаль, что не удалось узнать результаты экзамена, но, думаю, все будет замечательно. Главное, не робей, - прошептал ему на ухо Венеамин Петрович. - Когда хорошенько обоснуешься, свяжешься с человеком, о котором я тебе рассказывал. Это наш проверенный товарищ. Через него будешь получать задания, литературу и разные новости о партийных делах. Пока мы с ним решили, что тебе надо вплотную сойтись с корейскими обществами, познать их изнутри, найти среди их членов единомышленников. Будь предельно осторожен. Ну, все, пора...

Светлая грусть охватила Канг Чоля. Как только друзья скрылись за поворотом, он вздохнул, тряхнул головой и поспешил по своим делам. Первым делом, он решил снова посетить избу-читальню в корейском квартале.

Несмотря на ранний час замка на двери не было. Канг Чоль, постучался и мужской голос на корейском языке пригласил его войти.

Посередине довольно просторной комнаты стояли два стеллажа с книгами, за ними у окна притулился небольшой письменный стул. Тонкий специфический запах, исходивший от бумаг, типографских книг, свежеструганного дерева, был приятен. Когда любишь - все нравится.

Навстречу ему приподнялся из-за стола невысокий кореец в круглых очках, весь седой, но удивительно моложавый на вид. Он поздоровался с легким поклоном и пригласил сесть.

- Кажется, впервые вижу вас...

Это был и не вопрос, и не утверждение. Эдакая традиционная манера корейцев - полуутверждать, полуспрашивать о том, что очевидно, оставляя за собеседником право подтверждения.

- Да, - ответил Канг Чоль. Теперь настала его очередь полуспрашивать. - Кажется, так много у вас книг...

- Не сказал бы что много,- мягко возразил библиотекарь. - Всего пятьсот тридцать четыре экземпляра. Из них восемьдесят шесть на корейском языке.

- Но ведь это только начало, - утешил его Канг Чоль.

- Конечно, конечно, - живо подтвердил хозяин читальни. - Мы всего только существуем третий месяц. Да, а вы откуда будете?

- Около полутора лет назад прибыл в Россию. Жил в деревне, а последние два месяца занимался очень интересным делом. Помогал русскому ученому изучать быт и традиции корейцев, обосновавшихся в крае. Проехали от Артемовска до Владивостока.

- Неужели? - поразился собеседник. - Интересно, а для каких целей ему это понадобилось?

- Есть такая наука - изучение переселения народов. Ведь, по сути, все народы пришли откуда-то, что-то принесли с собой, что-то переняли у местных туземцев. Меняется язык, быт, традиции. И все это, видимо, надо изучать. Наше будущее скрыто в прошлом.

- Я вижу, вы человек ученый, - уважительно произнес библиотекарь. - А чем будете заниматься во Владивостоке?

- Хочу открыть воскресную русскую школу для взрослых корейцев.

- Очень хорошая задумка, - одобрительно сказал библиотекарь. - Выходит, вы хорошо говорите по-русски?

- Да как вам сказать... Учусь пока. Кстати, я не представился. Ким Канг Чоль...

- Я тоже Ким. Ким Бон Иль. По-русски будет Борис Ильич.

Они обменялись рукопожатием.

- И когда вы рассчитываете открыть школу?

- Сначала я должен сдать экзамен в гимназии. Другое беспокойство - будут ли желающие учиться в этой школе?

- Обязательно будут, - заверил Бон Иль. - Всем буду говорить про вас. Потом у нас же есть общество "Кунгминхве". Слышали?

- Да.

- Я познакомлю вас с его членами. И знаете что, было бы замечательно, если бы вы подготовили доклад обо всем увиденном в корейских деревнях. Договорились?

- Согласен. Только не обессудьте, если получится неинтересно.

- Если человек много видел и не может рассказать об этом другим, то для чего он это видел?

Канг Чоль пробыл в библиотеке до обеда. Посетителей было немного и во время их присутствия, он осматривал книги. Корейская литература была представлена в основном средневековыми повестями и стихами. Из современной прозы - лишь то, что было издано в Корее до аннексии. Многие книги - в ужасно потрепанном состоянии, без обложек, с оторванными страницами, со следами подтеков. И это не удивительно, ведь каждая из них вместе с хозяином пережила нелегкий путь из Кореи до русского Приморья. Удивительно было другое - что их вообще донесли в условиях сурового пешего перехода, когда каждый лишний килограмм груза был в тягость.

Канг Чоль почувствовал невольную гордость за своих соплеменников и нежно погладил корешки книг. "Ничего, - подумал он растроганно, - мы отреставрируем вас, и вы еще долго будете нести свет знаний людям".

Зато русская литература была в отличном состоянии. Сразу привлекла внимание полка, уставленная новехонькими фолиантами в превосходном кожаном переплете и золотыми тиснениями. Карамзин. "История государства Российского". И рядом табличка: "Дар попечительского совета гимназии г. Владивостока". Канг Чоль выхватил один из томов и раскрыл. Судя по тому, что страницы не были разрезаны, эту книгу еще никто не читал. Ничего, ничего, и вы дождетесь своего часа. Придет время и каждый кореец, обретший в России вторую родину, будет знать о своей стране не меньше, чем его коренные жители.

- А где вы живете? - спросил Ким Бон Иль, когда ушел очередной посетитель.

- Пока в гостинице, но хочу переехать. Может, кто-то в этом квартале сдает квартиру?

- Постараюсь разузнать. А насчет школы... У нас ведь есть обычная школа. В воскресенье занятий нет, так что можно договориться.

- Это было бы просто замечательно!

На обед Ким Бон Иль пригласил к себе домой. Жил новый знакомый неподалеку от библиотеки в одной из мазанок. Скудная обстановка жилища и скромная пища была освещена теплым гостеприимством хозяйки.

Через два дня Канг Чоль, благодаря стараниями Ким Бон Иля, нашел квартиру и сразу же переехал. Хозяйкой дома была женщина лет тридцати пяти, звали ее Ын Сун. Год назад она потеряла супруга и мыкалась одна с тринадцатилетним сыном Дянг Гилем. Небольшой огород, конечно, не мог прокормить, и все лето приходилось ей наниматься в батрачки. Так что нежданного жильца она восприняла как дар судьбы, тем более, когда увидела, как Канг Чоль сразу взялся выполнять мужскую работу по дому, которой скопилось немало. Надо было отремонтировать крышу, заготовить дрова на зиму, вскопать огород.

В первый же вечер, за ужином, вдова поведала ему о своей горестной жизни.

- Иногда просто умереть хочется, - призналась она, вытирая слезы.

- Эти мысли вы бросьте, - сказал Канг Чоль. - Вон у вас какой сын растет. Зиму переживем, вы не беспокойтесь на этот счет. По весне купим кур, заведем свиней. А то, что мальчику не в чем ходить в школу - тоже не беда. Завтра справим ему обувь и одежку. Он еще выучится и станет большим человеком. Скажем, профессором. Верно, Дян Гиль? Ты хочешь стать профессором?

Мальчик смущенно кивнул головой. В свои тринадцать лет он был довольно высок ростом, но худ как щепка. "Ему бы мяса больше", - подумал Канг Чоль с жалостью.

- Как договорились, арендную плату я буду вносить за месяц вперед. И потом, - Канг Чоль улыбнулся, - мне же надо тоже три раза в день питаться. За это я плачу отдельно. Нет, нет, не возражайте. Вот... примите деньги.

- Не знаю даже как благодарить вас, - растроганно произнесла вдова.

- Главное, кормите хорошо - вот самая лучшая благодарность. И еще - всю мужскую работу мы будем делать вместе с Дян Гилем. Хорошо, братишка?

И опять робкий кивок головы. Как этот мальчик напоминает Канг Чолю брата Донг Чоля.

- Э-э, так не годится, Дян Гиль. Когда старший приказывает - надо отвечать "слушаюсь". Как солдат.

Последнюю фразу Канг Чоль произнес со смехом, и был очень рад, заметив улыбку на лице мальчика.

Экзамен в гимназии на поверку оказался не таким уж страшным. То ли экзаменаторы решили отнестись снисходительно к будущему коллеге, то ли Юрий Михайлович замолвил за него словечко, но вопросы были простые. Словом, справку он получил, и она сошла за свидетельство об образовании.

Выдавая Канг Чолю разрешение на открытие школы, Аркадий Иванович с улыбкой сказал:

- Желаю вам успехов! Будут вопросы, всегда рад помочь. Впрочем, вы и так будете ежемесячно приходить к нам за пособием. Да, да, вы не ослышались, вам полагается пособие из благотворительного фонда купечества Приморского края.

Пособие давало возможность сделать школу бесплатной, и это чрезвычайно обрадовало Канг Чоля. Он крепко пожал руку Бобринцеву и сказал:

- Спасибо вам за все. Думаю, русские никогда не пожалеют о своем сочувствии к корейцам-переселенцам.

- Рад слышать это, весьма рад...

Слух об открытии русской школы для взрослых быстро распространился по всему корейскому кварталу. В течение нескольких дней в нее записалось шестнадцать человек, так что можно было начинать занятия.

Канг Чоль теперь чуть ли ежедневно встречался с Ким Бон Илем. В своих беседах они часто касались темы соотечественников в России. Вот и на этот раз Канг Чоль спросил:

- Тот раз, помнится, вы говорили, что в Приморье два корейских культурных общества. Чем они отличаются друг от друга?

- "Кунгминхве" было создано еще в Корее десять лет назад, а когда его разогнали, то многие члены перебрались в Америку. Там оно возродилось в 1909 году в Сан-Франциско. В Приморье первые отделения общества были открыты три года назад.

- А как русские власти относятся к этому обществу?

- В последнее время отрицательно. Особенно, когда стало выясняться, что его руководители вовсю занимаются проповеднической деятельностью. То есть пытаются завлечь наших корейцев в пресвитерианскую веру. А это, естественно, не может не нравиться русским. Несколько месяцев назад в газетах было даже опубликовано обращение православной церкви "Слово к корейцам". Не читали? Вам повезло - вырезка газеты со мной. Вот почитайте, а я пока покурю.

Канг Чоль развернул кусок газеты и принялся читать:

"Обращаемся с нашим искренним и доброжелательным словом ко всем корейцам, проживающим на русской земле.

Пусть послушают нас те корейцы, которые, потеряв свою родину, желают и стремятся, чтобы их второй родиной стала русская земля с русским православным царем.

Всем корейцам известно, что среди них явились проповедники какой-то американской веры, называемой "пресвитерианской". "Пресвитерианство" - вера не русская.

Русский царь не исповедует эту веру и не желает, чтобы кто-либо из русских поданных ее исповедовал, хотя и не препятствует никому признавать любую веру, какая кому больше нравится. Русский царь, а с ним и весь русский народ, - признает спасительной и истинной верой только одну - Православие. Веру русского царя и русского народа признают и называют "Православною" все народы земли. Если же русская вера - вера "Православная", т. е. правильно и истинно славящая бога, если "Православною" ее признают все народы земли, то спрашиваем мы вас, корейцы, нужно ли вам слушать проповедников какой-то другой веры, кроме проповедников веры Православной?

Очень и очень нехорошо поступают те корейцы, которые, ставши русскими подданными и принявши Православие, слушают пресвитерианских проповедников и склоняются к принятию пресвитерианства. Они оскорбляют русского царя и русский народ, забыв те милости, какие им были оказаны в то время, когда они бедствовали на своей родине и пришли искать спасение от своих бедствий у русского царя и русского народа. Еще хуже поступают слушающие пресвитерианцев те корейцы, которые, потеряв свою родину, ищут теперь русского подданства. Как они могут стать подданными русского царя, как они могут стать братьями русскому народу, когда, еще не приняв русского подданства, принимают чужую, не русскую веру? Пусть такие лучше ищут не русского, а американского подданства, так как они не могут стать братьями русскому народу по духу.

Итак, не слушайте, корейцы, пресвитерианских проповедников, если не желаете оскорбить русского православного царя, если хотите слиться в одно с русским великим народом, уже оказавшим вам немало добра. Слушайте только проповедь о Православии, дабы вам можно было стать братьями по вере русскому народ".

- Если "Кунгминхве" действительно ведет проповедническую работу против православия, то почему ее не прикроют?

- Я тоже задавал себе этот вопрос, - задумчиво произнес Ким Бон Иль. - Думаю, власти сочувствуют обществу, главным образом потому, что его деятельность направлена против Японии. А у России большой зуб на самураев.

Оба засмеялись.

- А вы не состоите ни в каком обществе?

- Почему же не состою. Я член общества "Квонопхве", заведую как раз библиотечным отделом.

- А вы не могли бы мне устроить встречу с теми, кто возглавляет общество?

- Могу, - улыбнулся Бон Иль. - Тем более что лидеры общества сами проявляют к вам интерес. Скажем, послезавтра вас устроит? Вот и хорошо.

Встреча происходила вечером в корейской харчевне. Когда прислужница провела его и Ким Бон Иля в крайнюю комнату с раздвижными дверями, там уже находились трое мужчин. Увидев их, они приподнялись с пола, чтобы поздороваться.

- Рад с вами познакомиться, - сказал один из них, назвавшийся Ли Донг Хи. На нем был современный европейский костюм с бабочкой. Гладко выбритое лицо, умные, чуть печальные глаза и крупные хорошо ухоженные руки. - Слышал, что вы зачинаете хорошее дело. Не понимаю, как это наше общество упустило такой важнейший участок работы...

- Весь вопрос в специалистах, учитель, - почтительно вставил другой, худощавый кореец среднего возраста, тоже одетый в европейский костюм. - Ведь, согласитесь, не каждый может преподавать русский язык.

- Причин для бездействия уйма, дорогой мой Сонг Гван, - мягко пожурил Ли Донг Хи. - Каждый из руководителей общества, кто владеет русским, должен впрячься в преподавательскую деятельность. Это, пожалуй, одна из главных практических задач общества. Как мы можем объединяться с русским пролетариатом, не зная языка? А в том, что мы должны объединяться для общей классовой борьбы, это - бесспорно.

Канг Чоль насторожился. Впервые из уст корейца он услышал слова "пролетариат" и "классовая борьба". Терминология явно была марксистской.

- Наша главная задача - освободить Корею от колониального ига японцев, - вмешался третий. У него оказался рокочущий командный бас, который вкупе с непререкаемостью тона выдавал характер своевольный и непреклонный. Одежда его была смешанной: поверх русской косоворотки наброшена толстая безрукавка, которая в ходу у жителей северных провинций Кореи. Крупная голова с властным лицом посажена на такие широкие плечи, что туловище над столом кажется квадратным. Его звали Хон Бом Дин.

- Никто не отрицает этого, командир Хон, - с чуть заметной досадой сказал Ли Донг Хи. - Но это - задача стратегическая. Ведь понятно, что рейдовыми походами Корею не освободить, нужна крепкая организация из десятков тысяч людей, объединенных единой идеей, нужны средства, чтобы закупать оружие, издавать газету. Для этого необходимо, чтобы переселенцы крепко встали на ноги. А это невозможно без знания русского языка, образования.

- Когда люди станут жить хорошо, они забудут, что такое родина. Для богатых - родина там, где лучше, - не сдавался Хон Бом Дин.

- Давайте не будем при гостях затевать наши обычные споры, - предложил Сонг Гван и стал расспрашивать Канг Чоля. Когда он переселился из Кореи, что делал в России, откуда у него знание русского языка. До встречи Чоль еще не решил, следует ли ему быть до конца откровенным. Но, услышав их речи, понял, что эти люди вполне доверяют ему, так что его скрытность или уклончивость в ответах, могла вызвать лишь подозрительность. Поэтому, когда его спросили - откуда он родом? - стал рассказать, ничего не утаивая. Как на праздновании дня рождения годовалого сына произошла трагедия, как отец Канг Чоля пытался выкрасть короля и пропал без вести, как пробирались они на север Кореи, захватив японский корабль, как создавали партизанский отряд и какая участь его постигла.

Когда Канг Чоль закончил, в комнате на миг воцарилась тишина.

- Да, через что только не пришлось вам пройти, - нарушил молчание Ли Донг Хи. - Буду только рад, если вы вступите в наше общества, и мы вместе будем сотрудничать на благо нашей многострадальной родины.

Они просидели до позднего вечера, вместе поужинали, запивая еду разбавленным китайским спиртом. Хон Бом Дин пытался несколько раз снова затронуть вопрос о вооруженной борьбе, но собеседники мирно увещевали его.

- Хорошо, хорошо, - соглашался тот каждый раз, поднимая кверху руки. После очередного примирения он вдруг неожиданно предложил Канг Чолю: - Хотите возглавить один из моих отрядов, чтобы весной устроить поход в Корею?

Все с интересом ждали, что ответит новый товарищ.

- Я не готов дать вам ответ на этот вопрос сегодня, - честно признался Канг Чоль и посмотрел прямо в глаза Хон Бом Дин. - Мне надо осмотреться. Но в сердце моем, так же, как и в вашем, горит ненависть к японским захватчикам.

- Хорошо сказал, - одобрил Ли Донг Хи и поднял чашечку со спиртным. - Давайте выпьем за успехи Канг Чоля! За то, чтобы он в кратчайшие сроки подготовил десятки, сотни новых учителей русского языка!

Возвращаясь домой Канг Чоль вспомнил слова Хон Бом Дин, что если корейцы станут хорошо жить, то быстро позабудут родину. Может так оно и есть, но никакие благие цели не стоят того, чтобы желать людям трудного существования. Чтобы знать цену свободе - не обязательно испытать рабство. Достаточно того, что ты жил свободным.

Из новых знакомых ему больше всех понравился Ли Донг Хи. Умен, хорошо излагает свои мысли, а главное - умеет выслушать собеседника. Категоричность нужна в армии, там часто встречаются ситуации, когда нет времени спорить, надо все решать быстро. В обустройстве же общественной жизни категоричность, как показывает история, зачастую - атрибут авторитарного режима. Да, но как же тогда быть с провозглашенным тезисом о диктатуре пролетариата? Не приведет ли это к категорическому утверждению о превосходстве одного строя над другим, подавлению всякого инакомыслия, то есть опять же к авторитарному режиму? Вот и русская церковь категорично заявляет, что она, мол, не против других вер, но истинная вера - только православная.

А какой веры придерживаешься ты, Канг Чоль? Отец был приверженцем учения Конфуция, а мать явно тяготела к христианству, но у обоих не было фанатизма в вопросе веры, считая вероисповедание делом совести каждого. Библейское сказание о сотворении мира занимательны и поучительны. Ему вторят не менее интересные истории про Будду, Магомета. Ну и оставались бы они таковыми, так нет же, все это обязательно надо превращать в веру, и тут как тут появляются религиозные идеологи, причисляющие себя к пастырям стад людских и с фанатизмом утверждающих, что только они знают путь истинный. А того не понимают, что любая категоричность в таком зыбком вопросе, как существование бога, есть одурманивание людей, насилие над их волей и разумом.

А сколько крови и слез было пролито по вине этих самых фанатиков веры? Достаточно вспомнить священные походы крестоносцев на Иерусалим, не менее священные походы полумесячников против гяуров, инквизицию, Варфоломеевскую ночь и тому подобное. Как же так получилось, что самое свободное в человеке - право на вероизъявление стало объектом самого жесточайшего насилия? Как же надо обустроить жизнь на земле, чтобы люди могли жить действительно свободно и счастливо?

Большевики утверждают, что надо изменить существующий строй, нужна другая - коммунистическая идеология. Не ведь страшно подумать, что и тут появятся фанатики, и всех, кто будет против этой идеологии, сведут к ногтю. Терпимость, терпимость - вот что нужно человечеству.

Эх, надо бы почаще встречаться с Ли Донг Хи: он бывал в Европе и Америке, может многое рассказать о тамошних государствах, вероисповедании, социальном устройстве. И вообще, как это хорошо, что мне удалось познакомиться с такими достойными людьми...


И вот настал день первого занятия - воскресенье, 21 августа 1913 года. 10 часов утра. Канг Чоль прошел на учительское место, и обвел взглядом класс. Шестнадцать пар глаз ждали, что он скажет. Самому старшему, что сидит на задней парте, пожалуй, за сорок, остальным - двадцать - двадцать пять. А самый юный ученик ему известен. Это Дянг Гиль. Его сосед по парте - также молод, старше года на два. Что ждет этих детей в этой огромной стране? Что нас всех ждет? Впрочем, долой отвлеченные мысли и будем начинать занятие.

- С сегодняшнего урока дня вы будете изучать великий русский язык, - произнес Канг Чоль и слегка перевел дух. О, сколько раз он мысленно произносил эту начальную фразу за последние дни. - Великий потому, что этим языком пользуются десятки народов, населяющих Российское государство, от Черного моря - до Тихого океана, от Средней Азии - до Северного ледовитого океана. Это шестая часть всего земного шара. Почти в сто раз больше, чем Корея. И вы тоже скоро будете свободно разговаривать на этом языке, сможете объехать эту громадную страну, общаться со многими народами. Вы...

- А кто нам позволит? - неожиданно прервал его чей-то насмешливый голос из задних рядов.

Канг Чоль глянул туда и улыбнулся.

- В любой школе принято поднимать руку прежде, чем задавать вопрос. И потом, когда задают вопрос, то привстают.

- Мы что маленькие дети? - раздался опять этот голос.

- Да, - сказал Канг Чоль. - Мы очень маленькие дети, которые еще не умеют разговаривать. И поэтому, может, и правильно делают, что нам не разрешают ехать вглубь России. Но я уверен, придет время и корейцы, живущие в России, станут полноправными членами одной большой семьи. Но для этого всем нам предстоит много трудиться и многому научиться. В первую очередь, языку. Вот вы, молодой человек, любитель задавать вопросы, выйдите сюда к доске...

Тот молча повиновался и перед взором слушателей школы предстал довольно высокий крепыш лет двадцати двух, с головы до ног одетый в русское платье: черный пиджак, красная косоворотка, серые брюки и хромовые сапоги в гармошку, которые придавали всему облику особенный шик.

- Вы говорите по-русски? - спросил Канг Чоль, стараясь чисто выговаривать каждое слово.

- Да, говорить, - гордо ответил парень.

- Как вас зовут?

- По-корейски Ман Доль, а по-русски Матыбей.

- Матвей, - поправил Канг Чоль. - Где работаете, Матвей? Ну, что делаете?

- Моя трактир работай, гостя стречай, кусно корми...

- Хорошо говоришь по-русски, Матвей. А писать и читать умеешь?

Матвей засмеялся и уже по-корейски произнес:

- Если бы я умел читать и писать, то зачем притащился бы в эту задрипанную школу в свой выходной день. Я бы лучше водку пил да пиво...

Бойкие ответы молодого человека понравились Канг Чолю.

- Что ж, Матвей, я уверен, что при старании вы обязательно добьетесь своего. Если к тому же не будете перебивать учителя, смеяться над школой и считать себя умнее всех, то добьетесь результата еще быстрее. А сейчас я назначаю вас своим помощником, и таких помощников, знающих лучше других русский, у меня будет несколько. К каждому из помощников мы прикрепим двух-трех слушателей. Садитесь, Матвей, сказал он и продолжил урок. - Итак, мы первым делом познакомимся с русскими буквами, которые сведены по порядку в так называемую Азбуку. Эта Азбука лежит перед каждым из вас. Она как корейский "дямопхо"(корейский алфавит). Вглядитесь в первую букву русской Азбуки. Это буква "А". А ну-ка повторили все хором...

Слушатели не очень уверенно повторили: "А-а".

- Не очень внятно. Давайте еще раз... Вот теперь лучше.

Канг Чоль прошел к доске и продолжил урок:

- В русском языке почти все буквы бывают большими и маленькими. Большими буквами начинается предложение, имена и названия. Поэтому в азбуке мы видим по два изображения буквы. И еще, что важно усвоить сразу, это то, что напечатанная буква отличается от буквы, написанной рукой. Смотрите, вот так пишется большая книжная буква "А", а вот так от руки. Выглядят они оба, конечно, необычно, но все зависит от навыка. А уж составлять из этих букв слова совсем просто. Берешь их и приставляешь друг к другу. Скажем, к "а" мы приставили "у". Получилось "ау".

- А что означает "ау"? - спросил кто-то.

- Ау? Русские так кричат, когда заблудятся. А-у-у-у...

По классу прокатился смешок. Видимо, каждый представил себе, как, заблудившись в лесу, будет кричать не родное "ёбо-о" , а диковинное "а - у-у".

Два часа занятий пролетели как единый миг. Когда Канг Чоль глянул на луковицу часов и объявил конец занятий, многие слушатели с сожалением отложили карандаши.

- Значит так, - сказал Канг Чоль напоследок, - к следующему занятию всем надо постараться выучить азбуку. Да, да, все русские буквы. Для этого лучше всего их несколько раз переписать вместе с корейскими буквами, обозначающих их звучание. А теперь попрощаемся по-русски. До свидания!

Слушатели дружным хором повторили за ним: "До свидания!"

Канг Чоль вышел на улицу проводить слушателей и дошел с ними до конца переулка.

- Учитель, неужели мы действительно выучим русский язык, и будем говорить совсем как русские?

Это спросил Дянг Гиль.

- Конечно, - заверил его Канг Чоль. - И это произойдет гораздо раньше, чем ты можешь себе представить. А твои дети будут знать язык даже лучше чем русские.

- Возможно ли такое? - засомневался кто-то.

- Еще как! Пришлые издалека люди всегда должны быть хоть на вот столечко, но умнее и проворнее, чем местные. Иначе просто не выживешь.

- Скорее бы наступило это время, - мечтательно сказал сосед Дянг Гиля по парте. - А то я все время боюсь русских. Особенно пьяных. Они как животные, не знаешь чего ожидать. То ли укусит, то ли лягнет...

- Все оттого, что не знаешь языка, - сказал идущий рядом с ним самый старший из слушателей. - Даже если умеешь ругаться по-ихнему, уже не страшно.

- А ругательства мы тоже будем учить, дяденька?

- Ругательствам жизнь научит, паря. Ха-ха, еще как научит...

Смеясь, дошли до конца переулка и простились.

Канг Чоль быстро втянулся в новую жизнь, благодаря привычке подчинять себя жесткому распорядку дня. Он вставал спозаранок, и все утро посвящал тренировкам и всяким хозяйственным делам по дому. После завтрака шел в библиотеку или в школу, где всегда находилось какое-нибудь дело. Два сельских учителя - О Сан Ги и Квон Ду Бон, поначалу настороженно отнеслись к новоиспеченному коллеге, но вскоре приняли его в свой круг. И хотя оба были старше возрастом, стали обращаться к новичку уважительным словом "сонсенним"* (учитель). Из своих небогатых сбережений Канг Чоль выделил школе двадцать рублей и сам вызвался купить на них необходимые для занятий всякие учебные принадлежности. Это было лишним поводом побродить по городу, который ему очень полюбился. И, конечно, самым важным делом оставалось преподавание русского языка. К каждому занятию готовился очень тщательно - составлял план урока, записывал вопросы и ответы, придумывал темы устных диалогов. При этом вспоминал, как учила его Наталья, и очень жалел, что в свое время не записывал ее лекции. А после занятий допоздна зачитывался произведениями русских классиков, широко представленных в библиотеке добротными изданиями.

Хозяйка дома души не чаяла в своем квартиранте, но верная пуританским нравам Кореи, старалась не выказывать этого ни ему, ни соседям. Но было заметно, как она воспрянула духом, подобрела голосом и стала чаще улыбаться. Сын ее - Дянг Гиль не умел еще ни скрывать, ни открыто выражать свои чувства: привязанность его к Канг Чолю читалась в глазах и в готовности выполнить любое поручение. Сам взвалил на себя такие заботы, как уборка класса и топка печи, которую надо было произвести пораньше, чтобы комната обогрелась. Канг Чоля очень трогала эта забота, но он не подавал виду. С первых же дней он установил с мальчиком равные отношения и не допускал сюсюканья. Потому что считал - только так можно воспитать настоящего мужчину. А ему очень хотелось принять участие в судьбе Дянг Гиля: он видел и понимал, как одинока эта детская душа, лишенная отцовской заботы.


## Глава 38


Хорошее быстро кончается, но долго вспоминается. В этом Канг Чоль убеждался не раз в жизни.

Три месяца экспедиции пролетели как один миг. Это было чудесное время общения с новыми друзьями, вдохновенная совместная работа. Масса всевозможных впечатлений, знакомств, фактов. А сколько историй, порой очень страшных, довелось выслушать. Как перебирались корейцы в Россию, и через какие страдания и лишения им пришлось пройти. Как подвергались унижениям, обману и откровенному грабежу. Лишались всего и даже детей, которых обстоятельства вынуждали продавать, чтобы добраться до цели. Последнее особенно было тяжело выслушивать Канг Чолю, ибо он тоже потерял сына в Китае.

А ведь не обетованная земля ждала их в конце пути, а глухой таежный угол на окраине Российской империи. И тяжкий труд. Но труд этот был относительно свободный, и его-то жаждала душа корейского крестьянина, веками лишенного земли и воли.

Как мало в сущности надо человеку! Клочок рисового поля и возможность свободно трудиться на нем. Есть страны, где природа дает все и, казалось, нет особой нужды бороться и враждовать между собой за право на существование. Но и там нет мира и благоденствия. Ибо всегда есть люди, которых обуревает жадность, зависть, злоба. И чем больше богатства, тем больше черствеет душа. Лишь высокий нравственный и духовный уровень способен защитить человека от этого.

Частые беседы с Липатовым не прошли бесследно для Канг Чоля. На многие вопросы, которые мучили молодого корейца, оказывается, есть четкие ответы. Почему люди подразделяются на бедных и богатых? Откуда появились сословия? Как происходило образование государства и что такое частная собственность? Об этом задумывались люди с древнейших времен и шли к истине, передавая детям трудный опыт познания окружающего нас мира, титанических попыток уловить взаимосвязь всего сущего и желания предвидеть будущее.

Идея революционного преобразования общества сразу покорила Канг Чоля своей дерзновенностью. Смести старый строй и построить новый, где не будет насилия, эксплуатации, войн. Ради этого стоит жить и бороться!

Никогда не забыть Канг Чолю тот вечер у костра, когда Вениамин Петрович откровенно поделился с ним своими заветными мыслями.

- Если бы мой дед не был жестоким крепостником, я бы, может, никогда не задумывался о социальном неравенстве людей, - сказал он, вороша палкой жаркие угли. - Но в детстве мне довелось видеть ужасные сцены его издевательств над крестьянами, что я на всю жизнь возненавидел его, весь помещичий люд, все крепостное право. Помню, как однажды он решил наказать пастуха, не уберегшего от волков двух коров. Бедные коровы, восклицал дед с лицемерием, а может вполне серьезно, каково им было, когда волчьи зубы рвали их нежное мясо. Вот и ты, сказал он пастуху, почувствуешь на себе их боль и страх. И велел затравить собаками молодого парня. Как он кричал! До сих пор в ушах стоит его дикий крик.

Да, я ненавидел деда и боялся. Желал ему часто испытать на себе то, что испытал этот парень. Правда, под старость он изменился, стал молиться, часто прощал людей. Видно, знал, что трудно ему будет на том свете вымолить прощения за грехи.

После смерти деда отец мой, который подолгу жил заграницей, приехал и в один момент отпустил всех крепостных на свободу. Чем заслужил вечную благодарность и память.

Конечно, я понимаю, что всегда будет неравенство среди людей: одни будут жить лучше, другие хуже. Но строй, социальный строй должен быть справедливым, давать всем людям равные возможности. Так должны думать в первую очередь те, кто с детства рос в роскоши и имел возможность получить образование. Ведь любое богатство нажито путем эксплуатации, трудом сотен и сотен людей. Все зло в частной собственности и потому она должна быть отменена. Должен быть такой строй, когда все средства производства, недра, земля должны принадлежать обществу. Покуда этого не произойдет, в мире будет царить насилие, произвол и жестокость. Эксплуатируемые никогда не смирятся со своим положением, и будут всегда стремиться низвергнуть своих эксплуататоров. Как сказал Маркс - история общества есть борьба классов. И в этой вечной борьбе я на стороне униженных и оскорбленных. И вас, Канг Чоль, призываю примкнуть к партии российских социал-демократов, которые сейчас готовят будущее преобразование России. Вплоть до насильственного свержения самодержавия, вплоть до революции.

Канг Чоль всем сердцем принял призыв Липатова. Разве он сам не думал о несправедливостях в этом мире. Взять его многострадальную Корею. Как это можно, чтобы одна страна нагло и безнаказанно поработила другую и творила с ней все, что хотела. А все потому, что правящий класс, вся императорская клика продала свой народ, думая только о себе. Если когда-нибудь его родина станет свободной, то она должна иметь только такой справедливый социальный строй, о котором мечтает Липатов.

В начале августа экспедиция прибыла в конечный пункт маршрута - во Владивосток. Лошадей пристроили на постоялом дворе, а сами поселились в дешевой гостинице напротив. Первым делом, сходили в баньку. Поужинали в ресторане. Усталость брала свое, и потому предложение прогуляться по городу было отвергнуто. Решили пораньше лечь спать.

- С утра пойду на этюды, - мечтательно сказал Алексей. - Гаврила, айда со мной...

- Нет уж, - отказался тот. - Ты будешь рисовать свои картины, а я что буду делать? Лучше отосплюсь в номере.

- А мы с вами, Канг Чоль, куда? - спросил Липатов, когда они остались одни и стали готовиться ко сну. - Пойдемте со мной в географическое общество? А потом будем искать что-нибудь интересное для вас.

Липатов не раз спрашивал Канг Чоля, чем он хотел бы заняться во Владивостоке. Предлагал свою помощь. Но молодой кореец и сам не знал. С одной стороны, специальность кузнеца у него есть. Но удерживала мысль, что многие часы придется отдать тяжелому физическому труду. А ему хотелось учиться. Ведь столько всего надо узнать. Европейская литература, история, искусство, культура... Горы книг, и они есть - вот что главное! Все это можно прочитать, понять, передать другим.

И однажды его осенило. Вот чего он хочет - учиться и учить соотечественников! В таком большом городе обязательно должны быть корейцы, нуждающиеся в знании русского языка.

И вот сегодня Канг Чоль решил поделиться своими соображениями с Липатовыми.

- Это прекрасная идея! - воскликнул Вениамин Петрович и приподнялся с кровати. - Вам надо открыть вечернюю школу для взрослых переселенцев. Думаю, власти вас обязательно поддержат. А с другой стороны, вы могли бы вести агитационную работу среди соотечественников. Ведь это наиболее угнетенная и бесправная на сегодня социальная прослойка, которая обязательно пойдет за нами.

Практицизм в словах наставника слегка покоробил Канг Чоля. Показалось циничным использовать нужды людей в свою пользу, какая бы идея за ней не стояла. И он попытался слегка возразить:

- Но ведь их бедственное положение - следствие неграмотности, незнания русского языка. Это обычная участь эмигрантов.

- Не спорю, среди них найдутся такие, которые сумеют получить образование, вырваться из своей среды. Но я говорю о системе в целом, о царском самодержавии, о сословности, о богатстве и нищете, о несправедливости!

- Допустим, вы установили новый строй. И как этот строй воспринял бы эмигрантов из-за рубежа?

- Как братьев по классу. И незамедлительно предоставил бы подданство, землю, финансовую помощь.

Канг Чоль невольно улыбнулся. Он вспомнил русских переселенцев, их нелегкое становление на новом месте. Государству даже до своих крестьян не дотянуться, а что уж говорить об иноземцах. Хорошо, что хоть впускают, не лишают возможности нормально жить и работать. А многих приняли в российское подданство, дали землю. Жизнь таких переселенцев стала неизмеримо лучше, чем в Корее. Так против чего бунтовать им?

- Но ведь все относительно, Вениамин Петрович. Спроси сейчас любого корейца - хочет ли он вернуться домой? - и большинство скажет - нет. Ему здесь лучше по сравнению с Кореей. Со временем он привыкнет, поймет, что ничего в его теперешней жизни хорошего нет. Но и тогда что-то новое, лучшее притянет его. Наверное, так и осуществляется движение человека, общества вперед. Все люди не могут жить одинаково, да и не захотели бы.

- Почему? Надо делить на всех поровну, по справедливости.

- Один вкладывает больше, другой меньше, а всем - поровну? Где же справедливость?

- Каждый вкладывает, что может. Вот мы с вами тащим телегу. Каждый старается изо всех сил. Вы сильнее, но я вкладываю все силы. И имею право на одинаковое вознаграждение.

- Но хозяин так не думает, он платит по результату.

- Вот мы и собираемся сменить хозяина, - засмеялся Липатов. - Отобрать у него все и передать народу. Ясно, что хозяева добром ничего не отдадут. Нужна революция, насильственная перестройка государства. Вот для чего мы создаем сильную, боевую организацию. И она уже есть в лице партии социал-демократов. Но понадобятся годы трудной и опасной работы, чтобы она смогла открыто выступить. Сейчас десятки наших товарищей во главе с Ульяновым-Лениным вынуждены скитаться по загранице, но они делают великое дело по укреплению наших рядов. Выпускают газеты, брошюры, заготавливают оружие. Идет кропотливая работа на заводах и фабриках, в армии. И у вас сейчас определяется важный участок работы - с переселенцами. Я готов задержаться на несколько дней, чтобы только помочь вам открыть такую школу. Так что завтра посетим еще и городские власти. А теперь, давайте, спать.

И опять слова Липатова задели Канг Чоля. А если бы он не принял революционные идеи, тогда что его школа и не нужна была бы? Разве тогда Вениамин Петрович не стал бы ему помогать? Просто, по-человечески? Неужели все надо подчинять идее?

Проснулся Канг Чоль от пароходного гудка. Инстинктивно бросился к окну и остановился, пораженный красотой картины, развернувшейся перед ним. Город, большей частью одноэтажный, расположился полукольцом вокруг бухты. В сизой дымке виднелись суда: мелкие сгрудились у пирсов, выставив лес мачт. Парусники крупнее держались особняком. А посреди гавани выстроились несколько военных кораблей. Остроносые, ощетиненные стволами орудий, с белыми трубами, они были сурово прекрасны.

- Окно в Азию, - услышал он голос Липатова и оглянулся. Вениамин Петрович стоял у другого окна. - В приморских городах есть одна непременная прелесть. Откуда ни посмотришь - всегда видишь море.

- Да, - согласился Канг Чоль, удивившись точности наблюдения. - Тогда получается, что из моря виден каждый дом.

- Не знаю, как насчет каждого, но свой дом моряк, возвращаясь из странствий, наверняка, увидит.

"Если он есть, этот дом", - подумал Канг Чоль и вдруг на мгновенье остро ощутил щемящую тоску. Тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Нет, он не даст ностальгии испортить такое прекрасное утро. Улыбнулся и стал энергично одеваться.

Гаврила, как и обещал, остался досыпать в номере. Алексей со своим этюдником сразу повернул в сторону бухты, а Липатов и Канг Чоль неторопливо направились в центр города.

Было рано. На улицах копошились лишь дворники в белых фартуках, да разносчики молока. Старый китаец катил тележку для мусора. Овощная лавка уже распахнула двери. Вышедший на улицу коренастый хозяин оказался корейцем. Его заспанное лицо скрывало возраст и настроение.

- Давай поговорим с ним, - предложил Липатов и направился к нему. - Анненхасипника?

Корейское приветствие из уст русского изумило хозяина лавки. Он испуганно согнулся в поклоне и зачастил по-русски:

- Здрассте, здрассте...

- Извините, - сказал Канг Чоль, - но мы только вчера приехали в город и хотели бы кое о чем спросить?

Знакомая речь успокоила корейца. Но настороженность в глазах не пропала.

- Да, спрашивайте, пожалуйста.

- Давно живете в Хесаме?

- Почти пять лет.

- Откуда вы родом?

- С провинции Хангек.

- Русский выучили?

- Немного говорю...

- В Корею не тянет?

- Ох, не говорите! В первое время так щемило на сердце, хоть вешайся. Уговариваешь себя - чего рвешься в Корею, что там было хорошего? И успокаиваешься. А сейчас вроде привык...

- Торговля хорошо идет?

- Понемногу идет. В этом районе меня уже многие знают, и я их никогда не обманываю.

- А про какие-нибудь корейские общественные организации слышали?

- Как же, как же... Ко мне даже иногда заходят активисты этого, как его, - торговец на секунду замешкался и махнул рукой. - Ну, в общем, общества какого-то... Приглашают на собрания или так просят деньги на разные дела. Деньги даю, но на собрания не хожу?

- Почему так?

- Времени нет, а потом - я всем доволен.

- Так с какого общества, говорите, к вам приходят?

- Их у нас два. "Кунгминхве" и "Квонопхе". Я и тем, и этим помогаю, потому, как оба общества радеют о корейцах. А вы, простите, кем будете?

- Я-то? - перепросил Канг Чоль и кивнул на спутника. - А я помогаю вот этому русскому изучать жизнь корейцев-переселенцев. Мы проехались по всему Южно-Уссурискому краю, от Никольска до Владивостока.

- И везде живут корейцы? - в изумленном испуге спросил лавочник.

- Везде. Живут кучно и в целом неплохо. Здесь, в городе, наверное, тоже есть корейский квартал?

- Есть, конечно, есть. Вот по этой улице дойдете до набережной, там повернете направо, потом еще раз направо и прямо попадете в корейский квартал. Там, говорят, даже читальню для корейцев открыли.

- Вот и хорошо, - заметил Венеамин Петрович. - Если эти общества стоящие, то они не могут не заметить вас.

- Про общество "Кунгминхве" я еще слышал, когда учился в кадетском корпусе, - сказал Канг Чоль. - Кажется, оно просуществовало всего год. Часть руководителей тогда была арестована вместе с премьер-министром Мин Ен Хваном, некоторые уехали за границу.

- Что же такого натворил ваш премьер-министр, что его арестовали? - спросил добродушно Липатов.

- Он выступил с требованием казнить пять министров, подло подписавших предательский договор с Японией семнадцатого ноября 1905 года. С этого договора началось фактического закабаление Кореи самураями.

- И что же случилось дальше с премьер-министром дальше?

- Он покончил с жизнью после освобождения. А может, его просто-напросто убили, - Канг Чоль сжал кулаки. - Придет время, и историки разберутся в этом горьком периоде Кореи, когда трусость и предательство одних восторжествовали над героизмом и патриотизмом других.

- Постой, - замедлил шаг Липатов. - А как же ваш император? Он-то куда смотрел?

- Король, - усмехнулся Канг Чоль. - Если бы он захотел, то мог оказать достойное сопротивление. А так, побарахтался немного и сразу присмирел, как его скинули с трона. Мой отец двадцать пять лет прослужил в его охране, дважды спасал от покушения, но никогда не рассказывал мне о короле. Ни хорошего, ни плохого. Но сдается мне, что отец в конце жизни сильно разочаровался в своем повелителе. Эх, отец, отец...

Никому не рассказывал Канг Чоль о том, как он расстался с отцом. А вот Липатову рассказал. Случилось это на одном из привалов после месяца совместного пути. Венеамин Петрович, выслушав историю, грустно усмехнулся: "Вера в доброго и мужественного царя или императора - была всегда. Самая глупая и... долговечная. В девятьсот пятом и в России были события, которые могли стать судьбоносными. Была революция и царь, испугавшись, тут же издал манифест, по которому даровал народу кое-какие свободы. А потом все отобрал обратно. Нет, с царствующими особами церемониться нельзя. Их надо сразу уничтожить под корень. Да, да, под корень. Весь царский род. И это время не за горами".

Географическое общество располагалось в небольшом двухэтажном здании, но мало кто из прохожих знал об этом. Хорошо, что у Липатова был точный адрес.

Зал на первом этаже напоминал каюту корабля: на стене висели карты, большой корабельный компас и самый настоящий штурвал. Но Канг Чоля больше всего поразил громадный глобус.

Из-за стола приподнялся крепкий чернобородый мужчина в темном кителе и приветливо спросил:

- Чем могу служить?

Липатов представился и вскоре между ними завязался оживленный разговор. А Канг Чоль подошел к глобусу.

Так вот она какая, наша земля. Сплошь окружена морями и океанами. Коричневые хребты гор и голубые прожилки рек. Зеленые пространства лесов и полей, желтые пустыни на африканском континенте. И белый Север: снег, холод, неизведанность. А где же Корейский полуостров? Канг Чоль обошел глобус и нашел свою родину. Какая же она маленькая по сравнению со всей планетой. Сотая, нет, тысячная, десятитысячная доля всей поверхности суши! А рядом большой Китай и громадная Россия.

- Канг Чоль, позвольте вас на минутку, - позвал Липатов. - Вот, Борис Матвеевич, представляю вам своего протеже. Вместе прошли весь путь и, поверьте, без него нам пришлось бы туго. Очень надежный попутчик.

- Рад познакомиться, - сказал чернобородый мужчина и крепко пожал руку Канг Чолю.

- Канг Чоль желает открыть школу для обучения корейцев, в первую очередь, взрослых, русскому языку. Побуждение, как видите, самые благородные...

- И своевременные, - добавил Борис Матвеевич. - Край переживает невиданную доселе эпоху развития. И кто только не едет к нам. Но для села первостепенное значение имеют корейские переселенцы и надо всячески поддерживать. В городском отделе просвещения трудится мой знакомый - Бобринцев Юрий Михайлович. Он непременно окажет помощь. Впрочем, прямо сейчас я напишу ему записку...

- Буду вам премного обязан, - поклонился Липатов. - И также благодарю за экземпляр журнала вашего общества, за письма, что сохранили для меня.

- Всегда рады помочь, - кивнул ответно Борис Матвеевич. - Когда изволите в Москву.

- Примерно через неделю. Так что еще непременно поработаю в вашем читальном зале.

Они попрощались и вышли на улицу.

- В городскую думу или корейский квартал? - спросил Липатов и, оглядев Канг Чоля, сам решил: - Для думы вы не совсем хорошо экипированы. Так что оставим ее на завтрашнее утро, а сейчас посмотрим, как живут ваши соотечественники во Владивостоке.

- Слушаюсь, господин адмирал! - щелкнул каблуками Канг Чоль.

- Почему адмирал? - удивился Вениамин Петрович.

- А-а, сам не знаю... Глобус, море, адмиралы...

Корейский квартал сильно отличался от остальной части города, прежде всего строениями. Большинство из них были невзрачны: стены сложены не из бревен, а из сырцового кирпича и обмазаны глиной. Как правило, односкатные крыши выстелены на местный манер деревянными дощечками.

Каждый домик, выбеленный известкой, в отдельности, может, и выглядел симпатичным, но собранные в ряд производили не очень-то приятное впечатление. Ни тебе резных стропил или ставен, фигурно выложенных печных труб. Низенькие калитки, маленькие окна, залепленные белой бумагой. Знакомая до боли картина.

Они прошли почти весь квартал, с улыбкой отвечая на приветствия детворы, весело кричавшим им по-русски: "Здрассте!", когда наткнулись на избу-читальню. Если бы не вывеска на корейском языке так и прошли бы мимо. Но, к сожалению, дверь в избу оказалась запертой: бумажка над входом извещала, что один день в неделю - выходной. И этим днем раз как оказался сегодняшний - понедельник.

Делать было нечего, и они направились в порт, где набрели на китайскую харчевню. Липатов тут же предложил пообедать в ней.

- Надо же, столько слышал про кухню Поднебесного государства, и вот на тебе, пожалуйста, - сказал он, улыбаясь в предвкушении вкусной еды.

Меню, как такового, не было. Всем посетителям, а их было не мало, метали на стол одно и то же. Суп из разной морской живности: в нем плавали и шупальцы кальмаров с присосками, и пупырчатые, но мягкие, в точь-точь как бычьи губы, трепанги, и жесткие ножки крабов. Особый шик состоял в том, что это ароматное блюдо подавалось в котелке вместе с жаровней: горячее варево обжигало рот, но невмоготу было ждать его остывания, настолько оно был вкусным. После супа в окружении разнообразных салатов последовала нежнейшая камбала, обжаренная в клейком крахмальном соусе.

- Ай да китайцы, - сказал восхищенно Липатов, когда с едой было покончено. - Молодцы, ничего не скажешь! Придет время, и эта кухня завоюет весь мир. Мне бы еще попробовать японские блюда, и можно было бы написать целый опус про азиатскую кухню. Вам доводилось, мой друг, отведать творения японских поваров?

- Да, - ответил Канг Чоль и улыбнулся. - Боюсь, после китайской кухни - японская покажется вам пресной. Японцы больше предпочитают морские продукты, особенно, рыбу употреблять в сыром виде. Есть такая поговорка - в японских заливах водятся три тысячи видов рыб, но японцы знают только три способа их приготовления. Тогда как в китайских водах водятся три вида рыб, а китайцы умеют из них приготовить три тысячи блюд.

- Почему такой контраст? - удивился Липатов. - Ведь не секрет, что Китай оказал огромное влияние на культуру Японии...

- Как и на Корею тоже, - добавил Канг Чоль. - Все дело, как мне кажется, в воде и перенаселенности. Да, да, в недостатке чистой питьевой воды в Китае. Любой овощ китайцы обязательно варят или обдают кипятком, прежде чем изготовить салат, а мы и японцы большую часть едим в сыром виде. Отсюда и разница в кухне.

- Интересно бы проследить связь между национальной кухней и национальным характером. Китайцы, корейцы, японцы... Они сильно отличаются друг от друга?

- Не больше, чем русские, китайцы и японцы, - отшутился Канг Чоль, чем вызвал веселый смех Липатова.

Они еще долго пили чай, наблюдая за суднами, причаливающих и отчаливающих от пирса, за грузчиками, деловито снующими по трапу, за чайками, этих непременных кавычек на живописной панораме морского порта.

На другое утро Алексей и Гаврила, воодушевленные рассказом о китайской кухне, направились тоже в район харчевни, а Липатов с Канг Чолем, как и наметили, - в городской отдел просвещения.

Господин Бобринцев оказался мужчиной средних лет, с типичной для русского интеллигента бородкой и пенсне, за стеклами которой блестели примечательно-пытливые карие глаза. Прочитав записку, он тут же воскликнул:

- Надо же, только вчера мы получили циркуляр из губернии оказывать всяческую помощь инородцам в изучении русского языка, и вы тут как тут! Но до сих пор к нам корейцы больше обращались с просьбами об открытии школ на своем языке. Оно, конечно, дело важное, родной язык, но если уж переселился в Россию, будь добр, научись говорить по-нашенски. А иначе, что получается? Временное явление-с. Как пришли - так и ушли. А нам работник нужен. Грамотный, умный и добросовестный.

Вениамин Петрович тут же поддержал его:

- Совершенно с вами согласен, Юрий Михайлович. Я вот с господином Кимом проехался по Амурскому краю, чтобы посмотреть, как живут корейские переселенцы. И должен заметить, что с изучением русского языка у них дело обстоит не блестяще.

- Вот-вот именно так-с. А народ трудящий и порядочный. Незнание языка делает его бесправным. Да разве только корейцев? Взять наших тунгусов. Сплошь темнота, невежество и пьянство. Эх, да что там говорить! - вздохнул Аркадий Иванович.

- И что вы нам посоветуете? - спросил Вениамин Петрович. - Мы слышали, что есть какие-то корейские культурные общества. Может, нам действовать от их имени?

- Как раз этого я вам не посоветую. Казалось бы, представляют эти общества одних и тех же корейцев, а все не могут поладить что-то между собой. Наговаривают друг на друга, оспаривают первенство. А ведь возглавляют их неглупые, я бы даже сказал, образованные люди. Им бы объединиться и рьяно помогать своим соотечественникам - обустраиваться в России, изучать язык, ремесло, создавать промыслы. Так нет же, одни мутят головы тем, что главнее задачи, чем освобождение Кореи, нет. Другие - тянут корейцев в пресвитерианскую веру. Третьи призывают держаться только за свое - национальное. Того не понимают, что простые корейцы переселились сюда надолго, если не навсегда. Как в Америку, Канаду или Австралию.

Что же касается вашего вопроса, то просто откройте частную школу. Подайте прошение на имя начальника департамента просвещения, а я вам помогу оформить необходимые документы. Получите лицензию, найдете помещение, учеников и учите их на здоровье.

Уже на улице Вениамин Петрович восхищением заметил:

- Не перевелись на Руси еще здравомыслящие чиновники. Послушаемся, Канг Чоль, его дельного совета. Но с обществами корейскими все равно свяжитесь. Все те, кто недоволен самодержавием, до поры до времени - наши попутчики. Это и стратегия партии большевиков.

Юрий Михайлович сдержал свое слово. Больше того, когда среди прочих документов потребовалось свидетельство об образовании Канг Чоля, он обратился в гимназию с просьбой проверить знание будущего учителя русского языка. Экзамен назначили через неделю, что очень огорчило Липатова: он непременно хотел присутствовать на нем, чтобы как-то помочь, поддержать. Но ему уже пора было трогаться в обратный путь, чтобы до осенней распутицы добраться до железной дороги.

Накануне отъезда в последний раз поужинали все вместе в ресторане. Было выпито и сказано немало теплых слов. В пылу чувств Гаврила даже предложил Канг Чолю махнуть с ними в Москву.

- Что тебя удерживает здесь, Чоль? - уговаривал он. - А там, столица, матушка всея Руси. Она каждого примет, не даст пропасть...

- Он и здесь не пропадет, - усмехнулся Алексей. - В отличие от тебя, вечного студента Гаврилы, Чоль знает, чего хочет и прямо идет к цели. Мы еще увидим его в Москве, и кто знает, каким человеком он прибудет туда.

- У каждого своя дорога в этой жизни, - добавил Липатов. - Я тоже думал о том, чтобы предложить Канг Чолю поехать со мной в Москву. Но я знаю, что он не согласится. Здесь его соотечественники, и он нужен им. Верно, Чоль?

- Верно. Куда я от своего народа. Но хотелось бы побывать в Москве. Скажем, годика через два-три...

- Вот было бы здорово! Давайте выпьем за это...

Не выпить за этот тост, как, впрочем, и за другие тосты, не было никакой возможности. Так что в гостиницу вся компания вернулась изрядно навеселе.

А ранним утром, пахнувшим осенней свежестью, Канг Чоль провожал своих друзей. Троекратно, как это водится у русских, обнялся сначала с Гаврилой, Алексеем, а потом с Липатовым.

- Жаль, что не удалось узнать результаты экзамена, но, думаю, все будет замечательно. Главное, не робей, - прошептал ему на ухо Венеамин Петрович. - Когда хорошенько обоснуешься, свяжешься с человеком, о котором я тебе рассказывал. Это наш проверенный товарищ. Через него будешь получать задания, литературу и разные новости о партийных делах. Пока мы с ним решили, что тебе надо вплотную сойтись с корейскими обществами, познать их изнутри, найти среди их членов единомышленников. Будь предельно осторожен. Ну, все, пора...

Светлая грусть охватила Канг Чоля. Как только друзья скрылись за поворотом, он вздохнул, тряхнул головой и поспешил по своим делам. Первым делом, он решил снова посетить избу-читальню в корейском квартале.

Несмотря на ранний час замка на двери не было. Канг Чоль, постучался и мужской голос на корейском языке пригласил его войти.

Посередине довольно просторной комнаты стояли два стеллажа с книгами, за ними у окна притулился небольшой письменный стул. Тонкий специфический запах, исходивший от бумаг, типографских книг, свежеструганного дерева, был приятен. Когда любишь - все нравится.

Навстречу ему приподнялся из-за стола невысокий кореец в круглых очках, весь седой, но удивительно моложавый на вид. Он поздоровался с легким поклоном и пригласил сесть.

- Кажется, впервые вижу вас...

Это был и не вопрос, и не утверждение. Эдакая традиционная манера корейцев - полуутверждать, полуспрашивать о том, что очевидно, оставляя за собеседником право подтверждения.

- Да, - ответил Канг Чоль. Теперь настала его очередь полуспрашивать. - Кажется, так много у вас книг...

- Не сказал бы что много,- мягко возразил библиотекарь. - Всего пятьсот тридцать четыре экземпляра. Из них восемьдесят шесть на корейском языке.

- Но ведь это только начало, - утешил его Канг Чоль.

- Конечно, конечно, - живо подтвердил хозяин читальни. - Мы всего только существуем третий месяц. Да, а вы откуда будете?

- Около полутора лет назад прибыл в Россию. Жил в деревне, а последние два месяца занимался очень интересным делом. Помогал русскому ученому изучать быт и традиции корейцев, обосновавшихся в крае. Проехали от Артемовска до Владивостока.

- Неужели? - поразился собеседник. - Интересно, а для каких целей ему это понадобилось?

- Есть такая наука - изучение переселения народов. Ведь, по сути, все народы пришли откуда-то, что-то принесли с собой, что-то переняли у местных туземцев. Меняется язык, быт, традиции. И все это, видимо, надо изучать. Наше будущее скрыто в прошлом.

- Я вижу, вы человек ученый, - уважительно произнес библиотекарь. - А чем будете заниматься во Владивостоке?

- Хочу открыть воскресную русскую школу для взрослых корейцев.

- Очень хорошая задумка, - одобрительно сказал библиотекарь. - Выходит, вы хорошо говорите по-русски?

- Да как вам сказать... Учусь пока. Кстати, я не представился. Ким Канг Чоль...

- Я тоже Ким. Ким Бон Иль. По-русски будет Борис Ильич.

Они обменялись рукопожатием.

- И когда вы рассчитываете открыть школу?

- Сначала я должен сдать экзамен в гимназии. Другое беспокойство - будут ли желающие учиться в этой школе?

- Обязательно будут, - заверил Бон Иль. - Всем буду говорить про вас. Потом у нас же есть общество "Кунгминхве". Слышали?

- Да.

- Я познакомлю вас с его членами. И знаете что, было бы замечательно, если бы вы подготовили доклад обо всем увиденном в корейских деревнях. Договорились?

- Согласен. Только не обессудьте, если получится неинтересно.

- Если человек много видел и не может рассказать об этом другим, то для чего он это видел?

Канг Чоль пробыл в библиотеке до обеда. Посетителей было немного и во время их присутствия, он осматривал книги. Корейская литература была представлена в основном средневековыми повестями и стихами. Из современной прозы - лишь то, что было издано в Корее до аннексии. Многие книги - в ужасно потрепанном состоянии, без обложек, с оторванными страницами, со следами подтеков. И это не удивительно, ведь каждая из них вместе с хозяином пережила нелегкий путь из Кореи до русского Приморья. Удивительно было другое - что их вообще донесли в условиях сурового пешего перехода, когда каждый лишний килограмм груза был в тягость.

Канг Чоль почувствовал невольную гордость за своих соплеменников и нежно погладил корешки книг. "Ничего, - подумал он растроганно, - мы отреставрируем вас, и вы еще долго будете нести свет знаний людям".

Зато русская литература была в отличном состоянии. Сразу привлекла внимание полка, уставленная новехонькими фолиантами в превосходном кожаном переплете и золотыми тиснениями. Карамзин. "История государства Российского". И рядом табличка: "Дар попечительского совета гимназии г. Владивостока". Канг Чоль выхватил один из томов и раскрыл. Судя по тому, что страницы не были разрезаны, эту книгу еще никто не читал. Ничего, ничего, и вы дождетесь своего часа. Придет время и каждый кореец, обретший в России вторую родину, будет знать о своей стране не меньше, чем его коренные жители.

- А где вы живете? - спросил Ким Бон Иль, когда ушел очередной посетитель.

- Пока в гостинице, но хочу переехать. Может, кто-то в этом квартале сдает квартиру?

- Постараюсь разузнать. А насчет школы... У нас ведь есть обычная школа. В воскресенье занятий нет, так что можно договориться.

- Это было бы просто замечательно!

На обед Ким Бон Иль пригласил к себе домой. Жил новый знакомый неподалеку от библиотеки в одной из мазанок. Скудная обстановка жилища и скромная пища была освещена теплым гостеприимством хозяйки.

Через два дня Канг Чоль, благодаря стараниями Ким Бон Иля, нашел квартиру и сразу же переехал. Хозяйкой дома была женщина лет тридцати пяти, звали ее Ын Сун. Год назад она потеряла супруга и мыкалась одна с тринадцатилетним сыном Дянг Гилем. Небольшой огород, конечно, не мог прокормить, и все лето приходилось ей наниматься в батрачки. Так что нежданного жильца она восприняла как дар судьбы, тем более, когда увидела, как Канг Чоль сразу взялся выполнять мужскую работу по дому, которой скопилось немало. Надо было отремонтировать крышу, заготовить дрова на зиму, вскопать огород.

В первый же вечер, за ужином, вдова поведала ему о своей горестной жизни.

- Иногда просто умереть хочется, - призналась она, вытирая слезы.

- Эти мысли вы бросьте, - сказал Канг Чоль. - Вон у вас какой сын растет. Зиму переживем, вы не беспокойтесь на этот счет. По весне купим кур, заведем свиней. А то, что мальчику не в чем ходить в школу - тоже не беда. Завтра справим ему обувь и одежку. Он еще выучится и станет большим человеком. Скажем, профессором. Верно, Дян Гиль? Ты хочешь стать профессором?

Мальчик смущенно кивнул головой. В свои тринадцать лет он был довольно высок ростом, но худ как щепка. "Ему бы мяса больше", - подумал Канг Чоль с жалостью.

- Как договорились, арендную плату я буду вносить за месяц вперед. И потом, - Канг Чоль улыбнулся, - мне же надо тоже три раза в день питаться. За это я плачу отдельно. Нет, нет, не возражайте. Вот... примите деньги.

- Не знаю даже как благодарить вас, - растроганно произнесла вдова.

- Главное, кормите хорошо - вот самая лучшая благодарность. И еще - всю мужскую работу мы будем делать вместе с Дян Гилем. Хорошо, братишка?

И опять робкий кивок головы. Как этот мальчик напоминает Канг Чолю брата Донг Чоля.

- Э-э, так не годится, Дян Гиль. Когда старший приказывает - надо отвечать "слушаюсь". Как солдат.

Последнюю фразу Канг Чоль произнес со смехом, и был очень рад, заметив улыбку на лице мальчика.

Экзамен в гимназии на поверку оказался не таким уж страшным. То ли экзаменаторы решили отнестись снисходительно к будущему коллеге, то ли Юрий Михайлович замолвил за него словечко, но вопросы были простые. Словом, справку он получил, и она сошла за свидетельство об образовании.

Выдавая Канг Чолю разрешение на открытие школы, Аркадий Иванович с улыбкой сказал:

- Желаю вам успехов! Будут вопросы, всегда рад помочь. Впрочем, вы и так будете ежемесячно приходить к нам за пособием. Да, да, вы не ослышались, вам полагается пособие из благотворительного фонда купечества Приморского края.

Пособие давало возможность сделать школу бесплатной, и это чрезвычайно обрадовало Канг Чоля. Он крепко пожал руку Бобринцеву и сказал:

- Спасибо вам за все. Думаю, русские никогда не пожалеют о своем сочувствии к корейцам-переселенцам.

- Рад слышать это, весьма рад...

Слух об открытии русской школы для взрослых быстро распространился по всему корейскому кварталу. В течение нескольких дней в нее записалось шестнадцать человек, так что можно было начинать занятия.

Канг Чоль теперь чуть ли ежедневно встречался с Ким Бон Илем. В своих беседах они часто касались темы соотечественников в России. Вот и на этот раз Канг Чоль спросил:

- Тот раз, помнится, вы говорили, что в Приморье два корейских культурных общества. Чем они отличаются друг от друга?

- "Кунгминхве" было создано еще в Корее десять лет назад, а когда его разогнали, то многие члены перебрались в Америку. Там оно возродилось в 1909 году в Сан-Франциско. В Приморье первые отделения общества были открыты три года назад.

- А как русские власти относятся к этому обществу?

- В последнее время отрицательно. Особенно, когда стало выясняться, что его руководители вовсю занимаются проповеднической деятельностью. То есть пытаются завлечь наших корейцев в пресвитерианскую веру. А это, естественно, не может не нравиться русским. Несколько месяцев назад в газетах было даже опубликовано обращение православной церкви "Слово к корейцам". Не читали? Вам повезло - вырезка газеты со мной. Вот почитайте, а я пока покурю.

Канг Чоль развернул кусок газеты и принялся читать:

"Обращаемся с нашим искренним и доброжелательным словом ко всем корейцам, проживающим на русской земле.

Пусть послушают нас те корейцы, которые, потеряв свою родину, желают и стремятся, чтобы их второй родиной стала русская земля с русским православным царем.

Всем корейцам известно, что среди них явились проповедники какой-то американской веры, называемой "пресвитерианской". "Пресвитерианство" - вера не русская.

Русский царь не исповедует эту веру и не желает, чтобы кто-либо из русских поданных ее исповедовал, хотя и не препятствует никому признавать любую веру, какая кому больше нравится. Русский царь, а с ним и весь русский народ, - признает спасительной и истинной верой только одну - Православие. Веру русского царя и русского народа признают и называют "Православною" все народы земли. Если же русская вера - вера "Православная", т. е. правильно и истинно славящая бога, если "Православною" ее признают все народы земли, то спрашиваем мы вас, корейцы, нужно ли вам слушать проповедников какой-то другой веры, кроме проповедников веры Православной?

Очень и очень нехорошо поступают те корейцы, которые, ставши русскими подданными и принявши Православие, слушают пресвитерианских проповедников и склоняются к принятию пресвитерианства. Они оскорбляют русского царя и русский народ, забыв те милости, какие им были оказаны в то время, когда они бедствовали на своей родине и пришли искать спасение от своих бедствий у русского царя и русского народа. Еще хуже поступают слушающие пресвитерианцев те корейцы, которые, потеряв свою родину, ищут теперь русского подданства. Как они могут стать подданными русского царя, как они могут стать братьями русскому народу, когда, еще не приняв русского подданства, принимают чужую, не русскую веру? Пусть такие лучше ищут не русского, а американского подданства, так как они не могут стать братьями русскому народу по духу.

Итак, не слушайте, корейцы, пресвитерианских проповедников, если не желаете оскорбить русского православного царя, если хотите слиться в одно с русским великим народом, уже оказавшим вам немало добра. Слушайте только проповедь о Православии, дабы вам можно было стать братьями по вере русскому народ".

- Если "Кунгминхве" действительно ведет проповедническую работу против православия, то почему ее не прикроют?

- Я тоже задавал себе этот вопрос, - задумчиво произнес Ким Бон Иль. - Думаю, власти сочувствуют обществу, главным образом потому, что его деятельность направлена против Японии. А у России большой зуб на самураев.

Оба засмеялись.

- А вы не состоите ни в каком обществе?

- Почему же не состою. Я член общества "Квонопхве", заведую как раз библиотечным отделом.

- А вы не могли бы мне устроить встречу с теми, кто возглавляет общество?

- Могу, - улыбнулся Бон Иль. - Тем более что лидеры общества сами проявляют к вам интерес. Скажем, послезавтра вас устроит? Вот и хорошо.

Встреча происходила вечером в корейской харчевне. Когда прислужница провела его и Ким Бон Иля в крайнюю комнату с раздвижными дверями, там уже находились трое мужчин. Увидев их, они приподнялись с пола, чтобы поздороваться.

- Рад с вами познакомиться, - сказал один из них, назвавшийся Ли Донг Хи. На нем был современный европейский костюм с бабочкой. Гладко выбритое лицо, умные, чуть печальные глаза и крупные хорошо ухоженные руки. - Слышал, что вы зачинаете хорошее дело. Не понимаю, как это наше общество упустило такой важнейший участок работы...

- Весь вопрос в специалистах, учитель, - почтительно вставил другой, худощавый кореец среднего возраста, тоже одетый в европейский костюм. - Ведь, согласитесь, не каждый может преподавать русский язык.

- Причин для бездействия уйма, дорогой мой Сонг Гван, - мягко пожурил Ли Донг Хи. - Каждый из руководителей общества, кто владеет русским, должен впрячься в преподавательскую деятельность. Это, пожалуй, одна из главных практических задач общества. Как мы можем объединяться с русским пролетариатом, не зная языка? А в том, что мы должны объединяться для общей классовой борьбы, это - бесспорно.

Канг Чоль насторожился. Впервые из уст корейца он услышал слова "пролетариат" и "классовая борьба". Терминология явно была марксистской.

- Наша главная задача - освободить Корею от колониального ига японцев, - вмешался третий. У него оказался рокочущий командный бас, который вкупе с непререкаемостью тона выдавал характер своевольный и непреклонный. Одежда его была смешанной: поверх русской косоворотки наброшена толстая безрукавка, которая в ходу у жителей северных провинций Кореи. Крупная голова с властным лицом посажена на такие широкие плечи, что туловище над столом кажется квадратным. Его звали Хон Бом Дин.

- Никто не отрицает этого, командир Хон, - с чуть заметной досадой сказал Ли Донг Хи. - Но это - задача стратегическая. Ведь понятно, что рейдовыми походами Корею не освободить, нужна крепкая организация из десятков тысяч людей, объединенных единой идеей, нужны средства, чтобы закупать оружие, издавать газету. Для этого необходимо, чтобы переселенцы крепко встали на ноги. А это невозможно без знания русского языка, образования.

- Когда люди станут жить хорошо, они забудут, что такое родина. Для богатых - родина там, где лучше, - не сдавался Хон Бом Дин.

- Давайте не будем при гостях затевать наши обычные споры, - предложил Сонг Гван и стал расспрашивать Канг Чоля. Когда он переселился из Кореи, что делал в России, откуда у него знание русского языка. До встречи Чоль еще не решил, следует ли ему быть до конца откровенным. Но, услышав их речи, понял, что эти люди вполне доверяют ему, так что его скрытность или уклончивость в ответах, могла вызвать лишь подозрительность. Поэтому, когда его спросили - откуда он родом? - стал рассказать, ничего не утаивая. Как на праздновании дня рождения годовалого сына произошла трагедия, как отец Канг Чоля пытался выкрасть короля и пропал без вести, как пробирались они на север Кореи, захватив японский корабль, как создавали партизанский отряд и какая участь его постигла.

Когда Канг Чоль закончил, в комнате на миг воцарилась тишина.

- Да, через что только не пришлось вам пройти, - нарушил молчание Ли Донг Хи. - Буду только рад, если вы вступите в наше общества, и мы вместе будем сотрудничать на благо нашей многострадальной родины.

Они просидели до позднего вечера, вместе поужинали, запивая еду разбавленным китайским спиртом. Хон Бом Дин пытался несколько раз снова затронуть вопрос о вооруженной борьбе, но собеседники мирно увещевали его.

- Хорошо, хорошо, - соглашался тот каждый раз, поднимая кверху руки. После очередного примирения он вдруг неожиданно предложил Канг Чолю: - Хотите возглавить один из моих отрядов, чтобы весной устроить поход в Корею?

Все с интересом ждали, что ответит новый товарищ.

- Я не готов дать вам ответ на этот вопрос сегодня, - честно признался Канг Чоль и посмотрел прямо в глаза Хон Бом Дин. - Мне надо осмотреться. Но в сердце моем, так же, как и в вашем, горит ненависть к японским захватчикам.

- Хорошо сказал, - одобрил Ли Донг Хи и поднял чашечку со спиртным. - Давайте выпьем за успехи Канг Чоля! За то, чтобы он в кратчайшие сроки подготовил десятки, сотни новых учителей русского языка!

Возвращаясь домой Канг Чоль вспомнил слова Хон Бом Дин, что если корейцы станут хорошо жить, то быстро позабудут родину. Может так оно и есть, но никакие благие цели не стоят того, чтобы желать людям трудного существования. Чтобы знать цену свободе - не обязательно испытать рабство. Достаточно того, что ты жил свободным.

Из новых знакомых ему больше всех понравился Ли Донг Хи. Умен, хорошо излагает свои мысли, а главное - умеет выслушать собеседника. Категоричность нужна в армии, там часто встречаются ситуации, когда нет времени спорить, надо все решать быстро. В обустройстве же общественной жизни категоричность, как показывает история, зачастую - атрибут авторитарного режима. Да, но как же тогда быть с провозглашенным тезисом о диктатуре пролетариата? Не приведет ли это к категорическому утверждению о превосходстве одного строя над другим, подавлению всякого инакомыслия, то есть опять же к авторитарному режиму? Вот и русская церковь категорично заявляет, что она, мол, не против других вер, но истинная вера - только православная.

А какой веры придерживаешься ты, Канг Чоль? Отец был приверженцем учения Конфуция, а мать явно тяготела к христианству, но у обоих не было фанатизма в вопросе веры, считая вероисповедание делом совести каждого. Библейское сказание о сотворении мира занимательны и поучительны. Ему вторят не менее интересные истории про Будду, Магомета. Ну и оставались бы они таковыми, так нет же, все это обязательно надо превращать в веру, и тут как тут появляются религиозные идеологи, причисляющие себя к пастырям стад людских и с фанатизмом утверждающих, что только они знают путь истинный. А того не понимают, что любая категоричность в таком зыбком вопросе, как существование бога, есть одурманивание людей, насилие над их волей и разумом.

А сколько крови и слез было пролито по вине этих самых фанатиков веры? Достаточно вспомнить священные походы крестоносцев на Иерусалим, не менее священные походы полумесячников против гяуров, инквизицию, Варфоломеевскую ночь и тому подобное. Как же так получилось, что самое свободное в человеке - право на вероизъявление стало объектом самого жесточайшего насилия? Как же надо обустроить жизнь на земле, чтобы люди могли жить действительно свободно и счастливо?

Большевики утверждают, что надо изменить существующий строй, нужна другая - коммунистическая идеология. Не ведь страшно подумать, что и тут появятся фанатики, и всех, кто будет против этой идеологии, сведут к ногтю. Терпимость, терпимость - вот что нужно человечеству.

Эх, надо бы почаще встречаться с Ли Донг Хи: он бывал в Европе и Америке, может многое рассказать о тамошних государствах, вероисповедании, социальном устройстве. И вообще, как это хорошо, что мне удалось познакомиться с такими достойными людьми...


И вот настал день первого занятия - воскресенье, 21 августа 1913 года. 10 часов утра. Канг Чоль прошел на учительское место, и обвел взглядом класс. Шестнадцать пар глаз ждали, что он скажет. Самому старшему, что сидит на задней парте, пожалуй, за сорок, остальным - двадцать - двадцать пять. А самый юный ученик ему известен. Это Дянг Гиль. Его сосед по парте - также молод, старше года на два. Что ждет этих детей в этой огромной стране? Что нас всех ждет? Впрочем, долой отвлеченные мысли и будем начинать занятие.

- С сегодняшнего урока дня вы будете изучать великий русский язык, - произнес Канг Чоль и слегка перевел дух. О, сколько раз он мысленно произносил эту начальную фразу за последние дни. - Великий потому, что этим языком пользуются десятки народов, населяющих Российское государство, от Черного моря - до Тихого океана, от Средней Азии - до Северного ледовитого океана. Это шестая часть всего земного шара. Почти в сто раз больше, чем Корея. И вы тоже скоро будете свободно разговаривать на этом языке, сможете объехать эту громадную страну, общаться со многими народами. Вы...

- А кто нам позволит? - неожиданно прервал его чей-то насмешливый голос из задних рядов.

Канг Чоль глянул туда и улыбнулся.

- В любой школе принято поднимать руку прежде, чем задавать вопрос. И потом, когда задают вопрос, то привстают.

- Мы что маленькие дети? - раздался опять этот голос.

- Да, - сказал Канг Чоль. - Мы очень маленькие дети, которые еще не умеют разговаривать. И поэтому, может, и правильно делают, что нам не разрешают ехать вглубь России. Но я уверен, придет время и корейцы, живущие в России, станут полноправными членами одной большой семьи. Но для этого всем нам предстоит много трудиться и многому научиться. В первую очередь, языку. Вот вы, молодой человек, любитель задавать вопросы, выйдите сюда к доске...

Тот молча повиновался и перед взором слушателей школы предстал довольно высокий крепыш лет двадцати двух, с головы до ног одетый в русское платье: черный пиджак, красная косоворотка, серые брюки и хромовые сапоги в гармошку, которые придавали всему облику особенный шик.

- Вы говорите по-русски? - спросил Канг Чоль, стараясь чисто выговаривать каждое слово.

- Да, говорить, - гордо ответил парень.

- Как вас зовут?

- По-корейски Ман Доль, а по-русски Матыбей.

- Матвей, - поправил Канг Чоль. - Где работаете, Матвей? Ну, что делаете?

- Моя трактир работай, гостя стречай, кусно корми...

- Хорошо говоришь по-русски, Матвей. А писать и читать умеешь?

Матвей засмеялся и уже по-корейски произнес:

- Если бы я умел читать и писать, то зачем притащился бы в эту задрипанную школу в свой выходной день. Я бы лучше водку пил да пиво...

Бойкие ответы молодого человека понравились Канг Чолю.

- Что ж, Матвей, я уверен, что при старании вы обязательно добьетесь своего. Если к тому же не будете перебивать учителя, смеяться над школой и считать себя умнее всех, то добьетесь результата еще быстрее. А сейчас я назначаю вас своим помощником, и таких помощников, знающих лучше других русский, у меня будет несколько. К каждому из помощников мы прикрепим двух-трех слушателей. Садитесь, Матвей, сказал он и продолжил урок. - Итак, мы первым делом познакомимся с русскими буквами, которые сведены по порядку в так называемую Азбуку. Эта Азбука лежит перед каждым из вас. Она как корейский "дямопхо"(корейский алфавит). Вглядитесь в первую букву русской Азбуки. Это буква "А". А ну-ка повторили все хором...

Слушатели не очень уверенно повторили: "А-а".

- Не очень внятно. Давайте еще раз... Вот теперь лучше.

Канг Чоль прошел к доске и продолжил урок:

- В русском языке почти все буквы бывают большими и маленькими. Большими буквами начинается предложение, имена и названия. Поэтому в азбуке мы видим по два изображения буквы. И еще, что важно усвоить сразу, это то, что напечатанная буква отличается от буквы, написанной рукой. Смотрите, вот так пишется большая книжная буква "А", а вот так от руки. Выглядят они оба, конечно, необычно, но все зависит от навыка. А уж составлять из этих букв слова совсем просто. Берешь их и приставляешь друг к другу. Скажем, к "а" мы приставили "у". Получилось "ау".

- А что означает "ау"? - спросил кто-то.

- Ау? Русские так кричат, когда заблудятся. А-у-у-у...

По классу прокатился смешок. Видимо, каждый представил себе, как, заблудившись в лесу, будет кричать не родное "ёбо-о" , а диковинное "а - у-у".

Два часа занятий пролетели как единый миг. Когда Канг Чоль глянул на луковицу часов и объявил конец занятий, многие слушатели с сожалением отложили карандаши.

- Значит так, - сказал Канг Чоль напоследок, - к следующему занятию всем надо постараться выучить азбуку. Да, да, все русские буквы. Для этого лучше всего их несколько раз переписать вместе с корейскими буквами, обозначающих их звучание. А теперь попрощаемся по-русски. До свидания!

Слушатели дружным хором повторили за ним: "До свидания!"

Канг Чоль вышел на улицу проводить слушателей и дошел с ними до конца переулка.

- Учитель, неужели мы действительно выучим русский язык, и будем говорить совсем как русские?

Это спросил Дянг Гиль.

- Конечно, - заверил его Канг Чоль. - И это произойдет гораздо раньше, чем ты можешь себе представить. А твои дети будут знать язык даже лучше чем русские.

- Возможно ли такое? - засомневался кто-то.

- Еще как! Пришлые издалека люди всегда должны быть хоть на вот столечко, но умнее и проворнее, чем местные. Иначе просто не выживешь.

- Скорее бы наступило это время, - мечтательно сказал сосед Дянг Гиля по парте. - А то я все время боюсь русских. Особенно пьяных. Они как животные, не знаешь чего ожидать. То ли укусит, то ли лягнет...

- Все оттого, что не знаешь языка, - сказал идущий рядом с ним самый старший из слушателей. - Даже если умеешь ругаться по-ихнему, уже не страшно.

- А ругательства мы тоже будем учить, дяденька?

- Ругательствам жизнь научит, паря. Ха-ха, еще как научит...

Смеясь, дошли до конца переулка и простились.

Канг Чоль быстро втянулся в новую жизнь, благодаря привычке подчинять себя жесткому распорядку дня. Он вставал спозаранок, и все утро посвящал тренировкам и всяким хозяйственным делам по дому. После завтрака шел в библиотеку или в школу, где всегда находилось какое-нибудь дело. Два сельских учителя - О Сан Ги и Квон Ду Бон, поначалу настороженно отнеслись к новоиспеченному коллеге, но вскоре приняли его в свой круг. И хотя оба были старше возрастом, стали обращаться к новичку уважительным словом "сонсенним"* (учитель). Из своих небогатых сбережений Канг Чоль выделил школе двадцать рублей и сам вызвался купить на них необходимые для занятий всякие учебные принадлежности. Это было лишним поводом побродить по городу, который ему очень полюбился. И, конечно, самым важным делом оставалось преподавание русского языка. К каждому занятию готовился очень тщательно - составлял план урока, записывал вопросы и ответы, придумывал темы устных диалогов. При этом вспоминал, как учила его Наталья, и очень жалел, что в свое время не записывал ее лекции. А после занятий допоздна зачитывался произведениями русских классиков, широко представленных в библиотеке добротными изданиями.

Хозяйка дома души не чаяла в своем квартиранте, но верная пуританским нравам Кореи, старалась не выказывать этого ни ему, ни соседям. Но было заметно, как она воспрянула духом, подобрела голосом и стала чаще улыбаться. Сын ее - Дянг Гиль не умел еще ни скрывать, ни открыто выражать свои чувства: привязанность его к Канг Чолю читалась в глазах и в готовности выполнить любое поручение. Сам взвалил на себя такие заботы, как уборка класса и топка печи, которую надо было произвести пораньше, чтобы комната обогрелась. Канг Чоля очень трогала эта забота, но он не подавал виду. С первых же дней он установил с мальчиком равные отношения и не допускал сюсюканья. Потому что считал - только так можно воспитать настоящего мужчину. А ему очень хотелось принять участие в судьбе Дянг Гиля: он видел и понимал, как одинока эта детская душа, лишенная отцовской заботы.


## Глава 39


Через два месяца школу посетила комиссия из городской думы. В ее составе был и Аркадий Иванович, представлявший отдел народного образования, а также некий Семен Поликарпович Матюхин от купеческого попечительского совета. Возглавлял комиссию член думы по вопросам инородцев господин Арбалаков Валериан Павлович.

Канг Чоль провел урок как обычно, хотя в душе очень волновался. Ученики тоже старались - не было обычных реплик и смешков, все дружно повторяли новые слова, и бойко отвечали на вопросы.

- Что ж, господин Ким, - сказал Валериан Павлович после урока, - впечатление у меня сложилось хорошее. Не знаю, какой был уровень знаний русского языка у ваших великовозрастных учеников, но сейчас они, вполне сносно, говорят и пишут. Правда, ваш метод использования помощников меня поначалу шокировал, но потом я увидел, что он эффективен. А как вы считаете, господин Бобринцев?

- За сто минут занятий ученики успели повторить пройденный на прошлой неделе материал, изучить две грамматические категории, просклонять пять слов, написать небольшой диктант, разучить тридцать слов и составить на них предложения. Но самое существенное - своеобразный метод господина Кима позволил за время урока каждому ученику задать и ответить примерно на тридцать вопросов. И ко всему к этому я отмечаю высокую посещаемость школы - за время существования лишь несколько учеников пропустили занятия.

- Вы раньше работали учителем, господин Канг Чоль?

- Нет, господин Арбалаков. Но меня учила русская учительница, и от нее я перенял эту систему преподавания.

- Каков срок обучения в вашей школе? - спросил Семен Поликарпович.

- Три месяца. Из тех, кто захочет учиться дальше, а главное, захочет учить других, будем составлять отдельную группу.

- А вообще желающих много? - полюбопытствовал Валериан Павлович.

- На сегодня записалось двадцать семь человек.

- Неплохо, господин Ким. Позвольте пожать вашу руку и заверить, что со своей стороны буду оказывать посильную помощь. Кстати, с последним караваном судов пришло немало книг. Часть из них мы постараемся передать и библиотеке, и школе.

- Спасибо, господин Арбалаков.

- У вас есть какое-нибудь пожелание, господин Ким?

- Да. Мне хотелось бы, чтобы в корейских начальных школах ввели занятия русского языка...

- А сколько таких школ в городе?

- Три.

- И ни в одном не преподается русский язык? - удивился Валериан Павлович.

- Не предусмотрено сметой, да и учителей такого направления у нас нет, - сказал Бобринцев. - Разве что школа господина Кима подготовит...

- Думаю, вопрос с оплатой решаем. Так что, видите, господин Ким, какие надежды мы возлагаем на вас.

Канг Чоль лишь склонил голову.

Проводив комиссию, Канг Чоль вернулся в школу. И был приятно удивлен тем, что ученики не разошлись, а ждали его.

- Ну, как, учитель? - спросил Ти Кхан Муль, самый старший среди учеников и потому избранный старостой. - Нас не... закроют?

- Почему нас должны закрыть? - удивился Канг Чоль. - Наоборот хотят, чтобы таких школ было больше. Поэтому те из вас, кто захочет учиться дальше и тоже учить кого-то русскому языку, смогут этого добиться вполне. А вообще вы все молодцы, отвечали хорошо, внятно.

- Если бы вы нас предупредили, мы бы лучше подготовились, - сказал Пак Енг Гын юношеским баском. Это был, пожалуй, самый усердный ученик - сидел за первой партой, всегда активно тянул руку и, что скрывать, был гордостью и надеждой Канг Чоля.

- Сам не знал о комиссии, - признался Канг Чоль. - Но это даже к лучшему. Да, а почему сегодня нет Матвея?

Он обвел взглядом класс.

- Я слышал, учитель, что в их трактир пришли какие-то люди, избили отца Матвея и его самого, - сказал Кхан Муль.

- Когда вы это слышали?

- Позавчера, учитель. Хотел сходить туда, да как-то недосуг было.

- А вы знаете, где этот трактир?

- Конечно, учитель. Это возле поселка портовых грузчиков...

- Там рядом еще есть китайская харчевня?

- Верно, учитель. Если хотите, я провожу вас.

- Спасибо, но я знаю, где это... Вот что еще, мы могли бы устраивать дополнительные занятия по вечерам в среду. Но это сугубо добровольно. Кто хочет - поднимите руки.

Желающих оказалось семеро.

- Что ж, жду вас в среду вечером в семь часов. Будем заниматься, в основном, разговорной речью. А всем еще раз повторяю - везде и всюду, мысленно или вслух, говорите, говорите на русском. Сами себе задавайте вопросы и отвечайте. Активно используйте запас слов. А теперь, до свидания!

После обеда Канг Чоль собрался к своему ученику. Во дворе его ждал Дянг Гиль.

- Брат, можно я пойду с вами, - сказал он умоляюще. - Хочу тоже видеть Матвейку.

- Хорошо, идем вместе, - согласился Канг Чоль и покачал головой, оглядев мальчика. Видавший виды зипун, штаны в заплатках. Обут в толстые ватные носки и галоши. На голове - картуз.

Через полчаса они стояли перед приземистым домом, обитым деревянными досками, почерневшими от времени. На входом в дверь висела вывеска на двух языках: на русском извещалось просто - "Закусочная", а на корейском - очень подробно, что здесь подают острые густые супы из разной морской живности, жареное на углях мясо, вареные свиные ножки. Неизвестный художник даже нарисовал полную миску, от которой исходил густой пар.

Два окна с выбитыми стеклами говорили о неладном. Изнутри проемы были занавешены одеялами. Канг Чоль ткнулся в дверь - она оказалась заперта.

- А вот калитка во двор, - сказал Дянг Гиль. - Тоже заперта. - Давайте я перелезу через забор...

- Что ж, попробуй, - согласился Канг Чоль.

Дянг Гиль проворно перебрался по ту сторону ограды. Послышались удары в дверь, сопровождаемые пронзительным детским голосом:

- Матвей, открой! Это я - Дянг Гиль! Ты что не узнаешь меня? Я пришел с учителем, не заставляй его ждать за калиткой... Ой, что это с тобой случилось?

Ответ прозвучал невнятно. Послышались торопливые шаги. Щеколда звякнула, и показался Матвей. Голова его была замотана белой тряпкой, а на правой скуле красовался огромный кровоподтек. Глаза его зло блестели, отчего вид был как у побитого, но отнюдь не побежденного петуха. Канг Чоль невольно улыбнулся, отвечая на приветствие ученика.

- Кто это тебя так?

Матвей тоже заулыбался и махнул рукой.

- А-а, было дело... Проходите, проходите, учитель.

В доме выяснилось, что отец Матвея гораздо в худшем состоянии: он лежал на нарах, с перебинтованной ногой и рукой. На лице такие же, как у сына, свежие ссадины. Но настроение у пострадавшего было тоже не подавленное. Он даже сдержанно улыбнулся и сказал с достоинством:

- От сына премного наслышан о вас, учитель Ким. Спасибо, что учите его уму-разуму. Может, их доля будет совсем другой, чем у нас, - тут он зашелся сухим кашлем. - Сучьи дети... всю грудь отбили...

- Кто это вас так? - спросил Канг Чоль.

- Даже если скажу, что от этого изменится? - ответил вопросом на вопрос больной и упрямо сжал рот. И тут стало заметно, что у отца и сына одинаково сильно выпирают скулы. А скуластые, а скуластые, всем известно, большие упрямцы.

- А вы скажите, может, помогу чем-нибудь...

Отец Матвея стрельнул по лицу Канг Чоля острым взглядом и закрыл на минутку глаза, словно пытался оценить увиденное. Потом с тихой яростью сказал:

- Вся моя семья, как каторжная, работает с раннего утра и до поздней ночи, а эти сволочи приходят и вымогают деньги. Эх, ружья не было, перестрелял бы их как собак!

- Кто эти? Русские?

- Если бы русские - не так было бы обидно. Свои же, корейцы, собаки! Первый раз пришли, сказали от корейского общества, собираем деньги для освобождения Кореи. Надо, мол, оружие купить, разное снаряжение. Как откажешь? А потом еще раз пришли. Уже не просят, а требуют. Хорошо, я - тоже патриот родины, готов последнее отдать, но кто будет кормить мою семью, детей на ноги ставить? Но ничего не сказал, выложил деньги, а они говорят - мало. Не стал спорить - отдал все, что накопил за месяц. А позавчера опять пришли. И вот что они сделали, когда я отказался. Меня с сыном избили, перебили посуду на кухне, разбили окна. Сказали, что снова придут...

- А сколько их было?

- Трое.

- От какого общества они представились?

- Этого... как его... "Конопхве". Ну да бог с ними. Матбей, скажи матери, чтобы приготовила что-нибудь. Надо же гостя угостить...

- Вы не беспокойтесь, мы сейчас уйдем. Об одном только хочу спросить - вы и впредь будете держать закусочную.

- А что мне остается делать? Они меня, конечно, сильно отделали, но не настолько, чтобы я совсем поджал хвост. Еще раз изобьют - снова открою. Нас, Лянов, не так легко сломить!

- Я вам постараюсь помочь, - сказал Канг Чоль и улыбнулся недоверчивому взгляду хозяина дома. - У вашего сына - такой же, как у вас, характер. Характер настоящего мужчины. Ну, нам пора...

От Матвейки он сразу направился в библиотеку. И шел так быстро, что Дянг Гиль едва поспевал за ним. Заметив это, пошутил:

- Братишка, идти не можешь, тогда беги. А ну давай, кто быстрее - ты бегом, а я пешком...

Мальчик перешел на легкий бег и не без труда нагнал Канг Чоля. Но обгонять почему-то не решался.

- Не жалей никогда соперника, иначе ничего не добьешься. А ну, догоняй меня, Дянг Гиль! А теперь сумей оторваться от меня, а то я наступлю на пятки.

Канг Чоль, чтобы не отстать, тоже побежал. Теперь они уже вовсю неслись по улице, и если бы не их улыбающиеся лица, прохожие могли подумать, бог знает, что.

Ким Бон Иль уже закрывал ставни, когда Канг Чоль и Дянг Гиль добежали до библиотеки.

- Откуда это вы такие запыхавшиеся? - спросил библиотекарь с удивлением.

- Соревновались на скорость передвижения, - засмеялся Канг Чоль. - Очень проворный парнишка. Так что я признаю свое поражение, Дянг Гиль, и вот тебе алтын на леденцы. Иди, вечером увидимся...

Канг Чоль помог Бон Илю закрыть библиотеку. Возле калитки как бы ненароком спросил:

- Вы сейчас идете на заседание общества?

- Да. Хотите пойти со мною?

- Был бы благодарен вам.

- Не стоит. Мы только будем рады таким гостям. Хотя вам давно пора быть участником, а не гостем.

- Это тоже верно.

Некоторое время они шли молча, а потом Бон Иль воскликнул:

- Ай-гу, как же это я забыл? У вас же сегодня была проверка! И как она прошла?

- Лучше, чем я ожидал. Сегодня я окончательно убедился, что корейцы очень способны до чужих языков. А ведь среди европейских языков - русский, пожалуй, самый трудный.

- А почему мне он так трудно дается? Уж казалось бы, столько книг читаю, а все с произношением нелады, - посетовал библиотекарь.

- Вы скромничаете, - улыбнулся Канг Чоль. - Просто вам надо обратить внимание на некоторые звонкие согласные в русском языке. Такие, как Г, Д, З, Ж и другие...

За беседой они и не заметили, как пришли к большому двухэтажному особняку, окруженному высоким забором.

- Мы не ошиблись? - спросил Канг Чоль. - Общество действительно располагается здесь?

- Да. Вам не нравится дом?

- Нравится. Слишком нравится. Но как сюда будут ходить простые корейцы?

- По поводу этого мы тоже много спорили. Но пришли к выводу, что общество должно быть на должной высоте. Оно ведь объединяет не только крестьян, но и дворян. Потом у нас бывают солидные гости, вплоть до городской главы.

- Откуда у общества такое помещение?

- А этого никто не знает, - почему-то шепотом ответил Бон Иль. - Владелец пожелал сохранить неизвестность. Ходят слухи, что это знаменитый граф Иваницкий, но точно никто не знает.

"Опять этот граф, - подумал Канг Чоль. - Уже третий раз слышу о нем и только хорошее. Интересно, удастся ли когда-нибудь встретиться с ним"'.

Эти мысли заставили его с особенным вниманием осмотреться кругом. Внутри особняка все тоже выглядело внушительно: большие комнаты с отштукатуренными белыми стенами, высокие резные потолки, европейская лакированная мебель. Ну и ну, никогда не догадаешься, что здесь заседает общественная корейская организация, многие члены которой до недавнего времени никогда даже не видели стульев.

- Бон Иль си, если можно, то проведите меня сразу к Ли Донг Хи.

- Хорошо. Он обычно сидит в читальне. Это вот сюда... Видите, сидит один за столом. Мы вместе подойдем или...

- Спасибо, я один...

Ли Донг Хи встретил Канг Чоля очень приветливо.

- Как идут у вас дела в школе? Нужна ли какая-нибудь помощь?

- Спасибо, дела идут нормально.

- Мы хотим создать специальную секцию по обучению корейцев русскому языку. Будем рекомендовать вас на заведующего.

- Благодарю вас. Но я ведь еще не член общества...

- Это не страшно. Считайте, что вы уже в него вступили. Вы согласны?

- Да, - кивнул головой Канг Чоль. - В таком случае, я, как член общества, хочу спросить официально у своего председателя - это вы разрешили собирать взносы с корейцев?

- Как собирать? У нас взносы добровольные...

- В таком случае, как понимать тех людей, которые, представляясь из общества, принуждают разными способами корейцев оказывать денежную помощь обществу. А если они отказываются, то избивают их.

- Этого не может быть? - возразил Ли Донг Хи, но как-то неуверенно. - Вы сами сталкивались с этим?

- Отец моего ученика держит харчевню. Туда и стали наведываться так называемые сборщики денег от общества. А когда хозяин отказался платить, то его вместе с сыном жестоко избили.

- Что вы говорите? - вскричал Ли Донг Хи. - Наши члены не могли так поступить...

- Тогда тем более надо поймать этих самозванцев и разоблачить. Вы точно уверены, что сборщики не от общества.

- Видите ли, я не могу с полной уверенностью утверждать... Дело в том, что в обществе есть сторонники силового сбора денежных средств.

- К ним относится и господин Хон Бом Се?

- Да, - удивленно ответил Донг Хи. - Как вы узнали? Это сказали они?

- Нет, - сказал Канг Чоль. - Я с этими людьми еще не встречался. Но как может происходить такое вымогательство денег от имени общества? Вы можете это расследовать и прекратить?

- Есть люди, для которых общество лишь инструмент для претворения в жизнь собственных интересов, - грустно сказал Донг Хи. - Они могут внешне согласиться со мной, но делают по-своему. Знаете что, господин Ким, сейчас начнется еженедельное заседание совета общества, хотите, я дам вам слово?

- Да, хочу, - кивнул Канг Чоль.

Зал, в котором собралось человек пятнадцать, был рассчитан гораздо на большее число людей. Председательское место Ли Донг Хи на торце большого конференц-стола, знакомые Сонг Гван и Хон Бом Се уселись напротив, и где - то в дальнем углу Бон Иль. Сначала решали какие-то текущие вопросы общества, а потом председатель объявил:

- У нас сегодня присутствует человек, о котором я недавно говорил на одном из последних заседаний правления общества. Это господин Ким Канг Чоль, основатель и преподаватель первой воскресной школы русского языка для взрослых корейцев. Давайте попросим его рассказать о своих делах.

Аплодисменты и улыбки поставили Канг Чоля на миг в неловкое положение. Приходилось на ходу менять тон выступление - где это видано, чтобы человек в ответ на теплый прием вдруг набрасывался с нападками. Но и промолчать тоже не мог: избитые лица отца и сына Лянов стояли перед глазами.

- Спасибо на добром слове, господа присутствующие. Открытие школы было бы невозможно без тех начинаний, которые осуществило общество "Конопхве", без его авторитета и известности. Не случайно уже сейчас появились такие проходимцы, которые используют имя общества для своих корыстных целей...

При последних словах Канг Чоля большинство присутствующих зашевелилось: взоры членов совета устремились на оратора.

- У нас сегодня в школе была проверка из городского отдела народного образования. И самый активный ученик, который ни разу до этого не пропускал занятия, вдруг не пришел. Оказывается, в харчевню, которую держит его отец, уже несколько раз являлись неизвестные корейцы и от имени общества "Конопхве" заставляли вносить взносы и причем немалые. Когда же мой ученик с отцом отказались платить на этот раз, то их избили до полусмерти!

- Не может этого быть? - воскликнул кто-то и тут же другой поддержал его: - Такого действительно не может быть!

Канг Чоль внимательно оглядел присутствующих - их лица искренне выражали недоуменное возмущение. Лишь Хон Бом Се сохранял спокойствие, в уголках сжатого рта чудилось насмешливое презрение.

- Я тоже подумал, что этого не может быть, и поэтому сказал отцу ученика, чтобы он смело продолжал работать. А если эти грабители придут снова, то их встретят настоящие члены общества и проучат их. Так вот, я пока не член общества, но готов вступить в любое время и принять на себя задачу по охране корейцев от разного рода посягательств.

Лишь через три часа заседание пришло к общему решению - что, действительно, давно назрел вопрос о создании такого отдела, который смог бы оказать правовую, юридическую, а если надо, то и физическую защиту переселенца от произвола, обмана, гонения и притеснения. И избрать заведующим Канг Чоля.

Во время этих дебатов Канг Чоль нередко ловил на себе оценивающий взгляд Хон Бом Се. Словно тот с усмешкой спрашивал: "Неужели ты действительно чего-то стоишь?"

На другой день Канг Чоль после завтрака отправился в Матвейкин трактир. А там уже шел ремонт. Пользуясь случаем, трактирщик, видно, решил заодно подновить и вывеску, и входную дверь. Вымогатели денег порезвились от души: внутри трактира они разбили все, что билось.

- Хорошо, что столовая посуда у нас из бронзы, - с усмешкой сказал трактирщик, когда они поздоровались, и Канг Чоль выразил свое сочувствие. - За стакашками я уже послал сына, в котле кипит суп из костей, так что милости прошу на обед.

- А если эти ребята придут снова?

- Придут - тогда и поговорим, - сквозь зубы выдавил хозяин. - На этот раз я просто так не сдамся.

- Слушайте, э-э...

- Мангиримнида, но лучше зовите меня по-русски - Малофей. Я ведь крещенный и это имя мне дал поп.

- Славное у вас имя, Малофей, - улыбнулся Канг Чоль, поскольку впервые ему довелось сталкиваться с таким именем. - Я хочу помочь вам и, поверьте, сделаю так, что они надолго забудут сюда дорогу. Для этого вы принимаете меня на работу официантом - кормите и обеспечиваете ночлегом. Пока они не объявятся.

- А может, они не объявятся, а? - с надеждой спросил Малофей. - Я человек не трусливый, но как подумаю об этих мерзавцах, что-то во мне слабеет. Как можно вот так прийти и отобрать средь бела дня у человека деньги?

- Деньги что, - усмехнулся Канг Чоль, - целую страну Корею заграбастали на виду у всего мира и то ничего. Напрасно вы питаете надежду, что они не придут. Они явятся раньше, чем вы думаете. Так что, берете меня в работники?

- Пожалуй, придется взять, - сказал Малофей и улыбнулся. Трудно было поверить, что у этого повидавшего жизнь человека может быть такая по-детски открытая и доверчивая улыбка.

...Они пришли на пятые сутки, поздно ночью, когда трактир уже закрывался. Хозяин пошел провожать последнего посетителя. Канг Чоль протирал пол, а Матвейка возился с посудой на кухне, как вдруг снаружи раздались чьи-то резкие голоса. Дверь резко распахнулась, и двое здоровенных мужчин затащили сопротивляющегося Малофея в трактир. Третий, лицом помоложе, плечами поуже, шел следом и шипел:

- Тихо, говорят тебе - тихо! А не то будешь так выть, что всем тошно станет! Закрой пасть, тебе говорят!

Увещевавший замахнулся, чтобы ударить хозяина трактира, но тут к нему подскочил Канг Чоль:

- Ради бога, не бейте моего хозяина. Его только недавно избили какие-то негодяи, и он чувствует себя очень неважно...

- Эй ты, слуга, кого это твои грязные уста называют негодяями. Это мы что ли негодяи?

- Если вы его избили, значит, вы - негодяи, - простодушно сказал Канг Чоль.

- Ах ты, сукин сын! - вскричал тощий, который, видать, был за старшего. - Бросьте хозяина и схватите этого слугу. Надо проучить его как следует...

Оба помощника тут же бросились исполнять приказание. Тот, кто был спереди, вытянул руку, чтобы схватить Канг Чоля за горло, но тот перехватил ее за кисть и резко рванул мимо себя вперед. Не ожидавший подобного приема, верзила упал плашмя и, по инерции протащившись юзом по скользкому полу, ударился головой о стену. Второй нападающий остановился в растерянности.

- Что встал? - закричал тощий. - Этого сопляка испугался? А ну врежь ему, Увалень.

Тот, кого назвали Увальнем, принял боевую стойку, выставив руки ладонями вниз. И в это же мгновение Канг Чоль в прыжке выбросил ногу. Пятка точно попала в подбородок противника: голова Кабана резко дернулась, и вся туша рухнула на пол.

Тощий выхватил нож, но не успел им воспользоваться, так как на его голову обрушился валек, которым предусмотрительно запасся Матвейка.

Вымогателей, еще не пришедших в себя, связали. Канг Чоль попросил еще веревки, перекинул один конец через потолочную балку и сделал петлю. Другой конец протянул трактирщику. Тот молча повиновался. И у отца, и у сына в глазах - напряжение. Что происходит, неужели их добровольный защитник хочет повесить этих вымогателей?

- Послушайте, учитель, может, хватим им и этого? - спросил Малофей.

Канг Чоль вместо ответа подмигнул ему и схватил тощего за грудки. Одним рывком поднял его на ноги и подвел к петле. Когда веревка аккуратно обвила шею, он показал рукой, что надо натянуть удавку. И тут тощий ожил.

- Вы что... Вы что, люди? Простите, я не хотел, меня заставили...

- Кто заставил? Говори, иначе вот этих, тобою жестоко избитых людей, мне не остановить. Верно, я говорю, Малофей?

- Еще как верно, - закричал тот и сделал зверское лицо. - Я собственной рукой удавлю этого гада. Матбейка, а ну помоги мне...

- Говори, кто заставил?

- Общество "Конопхве".

- Имя, имя назови. Быстрее, а то не успеешь, сейчас они натянут веревку...

- Хон Бом Се... Нас послал Хон Бом Се...

Канг Чоль заставил тощего изложить на бумаге свое признание, а затем отпустил вымогателей. Напутствовал он их такими словами:

- Будем считать, что вы легко отделались. В следующий раз за веревку буду дергать я, и уже никто не сможет меня остановить. Идите и передайте тому, кто вас послал, что отныне никому не будет позволено отнимать деньги в пользу кого бы-то ни было. Вы меня поняли?

- Да, да, - закивали головой вымогатели. Но тощему верить было трудно, уж больно змеиным взглядом одарил он напоследок Канг Чоля. Словно примеривался, куда в следующий раз ткнуть ножом.

Такое событие - грех было не отметить. И хотя уже было за полночь, Малофей достал бутылку первача, а его сын тут же принес закуску. Трактирщик поднял стакан и сказал:

- Еще несколько дней назад я с отчаянием думал, что все мое дело пойдет прахом. Но сегодня вернулась не только надежда, сегодня я обрел настоящего друга, с которым можно пойти и на смерть. Учитель Ким, рад, что мы встретились, рад, что мы будем друзьями! Заходи сюда в любое время, и в любое время тебе здесь встретят как друга!

....Хон Бом Се появился на пороге класса, как только Канг Чоль объявил об окончании урока. С насмешливым видом подождал, пока все не разойдутся, и подошел к учительскому столу.

- Здорово, Канг Чоль! Хорошо ты уделал моих ребят, даже заставил одного из них написать донос на меня. Молодец, удалой молодец, - покачал головой Хон Бом Се. - А ты подумал - ради чего я это делаю?

- Никакая цель не может оправдывать такие действия, - тихо, но твердо сказал Канг Чоль.

- Хорошо, не оправдывай меня. Но я хочу, чтобы ты поехал сейчас со мной и посмотрел на мой партизанский отряд. Может, тогда хоть немного поймешь наши дела и поступки. Поедешь?

- Поеду.

Они вышли на улицу. Пасмурная с утра погода разродилась первым в этом году снегом. Крупные снежинки летели косо на голую еще землю и тут же сметались ветром. Но под забором, в щелях под домом, в овражках уже начали скапливаться белые воротнички, готовые слиться потом в единую снежную шубу.

Оказывается Хон Бом Се прибыл верхом и не один, а в сопровождении двух человек. Лишняя оседланная лошадь говорила, что он продумал встречу с Канг Чолем, и пока все шло по его плану.

- На лошади-то доводилось ездить, учитель? - с усмешкой спросил Хон Бом Се и, не дожидаясь ответа, проворно вскочил на коня. И уже сверху наблюдая, как попутчик взбирается на седло, прокомментировал увиденное удовлетворенным хмыканьем. Маленький отряд понесся к лесу.

Канг Чоль знал, что в том направлении, куда они двигались, находилась корейская деревенька. Ее жители занимались огородничеством и постоянно носили овощи в город на продажу через корейский квартал. Отсюда создалось впечатление, что живут они где-то недалеко. Но оказалось, что добираться до их деревни верхом надо не меньше часа.

Десятка три домов расположились в уютной лощинке на берегу озерца. Вокруг них - невысокие горы, сплошь покрытые невысокими деревьями.

- Говорят, на месте деревни раньше росли корабельные сосны, - сказал Хон Бом Се, пристраиваясь рядом к Канг Чолю. - Их рубили и везли во Владивосток для строительства кораблей. Поэтому и дорога здесь такая хорошая. Когда сосны повырубили, образовалась пустошь, которую и облюбовали корейцы-переселенцы.

Они объехали деревню и углубились в лес, устланный густым ковром из листьев. Иногда путь преграждали густые заросли орешника и тогда приходилось слезать с лошади и вести ее на поводу. В одном месте Хон Бом Се вдруг поднял руку.

- Лошадей оставим здесь, - сказал он и велел одному сопровождающих: - Будешь присматривать за ними...

Не успели они пройти и полста метров, как раздался грозный отклик:

- Кто такие? Стоять на месте или буду стрелять!

- Это Хон Бом Се. Не узнаешь меня?

- А-а, как же, как же, командир...

Из зарослей кустарника вышел человек с ружьем. Одет он уже был по-зимнему - ватные штаны, шуба из овчинки. Под меховым малахаем обрисовалось молодое безусое лицо.

- Не замерз, Ду Вон?

- Так еще ведь не зима, что мерзнуть-то. А вот проголодался как собака - это точно, - пожаловался часовой. - Увидите Юн Себа, скажите, пусть поторопится со сменой.

- А ты, с какого времени на посту?

- С десяти утра ни посать, ни посрать. А жрать до того хочется, что аж...

- Ладно, ладно, что захныкал-то, - оборвал его Хон Бом Се с досадой. - Не беспокойся, я сделаю так, что Юн обязательно услышит твои пожелания.

Он украдкой глянул на спутника. Но лицо Канг Чоля оставалось невозмутимым.

Перед ними вырос большой бревенчатый барак. Из двух труб вился дым. Хон Бом Се дернул массивную дверь, и они вошли внутрь.

По обеим сторонам помещения теснились нары. Посередине - широкий проход. На одном торце - большущая печка с котлом, на другом - небольшое свободное пространство, уставленное столом и табуретками.

Глаза не сразу свыклись к полумраку. Большая часть партизан лежала на нарах. Было сильно накурено. Кто-то тихо напевал песню.

- Где ротный Юн? - громко спросил Хон Бом Се. - Позовите его сюда быстро!

- Его сейчас никак не позовешь - ни быстро, ни медленно, - усмехнулся близлежащий партизан. - Нализался водки с утра и спит в своем закутке.

- Чего? Юн напился? Так ведь он никогда напивался...

- От такой жизни любой запьет, - философски заметил все тот же близлежащий. - Я бы тоже напился, да нечего.

- Ты что болтаешь? - разозлился Хон Бом Се. - И вообще, встань, когда разговариваешь с командиром!

- А я откуда знаю, что вы командир. Вы здесь раз в пятнадцать дней бываете, а Юн все время с нами. Вот он - действительно командир, а кто вы - не знаю.

От такого заявления Хон Бом Се на секунду опешил. А потом глаза его сверкнули:

- Я тебе сейчас покажу, как не узнавать командира, - и он стал яростно расстегивать полушубок, чтобы достать револьвер. Когда оружие блеснуло в его руке, бузотер-философ вскочил с нар.

- Командир Хон, ей богу простите. Темновато было, не заметил, что это вы. Эй, вставайте все. Строиться в две шеренги!

Построение заняло минут пять.

Хон Бом Се прошелся перед строем.

- А ну-ка рассчитайтесь по порядку номеров.

- Иль, и, сам, са...

В строю находилось 27 человек. Одеты были кто во что горазд, но лица бойцов роднила худоба и угрюмость.

Хон Бои Се прошелся от правого фланга до левого и вернулся до середины шеренги.

- Как поживали все это время, друзья? - спросил он громко.

Пауза, а потом кто-то из задних рядов без особого воодушевления сообщил:

- Да так и поживали.

- Я вижу, настроение у вас совсем неважное. Это никуда не годится. Вам еще здесь кантоваться месяца четыре, а вы уже пали духом. Как же мы весной двинемся в Корею?

- До весны еще дожить надо, командир, - этот голос уже отдавал ожесточением. - А на чумизовой баланде долго не протянем...

- Делается все возможное, чтобы обеспечить вас продуктами. Но и вы должны понимать, что лагерный распорядок должен выполняться. А я вижу, ряд постов не выставлен, часовых вовремя не сменяют, день еще не кончился, а многие валяются на нарах. Это никуда не годиться...

- Вы лучше это ротному скажите, если сможете. Уж он-то хорошо соблюдает порядок...

Эта насмешливая реплика оживила строй.

- Терпел, терпел и дотерпелся...

- Да, если и ротный не выдержал, то значит конец...

Хон Бом Се вскинул голову.

- Кто сказал - конец? Ты? Ну-ка выйди сюда.

Боец лет тридцати решительно разорвал строй и шагнул к командиру.

- Да, я сказал - конец. Может, я неправ, тогда убеди меня в этом, командир...

- Не узнаю тебя, Вон Гук. Мы же вместе совершили два рейда по Корее, били японцев и мечтали освободить родину. Неужели ты сдался сейчас, когда ничего здесь не угрожает, когда надо только преодолеть временные трудности...

- Ничего у нас не получится, командир. Надо, чтобы восстала вся Корея, но этого не происходит. Никому, кроме нас, дела нет до освобождения. Ну а мы? Дважды совершали рейс, и что сделали? Убили с десяток япошек. Ну совершим еще пять рейдов и убьем сто или даже тысячу япошек. Ничего от этого не изменится. Разве что наша жизнь так и пройдет в лесу. А я тоже хочу пожить свободной жизнью в России. Пахать землю, строить дом, жениться, растить детей...

- Значит ты хочешь уйти из отряда? - сузил глаза Хон Бом До. - Уходи! Никто тебя не держит...

- Меня держит страх высылки в Корею, - медленно проговорил Вон Гук. - Так же, как и многих других... Но мы все равно решили, что завтра пойдем с поднятыми руками к местным властям.

- Мы, говоришь... Хорошо, выходите все, кто хочет уйти...

Строй шагнул вперед, оставив четверых. Хон Бом Се оглядел почти каждого пронзительным взглядом и уже набрал было в легкие воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой, как его опередил Канг Чоль.

- Напрасно вы думаете, что ваша судьба не волнует вашего командира Хо Бом Се. Мы как раз и приехали, чтобы обсудить вместе с вами проблему вашей легализации. Я являюсь заведующим отделом по защите прав переселенцев корейского общества "Конопхве". Что это за общество? А вот давайте все мы сейчас рассядемся по нарам, и я вам подробно расскажу про корейских переселенцев в Приморье...

Рассказ этот длился часа два. А потом Канг Чолю пришлось ответить на десятки вопросов. И все это время Хон Бом Се не проронил ни слов. Лишь время от времени поглядывал на Канг Чоля так, словно видел впервые.

- То, что вы рассказали, очень интересно, - сказал Вон Гук. - Но как же мы все-таки можем законно поселиться в Приморье?

- В администрации города, края есть чиновники, которые занимаются вопросами переселенцев. Мы встретимся с ними и обговорим ситуацию. Скорее всего, будем добиваться, чтобы вас оформили как сезонных наемных рабочих. А через полгода получите постоянный вид на жительство.

- Это было бы просто здорово! - произнес кто-то мечтательно. - Неужели это возможно?

- Да, - кивнул Канг Чоль. - Сейчас отношение властей к переселенцам очень благожелательное. Но до благополучного решения, вам всем придется еще какое-то время пожить здесь. Но надо убрать следы партизанского быта - спрятать оружие, боеприпасы, разровнять окопы, завалить потайные ходы выходы из казармы. Составить общий список людей, год рождения, род занятий, семейное положение. Займитесь изготовлением "диге". Оно понадобится, пожалуй, каждому в ближайшее мирное время...

Возвращались обратно, когда уже начинало темнеть. Возле дома Канг Чоля Хон Бом Се тоже спешился и сказал:

- Благодарю за то, что не дали мне уронить свою честь и достоинство. Мне надо хорошо подумать о своих действиях - что-то в последнее время все идет не так. Наверное, это моя вина. Еще раз спасибо вам. И... я хотел бы, чтобы мы стали друзьями.

Последние слова суровый командир произнес почти шепотом и протянул руку. Канг Чоль с чувством пожал ее.

Уже сидя на лошади Хон Бом Се заявил:

- Завтра я с запасом продуктов переберусь в отряд и сделаю все, о чем вы просили. И буду находиться с бойцами до тех пор, пока не решится их судьба.

Рано утром Канг Чоль отправился по адресу, оставленному Липатовым. Помня наказанную инструкцию, часа два блуждал по переулкам, наблюдал - нет ли слежки, пока не очутился перед каменным особняком. Он сначала подумал, что ошибся, но улица и номер дома совпадали. Как совпадало и имя владельца, обозначенное на табличке рядом с парадной дверью: "Ахтуров. В.В., инженер-механик".

Когда служанка в белом передничке провела Канг Чоля в кабинет, из-за стола встал крупный мужчина с представительной внешностью.

- Давно, давно ждем вас, - сказал он, приветливо улыбаясь. - Прошу вас, садитесь вот сюда... Еще раз здравствуйте! Вы у нас первый кореец, так сказать, из среды потенциально питательной для наших идей. Ну, рассказывайте о себе, о школе... Да, да, о школе... Мне писал Вениамин про ваши дела и просил помочь в случае чего. Надеюсь, у вас все благополучно?

- Да, у меня лично все благополучно, - сказал Канг Чоль и невольно улыбнулся. От этого большого человека исходила такая искренняя приветливость, что невозможно было не ответить тем же. - Но есть один вопрос, который мне будет трудно решить в одиночку...

И он подробно рассказал об отряде Хон Бом Се.

- Есть такая русская пословица - на ловца и зверь бежит. Так вот, нашему ремонтному доку нужен значительный запас леса. Ваш отряд как раз мог бы заняться этим. Детали работы, оплаты, обустройства и тому подобное обговорите с нашим десятником. Насчет оформления людей я поговорю с директором нашей компании. Думаю, никаких затруднений не будет. А сейчас попрошу вас разделить со мной завтрак.

Они прошли в столовую, где был накрыт стол на двоих. Булочки, масло, кофе... В больших тарелках подали только что изжаренные свиные котлеты. Мужчины с аппетитом приняли за еду.

- Когда вы побывали в отряде?

- Вчера.

- Ага, значит это где-то неподалеку. Ребята голодают?

- Скажу откровенно, питание у них не такое, как у нас с вами сейчас.

- Могу себе представить их быт, господин Канг Чоль. Ведь я сам из сибирской таежной семьи. Отцу повезло - нашел самородковое месторождение. Не продал, не пропил, а сумел выгодно использовать. Но что со временем с ним сделало золото - это уму непостижимо. Подстроил катастрофу компаньону, юную сестру выдал за богатого старика, бросил меня с матерью, чтобы жениться на миллионерше. А жизнь закончил в психиатрической больнице.

Жизненный пример отца - один из факторов, приведших меня к мысли о переустройстве мира. А уж труды философов и революционеров лишь подтвердили мой вывод. Общество, где деньги, богатство являются высшей целью, должно быть переделано, нравственные цели переориентированы. Жизнь слишком прекрасна, чтобы посвятить ее золотому тельцу. И поэтому цели коммунистов мне близки и понятны. И хотя экономика России сейчас на подъеме, в недрах взаимоотношений между трудом и капиталом зреют семена недовольства, бунта и революций. Этот жестокий строй самодержавия должен уйти на свалку истории...

После завтрака они вместе поехали в ремонтный док, где Артухов представил Канг Чолю десятника Кирилла Васильевича Панюкова, который очень оживился, узнав о появлении целой артели лесорубов.

- Одни корейцы, говорите? А по-русски говорят? Значит, переводчик нужен... Вы обеспечите? Отлично! Лесную концессию мы купили месяц назад у купца Матюхина, так что бараки, кухня все еще целые. Даже инструмент. В прошлом году там работали вольнопоселенцы, а в этом что-то не занарядилось.

- Есть некоторые моменты, - сказал Канг Чоль. - Не уверен, что артель имеет опыт по части лесоповала. Потом, одеты они слишком легко...

- Это вопросы решаемые. Сейчас составим список необходимого... Главное, чтобы люди обязательные были, не напивались до одурения, сами себя обихаживали. Когда можно будет встретиться с ними и перебросить их на место работы?

- Послезавтра утром...

Так отряд Хон Бом Се превратился в артель лесорубов и перебазировался с таежных землянок в деревянные бараки. Вместе с ними отправился досрочный выпускник школы Канг Чоля - Ти Кхан Муль. Чтобы днем валить деревья, а вечером обучать земляков русскому языку. И часто после ужина окрестность вокруг барака оглашалась дружными криками. Это корейцы-лесорубы вслед за учителем хором повторяли русские слова.


## Глава 40


Дело 47 на Ким Канг Чоля.

Ш отдел жандармского управления г. Владивостока.

Заведено - 17 августа 1913 г. Содержание на сегодняшнее число:


1. Опросный лист -17 августа 1913 г.

2. Депеша от начальника жандармского отдела г. Амурска - 12 августа 1913 г - сообщение о Липатове и Канг Чоле

3. Донесение агента Тень - 19 августа 1913 г. - о первых шагах Канг Чоля

4. Донесение агента Тень - 19 сентября 1913 г. - о встрече с Артуховым Вадимом Владимировичем

5. Копия письма мещанки Ли-Тарасевич Анастасии Павловны - 26 октября 1913 г.

6. Копия письма Ким Канг Чоля - 29 октября 1913 г. -

7. Донесение урядника Селиверстова - 14 ноября 1913 г. - о неучастии корейских лесорубов в забастовке доков

8. Вырезка из газеты "Квоноп синмун" - 17 ноября 1913 г. - о школе русского языка

9. Донесение поручика Симакова - 5 декабря 1913 г. - нападение хунхузов на лесоразработки - со слов задержанного на границе хунхуза.

10. Копия письма Ким Канг Чоля 25 марта 1914 г. - события за это время. Поездка в Хабаровск.

11. Донесение агента Тень - 15 апреля 1914 г. - разногласия по организации рейда в Корею. Выход Канг Чоля из общества.

12. Протокол о задержании Ким Канг Чоля в типографии 2 - 6 июля 1914 г.

13. Вырезка из газеты "Квоноп синмун" от 2 августа 1914г. - обращение корейцев, добровольно записавшихся в русскую армию для участия в войне.


Опросный лист - 17 августа 1913 г.

Фамилия: Ким

Имя: Канг Чоль

Отчество:

Год рождения: 4 ноября 1890 год

Место рождения: Корея, г. Сеул

Происхождение: предположительно - из корейских дворян

Образование: лицей в Корее. Знает русский язык довольно сносно. Предположительно - знает также европейский язык - то ли французский, то ли испанский.

Переселение в Российскую империю: май 1912 г.

Семейное положение: холост

Поведение: в случаях и положениях, не соответствующих государственному порядку замечен не был. К суду не привлекался.

Род занятий: учитель школы русского языка для корейцев-переселенцев

Рост: 2 аршина 10 вершков (175 см)

Приметы, в том числе - особые: лицо худощавое с чуть выпуклыми скулами, глаза не совсем узкие, как у корейцев, широко расставленные. Над правой бровью хорошо заметный шрам. Атлетически сложен, на костяшках пальцев - твердые наросты от постоянных тренировочных ударов кулаками по твердому предмету.


Данный опросный лист на основании личной встречи с объектом дела собственноручно заполнил старший следователь Ш жандармского управления подпоручик Сергеев.


2. Депеша от начальника жандармского отдела г. Амурска - 12 августа 1913 г.


"Начальнику Ш отдела


жандармского управления


г. Владивостока


Согласно циркуляру начальника управления Министерства внутренних дел препровождаю данным донесением г-на Липатова Вениамина Петровича, русского, 26 лет, находящегося с июля прошлого года под негласным надзором полиции за участие в деятельности нелегальных кружков, так называемой, российской социал-демократической партии большевиков. Являясь специалистом по народонаселению, г-н Липатов добился официального разрешения на экспедицию по Амурскому краю для изучения быта переселенцев с Юго-Восточной Азии, в частности, корейцев.

Прибыв в г. Никольск, он имел неоднократные встречи с поручиком Бубеновым, который является действительным членом Всероссийского географического общества и также находится под негласным надзором полиции за ряд неблагонадежных статей. Именно поручик рекомендовал Липатову в качестве переводчика и проводника корейца Ким Канг Чоля, инсургента из Кореи. (Слово "инсургента" подчеркнуто и после него стоит вопросительный знак. Здесь и далее карандашные отметки, сделанные рукой делопроизводителя). По нашему предположению экспедиция по местам компактного проживания корейцев предпринимается не только с научной целью. Среди корейского населения имеется немалое число участников военного движения "Ыйбен против японских завоевателей". Не исключено их возможное привлечение и использование социал-демократами в целях теракта, вооруженного грабежа, любого другого конфликта. (?)

По нашим данным - прибытие экспедиции во Владивосток ожидается в начале августа с. г.


С выражением искреннего уважения,


ротмистр Куликов."


3. Донесение по агентурной сети от 19 августа 1913 г.


"Довожу до Вашего сведения, что человек, о котором мне говорили, объявился 18 августа. Уже первая встреча показала, что мы имеем дело с неординарным человеком.. Несмотря на то, что он переселился из Кореи всего лишь полтора года назад, успел не только хорошо усвоить русский язык, но и поставил себе целью - обучать языку и других корейских переселенцев. Общителен, внушает доверие.

Сразу начал искать контакт с корейским обществом "Конопхве". Не исключено, что этот человек со временем может стать одним из лидеров корейского общества.

Его корейская речь - довольно грамотная, выдает уроженца Сеула и безусловное дворянское происхождение.

Последние два с половиной месяца провел, якобы, в экспедиции по изучению быта корейских переселенцев в качестве проводника и переводчика. В данный момент поселился в корейском квартале, в доме вдовы О Гын. Пользуясь протекцией начальника экспедиции, хлопочет о получении разрешения на открытие воскресной школы русского языка.


Агент Тень.


4. Донесение по агентурной сети от 19 сентября 1913 г.:


"...Таким образом, Он нашел убедительные доказательство того, что сторонники инсургентского направления общества "Конопхве" занимались насильственными поборами денег с корейцев для обеспечения движения "Ыйбен" и доложил об этом руководству общества. После бурного заседания активистов командир инсургентов Хон Бом Дин повез Его в отряд, который скрывался в таежном урочище. Каким-то образом Он сумел убедить бойцов вместо бесцельного времяпровождения заняться валкой леса. Как раз в это время Он встречался неоднократно, но каждый раз почему-то с большими предосторожностями, с инженером главных ремонтных доков г. Владивостока г-ном Артуховым. Где и как Он узнал этого уважаемого в городе человека - неизвестно.

Сам Он непосредственного участия в работе артели лесорубов не принимает, но его авторитет непререкаем. Два выпускника из его школы работают в артели и учат лесорубов русскому языку.

И последнее: девушка, о которой меня предупреждали, 17 сентября заходила в дом Артухова в тот самый момент, когда Он находился там. Вышла она через два часа с Ним. Они вместе совершили прогулку по городу. На другой день Он направился в гостиницу "Приморье", где встретился опять с ней, чтобы проводить ее до почтовой станции, откуда она отбыла в Хабаровск.


5. Копия письма мещанки Ли-Тарасевич Анастасии Павловны - 26 октября 1913 г.:


"Здравствуйте, г-н Канг Чоль!

Минул месяц с лишним, как мы познакомились. И, что скрывать, все это время я думала о нашей встрече, Ваших словах, мысленно спорила с Вами. Как-то заново пыталась переосмыслить свои убеждения и идеалы. Помните, я Вам говорила, что пережила немало горестных и унизительных моментов из-за своего азиатского происхождения. Быть все время одной - белой вороной, таким была и, казалось, будет моя доля. Вы своими словами перевернули все во мне - теперь я по-иному смотрю на те вещи, из-за которых страдала.

Вчера исполнился год, как умер мой отец, человек по-своему выдающийся. Мальчиком он попал в Россию в числе первых поселенцев, сумел получить образование и стать горным инженером. За заслуги перед отечеством был награжден орденом Владимира Ш степени, что дало ему право на потомственное дворянство. Высокий ум, деловая и энергичная натура сочетались в отце с болезненным тщеславием - он хотел быть принятым в среду русской аристократии. С этой целью он вторым браком женился на дочери русского дворянина. Она прожила с ним восемь лет, а потом исчезла. Я слышала, что она живет во Франции и, надеюсь, счастлива.

Мое образование - это смесь домашнего воспитания и нескольких классов женской гимназии. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, отец настоял, чтобы я вышла замуж за сына своего компаньона. Так я стала Тарасевич. Я говорила Вам, какое влияние оказал на меня мой муж, и где он сейчас находится. Его выбор жизненного пути поссорил наших родителей, что, в свою очередь, повлияло на дела компании. В итоге - смерть одного и помешательство второго. Но я полюбила своего мужа и люблю по-прежнему. И мое решение ехать к нему - остается неизменным.

До встречи с Вами я почти не общалась с корейцами. Так, изредка видела их, и всегда они вызывали во мне чувство стыда и неловкости за то, что я как-то причастна к ним. Теперь я понимаю всю ложность своих чувств. Вы пробудили во мне гордость за то, что во мне течет кровь древнейшего народа, история которого насчитывает пять тысячелетий.

Не знаю, когда мы свидимся, но ничто не помешает нам время от времени посылать о себе весточку. Вы мне теперь как брат.

Вашу просьбу насчет учебников я выполнила - посылка прибудет одновременно с письмом.

Зима в этом году обещает быть холодной - об этом много говорили на почтовых станциях. Берегите себя.


Ваша сестра - Анастасия."


6. Копия письма Ким Канг Чоля - 29 октября 1913 г.:

"Здравствуйте, Анастасия!

Не так часто мне доводилось в жизни получать письма и испытывать при этом удивительно приятное ощущение. Как будто произошла новая встреча - так явственно со страниц исходит знакомый голос со всеми интонациям. Надеюсь, что и мое письмо доставит Вам такое же удовольствие.

Спасибо за книги. Их количество соответствует списку - все они прибыли в целости и сохранности.

Россия - читающая страна и потому ее ожидает, на мой взгляд, большое будущее. А читающая потому, что люди здесь не зажаты острой нуждой, у большинства есть время и поразмышлять, и поспорить. Есть время и для такой напасти, как пьянство, но деловая атмосфера, пронизывающая все общество края в целом, не способствует распространению этой дурной привычке.

Корейцу тяжело в этой стране, прежде всего в силу иного склада воспитания, ума и характера. Но при многих различиях, есть одно удивительное сходство, которое примиряет эти два народа. Это самоуничижение. Не случайно у русских буква "ять" стоит на последнем месте. Корейцы о себе говорят в третьем лице. Но как часто поведение и истинное чувство человека различны. Уничижением тоже можно кичиться, и мы это часто наблюдаем в жизни. Так происходит переворот в сознании, бунт против иерархии, сословности.

Корейцы и русские воспитаны в обществе, которую цементирует сословность. Мы с вами ощущаем это лучше других и лучше других понимаем ее пагубность для развития личности.

Переселение корейцев в Россию - горькая участь обездоленных, но и надежда, и вера в лучшее будущее. Перемена привычной среды дает громадный толчок развитию сознания. Я встречался с корейцами, которых в полной мере можно назвать личностями - в грядущих событиях они сделают осознанный выбор и во многом определят успех или неудачу социальных перемен.

Своим письмом Вы вызвали во мне невольные воспоминания о матери. Я лишился ее в таком же возрасте, как и Вы, и потому хорошо помню и знаю, что это была удивительная женщина. Она получила образование в Европе, говорила на испанском и французском языках. Вернувшись в Корею, встретила и полюбила моего отца - человека тоже необычного. Оба они для меня - идеал взаимоотношения между мужчиной и женщиной, между гражданином и отчизной, между родителями и детьми.

Всей душой поддерживаю Ваше решение - последовать за мужем. В России уже были примеры подобной преданности и любви. Об этом мне рассказывала внучка декабриста.

Все Ваши наказы и поручения выполнены. На этом, позвольте, закончить письмо.


Искренне Ваш, Канг Чоль."


7. Донесение урядника Селиверстова - 14 ноября 1913 г :

"Настоящим докладываю, что вчера,13 ноября 1913 г., на вверенный мне участок - корейский лесоповал прибыли два человека. Они представились делегатами от ремонтных доков, одного зовут Ломовым, другого - Артюшиным. Когда они призвали корейцев-лесорубов присоединиться к бастующим рабочим, то азиаты долго не могли понять, чего от них хотят. Отставить работу, которая их кормит, мало того, сделать так, чтобы никто другой не смог работать - все это, видимо, было выше понимания корейцев. Они срочно отправили человека за неким соотечественником, которого зовут Ким Канг Чоль. Этот человек работает учителем в корейском поселке Владивостока, но имеет вес и влияние среди лесорубов. Он прибыл часа через четыре, выслушал делегатов дока и выступил перед лесорубами. Решение было воистину Соломоновым - лес рубить, но в доки не посылать..."


8. Вырезка из газеты "Квоноп синмун" - 17 ноября 1913 г. - о школе русского языка:

"Эта школа необычная - здесь учатся не дети, а взрослые. И изучают здесь корейцы не родной язык, а русский, без знания которого многие испытывают на чужбине большие неудобства.

Идея создания подобной школы давно занимала умы руководителей "Квонопхе". Но не было человека, который это осуществил бы практически. И вот он объявился. Это Ким Кванг Чоль, человек за короткое время хорошо овладевший русским языком и решивший передавать свои знания соотечественникам. Школа открылась 17 сентября и вот спустя три месяца производит свой первый выпуск. Из 16 человек, записавшихся тогда, только один бросил учебу, и то по причине переезда в село.

Комиссия отдела образования городской думы высоко оценила успехи слушателей школы - четверо из них награждены похвальными листами, дающими право преподавать в подобных школах русский язык. Так что теперь число групп слушателей увеличится в пять раз.

Выпуск состоялся, но каникул у учителей не будет. Новые группы уже набраны. Пожелаем им доброго здоровья и успехов в благородном деле!"


9. Донесение поручика Симакова - 5 декабря 1913 г.:


Начальнику


погранслужбы Приморья,


его пр-ву полковнику Шаталову К.И.


Рапорт


Ваше превосходительство!

Довожу до Вашего сведения, что 3 декабря с. г. при переходе русско-китайской границы в районе деревни Посьет задержан известный предводитель хунхузов Цин Бао. На допросе он признался, что в начале декабря он объявился в районе Владивостока с целью ограбления группы корейских лесорубов, поставляющих лес ремонтным докам. Но налет не получился - или кто-то предупредил лесорубов, или они очень хорошо организовали охрану, но факт, что 12 вооруженных берданками налетчиков потерпели полное фиаско от людей, которые действовали лишь топорами и кольями. При этом 6 хунхузов были убиты на месте, судьба троих неизвестна. Сам глава бандитов Цин Бао получил ранение ножом в грудь и чудом скрылся в лесу. Два уцелевших бандита несли его до самой границы.

На вопрос - откуда ему стало известно про лесорубов? - Цин Бао признался, что сведения он получил от одного корейца, который сказал, что у этих лесорубов очень хорошие заработки, что они деньги не тратят, так как собираются вернуться в Корею.

Смею сделать предположение, что мы имеем дело с замаскированным под лесорубов отрядом корейских инсургентов, который минувшим летом совершил рейд в Северную Корею. Посланный мной в лагерь лесорубов прапорщик Петров так и не смог узнать о судьбе отобранного у хунхузов оружия, среди которого был японский пулемет новейшего образца. Что дает повод еще раз говорить о подготовке корейцев к новому рейду в Корею.

Честь имею,


поручик Селиверстов."


10. Копия письма Ким Канг Чоля от 25 марта 1914 г.:


"Здравствуйте Игорь Владимирович и Наталья Кирилловна!

Давно не писал вам, и тому были веские причины. Два месяца я находился в Хабаровске, куда меня вызвал Липатов Вениамин Петрович. Собственно с ним я провел всего неделю, но это были незабываемые дни, наполненные беседами, подготовкой материалов для его книги о переселенцах Дальнего Востока. И я часто думал о вас, ведь именно благодаря вам судьба свела меня с этим замечательным человеком.

Добираясь до центра края - сначала на санях, а потом на поезде, я воочию убедился, как велика и необъятна Российская империя. И как мало она обустроена для цивилизованной жизни. Но люди, живущие на таких просторах, должны иметь широкую и смелую натуру. Не знаю, как в центральной России, но сибирские люди производят такое здоровое впечатление.

Незабываемые дни провел я в поезде. Сам поезд - это отдельная тема, я же коснусь пока лишь ощущения необъяснимого восторга и упоения от скорости передвижения в железном вагоне. От этого все казалось интересным - люди, обстановка, беседы. А угощения? Каких только угощений не было - и все вкусно, потому что приправлено особым аппетитом дороги! Даже обыкновенный кусок черного хлеба с солью.

Скоро, очень скоро железная дорога докатится до вас и дальше - до Владивостока. Даже представить невозможно, что за сутки можно преодолеть расстояние, которое на конях мы преодолевали за три с лишним недели.

Побывали мы с Вениамином Петрович и в краевом географическом обществе, и мне было очень приятно услышать о вас, Игорь Владимирович, теплые слова. О вас говорят, вас помнят, от вас ожидают новых экспедиций. Я бы, не задумываясь, пошел к вам работать кем угодно.

Побывали мы также на одном из заводов Хабаровска. Ужасны, конечно, условия труда, почти все делают вручную. Такой тяжелый физический труд объясняют малограмотностью русского рабочего, которому никак не доверишь дорогостоящие машины и станки. А может это просто истинный облик капитализма - ценой жесточайшей эксплуатации нажить капитал? А уже нажитой капитал будет работать на усовершенствование капиталистической системы? Или это наоборот приведет к распаду такого нечеловечески жестокого строя?

Мне трудно судить - я многого еще не видел, мало читал, плохо размышлял. Но всю дорогу меня не покидало чувство, что вокруг меня кипит и бурлит энергичная жизнь. И что я в гуще этой жизни!

Надеюсь, я не утомил вас своим бурным оптимизмом? Всего вам доброго,


искренне ваш Канг Чоль.


11. Записи Ли Донг Хви, корейского переселенца, одного из руководителей культурного общества "Конопхве", найденные при негласном обыске 28 апреля 1914 г. Перевод на русский осуществлен г-ном Устиновым:

"...Это уже второе заседание, посвященное вопросу рейда в Корею. Тогда в марте командир Хон не смог выполнить положительного решения по той простой причине, что отряд не подчинился его приказам и потребовал, чтобы во главе них стал Ким Канг Чоль.

Ким Канг Чоль. Этот человек сразу понравился мне. Немногословен, внимателен, образован. Внушает доверие. Из тех, кто без лишних слов спешит на помощь людям. Не случайно "ыйбеновцы" прониклись к нему такой верой.

О нем известно немного. Дворянин и офицер, оставшийся не у дел после роспуска корейской армии. Воевал непродолжительное время с японскими оккупантами на севере Кореи, потерял всех своих сподвижников и очутился в России. Так что свидетелей его деяний нет. За полтора года освоил русский язык (удивительно короткий срок!) и начал преподавать его соотечественникам. О его школе сегодня знают все корейцы Владивостока.

Заседание открыл председатель Кан и сразу дал слово командиру Хону. Тот кратко проинформировал о положение в Корее. Сведения эти поступали по различным каналам и содержали, в основном, факты жестокого обращения японцев с корейцами.

Затем он перешел к существу вопроса. Прошлогодний отряд насчитывал 34 человека, когда вернулся из Кореи. По тем или иным причинам из него выпали 7 человек. Остальные благополучно перезимовали в лагере лесорубов, занимаясь заготовкой бревен и воинскими упражнениями. Имея такой костяк, отряд можно увеличить до полусотни человек, поскольку есть желающие. Но весь вопрос в том, что бойцы попали под влияние Ким Канг Чоля, который, выдавая себя за патриота, тем не менее, выступает против рейда в Корею.

Председатель: Не будем сразу возводить напраслину, давайте выслушаем господина Ким Канг Чоля.

Ким Канг Чоль: Будучи в Хабаровске мне довелось познакомиться с теми публикациями, которые так или иначе были посвящены корейской теме. Из них видно, что в Корее сейчас многое преобразовывается, идет процесс капитализации. Растет число средней буржуазии, которая пока занята лишь одним - нажить деньги. Каких-то противостояний между японцами и корейцами нет, движение "ыйбен" в самой Корее окончательно заглохло. В то же время многие крестьяне разоряются, уходят в города или ищут счастье на чужбине. Так вот, в прошлом году пограничные посты Приморья зафиксировали 1648 корейцев - цифра самая высокая за все годы переселения. Подавляющая часть переселенцев - крестьяне. Они перебираются в Россию не ради вооруженной борьбы с японцами, а ради поиска элементарного куска хлеба и крова. Повернуть этих людей назад с оружием в руках, сами понимаете, нет никакой возможности. Но даже если была бы такая возможность, лично я не стал бы этого делать. Никто их в Корее не поддержит. Местные крестьяне, откровенно говоря, не жалуют отрядов, совершающих рейды из-за рубежи. Потому что потом они подвергаются полицейским репрессиям.

Есть еще один момент, почему я против вооруженных рейдов в Корею. Нельзя жить в стране и игнорировать ее государственные интересы. А они в настоящий момент таковы, что Россия нуждается в нормальных отношениях с Японией. И потому она требует от переселенцев прекратить те действия, которые могут привести к российско-японским конфликтам. Конечно, многие русские, в том числе и довольно влиятельные лица, с сочувствием относятся к чаяниям корейцев, но интересы государства они ставят выше. Своими непродуманными действиями мы можем вызвать негативное отношение со стороны властей.

Его выступление не оставило никого равнодушным. Одних оно повергло в изумление, других - в раздумье, а третьих - в ярость. Канг Чоля стали обвинять в трусости, предательстве и непатриотичности. На что он ответил так: Не вам обвинять меня в трусости, потому что посылать людей на смерть - не такая уж великая храбрость. И предателем меня вы называть не имеете право, потому что предавать можно то, что тебе доверили, то, что тебе дорого. И последнее, для меня патриотизм - это когда ты помогаешь родине, соотечественникам, просто людям, которые рядом и нуждаются в твоей помощи. Если я послушаюсь вас, то окажусь трусом, потому что не решился отстоять свое мнение, предателем по отношению к тем лучшим сынам Кореи, которых вы хотите принести в жертву ради своих нереальных целей. Вас большинство, но я вам не подчинюсь и сделаю все, чтобы отряд не последовал вашему призыву.

Когда командир Хон спросил: Неужели вы хотите, чтобы ребята вели вот такую рабскую жизнь в бараках, вместо того, чтобы сражаться за свободу родины? Канг Чоль ответил: А вы их сами спросите у них. Да, сегодня у них тяжелая жизнь, потому что они не знают языка, у них нет нормальной работы, паспортов. Но пройдет совсем немного времени, как все нормализуется. И каждый из них познает свое счастье. И если такая мирная жизни их не устроит, если они захотят с оружием в руках вернуться на родину, тогда отряды инсургентов возникнут сами собой.

Я тоже решил задать ему вопрос, который мучил меня: Разве наша главная цель не освобождение Кореи? Если корейцы обустроятся в России, найдут здесь благополучие и сытость, то они надолго забудут свою родину. Лишения и страдания преобразуют человека, революционизируют его сознание и мысль. И тогда он примыкает к тем, кто готов преобразовать этот мир, строй, общество, систему. Разве не так?

Его ответ: Да, корейские переселенцы сегодня - одна из самых бесправных и жестоко эксплуатируемых общественных групп России, и потому их интересы тесно переплетаются с интересами российского пролетариата и крестьянства, борющихся за свои права. Но искусственно желать лишений и страданий, чтобы прогрессировать сознание - такое могут придумать только изверги. Долг каждого образованного корейца - помогать своим соотечественникам. И общество "Конопхве" должно считать это направление своей деятельности важнейшим. Сейчас в России есть социалистические и демократические партии и движения, ставящие своей главной задачей - борьбу за освобождение страны от самодержавия, за установление республики, за конституционный строй. Мы стали частицей России и не можем быть в стороне от исторических процессов.

Завотделом Сонг: Эта страна никогда не станет для нас родиной. Русские никогда не признают нас равными, мы для них всегда будем гражданами второго сорта.

На это Ким Канг Чоль сказал: Смотря, какие русские. Умные и образованные нас признают, а с глупого какой спрос. Если бы в Корее появились русские-переселенцы, то, как вы думаете, их сразу признали бы равными?

Ответом был общий смех, оживление. Посыпались шутки, воспоминания. Казалось, заседание кончится на мажорной ноте. Но не тут-то было.

Председатель Кан: В наших рядах уже есть один деятель, подверженный социалистическим идеям (ясно, что это камешки в мой огород). И вот появился второй. Разве непонятно, почему он отговаривает от рейда, от цели, которой мы все живем? А чтобы заманить на путь классовой борьбы между богатыми и бедными. А это трясина, а не путь. Ибо вечно будут богатые и бедные, вечно между ними будет антагонизм. Классовая борьба, революция - вот что прельщает нашего новичка. Вспомните его выступление на совете актива, на общем собрании членов общества? Поэтому я считаю, что этому человеку нет места в нашем обществе. Я хочу поставить этот вопрос на голосование.

Ким Канг Чоль: Подождите. Не надо голосования. Я сам выхожу из общества. Но это не значит, что я не буду помогать соотечественникам, защищать и учить их русскому языку. И еще небольшой совет - не посылайте больше делегатов в отряд агитировать за рейд. Их всех будут задерживать, и заставлять срубить по десять деревьев. А сейчас с вашего позволения хочу удалиться с этого заседания.

С уходом Ким Канг Чоля заседание тут же прекратилось. Никто даже не поставил вопроса о рейде.

Я чувствую, что судьба меня обязательно сведет с этим молодым человеком. У нас с ним много общего во взглядах и стремлениях. А главное - на понимание роли корейцев-переселенцев в грядущей судьбе края.


12. Протокол о задержании Ким Канг Чоля в типографии 2 - 6 июля 1914 г.:

"Согласно санкции, выданной обер-прокурором города, мной, подпоручиком Сергеевым, производился обыск типографии 2. Во время обыска в помещении находилось три посетителя, которых мы попросили оставаться на местах. Двое были русскими, а третий - азиатом по наружности. В руках у него был сверток. Он и бросился бежать, когда мы начали проверку документов у посетителей. Бросившись в соседнюю комнату, он стремительно выбрался из полуподвального помещения через окно. Стоявшие снаружи жандармы Федотов и Ямщиков погнались, за ним, но им помешал некий гражданин, который встал на их пути и своей неуклюжестью не дал продолжать погоню. Хотя этот гражданин утверждает, что все получилось случайно, некоторые факты заставляют задуматься.

1. Случайный прохожий тоже оказался лицом азиатской наружности, а точнее корейцем. Зовут его Ким Кванг Чоль, живет во Владивостоке, имеет русский паспорт.

2. Жандармы, хотя и не категорически, но все же утверждают, что этот гражданин специально затруднил погоню, оказываясь на пути то одного, то другого.

Между тем, хочу отметить, что убежавший азиат, согласно устному рапорту агента по наружному наблюдению вошел в типографию первым, и свертка у него в руках не было. Хозяин же типографии и рабочие утверждают, что сверток был.

Ким Канг Чоль и двое других посетителей типографии допрошены и отпущены с наказом, что могут в любой момент быть вызваны в жандармское управление для дачи показаний".


13. Из донесения горничной Артухова В.В. - 25 июля:

"А третьего дня хозяина посетил молодой кореец, которого В.В. зовет господином Кимом и который всегда приходит поздно вечером. Сначала они беседовали в кабинете, а потом перешли в столовую, где был накрыт ужин. Как я поняла, гость уезжал на фронт, причем не без влияния хозяина, который дважды повторил такую фразу: Нам нужны люди, знающие военное дело. Считайте, что мы специально посылаем вас - учиться военному делу. Они сидели довольно долго и говорили о будущей революции, классовой борьбе, о какой-то гегемонии пролетариата, судьбе корейцев-переселенцев и т.п.".


3. Вырезка из статьи газеты "Квоноп синмун" - "Обращение корейцев, добровольно записавшихся в русскую армию для участия в войне - 2 августа 1914 г.":

"Уважаемые соотечественники!

Выступить в газете нас побудило не тщеславное чувство людей, возомнивших себя героями. Да, мы записались добровольцами в действующую армию и не видим в этом ничего особенного. Но есть немало соотечественников, которые спрашивают - зачем вы это делаете? Или принимаются отговаривать. Вот им и хотим ответить через газету, что мы являемся гражданами России, а священный долг каждого гражданина - встать на защиту отечества в минуту опасности.

Конечно, у нас есть отцы и матери, братья и сестры, другие близкие родственники. Им будет тяжело, если кто-то из нас не вернется. Но им не будет стыдно за нас, никто не упрекнет их за то, что их сыновья укрывались от воинского долга. А мы будем исполнять солдатскую службу так, как подобает.


Солдаты-добровольцы:


Ан Герасим, Бягай Платон, Дон Сергей,


Ким Андрей, Ким Константин (Канг Чоль),


Ким Серафим, Лигай Семен, Нигай Петр,


Огай Тимофей, Тигай Трофим".


В связи с отъездом объекта в действующую армию дело Ким Канг Чоля направить в архив.


Поручик Сергеев.


## Глава 41


- Рядовой Ким, выйти из строя!

- Слушаюсь, ваше благородие!

Канг Чоль тронул плечо впереди стоящего солдата: тот сделал два шага - прямо и вправо, чтобы уступить дорогу. Прапорщик Смирнов внимательно следил за выходом из строя новобранца и, видимо, остался доволен, поскольку не последовала осточертевшая за последний месяц команда: "Ат-ставить! Повторить команду!".

- Рядовой Ким, вы до конца учебы поступаете в распоряжение унтер-офицера Веретенникова. Взвод, направо! Шагом марш!

Взвод в две шеренги промаршировал мимо Канг Чоля. Многие сочувственно улыбались ему.

Унтер-офицер Веретенников преподавал в учебном полку будущим разведчикам приемы рукопашного боя с оружием и без оного. Взвод Канг Чоля надолго запомнил первое занятие по этим самым приемам.

Они выстроились в две шеренги перед зеленой лужайкой, середка которой была вытоптана. Только что молодые солдаты кололи штыками соломенные чучела, преодолевали полосу препятствий, так что были разгорячены донельзя. И тут перед ними предстал неказистый унтер-офицер. Он прошел туда-сюда, окидывая строй оценивающим взглядом, а потом вызвал правофлангового Петрова. У Петрова - рост под два метра, плечи - косая сажень. Он и так-то мог, кого угодно шутя прихлопнуть, а тут ему унтер еще дает в руки трехлинейку с примкнутым штыком и приказывает: "Нападай!"

Петров чуточку растерялся. Но раз дали команду, он и пошел на безоружного унтера, опустив штык к земле. Но не успел он сделать и трех шагов, как Веретенников стремительно бросился ему навстречу и вцепился за винтовку. Резкое крутящееся движение, и оружие оказалось вырванным из рук солдата-гиганта. Петров запоздало кинулся к противнику и тут же замер: штык уперся ему прямо в грудь.

Строй ахнул.

- Показываю еще раз, - весело объявил унтер-офицер. - Рядовой, возьмите снова винтовку!.. Нападай!

На этот раз Петров пошел уверенней, крепко стиснув в своих лапищах оружие. И снова Веретенников увернулся от острия штыка и со всего размаху прыгнул на солдата, используя винтовку как перекладину, а свои кривоватые ноги как путы. Ими он оплел толстые икры противника. Петров рухнул как подкошенный: винтовка снова оказалась в руках ловкого унтера, и штык вновь уперся в грудь.

- Кто желает сразиться со мной? - спросил Веретенников. Его острый взгляд прошелся по шеренге солдат и остановился на Канг Чоле. - Эскимос?

- Нет, кореец.

- Кореец? - удивился унтер-офицер. - Не одну сотню солдат мимо себя пропустил, а корейца впервые встречаю. Чем силен, кореец? Борьба, джиу-джитсу?

- Тхеквондо, - сказал Канг Чоль. - Похоже на джиу-джитсу...

- Выходи, - велел унтер-офицер. - А теперь представь, что я вражеский солдат, которого ты должен взять в качестве языка. Нападай!

Дав такую команду, Веретенников вытащил из кармана воображаемый портсигар, а из него - воображаемую сигарету и сделал вид, будто закуривает. А сам искоса следил за приближением Канг Чоля.

Канг Чоль ясно понимал трудность поставленной задачи - на любое его действие последует ответная атака. Что это будет? Удастся предугадать - возможно, и удастся победить. Поэтому для начала сделал угрожающий наскок. О-па!

Унтер-офицер тут же нырнул вниз, пытаясь схватить за ноги противника. Но его пальцы лишь ощутили пустоту. В последний момент Канг Чоль перепрыгнул через противника.

Веретенников быстро вскочил на ноги и только обернулся, как ощутил мощный удар в грудь, который поверг его на землю. Не успел он опомниться, как Канг Чоль прижал его и заломил руки назад.

Взвод, следивший за схваткой затаив дыхание, разразился криками восхищения. Такой же, как и они, новобранец, только что на их глазах уложил инструктора рукопашного боя, самого Веретенникова! И как? Одним ударом ноги - утверждали потом все.

Сам Веретенников, человек, умеющий признавать поражение и анализировать его, восстановил картину боя и понял свою ошибку. Ложным выпадом кореец заставил его предпринять атаку, которая не могла стать эффективной, поскольку уже была предугадана. Противник перепрыгнул через него и ускользнул из поля зрения. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно для поражения. Пока Веретенников выходил на исходную позицию, ему уже был уготован удар, решивший исход боя.

В течение месяца они еще дважды сходились на лужайке. Разыгрывали рукопашный бой с винтовкам и, чтобы поглазеть на это великолепное зрелище, сбежался, чуть ли не весь учебный полк. Победитель так и не был установлен, поскольку схватку, длившуюся двадцать с лишним минут, остановил сам помощник командира полка.

В другой раз они демонстрировали нападение с кинжалом и отражение, меняясь поочередно в ролях. Все думали, что они показывают хорошо отрепетированное занятие, не зная, что соперники нападали и защищались по-настоящему. Правда, схватка была не смертельная, и это было единственным правилом.

И вот этот Веретенников теперь вытребовал себе Канг Чоля и хочет отыграться. Так думали многие во взводе и потому сочувственно смотрели на сослуживца.

Когда на призывном пункте обнаженный Канг Чоль предстал перед воинской комиссией, председатель - пожилой штабс-капитан одобрительно хлопнул новобранца по плечу и объявил:

- Записать его в разведку...

Из-за этого решения Канг Чоль оказался в учебном полку. До Перми, правда, все новобранцы из Владивостока ехали в одном эшелоне, а потом их начали растаскивать в разные стороны. Из группы корейцев его отделили первым, заставив почувствовать острое одиночество. Но это чувство быстро прошло: все новобранцы на первых порах одиноки и потому каждый старается быстрее обзавестись знакомыми и друзьями.

Солдат в учебный взвод разведки подобрали не только крепких, но и грамотных. Их учили ориентироваться на местности по карте и компасу, стрелять из разных видов стрелкового оружия, обезвреживать и самим устанавливать мины, разбираться в знаках различия немецкой армии и многим другим вещам, что могло пригодиться в тылу у врага. Особое значение придавали физическому обучению. Почти через день они совершали многокилометровые марш-броски с полной боевой выкладкой. Что же касается полосы препятствий, то каждый будущий разведчик преодолевал его дважды в день - утром и вечером. Как ни было тяжело, но к этому привыкли. И вот теперь оставшиеся две недели Канг Чоль будет в распоряжении унтер-офицера Веретенникова.

Он сам пришел за ним в казарму, одетый в свежую гимнастерку и хромовые сапоги. На голове была полевая фуражка.

- Здравствуй, рядовой Ким!

- Здравия желаю, господин унтер-офицер! - бойко ответил Канг Чоль.

Веретенников улыбнулся и протянул руку.

- Ты с какого года, Ким?

- С девяностого, господин унтер...

- Да хватит тебе тараторить, - прервал его Веретенников. - Когда мы вдвоем, зови меня Алексеем Степановичем. Все-таки я на десять лет старше тебя, браток.

- Не может быть, - поразился Канг Чоль. - Я думал, вам от силы двадцать восемь - тридцать...

- Белобрысый я, поэтому вид такой молодой. А ведь мне довелось и в русско-японской поучаствовать. Вот там-то я и заинтересовался рукопашным боем. Понимаешь, какая петрушка, японского солдата ну никак не сравнить с русским. Что рост, что вес. Не случайно ведь все считали, что шапками закидаем самураев. Ан не вышло. Бесстрашен оказался японский солдат, потому как хорошо обучен. Особенно это было заметно по рукопашному бою. Сколько наших солдат полегло из-за незнания приемов. Я тоже был ранен штык-ножом в живот, полгода валялся в госпитале, чудом выжил. И дал себе слово - научиться драться не хуже самураев и других научить. Вот пособие задумал...

Алексей Степанович достал из-за пазухи толстую тетрадь и протянул Канг Чолю. На обложке было написано - "Азы рукопашного боя". Каждый эпизод был проиллюстрирован рисунком.

- Все, что здесь написано, перенято у многих бойцов. Вот, скажем, выходцы из севера - ханты-мансийцы, эскимосы - прекрасные борцы. Опять же, метко бросают аркан. Кавказцы ножи хорошо метают. Есть русские - очень умело дерутся на кулаках. А вот у тебя - очень необычный удар ногой, я такого еще не встречал. Хочу научиться у тебя этому приему и кое-чему еще. Если, конечно, захочешь показать.

- А мои сослуживцы думают, что вы решили из меня кашу-машу сделать, - улыбнулся Канг Чоль. - Покажу все, что умею, и сам поучусь у вас.

- Вот и прекрасно!

Две недели они не расставались с утра до вечера. Канг Чоль ассистировал Веретенникову на показательных занятиях, выступал спаринг-партнером. И проводил за день по двадцать - тридцать боев. К вечеру еле добирался до своей койки.

Ближе к окончанию учебного полка Веретенников как-то спросил молодого напарника - нет ли, мол, у того желания остаться в "учебке" в качестве инструктора.

- Если бы я попал сюда с фронта, может, и было бы желание, - сказал Канг Чоль. - А так, хочется испытать себя в настоящем бою.

- Хорошо тебя понимаю, - кивнул Алексей Степанович. - Верю, из тебя выйдет хороший разведчик. Ты человек отважный, но помни, что осторожность никогда не помешает.

В начале сентября состоялся выпуск из учебного полка. В составе группы из тридцати новоиспеченных фельдфебелей Канг Чоль был направлен на фронт в 12 пехотную дивизию, действующую под Гомелем.

Как ни странно, Канг Чоль впоследствии никак не мог подробно вспомнить, как они добирались до фронта. Крупные мазки были - станции, набитые товарняком, солдатами и беженцами, очереди за кипятком и хлебом, взорванный мост и долгая стоянка перед ним. А вот детали - выпали из памяти. Произошло это, скорее всего, из-за того, что сознание все время было сфокусировано на главном - встрече с фронтом.

Где и когда в уши ворвался гул канонады, Канг Чоль тоже не помнил: он воспринял его как само собой разумеющийся атрибут войны, но в какой-то момент он прислушался и ужаснулся. Если такой гул издали, то каков он вблизи?

На станции их разыскал капитан с уставшим лицом и повел в пешем порядке в сторону передовой.

Во дворе большой помещичьей усадьбы, где располагался штаб дивизии, группа долго ждала, пока ее не разделили, и меньшая часть, в которой был и Канг Чоль, не двинулась дальше, ведомая уже прапорщиком. В штабе полка тоже не спешили. А день уже клонился к вечеру, в животах у всех урчало от голода. Наконец их построили, снова ждали пока из саманной хаты не вышли господа офицеры. Каждый по бумажке выкликал одного, а то и двух новичков.

Канг Чоля выкликнул рослый подпоручик с папироской в зубах. От него веяло смесью водочного перегара, табака, пота и одеколона.

- Фельдфебель Ким, что за странная фамилия? Ты что, чукча?

- Никак нет, ваше благородие. Кореец.

- А-а, так ты из Приморья. Наш полковой командир как раз оттуда, рассказывал про вашего брата. А теперь, слушай сюда. Ты попал во взвод полковой разведки. Мой взвод. Моя фамилия - Колбин. Не знаю, чему тебя учили в учебном полку, но если ты не подойдешь моим орлам, будешь отправлен в обычную пехтуру. Понял? А теперь - прошу за мной...

Следуя за поручиком по узкому ходу сообщений, Канг Чоль вдруг поймал себя на мысли, что все происходящее абсолютно нереально. Темнеющее небо время от времени озарялось сполохами - то ли молнии, то ли вспышки орудий. Где-то там враг - пока лишь символический, поскольку нет к нему ни ненависти, ни злобы. Гул канонады, который можно спокойно принять за громовое громыхание. В него вплетаются пулеметные очереди, так похожие на та-та-такание дятла в гулком лесу.

Наконец, нырнули в блиндаж. Две коптилки скудно освещали нутро земляного жилья, состоящего в основном из двух рядов нар, махорочного дыма и сиплого кашля.

- Старший унтер-офицер Никитин, - позвал поручик и, получив ответ, велел: - Прими новичка, фельдфебеля Кима. Накорми, напои и уложи спать. А завтра посмотрим, кого нам прислали.

- Слушаюсь, ваше благородие!

Канг Чоля усадили за небольшой столик, и вскоре перед ним появился котелок, наполненный каким-то варевом, и ломоть хлеба. При свете коптилки лицо Никитина не вырисовывается отчетливо, но по голосу видать, что это веселый человек.

- Вот, попробуй шнапс. Это немецкая водка, - сказал он и протянул железную кружку, плеснув туда жидкость из фляги.

Канг Чоль безропотно выпил пахнущий лекарством шнапс и принялся за холодные щи, которые оказались неожиданно очень вкусными. Неожиданно его ложка подцепила что-то: это оказался добрый кусок мяса, который тут же был умят за милую душу.

Глаза у новичка слипались. Никитин это видел и, как только тот отставил ложку, сказал:

- Падай на любое свободное место.

Уже засыпая, Канг Чоль почувствовал, как кто-то заботливо укрывает его шинелью. Под утро он проснулся из-за того, что кто-то навалился на него и чертыхнулся. Какое-то движение происходило в блиндаже, но вскоре все стихло, и снова сон охватил всех.

За поздним завтраком, уплетая пшенную кашу, Канг Чоль разглядел будущих сослуживцев. Их было всего девятеро, что вызывало удивление, поскольку два блиндажа, оборудованные рядышком, были рассчитаны явно на большее число солдат.

- Дежурят на постах, - пояснил Никитин. - Скоро и сам пойдешь.

С утра Никитин показал расположение взвода и кратко рассказал о боевой ситуации.

- Странное затишье творится на нашем участке. И это очень удивляет отцов-командиров. Они требуют быстрее доставить им "языка" и непременно офицера. Как будто они валяются под каждым кустом пьяные и нас дожидаются, - унтер-офицер засмеялся. Он действительно оказался веселым человеком - улыбка то и дело оживляла его смуглое лицо. - Линию фронта на позиции полка перейти очень трудно. Немцы понастроили огневые точки, а местность, сам видел, как голый зад. Все простреливается насквозь. Но ничего, наш взводный что-нибудь да придумает. Лихой разведчик!

В его словах сквозило неподдельное восхищение.

- Вот что, Ким, надо бы тебе, конечно, дать время освоиться, а потом драть шкуру. Но, извини, нету времени. Сразу принимай второе отделение и доказывай, что не лыком шит. Ребята по-разному примут тебя, все-таки их командир - лихой был унтер Сизов. Василий Сизов, вечная ему память, В тыл к немцам ходил восемь раз, а на девятом не уберегся. Четверо их было, лишь один вернулся.

После завтрака Канг Чоль знакомился со своим отделением. По списку их было семеро, но в данный момент присутствовали лишь трое - остальные дежурили на постах.

- Рядовой Корзухин...

- Рядовой Балабин...

- Рядовой Кормилин...

Скоре всего со сна солдаты кажутся такими юными - припухлые губы, созерцательные глаза. Только у Корзухина по краям рта прочерчиваются жесткие складки - следы ужаса и смерти. Он на фронте чуть ли не с первых дней войны, так что многое повидал.

- В рукопашную сходился с немцем, Корзухин? - спросил Канг Чоль.

- Было дело. Весной ходили в разведку, мы тогда на Западной Двине стояли, и на обратном пути напоролись на патруль. Их двое, а нас - трое. Одного-то наш отделенный взял на себя, а я с Ивановым, он потом погиб от шрапнели, схватились со вторым. Ох, и здоровый гад оказался. Так и скрутил бы нас обоих, если бы его не заколол унтер...

- А я еще не ходил за языком, - признался Кормилин. - Как подумаю, что кого-то надо ножом, так сердце холодит.

- Сумеешь, - усмехнулся Корзухин. - Когда он - тебя, или ты - его... сумеешь. Был такой у нас Жмакин, раньше в цирке работал. Вот кто ножи метал! Жаль, после ранения в какую-то тыловую часть отправили.

За беседой время летело незаметно. Перед обедом пришел поручик Колбин.

- Ну, Никитин, познакомился с корейцем? Как он тебе?

- Языка еще не показал, - то ли в шутку, то ли всерьез ответил унтер-офицер.

- А знаешь, что в его рекомендациях написано? Что он - инструктор рукопашного боя. Это действительно так, унтер-офицер Ким?

- Так точно, господин поручик, - ответил Канг Чоль.

Поручик внимательно посмотрел на него.

- Хорошо, проверим на деле. А теперь, слушайте сюда. Через четыре дня пойдем на поиск языка. Как думаете - почему через четыре дня?

- Подготовка? - спросил Никитин

- Нет. Думайте! - велел Колбин и глянул на небо. - Ответ там.

- Луна, - догадался Канг Чоль. - Маленькая будет.

- Верно, - улыбнулся офицер и стал рисовать веточкой на земле. - Вот - расположение немецких окопов и огневых точек. Их - шесть. Каждый имеет свой сектор обстрела. Наш маршрут - пройти по дну мелкой речки вот до сюда, здесь поверху поползем в эту сторону, вот тут повернем налево. Самое опасное место - здесь, вот эта огневая точка полностью простреливает участок. Поэтому в определенное время его накроет артиллерия. Воспользовавшись моментом, мы преодолеваем опасный участок, уходим влево и заходим в тыл этой самой огневой точки. Там ловим языка и назад до речки.

- Сколько будет людей в группе? - спросил Никитин.

- Семеро. Старшим сам пойду. Так что подбирай людей. Вы что-то тоже хотите спросить, фельдфебель Ким?

- А что собой представляет огневая точка?

- Тот же блиндаж только без нар. А зачем тебе это?

- Хочу заранее представить место столкновения...

- Гм, может блиндаж будет разворочен снарядами, а может... Что ж, попробуем организовать занятие по захвату огневой точки. Итак, Никитин, люди должны быть готовы к выступлению через четыре дня ровно в девятнадцать ноль-ноль.

- Слушаюсь, господин поручик.

Ночью Канг Чоль вместе с Никитиным участвовал в смене наблюдателей. До передовых позиций было метров триста, их преодолели быстрым шагом. Причем, два разведчика все время шли впереди.

Пехотинцы встречали их как старых знакомых. Поскольку еще не было поздно, окопы были полны народу.

Разведчики поделились на две группы: одна - пошла налево, другая - вправо. Никитин время от времени давал пояснения.

- Отсюда до немцев метров восемьсот. Вот так прямо как раз находится та речка, о которой говорил господин поручик. Рядовой Вохринцев, как прошло наблюдение?

Из темноты выдвинулся широкоплечий крепыш.

- Людей в немецких окопах поубавилось заметно. Долговязого фрица в очках так и не видел за целый день. Зато в прилеске начали рубить деревья. Никак новую огневую точку ладят.

- Так, так, это интересно, - проговорил Никитин.

Они посетили еще три наблюдательных поста. И везде докладывали об уменьшении числа солдат во вражеских окопах.

- Что-то затевают фрицы, - сделал вывод Никитин. - Но над этим пусть голову ломают командиры. Для нас важно добыть языка.

Вернулись глубоко за полночь. Уже засыпая, Канг Чоль невольно удивился тому, как он быстро привык к блиндажу - его звукам, запаху и обстановке. А ведь всего прошло полторы суток.


Поручик Колбин оглядел сидящих перед ним разведчиков. Их было семеро: шестеро пойдут сегодня ночью в разведку, а седьмой - унтер-офицер Ким, чье участие было под вопросом. Против него то, что он еще не нюхал пороху. За него - три дня, что он занимался с разведчиками - учил их рукопашному бою. И те от него в восторге. Сам Колбин тоже наблюдал за действиями инструктора и был поражен эффективностью приемов отражения и нападения с оружием и без. И тогда же офицер подумал, что молодого унтера следует взять с собой.

- Все присутствующие здесь идут сегодня ночью в поиск. Да, да, и унтер-офицер Ким тоже. Форма одежды - телогрейки. Оружие - карабины, револьверы и ножи. Сухой паек на сутки. Никитин, проверите экипировку лично. Чтобы ничего не гремело и не звенело. Общий сбор - в восемнадцать ноль-ноль. Вопросы есть? Все свободны.

Канг Чоль подошел к поручику.

- Разрешите обратиться, ваше благородие?

- Разрешаю.

- Мне солдаты сказали, что у вас есть трофейный немецкий палаш?

- Да, валяется где-то...

- Не могли бы вы его дать мне на время поиска?

- Могу, но зачем он тебе. Будет только путаться под ногами.

- Не будет, ваше благородие. А в ближнем бою нет оружия лучше.

- Хорошо, пришлю тебе с денщиком.

...Ровно в восемнадцать ноль-ноль разведчики выстроились на небольшой полянке, окруженной высоким орешником. Поручик Колбин лично проверял экипировку.

- Всем попрыгать на месте. Начали! Раз-два, раз-два... Рядовой Кормилин, сними с пояса флягу. А у тебя, - офицер обратился к Вохринцеву, - что-то звенит в карманах... А теперь, всем повернуться кругом. Кру-гом!

Колбин остановился позади Канг Чоля.

- И как вы будете вытаскивать саблю из-за спины?

- Разрешите показать, господин поручик?

- Да, да, покажи, голубчик...

Канг Чоль сделал несколько шагов вперед и оказался рядом с кустом орешины. Резко закинул обе руки за плечи и с неожиданным проворством выхватил из-за спины палаш. Жик, жик... Еще не окончился жуткий свист, а Канг Чоль, обернувшись кругом, застыл в боевой стойке. И только тут сзади него две ветви с шелестом упали на землю.

Увиденное настолько поразило разведчиков, что строй замер на некоторое время.

- Прямо как... в цирке, - усмехнулся Колбин. - Посмотрим, каково это в настоящем бою. Итак, объясняю общую задачу. Броском преодолеваем фронтовую полосу до оврага. Далее - ползком. Когда вплотную приблизимся к немцам, четыре орудия начнут бить по немецкой огневой точке номер два. Как только артобстрел окончится, мы снова делаем бросок. В сторону этой самой огневой точки. В плен никого не брать. Там будем ждать новую смену. Захватываем только офицера. Возвращаемся тем же маршрутом. Задача ясна?.. Тогда начинаем. Рядовые Вохринцев и Кормилин - в авангард. Впереди основной группы - Ким. Я иду посередине. Никитин, будешь замыкающим. Вперед!

Шли легко, стараясь ступать след в след впереди идущего. Такая ходьба сосредотачивает, отвлекает от излишней напряженности. Но чувства все равно так обострены, что ни одно ощущение, ни одна мысль не проскакивает бесследно.

Песчаная белорусская земля была пружинистой. Разнотравья особенного нет. Чего много - так это брусники, от которой пучит в желудке да рот в синьке. И грибов - тьма.

Но лес здешний для Дальнего Востока - перелесок. Ни тебе могучих кедрачей, ни платанов каштановых. Сосны кривоватые, да орешник. Совсем мирный и спокойный лес. В нем, наверное, хорошо просто так бродить. Ни зверей опасных, ни чащоб страшных.

Даже война не ощущается. Трудно представить, что вон за тем кустарником может прятаться в засаде враг, чтобы встретить тебя выстрелом в упор. И тогда миг беспечности обернется вечностью смерти. Такая кончина возможно и легка, но Канг Чоль хотел бы все-таки встретить свою смерть лицом к лицу. И потому он не допустит беспечности в делах, где любая оплошность может обернуться гибелью товарищей или собственной гибелью.

В окопах - небольшой перекур.

Быстро начало смеркаться. Вот это сумеречное время, когда глаза еще не привыкли к переходу от дня к ночи, решил использовать Колбин для преодоления фронтовой полосы.

- Бегом марш до ручья! - скомандовал он, и группа бесшумной цепочкой устремилась в сторону немецких окоп.

Сколько времени они бежали так, Канг Чоль не знал. Лишь оказавшись в низенькой лощинке, по дну которого протекал мелкий ручей, он заметил, что весь взмок. Как оказывается тяжело - бежать и думать, что вот-вот по тебе начнут стрелять.

Расчет офицера оказался пока верен. Дальше двинулись ползком, используя небольшой овражек, который образовал ручей весной. Сам Колбин полз первым, и это вызывало уважение. За ним - Канг Чоль. От сапог поручика исходил запах кожи, и этот запах служил ориентиром для интервала.

Проползли метров сто пятьдесят, как сзади них началась орудийная пальба. Снаряды со свистом проносились над ними, но все равно ощущение было такое, что стреляют по ним. Канг Чоль тесно прижался к земле, которая вздрагивала от близких разрывов. Боже, как это страшно - беспомощно лежать под разрывами. В любую секунду снаряд может разорвать тебя на куски, и ты ничего не можешь сделать. Все в воле случая, в воле всевышнего. О боже, не дай умереть такой смертью...

Не успел Канг Чоль промолвить эту фразу, как услышал команду Колбина: "Вперед, за мной!". Нет, он не ослышался, вот офицер вскочил на ноги и побежал. Надо спешить за ним!

Впереди еще рвались снаряды, а группа бежала туда, в огонь и дым, чтобы вслед за разрывами оказаться в безопасной зоне.

Орудийная стрельба прекратилась.

- Всем лежать на месте, - скомандовал Колбин. - Ким и Вохринцев за мной!

Они спустились во вражеский окоп, еще пахнущий тротилом, и двинулись вперед.

- Хальт! - крикнул кто-то. - Кто идет?

- Свои, - ответил тоже на немецком Колбин.- Кто еще уцелел?

- Боюсь, что всех накрыло прямым попаданием. А я стоял на посту и вот уцелел...

Немецкий солдат закинул винтовку на плечо и двинулся им навстречу. Вдруг он остановился и стал срывать оружие. Канг Чоль бросился вперед, и сшиб того с ног и приставил нож к горлу:

- Молчать!

Немца связали, а в рот запихали пилотку. Обшарили все кругом. Снаряд от трехдюймовки, пробив бревенчатый накат блиндажа, изрядно разворотил его, никого не оставив в живых. Насчитали семь трупов.

Колбин собрал разведчиков.

- Возможно, сейчас, а возможно, утром сюда придут с проверкой, - сказал он. - Вот тогда мы должны захватить в плен офицера. Итак, устраиваем, как планировали, засаду. Никитин с Корзухиным - вон туда, Ким...

Они пришли через два часа. Их было четверо. Шли они, особенно не скрываясь, освещая путь летучей мышью, которую прикрывали куском тряпки. Возле блиндажа один из них крикнул:

- Курт, Ганс, как вы тут? Похоже, их всех тут накрыло...

Как только спутники говорившего приблизились к нему, сверху на них набросились разведчики.

Канг Чоль сбоку схватил долговязого немца за шею особым приемом и уже собирался заколоть его, как почувствовал под рукой твердые погоны офицера. Он тут же ударил его рукояткой кинжала по голове и объявил:

- Офицер у меня.

Троих немецких солдат убили на месте. А вот с первым пленным не знали, что делать.

- Может, с собой заберем? - сказал кто-то из разведчиков.

- Нельзя, - отрезал Колбин. - Никитин, обеспечь...

Тот молча направился к пленному, и все услышали лишь короткий вскрик.

До спасительного ручья они не дошли метров тридцать, как ударила немецкая артиллерия. Снаряды рвались совсем рядом, и, казалось, вот-вот накроют разведчиков. Канг Чоль лежал, обхватив голову руками. Как ни странно, страха уже не было.

Пронесло. И только наступило затишье, как Колбин вскочил на ноги.

- Бегом! - крикнул он.

Двое уже не могли исполнить приказа - им даже никто не успели закрыть глаза. Пленного офицера, по всей видимости, задело осколком, он тихо стонал от боли. Никитин и Канг Чоль волокли его под руки.

Отдышались у ручья и поползли дальше к своим. Темная ночь оказалась благосклонна к живым. Добравшись до окопов, первым делом, занялись пленным. Небольшой осколок впился ему в бок: Никитин выдернул его и обвязал бинтом.

- До свадьбы заживет, - невесело пошутил он. - Знал бы ты, фриц, как я прикрывал тебя от смерти...

У расположения взвода поручик Колбин построил группу.

- Всех благодарю за мужество и отвагу. Никитин, возьмите караульного для сопровождения пленного в штаб полка. Всем даю отдых 24 часа.

Таким был первый поиск Канг Чоля. Пленного офицера он так и не увидел при свете дня. И это было нормальным явлением, если учесть, что все свои дела разведчики вершили по ночам. Из сорока с лишним "языков", захваченных при участии Канг Чоля, он запомнил лишь троих, а с одним, гауптманом Краузе, даже близко сошелся, так как два дня провел вместе с ним в заброшенной волчьей яме. Но это произойдет спустя год, а пока унтер-офицер Канг Чоль лежит на нарах. Только что он с группой отметил счастливое возвращение, выпил также за упокой Корзухина и Васина. Водка сняла напряжение, но все равно трудно заснуть. Наконец, усталость и спиртное берут свое, и вскоре весь блиндаж погружается в крепкий солдатский сон.


## Глава 42


За окном катящего вагона - пейзаж средней полосы России. Бескрайней картиной разворачиваются холмы, перелески, речки... Сжатые желтые поля, навевающие грусть, и леса, меняющие свой зеленый наряд на осенний цвет.

Изредка доносится гудок: сам паровоз хорошо виден на изгибах пути. Через открытое окно часто врывается угольная гарь.

Канг Чоль лежит на второй полке, накрывшись шинелью. Он давно проснулся, но вставать не хотелось. Равномерный стук колес, однообразный пейзаж, серое утро - все это располагает к воспоминаниям о недавнем прошлом. Тем более что ему давно не представлялось возможности вот так вот полежать спокойно и никуда не спешить.

Три года фронтовой жизни во многом изменили Канг Чоля. От тех патриотических настроений, что побудили его добровольно пойти на фронт, не осталось и следа: он понял, что вся эта мировая бойня нужна лишь тем, кто хочет нажиться на войне. И он не одинок в своем понимании: тысячи солдат и офицеров дезертируют из армии. Фронты оголены как с той, так и с этой стороны. Особенно сильно армия стала разваливаться после отречения от престола императора Николая П. Временное правительство, правда, выдвинуло лозунг "Война до победного конца!", но желающих претворить его в жизнь было ничтожно мало. Чины, звания и старорежимные обращения отменены, митинги и собрания (и это в армии!) стали нормой, но воевать солдаты не хотели. Исчезло безропотное пушечное мясо, стала прорезаться опасная зубастая кость.

Антивоенные настроения особенно овладели Канг Чолем в школе прапорщиков, куда он попал год назад по протекции командира полка Ломовцева Алексея Николаевича. Да, да, того самого штабс-капитана Ломовцева, который допрашивал его при задержании на границе, а потом при отправке подарил двадцать пять рублей.

Когда Канг Чоль впервые услышал, что командир полка служил в Приморье, он еще подумал о начальнике Амурской погранзаставы: уж больно этот офицер поразил в свое время его воображение. Подумал и забыл, тем более что он не знал ни фамилии, ни имени.

Спустя месяца три после его прибытия в полк, состоялось вручение наград: на церемонию приехал сам командир дивизии. Когда Канг Чоль оказался перед генералом, то в стоящем за его спиной подполковнике он сразу узнал начальника Амурской погранзаставы. Встреча была так неожиданна и радостна, что просто невозможно было удержаться от улыбки. Комдив, вручая Георгиевский крест, принял настроение унтер-офицера как должное, а вот подполковник удивился, поняв, что улыбка направлена ему. Он даже оглянулся, а потом пристально посмотрел на Канг Чоля. На другой день новоиспеченный георгиевский кавалер был вызван к командиру полка.

- ...Сдается, унтер-офицер Ким, что мы с вами виделись, - сказал Ломовцев, когда Канг Чоль отрапортовал о своем прибытии. - Но если даже и нет, все равно рад. Ведь ты из Приморья, верно?

- Так точно, ваше высокоблагородие. И мы... мы виделись там, в Приморье. На вашей погранзаставе...

- Так ты тот самый перебежчик, - поразился подполковник. - А нож-то твой все еще у меня... Да, кстати, мне Бубенов как-то писал о тебе, что ты очень изменился. Вижу, вижу теперь, что он прав. Ты хорошо говоришь по-русски, стал отличным солдатом, простите, унтер-офицером, о котором слагают легенды. Ну, никогда бы не поверил, если бы не эта встреча...

- Мне самому верится с трудом, - сказал Канг Чоль. - А хотелось встретиться с вами и поблагодарить за ту помощь, которую вы мне оказали.

- Э-э, пустое. Ты лучше расскажи, как жил все это время, чем занимался...

- Да ничем особенным. Учился землю пахать, косить траву... Кузнечное дело перенимал у одного замечательного русского мастера. Много чему научился и не только по работе. Потом хозяин Трофим заболел, а сыну его я оказался не нужен. Так попал в Никольск, а оттуда при помощи Бубенова - во Владивосток...

- А чем занимался во Владивостоке?

- Учил корейцев русскому языку.

- В армию попал по мобилизации? Нет? Значит, добровольцем пошел?.. Почему?

- Потому что Россия меня приняла.

- И никогда не обижала тебя? - сощурил глаза Ломовцев.

- Нет, - покачал головой Канг Чоль. - Люди пытались, но ведь они - не Россия.

- И ты всем доволен?

- Не знаю, как ответить, ваше превосходительство. У нас, в Корее, говорят, что только дурачки всем довольны. Многое еще не обустроено в этой жизни, чтобы всем быть довольным...

- Хорошо ответил, унтер-офицер Ким. А знаете, как мы спорили с Игорем Владимировичем о судьбе Приморского края, о роли переселенцев в его развитии. Я ведь, честно признаться, был против выходцев из Юго-Восточной Азии. И тебя тогда не хотел принимать. Но ты дрался с японцами, которых я, откровенно сказать, не люблю. И вот сейчас мы вместе воюем за Россию-матушку против немцев, и я рад, что ты в моем полку, и являешься примером солдатской доблести и отваги. Что ж, давай, выпьем за нашу встречу и за твою доблестную награду!

Через год полковника Ломовцева перевели в штаб дивизии. Накануне убытия на новое место он вызвал Канг Чоля к себе.

- За это время, унтер-офицер Ким, мы могли бы чаще встречаться и говорить о разных вещах, но я должен был соблюдать субординацию во избежание различных толков, которые не пошли бы вам на пользу. Но и эти несколько встреч убедили меня, что вы человек думающий и потому постоянно развивающийся. Истинную глубину вашего ума, интеллектуального состояния мне, пожалуй, не познать. Может в другой обстановке, когда-нибудь... Но я хотел бы кое-что сделать для вас. Вас отправляют в школу прапорщиков. В сопроводительных документах вы представлены, как корейский дворянин, принявший российское подданство, как унтер-офицер российской армии и как кавалер двух Георгиевских крестов. Это приказ, - подчеркнул Ломовцев, заметив в глазах Канг Чоля возражение. - Когда вы окончите школу, то попадете уже в другую среду, офицерскую. Это позволит вам лучше узнать еще одну сословность России - военно-аристократическую, в среде которой всегда превыше всего были долг и честь. Когда офицерство забывало об этом, то наступали смутные для государства времена.

Он умолк, а потом произнес с вздохом:

- Кажется, нынче есть все предчувствия для наступления таких времен...

Полковник Ломовцев оказался прав.

Наверное, вспоминать о войне интересно. Спустя какое-то время после ее окончания. Но воевать с интересом трудно. Уж очень неприглядное это дело, жестокое и немилосердное, которое притупляет все чувства. Человек становится фаталистом: равнодушие к смерти оборачивается равнодушием к жизни. А что может быть страшнее этого?

В школе прапорщиков Канг Чоль подружился с Семеном Захаровым, выходцем из разночинной семьи: родители его до сих пор учительствовали в селе под Саратовом. Так получилось, что с самого начала их койки в казарме оказались рядом. В армии сойтись не трудно, достаточно двух-трех вопросов, пары выкуренным вместе папирос и, кажется, что вы уже давно знакомы. Но в школу прапорщиков курсанты попадали с фронта и поэтому в первые дни и даже недели многие только и делали, что отсыпались. И Канг Чоль, и Семен не были исключением. Лишь спустя какое-то время они почувствовали друг к другу интерес.

Что было поразительного в этом молодом русском человеке? Доброжелательность, удивительная постоянная доброжелательность. Во взгляде, в голосе, в улыбке... Уже потом Канг Чоль понял, как умен и широко образован его новый товарищ, какая у него правдивая и чистая душа. Но в первый момент именно доброжелательность поразила, притянула и покорила.

Они стали друзьями. Вместе проводили время сутками, и это не надоедало им. Семен больше знал, любил щедро делиться знаниями, интересно рассказывал, но в их отношениях более взрослым выглядел все-таки Канг Чоль со своим богатым житейским и солдатским опытом.

Среди курсантов были выходцы из Украины, Белоруссии, Кавказа и Средней Азии. Одни были очень похожи на русских, зато другие резко отличались от них. Что это за народы, какова их история, культура, взаимоотношение с Россией - эти вопросы сильно занимали выходца из Юго-Восточной Азии. И Семен оказался тем человеком, который мог рассказать ему о многом. Так, Канг Чоль узнал о Запорожской сечи и Тарасе Бульбе, о кавказских странах и войнах с ними, Железном хромце из Древнего Самарканда, о путешественниках и исследователях тех далеких земель и о многом другом. Эти беседы велись на привале, во время дежурств, кратких отдыхов после ужина, и благодарным слушателем был не только Канг Чоль. Многие русские сами толком не знали истории своего народа. Бывало, не соглашались с теми или иными неприглядными фактами. Один такой спор особенно запомнился в силу того, что оппонентом Семена был тоже русский по фамилии Бандорин, но который почему-то себя называл казаком.

И вот как-то Канг Чоль спросил у товарища, кто такие казаки, откуда они родом.

- Казак - это не национальность, - задумчиво сказал Семен. - Это просто название группы людей, объединенных местом жительства и родом занятий. Как печники или рудокопы. Но в силу исторических, экономических, политических условий, казаков возвели в некий особый ранг.

Разговор происходил в учебном классе во время самоподготовки. Бандорин при этих словах вскинул голову и усмехнулся.

- Сравнил тоже. Казаки - первые защитники отечества, а ты их с печниками равняешь...

- Спор в данном вопросе неуместен, - покачал головой Семен. - Вы будете утверждать одно, я - другое. Поэтому есть смысл просто выслушать друг друга. Хотите меня выслушать?

- Конечно, - поддержал его Канг Чоль. - Если кто будет перебивать, того мы попросим за дверь. Продолжай, Семен.

- Все вы слышали известную поговорку - вот тебе, бабушка, и Юрьев день. А знаете, откуда она произошла? Дело в том, что до 15 века крепостные крестьяне могли в Юрьев день переходить от одного помещика к другому. Царь Алексей третий отменил это положение и, тем самым, ужесточил рабство. И тогда многие смелые и решительные крестьяне стали убегать в дикие края, где их не могли поймать. И вскоре в низовьях Дона, Днепра возникли вольные сообщества людей, которые стали называть себя казаками. Они стали жить разбоем - нападали на караваны с товарами, организовывали походы в Польшу, Турцию. В неписанных казацких законах гласило, что тот, кто возьмет в руки соху, тот будет изгнан из их общества. Можете себе представить, насколько им осточертел подневольный крестьянский труд, что они приняли такой закон!

Семен при этих словах обвел внимательным взглядом слушателей.

- Вскоре казачество стали грозной силой и острой головной болью российских государей. Прибежище для беглых, источник вечной смуты, возмутитель пограничных конфликтов... Пробовали искоренить - не получилось. Решили - использовать. Казаков стали брать на государево довольствие, взамен они должны были охранять рубежи страны. И со временем образовалась своеобразная военизированная каста внутри России, для которой воинская служба стала главной обязанностью. Мало того, власти специально создавали казачьи округа, такие, как Терское, Амурское и другое. У всех у них одно отличие - они располагаются на границах России.

Уже потом, когда они были одни, Семен с несвойственной ему горечью сказал Канг Чолю:

- Какие позорные превращения происходят в истории. Когда-то вольнолюбивое казачество сегодня превратилось в цепного пса самодержавия, готового по первому знаку разорвать любого, кто будет требовать свободы.

Ярким и вдохновенным был рассказ Семена о Кавказе.

- Удивительный край, воспетый Пушкиным и Лермонтовым! Свобода и честь, верность и гостеприимство. Шестьдесят лет Кавказ, силами немногочисленных горцев, сопротивлялся нашествию русских. Казалось, войне не будет конца. В конце концов, пришлось применить удивительную тактику - вырубать леса, строить дороги от одного аула к другому, возводить военные крепости, словом, кропотливо, шаг за шагом, завоевывать то, что принадлежало уже юридически России.

Казалось, не было такого вопроса, в котором Семен не разбирался, или, по крайней мере, не задумывался. Именно от него Канг Чоль услышал, как началась мировая война, истинные ее причины и возможные последствия.

- Скорее всего, Россия не победит в этой войне, - размышлял он. - Но людей положит немало. Уже сейчас недовольством охвачены все слои общества. Самодержавие падет и тогда, возможно, будет создано свободное демократическое общество, о котором мечтали великие умы России и всего человечества.

Незадолго до окончания школы Канг Чоль решил сказать Семену о своей принадлежности к РСДРП.

- Здесь нет ничего удивительного, - сказал он. - Ты принадлежишь к притесняемому национальному меньшинству, которое жаждет свободы, равенства и братства. То есть того, чего жаждут все те, кто угнетен. По разным мотивам - политическим, национальным, экономическим. Но большую часть угнетенных составляют люди, как правило, необразованные, ленивые и пришлые. Их ничего не стоит взбаламутить, обещав им примитивное равенство, богатство, которое надо отнять у буржуев и поделить между всеми. Так было не раз в истории. Но каждый раз после революции наступала диктатура. Потому что вожди угнетенных, а это были неглупые люди, или преследовали свои цели, или до конца не представляли себе то будущее, за которое они сражаются. Коммунистические идеалы - светлая мечта человечества, но этого светлого будущего не достичь скачком. Нужны годы, десятилетия, а может века, чтобы люди, большинство людей на земле, поняли, как нужно обустроить свободное общество.

Мне довелось познакомиться с несколькими высказываниями вашего лидера Ульянова. Например, он утверждал, что в России быстро зреет революционное сознание, потому что капитализм здесь развивается при чудовищной эксплуатации народных масс. А чудовищная эксплуатация происходит в силу того, что эти самые народные массы в большинстве своем неграмотны и не могут быстро овладеть современной техникой. Если рабочий неграмотен, если ему нельзя доверить дорогую технику, то остается один способ, чтобы догнать Европу. Это тяжелый физический труд, при котором действительно сознание революционизируется. Против этого труда. И этих людей, протестующих против труда, возвести в ранг диктатуры? Что может быть нелепее этого? Возникнет новое казачество. А к чему пришло старое, мы уже знаем.

- Значит, ты считаешь, что новое общество невозможно построить?

- Почему невозможно? Просто нужно время, определенный уровень всеобщего образования и способа производства товаров. Рабство физическое можно уничтожить в один присест, но рабство духовное так быстро не стереть.

- Но почему, Семен, ты не веришь в возможность революционного переустройства обществ? Если такие, как ты, другие светлые умы, все мы вместе возьмемся за дело... Неужели ничего не получится?

- Я бы сказал, давай попробуем. Но знаешь, какова будет цена эксперимента? Французская революция стоила жизни сотням тысяч людей. Ты хочешь этого?

- Нет, я не хочу этого.

- Но это будет. То равенство, которого жаждут угнетенные, предполагает экспроприацию. Но кто же добровольно отдаст нажитое трудом? Вот и будет война...

Свое отношение к войне Семен выразился так:

- Был такой епископ Мальтус, который утверждал, что войны нужны, войны полезны. Как прополка в огороде, когда удаляются все хилые и больные растения. Каково а? Но, чтобы там ни было, вся история человечества - это войны и войны. Сильный нападает на слабого, чтобы стать еще сильнее. Были государства, существовавшие только за счет военных завоеваний. Но их век был короток. Придет такое время, когда милитаризм будет осужден раз и навсегда. Оно уже наступает, потому что войны становятся мировыми и при продолжающемся развитии военной техники - это будет равносильно самоубийству.

Теория Мальтуса привлекает историческими предпосылками, хотя и отталкивает своим цинизмом. Теория Ульянова, что поражение в войне приведет к войне революционной, отталкивает и цинизмом, и историческими предпосылками. Это же, как просто - повернуть штык против существующего строя. Для этого нужна такая малость - поражение в войне. Чтобы люди в полной мере испытали унижение, разорение, разделение и приобрели так называемое революционное сознание. Вот если тебе, мне, другим - тысячам солдатам и офицерам, проливающим кровь на фронте, вдруг пожелать поражения - это как? Желать своей стране поражения, чтобы извлечь из этого свои политические дивиденды! Можно представить, каково будет будущее страны, если к власти придут подобные циники!

Эх, Сема, Сема, как ты во многом оказался прав. Царь отрекся от престола, люди устали воевать. Повсюду идет братание русских и немецких солдат. Фронты разваливаются, дезертирство приняло необратимые размеры. Ты-то как, Сема? И доведется ли опять свидеться с тобой?

После окончания школы прапорщиков Канг Чоля и Семена направили в разные части. Спустя полгода в "Военном вестнике" среди списков раненых была и фамилия прапорщика Захарова. Канг Чоль сразу написал в тыловой госпиталь, но ответа не получил.

Почти год Канг Чоль командовал взводом разведки на Юго-западном фронте. Офицерская среда приняла его, на редкость, радушно, и он дорожил этим отношением. Близко ни с кем не сошелся, поскольку большую часть времени проводил во взводе. Он старался беречь солдат, но без жертв не обходилось. Особенно трагичной оказалась предпоследняя вылазка: из восьми разведчиков вернулись только двое - Канг Чоль и рядовой Костериков. Бывалый командир и новичок, переведенный во взвод три месяца назад. И этот новичок спас ветерана. Когда группу разведчиков прижали к реке, когда все погибли, кроме них, именно Костериков нашел выход - залезть под воду, и дышать через трубки, сделанных из толстых стеблей тыквы. Они просидели тогда в камышах несколько часов, но остались живы. А через месяц солдата убило шальной пулей.

Памятным был и захват немецкого гауптмана, с которым Канг Чолю пришлось отсиживаться в волчьей норе два дня. Вражеский офицер знал французский язык, и они вдоволь наговорились. Немец, кстати, не был особенно удручен тем, что его захватили в плен разведчики.

- Надоела эта война до чертиков, - откровенно признался он. - И ежедневный страх, что могут убить.

Когда переходили линию фронта, гауптман сам помог пройти вражеские посты, откликаясь по-немецки на окрики часовых.

Неделю назад полк взбунтовался и почти в полном составе кинулся на железнодорожную станцию, чтобы захватить поезд. Командир полка с несколькими офицерами пытался образумить солдат, но их обезоружили и посадили под арест. Взвод разведки не остался в стороне от событий и тоже примкнул к дезертирам. Оказалось, что унтер-офицер Иван Миронов, правая рука Канг Чоля, стал влиятельным лицом в солдатском комитете, и именно он отстоял своего взводного от ареста.

- Я вам советую, как можно быстрее исчезнуть с расположения полка, - сказал Иван Канг Чолю. - Вот вам разные пустые бланки документов из штаба, выберите что-нибудь подходящее и давайте деру. Мы-то вас знаем, как стоящего человека, но многие другие без понятия. А нынче солдаты очень злы на господ офицеров...

Канг Чоль решил последовать совету: он выправил себе командировочное удостоверение и сумел вечером сесть на поезд. В Ростове пересел на другой, идущий на Москву. А что его там ждет - одному богу известно.

Три года назад, только попав в армию, Канг Чоль сразу написал Липатову. Был рад, получив ответ. Около года длилась переписка, а потом пришло коротенькое письмо с неизвестным почерком, которое извещало, что господин Липатов отбыл в неизвестное направление. Но удивительны переплетения неожиданных встреч и судеб. Однажды в полк прибыл корреспондент газеты. Его сопровождал художник, в котором Канг Чоль узнал Алексея Коврова. Оба были рады неожиданной встрече.

- Мне Вениамин Петрович как-то говорил, что вы в армии, и поэтому я предполагал, что могу встретить вас. Но чтобы действительно встретить...

Алексей сообщил, что Липатов был арестован полгода назад и сослан на каторгу в Сибирь. Дальнейшая судьба ученого неизвестна. Но месяца два назад временное правительство объявило амнистию всем политическим заключенным, так что, возможно, что Липатов уже в Москве.

Канг Чоль до последнего времени получал весточки и от Бубеновых. Игорь Владимирович тоже попал на фронт, но его часть была дислоцирована на Северо-западном фронте. Приходили письма от Дянг Гиля и Матвея.

Еще один удивительный случай - в школе прапорщиков один из курсантов рассказал, что служил вместе с приморцем по имени Афанасий. По всем приметам выходило, что это друг Канг Чоля. И он немедля написал в ту часть, но оттуда сообщили, что рядовой Афанасий Рузаев был тяжело ранен и отправлен в тыловой госпиталь.

Поезд прибыл в Москву около шести утра. Извозчик изрядно поплутал, прежде чем доставить седока по адресу. Но Канг Чоль не был в обиде: он с удовольствием разглядывал город, о котором так много слышал и читал.

Дверь открыл сам Липатов.

- Вам кого, господин... Э-э, да это вы, Канг Чоль! Вот так встреча!

Они обнялись.

Горячий душ, завтрак с рюмочкой коньяка, чай... И вопросы, вопросы. Как все чудесно образовалось: еще на рассвете Канг Чоль не знал, что его ждет в Москве, а теперь у него есть и кров, и пища. А главное, есть товарищ, призывающий сразу приступить к делу.

- Ситуация сейчас складывается таким образом, - стал просвещать Канг Чоля Липатов. - Общими усилиями всех партий удалось скинуть самодержавие. План-минимум выполнен. На втором этапе - вопрос о власти. Кто станет у руля государства? По идее это должно решить учредительное собрание, которое соберется в октябре. Пока ни одна партия не претендует на абсолютную власть. Кроме нас, большевиков. Но нас не принимают всерьез - партии кадетов и эсеров пользуются большим авторитетом у обывателей и крестьян. Наш козырь - рабочий класс, не случайно Ленин выдвинул лозунг о диктатуре пролетариата.

- А учредительное собрание может решить вопрос о власти в пользу большевиков?

- В том то и дело, что нет. Оно пойдет разве что на коалиционное правительство, но ни в коем случае не на передачу власти РСДРП. Поэтому идет вопрос о вооруженном захвате власти.

- Простите, но мне как-то непонятно все это, - признался Канг Чоль. - Все партии, движения участвовали в свержении монархизма, а власть должны взять большевики. Почему?

- Да потому что наша партия представляет самые угнетенные слои общества - пролетариат и крестьянство. За нами - самые светлые мечты об обновленном человечестве, выстраданные великими идеологами коммунизма. Я вижу, Канг Чоль, вы стали чего-то сомневаться. Или на вас так действуют офицерские погоны, - последние слова Вениамин Петрович произнес коротким смешком. - Планы на сегодня. Пока вы отдыхайте, а мне надо кое-куда съездите. Как вы не устали? Отлично, поедемте вместе. Мы сейчас как раз создаем вооруженные дружины, и им не помещает боевой инструктор и командир. Сейчас подберем вам кое-какую гражданскую одежду и марш-марш вперед, рабочий народ!

Последние слова Липатов пропел, размахивая руками. Его энтузиазм действовал заразительно. Канг Чоля тоже охватило ликующее настроение. Он быстро переоделся в гражданскую одежду, которая состояла из брюк, рубашки и куртки. Наряд довершала клетчатая кепка.

- А вот с обувью беда, - сказал Липатов. - Племянник все износил за это время.

- Ничего, - улыбнулся Канг Чоль. - Мне в сапогах привычнее.

После военной формы гражданская одежда казалась непривычно просторной.

В пролетке Канг Чоль задал запоздалый вопрос:

- Простите, я совсем забыл, что вы недавно вернулись из ссылки? Каково там?

- В двух словах не расскажешь, дорогой мой. Но и там жить можно. А главное, многому научиться, поскольку времени свободного хватает. Для некоторых, правда, это было наказанием - и спиваются, и с ума сходят. А мне удалось там собрать любопытный материал о тунгусах, их обрядах, тотемах. Так что ссылка - кому как. Мне она, считаю, на пользу. А вот вы, что думаете о времени, проведенном в армии? Не жалеете?

- Нет, - решительно сказал Канг Чоль. - Людей вот жалко, сколько их полегло. Но для тех, кто вернется с фронта - никто не страшен. Солдатские штыки сейчас могут свергнуть любой строй...

- Да, - согласился Липатов, - сейчас многое зависит от того, кого они поддержат. Поэтому первейшая задача - завоевать солдат, сделать их нашими. Вот тут большую роль могут сыграть фронтовики. Ближе к ночи мы съездим в солдатский комитет Московского совета. А сейчас будем учить своих дружинников...

На заводском пустыре собралось два десятка людей. Преобладала молодежь - парни в косоворотках и пиджаках, девицы в длинных сарафанах. Несколько пожилых мужчин, судя по всему, были мастеровыми.

- Вот представляю вам, военного инструктора, товарища Кима. Он проведет с вами занятия по военному делу - как стрелять, разбирать и чистить оружие, маскироваться и тому подобное. Учтите, у вас будет всего два занятия, а потом ваше место займут другие. Товарищ Когтев, организуйте доставку оружия сюда, а вы, товарищ Ким, приступайте к занятиям.

- Слушаюсь, - ответил по-военному Канг Чоль. Он обвел взглядом окруживших его полукругом людей и скомандовал: - В две шеренги станови-сь!

Кое-как построились. Принесли длинный ящик, в котором лежали пять револьверов, четыре винтовки и две подсумки с патронами.

- Итак, сегодня мы изучим трехлинейку Мосина, образца 1891 года. Состоит она из трех частей: ствол, вот он, казенная часть, - Канг Чоль отдернул затвор, - и приклад. Начнем с казенной части, как с самой важной...

После краткого разъяснения приступили к стрельбам. Возле красной кирпичной стены поставили различные мишени из бутылок, старого ведра и крышки от кастрюли. Первые четыре дружинника вышли на огневой рубеж и легли.

- Все делать по команде, - строго предупредил Канг Чоль. - Возьмите винтовки в руки, вот так. Не спеша, отводим затвор назад, а потом вперед. Кладем палец на курок, но не дергаем. Целимся, как я вам говорил - прорезь прицельной планки совместить с мушкой и целью. Кто готов к стрельбе? Все готовы? Крайний справа начинает. Огонь!

Раздался выстрел, и тут же зазвенела крышка кастрюли.

- Молодец! Стреляет следующий. Огонь!..

До темноты каждый дружинник успел выстрелить по три раза. Все были очень оживлены, и девушки не были исключением.

Не успел Канг Чоль построить дружинников для заключительного слова, как появился Липатов и показал руками крест - закругляйся, мол.

- В целом каждый из вас усвоил, как нужно стрелять. Сложного здесь нет, нужна просто тренировка. Завтра мы займемся револьвером. Вопросы есть?

- Есть, товарищ инструктор, - шагнула вперед девушка с левого фланга. - А вы всегда такой серьезный, или только на занятии?

Строй рассыпался смехом. Канг Чоль чуть растерялся, но тут же нашел что ответить:

- Только на занятии и только перед строем. Так что, группа, разойдись!

За воротами завода Липатов сказал:

- А лихо ты провел занятие, Канг Чоль. Видать, немало первогодков обучал? - и, не дожидаясь ответа, спросил: - А ты случайно, автомобиль водить не умеешь?

- Случайно умею. У начальника школы прапорщиков был автомобиль, но он на ней не любил ездить. Мы, то есть слушатели, за определенную мзду уговорили шофера обучать нас езде. Так что, подайте мне автомобиль, и я покажу, как крутятся колеса.

- Будет автомобиль, - обещал Липатов и патетически воскликнул: - В стремительном водовороте дел, чтобы замедлить время, нам нужен автомобиль и нужна скорость!

Но даже автомобиль, который действительно вскоре появился, не уменьшил громаду дел, навалившихся на Липатова и Канг Чоля. Весь месяц они с раннего утра и до позднего вечера были заняты подготовкой к вооруженному выступлению. Против кого? Против любого, кто встанет на пути большевиков, стремящихся захватить власть.

26 октября в Петрограде красногвардейцы взяли штурмом Зимний дворец, и временное правительство было низложено. Большевицкие лидеры во главе с Лениным объявили: "Вся власть - Советам!". Но на самом деле они этой властью ни с кем не собирались делиться. Так произошел октябрьский переворот.

В декабре Московский комитет РСДРП объявил о захвате власти. Почти весь месяц Канг Чоль в составе автоотряда носился по городу - участвовал в разоружении полицейских и жандармов, задержании агентов Третьего управления, несении охраны телеграфа. Во время захвата Кремля командовал специальной группой, с которой ночью проник за крепостные стены, и захватил арсенал.

Новый 1918 год встречали в ресторане "Славянская". Кампания была разношерстная: набирающие власть деятели, поэты и артисты. Все - молодые, жаждущие успеха. Пили и гуляли до утра, потом днем отсыпались, чтобы вечером снова пировать. Так продолжалось всю неделю. Канг Чоль впервые прошел полностью весь этап новогодних гуляний, и никогда больше не чувствовал себя так легко и вольготно.

В середине января в Москву проездом остановилась группа большевицких комиссаров из Петрограда, направляющихся в города Сибири и Дальнего Востока. Когда Липатов сообщил, что они набирают добровольцев из числа членов партии, Канг Чоль загорелся желанием отправиться вместе с ними. Он не сразу сказал об этом Липатову, а выждал два дня, потому что думал, что его захватила просто блажь. Но потом понял, что его действительно тянет туда, в Приморье.

- Зачем тебе ехать туда? - удивился Вениамин Петрович. - Здесь столько дел. Да и обстановка в Сибири сейчас не очень благоприятная для большевиков. Туда откатилось очень много офицерья. Да и царская семья тоже отправлена в ту сторону. Про Дальний Восток и говорить нечего - пока еще Советская власть доберется туда. Не исключена интервенция японцев, американцев.

- Я тоже задавал себе вопрос - зачем мне ехать туда? - Канг чуть помолчал и продолжил: - Но тянет меня, и ничего не могу поделать. Знаешь, я ведь никогда еще не возвращался, только уезжал. Из Кореи, из Китая, из Приморья. Теперь вот из Москвы. Но на этот раз не просто уезжаю - я возвращаюсь. Значит, у меня есть дом, и этот дом на Дальнем Востоке.

Через неделю они прощались на перроне.

- Будь осторожен и береги себя, - сказал Липатов. - Вот расхлебемся со здешними делами и возьмемся за Восток. Так что мы еще встретимся во Владивостоке и посидим в китайской харчевне.

- А я присмотрю, чтобы эта харчевня не исчезла, - улыбнулся Канг Чоль.

Предупреждающий гудок паровоза. Друзья обнялись, и тронувшийся поезд разделил их.

Спустя две недели от многочисленной группы комиссаров осталось всего трое. Особенно поредели ряды после Свердловска. Старшим был Владимиров - и по возрасту, ему было за тридцать, и по мандату. Мандат это видели всего несколько человек: они и поведали, что Владимиров Алексей Никанорович является чрезвычайным и полномочным комиссаром Российской республики по Приморью и наделен огромными полномочиями. Другое дело, как он сможет ими воспользоваться в краю, где пока неизвестно, кто у власти. Но даже если обстоятельства и позволили бы комиссару употребить свои полномочия, Алексей Никанорович меньше всего был похож на грозного комиссара революции. Среднего роста, бородка клинышком, пенсне и добродушная улыбка - все по внешности и одежде напоминало типичного чеховского интеллигента. И только внимательно приглядевшись можно было заметить твердый изгиб губ и пытливый пронизывающий взгляд.

Его помощник - Михаил Григорьев, был гораздо моложе, крепче телом и очень подвижный. Он был и за охранника, и за помощника, и за няньку. Не скрывал, что всей душой и телом предан комиссару.

До Омска ехали, особо не афишируя себя, но и не скрываясь. Дальше решили не искушать судьбу: Алексей Николаевич стал изображать того, кем он был в действительности по образованию - врача, Михаил - его слугу. Канг Чоль надел офицерскую форму, правда, без погон.

Долгий путь был скрашен совместным времяпровождением: Алексей Николаевич умел и любил рассказывать, а Канг Чоль - слушать. Но между ними возникали и споры: иногда Канг Чоль специально провоцировал их, чтобы выслушать веские аргументы старого политкаторжанина.

- Вера в доброго царя сопровождает всю историю государства Российского, - так начал Алексей Николаевич одну из бесед. - Но цари-то были, как правило, иноземные. Даже приглашали - придите и володейте нами. Так, на российском престоле были цари из Византии, Пруссии. Одни поумнее, другие поглупее, но все они володели государством, как собственной усадьбой. Хотя народные бунты и сотрясали Российскую империю, суть возмущения крестьян и их желаний сводилась к замене одного царя на другого. В целом же народ российский смирный, ленивый и несамостоятельный. Крепостное право, земство, все это, конечно, не способствовало самостоятельности. Только вольный народ проявляет инициативу. Взять Ермака, первооткрывателя Сибири. С группой казаков завоевал по собственной инициативе огромную территорию и... и преподнес ее с поклоном царю. Вот этот край, кстати, что катит за окном.

- А вот я сталкивался на Дальнем Востоке с русскими крестьянами, и они не показались мне ленивыми, или несамостоятельными, - осторожно вставил Канг Чоль в образовавшуюся паузу.

- Это потому, что столыпинская реформа как раз и подразумевала переселение в Сибирь самых инициативных крестьян. Это была неплохо продуманная экономическая реформа. Но, - Алексей Петрович поднял указательный палец, - этим расслаивалось крестьянство на две части, образовывался зажиточный класс, который эксплуатировал бы бедняков.

- Но как можно всех уравнять? Один - умный, инициативный, другой - глупый и ленивый. Они не могут жить одинаково, - возразил Канг Чоль и сам поразился очевидной логике своих слов. "Никогда люди не смогут и не захотят жить одинаково! - засверебило в его мозгу. - Жить как в казарме, как в тюрьме!".

- Мы создадим такие условия, что не будет ни бедных, ни богатых. А главное, не будет эксплуатации, - знакомым рефреном прошелся Алексей Петрович.

- Значит, как бы человек не хотел жить богато, он не сможет этого добиться при социалистическом строе?

- Только вместе со всеми.

- Что же тогда будет стимулом для человека? Идея о всеобщем счастливом будущем?

- Вот именно, - ткнул пальцем политкаторжанин. - Идея, за которую пожертвовали жизнью тысячи революционеров! Вас что-то смущает, молодой человек, в такой постановке вопроса?

- Меня смущает частое несоответствие мечты и реальности. Необразованность, зависть, тщеславие, жадность и многое другое, что было так выпукло на этом свете и не давало до сих пор жить людям в мире и согласии. Но, если судить по Энгельсу, эти порочные качества есть суть единства и борьбы противоположности, таких, как образование, доброта, великодушие и тому подобное. Пытаясь насильно отсечь одну сторону - не отсечем ли мы и другую?

- Вопрос любопытен, - засмеялся Алексей Петрович. - Суха теория, мой друг, но древо жизни вечно зеленеет. Мы впервые ставим величайший эксперимент, и наши цели настолько благородны, что оправдывает все наши будущие ошибки. А они неизбежны, поскольку мы идем непроторенной дорогой. Но сомневаться надо, мой друг, сомневаться, искать и находить.

В тот день, после разговора, Канг Чоль долго не мог заснуть. Он вспоминал прежнюю жизнь, друзей, мысленно беседовал с ними и пытался представить прекрасное будущее, которое настанет не только в России, Корее, но и во всем мире.

Утром его разбудил звук выстрела. Поезд стоял. За окном - пустынный полустанок.

- Что случилось? - раздался голос Григорьева, и тут же в купе вошел Михаил.

- Военные оцепили поезд. Тотальная проверка документов. Выявляют офицеров.

- Кто такие?

- Называют себя Сибирской добровольной армией...

В купе постучали, прежде чем распахнуть дверь. В проеме встал офицер с есаульскими погонами, папахе. Смугловатое лицо со щеголеватыми усами выражает веселье.

- Проверка документов, господа, прошу не волноваться, - он вернул паспорта Григорьеву и Михаилу, а офицерский билет Канг Чоля задержал. - Господин подпоручик, прошу вас собрать свои вещи и выйти из вагона.

- А в чем собственно дело?

- А в том, Россия в опасности, и долг офицера быть в строю. Прошу не спорить и следовать приказу, - заявил есаул и проследовал в следующее купе.

Канг Чоль быстро собрал свои вещи.

- Жаль, что так приходится расставаться, - сказал Григорьев и, обняв Канг Чоля, прошептал на ухо. - Но, думаю, вы долго не задержитесь здесь. Так что встретимся в Хабаровске.

Поезд ушел, оставив на полустанке человек сорок. На лицах задержанных - недоумение, растерянность и злость. Пока ждали, перекинулись словами. Все - офицеры, был даже полковник генерального штаба. Настроения идти в защитники Отечества никто не проявлял, но и отрыто возмущаться, никто не смел.

Наконец появилась группа вооруженных офицеров. Вперед выступил полковник.

- Господа офицеры, просим извинить за бесцеремонные действия, но приказ адмирала Колчака гласит однозначно - задержать всех офицеров и мобилизовать в ряды Сибирской добровольной армии. Сейчас вас проведут в пакгауз, где мы временно разместились, для распределения по ротам и взводам.

Когда Канг Чоля представляли взводу, командиром которого его назначили, он внимательно оглядел солдат. Бородатых больше, чем безбородых. Новехонькое обмундирование говорило о недавнем формировании части. "Добровольно-мобилизационно", - усмехнулся про себя Канг Чоль. Хотя добрая половина взвода, видать, служила в армии, судя по выправке, вид у мобилизованных был не очень ретивый.

Было бы неплохо узнать их настроение, и поэтому Канг Чоль решил передать им ту речь, которой потчевал в пути господин полковник.

- Солдаты, отечество в опасности! Предатели и изменники совершили переворот в Петрограде и хотят продать всю страну немчуре. Разве мы можем допустить этого?

Нашу армию возглавляет доблестный адмирал Колчак. Под его руководством мы пойдем на Москву, а далее на Петроград, чтобы очистить ее от жидо-масонских большевиков, социалистов, эсеров и прочих сволочей, которые в трудную для России минуту, вонзают нож в спину. Кто хочет показать им истинный патриотизм, и где зимуют раки - поднимите руки!

Канг Чоль и сам удивился своему неожиданному повороту ораторской мысли, но делать было нечего - слова выпущены. Руки подняли сначала нехотя несколько солдат, а потом - все.

- Чего хотят красные? Отобрать твой дом, твою землю, твою жену. Тебя сделать батраком, а...

- Вот было бы здорово, ежели кто отобрал мою Марфу, - раздался густой голос с правого фланга. - Надоела она мне вусмерть...

Строй громыхнул дружным смехом.

- И мою старуху в придачу, - визгливо добавил кто-то.

Смех вспыхнул с новой силой.

Канг Чоль тоже засмеялся и покачал головой:

- Чему смеетесь, дубины стоеросовые. Тут плакать надо! Война, гражданская война на пороге, скоро вся страна заполыхает, а вы смеетесь... Вот уж действительно, пока гром не грянет - русский мужик не перекрестится.

- А вы за русского мужика не дюже-то волновайтесь, - сказал стоящий посередине ладный солдат с умными карими глазами. - Если его завести, он никому спуску не даст. Били мы и татарву, и француза, и немчуру... Так же любого побьем, господин подпоручик.

Канг Чоль вскинул подбородок.

- Не сомневаюсь. Но не с татарами, французами, и немцами вам придется иметь дело. А с такими же мужиками, как и вы, соседями, братьями. Подумайте хорошо, прежде чем вскинуть винтовку. А теперь... Унтер-офицер Вахрушев, отведите солдат в пакгауз.

Через два дня выдали оружие и боеприпасы, а ночью взвод Канг Чоля в полном составе, вместе с командиром, самовольно покинул расположение части.


## Глава 43


По пути в Хабаровск взвод таял после каждой станции. Сходящие считали своим долгом особо попрощаться с Канг Чолем. Пассажиры думали, что эти здоровые и бородатые солдаты бегут аж с окопов западного фронта, и относились к ним с сочувствием. Время от времени возникающий железнодорожный контролер делал вид, будто не замечает вооруженных безбилетников. Перед самым Хабаровском достал свой вещмешок и унтер Вахрушев.

- Наша деревня Белкино от этой станции совсем недалеко, верст тридцать. А станция эта называется Медведево. Очень легко запомнить - медведь и белка. Будете в наших краях, заходите, завсегда буду рад. Но не с этими, которые хотели нас завербовать. Они бы снова хотели царя Николашку, чтобы все оставалось по-прежнему. Но я, так думаю, что возврата к прошлому не будет. Люди стали другими, особенно фронтовики. Нас уже не запугать. Мы любую власть можем смести, и любую власть поставить...

- И какую власть вы хотели бы поставить?

- Справедливую. Которая признавала бы наши обычаи и веру, не заставляла умирать на войне почем зря, и хотела бы всех сделать грамотными.

- Значит, социалистическую хотите власть, - засмеялся Канг Чоль.

- Это, которые хотят всех равными сделать? Э-э, господин хороший, разве можно всех уравнять. Все люди такие разные, даже братья, а вы всех хотите уравнять... Ну, бывайте, вот и моя станция Медведево...

На платформе поезд поджидали вооруженные люди в красных повязках. Они тут же задержали соскочившего с вагона Вахрушева.

Из окна было хорошо видно, как красноармейцы о чем-то спрашивали унтер-офицера, а потом собрались его куда-то вести. Канг Чоль решил вмешаться. Он кинулся в тамбур и столкнулся с патрулем.

- Кто старший? - требовательно спросил Канг Чоль.

- Я, - спокойно ответил рыжеусый патрульный в кожаной куртке и кепке. - А вы кто будете, господин офицер?

Канг Чоль достал комиссарский мандат.

- Я видел подобный документ несколько дней назад. Только товарищ был из Питера.

- Григорьев?

- Да, а вы, я вижу, тоже наш. Как там, в Москве?

- Я вам все расскажу, только сейчас отпустите вон того солдата, он вместе с нами ехал. Сейчас направляется в свою деревню агитировать за Советскую власть.

- Понятно, товарищ комиссар. Эй, Садков, отпусти солдата, он - наш...

Когда Канг Чоль прибыл в Хабаровск, то с ним оставался лишь Никита Бочаров, добровольно взваливший на себя обязанности вестового. Родом Никита был из Смоленщины, с детства стал сиротой и рос у дяди. В шестнадцать лет сбежал от него, решив добраться до Владивостока, чтобы стать матросом и уплыть в далекие неведомые страны. Но застрял в Иркутске, работал на лесопилке, потом была армия, Западный фронт, ранение. И снова его потянуло на Дальний Восток.

Когда Канг Чоль поинтересовался, почему того так тянет в те края, тот признался: "Мой дед был матросом на корабле адмирала Беллинсгаузена, а отец погиб в Порт-Артуре".

Все это Никита поведал Канг Чолю еще в поезде, не раз повторяя: "Море, как я хочу увидеть море!"

В Хабаровске Канг Чоль вместе с попутчиком направился в дом Советов, который располагался в бывшем губернаторском доме. Первый же встречный в коридоре на вопрос о Григорьеве ответил:

- Последняя комната направо...

Хотя на двери висела бумажка с надписью "Чрезвычайный комиссар из Петрограда" Канг Чоль все еще не верил, что сейчас увидится с Григорьевым. А вот Алексей Петрович, похоже, не очень удивился.

- Хорошо, что явился, а то дел невпроворот, - сказал он после того, как они обнялись. - Садись и слушай обстановку. После известных октябрьских событий в Петрограде, здесь создан Дальневосточный совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Но он имеет сферу влияния только в Хабаровске, в других городах - свои советы, антисоветы и прочее. Железная дорога от Волги до Урала в руках поднявших мятеж чехов - военнопленных, Омск стал столицей адмирала Колчака, который рьяно собирает контрреволюционную армию. Одним словом, бутерброд. Во Владивостоке при поддержке офицеров власть захватили меньшевики и эсеры: не сегодня-завтра могут появиться интервенты в лице американцев, японцев. Образовался Уссурийский фронт: обе стороны пока занимают выжидательную политику, но усиленно готовятся к наступлению. В такой ситуации дорог каждый человек, особенно с военным опытом. Мы начинаем создавать части регулярной армии и перебрасывать их в район Красной речки. Я буду просить совет назначить вас комиссаром по делам корейских партизан. Да, да, именно корейских. Сейчас только в Хабаровском уезде несколько тысяч корейцев, а в Приморье десятки тысяч. Самые угнетенные и бесправные они обязательно должны встать на сторону Советской власти. Тут все зависит от того, как мы сработаем. Кстати в Хабаровском совете есть одна кореянка, заведуют комиссариатом иностранных дел...

- Анастасия Павловна! - воскликнул Канг Чоль.

- Да, - кивнул Григорьев. - Вы ее знаете?

- Мы встречались во Владивостоке в 14-м...

- Что ж, это значительно упрощает ваше назначение. А где вы остановились?

- Пока нигде, - засмеялся Канг Чоль. - Прямо к вам пришел. Причем не один...

Он вкратце рассказал Григорьеву о своих злоключениях на полустанке.

- Ну, вы крепкий каштан, - похвалил тот. - Что ж, солдата определим в комендантский взвод, а вас придется пустить к себе. А сейчас пройдем к товарищу Тарасевич. Она занимает кабинет на втором этаже: ей как женщине и как министру иностранных дел выделили лучшее помещение.

Кабинет действительно был внушительный. Сидевшая за большим столом темноволосая женщина с любопытством глянула на Канг Чоля и, судя по изумленной улыбке, тут же узнала его.

- Сколько лет, сколько зим! - воскликнула она. - А ведь я совсем недавно вспоминала вас.

Анастасия Павловна сильно изменилась. На ней - элегантный серый костюм, белая блузка. Под стать одежде и прическа. А главное - держится с большим достоинством. Словом, вся она очень органично вписывалась в окружающую обстановку.

Но ее рукопожатие было по-прежнему крепким и энергичным.

- Возмужал, - похвалила она, окинув его внимательным взглядом. - Мне про вас товарищ Григорьев рассказывал, но я не подумала, что это вы. Да и вообще, кореец-офицер это пока нонсенс. Как это вас угораздило перед самой революцией переметнуться в другое сословие?

- Наверное, за храбрость, Анастасия Павловна, - заметил Григорьев.- Он ведь у нас георгиевский кавалер двух степеней.

- Что ж, весьма похвально и приятно, что и среди моих сородичей есть настоящие воины. Ну, рассказывайте...

- Да особо нечего рассказывать, - сказал Канг Чоль. - Война есть война, в ней мало чего романтического. Грязь, кровь, пот... Когда кругом смерть - быстро приходит отрезвление. После ранения дали отпуск, и я сразу - в Москву, а там - декабрьские события. Потом потянуло в родные края. Да, по пути сюда меня и других военнослужащих ссадил с поезда офицерский патруль. Из разговоров я понял, что адмирал Колчак сколачивает армию, чтобы двинуться на Петроград.

- Не только Колчак. Сейчас объявилось немало самозваных спасителей России, - усмехнулась Анастасия Павловна. - А каково настроение у солдат этой колчаковской армии?

- Фронтовики войной сыты по горло. А так, даже непонятно, чем можно воодушевить сибирских крестьян воевать против Советской власти. Земли здесь вдоволь, только работай...

- В этом вы правы, товарищ Ким, - заметил Григорьев. - Ну, а мы, мы, чем можем воодушевить крестьян?

Оба комиссара с интересом ждали ответа.

- Равноправие, народная власть, возможность получить образование, - медленно произнес Канг Чоль. - Понимаю, что не сразу это дойдет до каждого крестьянина, но у людей, живущих трудной жизнью, всегда была и есть тяга к перемене. Вот эту перемену и несет революция.

- Хорошо сказано а, Анастасия Павловна! - воскликнул Григорьев. - Слово, революционное слово сегодня ведет массы. Я думаю, есть смысл назначить товарища Кима комиссаром по делам корейских партизанских отрядов...

- Хорошо, - кивнула Анастасия Павловна. - Давайте на вечернем заседании секретариата поставим этот вопрос. И еще, вам, товарищ Канг Чоль, наверное, будет интересно узнать о создании корейской социалистической партии. Да, 23 марта, здесь в Хабаровске было организационное собрание. Председателем ЦК избран Ли Донг Хви...

- Как? Ли Донг Хви здесь?

- Да, и вы завтра с ним встретитесь. Учителю Ли пришлось пережить немало суровых испытаний, но он с честью выдержал их. Его взгляды во многом еще носят мелко-националистический характер, но в целом он сделал большое дело - объединил разрозненные корейские группировки и создал первую корейскую социалистическую партию, которая обязательно перерастет в коммунистическую. Словом, встретитесь с ним и поговорите сами. Хотелось бы, чтобы вы с ним сработались...

Григорьев занимал в гостинице "Альбатрос" номер из двух небольших комнат, но туда Канг Чоль попал лишь за полночь.

- Вот этот диван в вашем распоряжении. Ванная и туалет за теми дверями, - сказал Алексей Петрович. - А я сразу лягу спать.

Канг Чоль с трудом стянул сапоги и поспешил отнести пахнущие носки и портянки в ванную. Погружаясь в горячую воду, аж застонал от удовольствия. Электрический свет, кафель, зеркала... Боже, какое блаженство жить в чистоте и уюте. Так должен жить каждый человек, и это возможно. Сколько на земле богатства, а владеют ими ничтожное количество людей, наживаясь и живя за счет труда сотен и сотен тысяч обездоленных рабочих и крестьян.

Эти мысли Канг Чоля были отражением вечернего заседания. Первое, что поразило Канг Чоля на этом заседании - это то, что каких только людей не собрало вместе желание преобразить существующий строй. Бороды клинышком и лопатой, холеные и мозолистые руки, бабочки и тужурки, пенсне и круглые очки в толстых железных оправах... Но еще разительнее речь: нейтрально-лаконичная лексика военных, витиеватая профессорская риторика, пафос профессиональных революционеров и тяжеловесные фразы простолюдинов.

Канг Чоль закрыл глаза, но уйти от голосов не смог.

"...Таким образом, мы сейчас оказались отрезанными от центра белочехами, с востока на нас надвигаются казаки атамана Семенова, которые хотят влиться в колчаковскую армию. Есть сообщение, что во Владивостоке высадились японские интервенты... Наши части небоеспособны из-за недостатка оружия, боеприпасов, должного снабжения продуктами и обмундированием. Участились случаи предательства и дезертирства. Вслед за начальником тыла фронта Аскольцевым, три бывших офицеров, командовавшие полками, а также отдельным артидивизионом переметнулись на сторону врага...

- На сегодня Хабаровск может выставить пятитысячное ополчение, но на складах всего лишь две сотни винтовок и несколько тысяч патронов. Поезд с оружием из Омска так и не дошел до нас...

- Создано двадцать шесть партизанских отрядов из них четырнадцать интернациональных, состоящих из корейцев, китайцев, монголов и других национальностей. Основное вооружение - охотничьи ружья и берданки...

- Как бы ни было тяжелейшим наше положение, не забывайте, товарищи, что есть еще революционный порыв и энтузиазм, которым не страшны ни пушки, ни пулеметы...

И после каждого выступления принимается постановление, начинающихся с грозных и решительных слов - "организовать", "запретить", "сформировать", "расформировать", "назначить", "снять и расстрелять"...

Часа через два Канг Чоль, с интересом следивший за каждым выступлением, вдруг поймал себя на мысли, что эти словопрения и постановления ничего путного не дадут: само заседание не имело четкой повестки, каждый говорил о своем, принимаемые решения не имели реального исполнителя. Он невольно затосковал по армии, где все было конкретно - кто, когда, в какие сроки, какими действиями или взаимодействиями. Представить даже трудно, чтобы так проходили штабные заседания! А ведь положение - критическое, если не сказать, катастрофическое. Город абсолютно не готов к отражению неприятеля. Особенно со стороны реки. Достаточно двух-трех буксиров, оснащенных пушками и пулеметами, чтобы ворваться на пристань и высадить десант.

Походя, между выступлениями, решали организационные вопросы. Так, вопрос о назначении Канг Чоля комиссаром по делам корейских партизанских отрядов решился в пять минут. Краткая биография, несколько незначительных вопросов и голосование. И тут же был выписан мандат, который вручили под аплодисменты.

На другой день в кабинете Анастасия Павловна Канг Чоля ожидала приятная встреча. За столом сидели несколько корейцев, и в одном из них он узнал Ли Донг Хви. Старый революционер еще больше поседел, но глаза все еще сияли неукротимым огнем. Канг Чоль двумя руками пожал руку старшему товарищу.

Анастасия Павловна с улыбкой наблюдала за встречей двух мужчин. А потом представила Канг Чолю остальных:

- Заместитель председателя товарищ Огай Владимир Вончерович, начальник военной школы и заведующий военным отделом Лю Бонг Чель, и заведующий подотделом молодежи О Сен Мук.

Каждый названный коротко кивал головой.

- А сейчас я вам представляю товарища Ким Канг Чоля, члена РСДРП с 14-го года, боевого офицера. Вчера на заседании Совета он утвержден комиссаром по делам корейских партизанских отрядов. Он будет помогать вам в организационных и снабженческих вопросах, всем своим опытом фронтовика. Да и в молодости, насколько я знаю, он лихо партизанил в Корее против японских интервентов. Последние три года провел на фронте, так что в корейских делах разбирается не очень. Ну, вы его просветите во всем. Через неделю руководители штаба обороны надеются услышать от товарища Канг Чоля обстоятельный доклад о состоянии корейских партизанских отрядов.

Для Канг Чоля настали, полные хлопот и забот. Создаваемым партизанским отрядам требовалось оружие и боеприпасы, обмундирование, медикаменты и многое другое, что может понадобиться в походной жизни. Но чем силен партизан? В первую очередь - поддержкой местного населения. А будет ли русское население поддерживать корейских партизан? Скорее всего - нет. Вывод был однозначен - нет. Поэтому, как ни крути, а местом дисклокации корейских отрядов должно стать Приморье. Об этом Канг Чоль и заявил на заседании штаба обороны.

- А если их влить в создаваемые регулярные части? - предложил военспец Гаврилин, еще в недавнем прошлом штабс-капитан.

- Действительно, что вы думаете по этому поводу, товарищ Ким? - поддержал того начальник штаба обороны Сидорцев.

- Если речь идет о создании общих частей, то против этого такие факторы: мизерное число отслуживших действительную службу, плохое знание русского языка и отличие в кухне русских и корейцев. Другое дело - создание национального подразделения.

- И какова возможная численность такого подразделения? - этот вопрос задал Григорьев.

- Четыреста, пятьсот человек от силы.

- А сколько корейских партизан может выставить Приморье:

- Десять-пятнадцать тысяч человек.

- Тут и думать нечего, - решительно заявил Григорьев.- Все корейские партизанские отряды надо направлять в Приморье. Тем более, там сейчас зверствуют заклятые враги корейцев - японские самураи. Наше положение трудное, но мы должны думать о будущем.

Круг знакомых товарищей-корейцев редел с каждым днем. Одни уходили на фронт, другие в составе партизанского отряда - за линию фронта, в Приморье. Так, возглавив группу молодых добровольцев, покинул Хабаровск О Сен Мук. Комиссаром интернационального батальона стал Лю Донг Чель, который на второй же день после создания уже занял позиции на Уссурийском фронте. Впоследствии почти все его бойцы полягут в боях под станциями Иман и Вяземская.

Как военный человек Канг Чоль понимал обреченность Хабаровска, окруженного со всех сторон враждебными силами. У города не было ни оружейных заводов, ни арсеналов. А главное - людских ресурсов. Он был практически отрезан от сел и приисков, где можно было рассчитывать на поддержку бедноты.

Именно это понимание обреченности заставило его покачать головой в ответ на слова Григорьева о том, что решением штаба обороны товарищ Ким направляется в Приморье. Он не мог покинуть товарищей в такое время.

- Я понимаю, что ты чувствуешь, - сказал старый революционер. - Но с падением Хабаровска революция не кончается. Поэтому мы и направляем тебя в Приморье, где может и должно активно развернуться партизанское движение среди корейских и китайских переселенцев. Твоя задача - объединять их, наладить связь с русскими партизанскими отрядами и центром. А когда наступит время, выступить единым фронтом в тылу белых. Вот тут я приготовил тебе примерные дислокации отрядов, которые известны на сегодняшний день, имена командиров, пароли. Также здесь адреса явок, фамилий и паролей наших людей во Владивостоке и Уссурийске.

И он протянул небольшой пакет. Канг Чоль снова покачал головой.

- Все во мне протестует против вашего решения. Я хотел бы разделить судьбу остающихся.

- Эх, Канг Чоль, Канг Чоль, - улыбнулся Григорьев. - Пойми, с падением Хабаровска революция не кончается. Красная Армия сейчас окружена со всех сторон, но особая угроза с запада. Там сейчас решается судьба революции. Покончим с Деникиным и сразу повернем штыки против Колчака. А за остающихся ты не переживай очень. Штаб обороны продумал пути отхода. Часть людей уйдет в Среднюю Азию по реке Амур через внутреннюю Монголию. Кое-кто останется в подполье. Мы, товарищ Ким, и не такое переживали. Да и ты человек бывалый. Жаль, что мы не смогли тебе дать хорошую легенду - просто некому было этим заняться. Но, я думаю, тебе лучше всего ехать под своим именем. Да, да, кореец, может быть, единственный кореец-офицер, фронтовик, герой войны, едет домой.

- А вы куда, товарищ Григорьев?

- Сегодня выезжаю на фронт, кстати, тоже создавать партизанские отряды из оставшихся войск. Так что попрощаемся сейчас. И до встречи... во Владивостоке.

Григорьев обнял Канг Чоля.

Общая протяженность Уссурийского фронта составляла около трехсот километров и проходила по линии станция Вяземская - село Мухен. Противостояние сил по классическому образцу - окопы, проволочные заграждения, доты и артиллерия - происходило лишь на небольших отрезка, преимущественно возле стратегически важных пунктов, таких, как, например, станция Вяземская. А в других местах отряды свободно проникали в тыл противнику иногда на сотни километров.

Обладание железной дороги было наиболее важной задачей для обеих сторон. По стратегическим соображениям ни белые, ни красные старались не взрывать рельсы и мосты. Как ни странно, пассажирские поезда все еще шли в обоих направления, но, понятно, что все они тщательно проверялись.

Переход линии фронта по железной дороге исключался, а идти в обход нее, через тайгу и горы, требовал не только соответствующего снаряжения, но и знания местности. К тому же он мог занять очень много времени. Разглядывая карту, Канг Чоль пришел к выводу, что можно обойти станцию Вяземскую по реке Уссури, которая в августе была полноводной, и снова выйти к железной дороге.

Никита Бочаров сразу согласился поехать с Канг Чолем, и теперь всюду сопровождал его. Оставалось найти подходящее судно и механика. Командир Амурской военной флотилии, к которому обратился Канг Чоль, думал недолго.

- Прогулочный катер купца Харитонова вам подойдет лучше всего. "Ветерок" называется. Я вам сейчас нацарапаю записку к коменданту речного порта.

- А сколько километров мы можем пройти одной заправкой угля?

- Все зависит от течения реки. В среднем вы сможете пройти миль сто.

- Это примерно двести километров?

- Совершенно верно, молодой человек.

Канг Чоль сразу направился в порт. Комендант, пожилой полноватый человек в морской фуражке, долго всматривался в бумажку, а потом показал на дальний причал, где покачивалось в грустном одиночестве небольшое суденышко с высокой тонкой трубой.

Когда-то, катер, видать, был белоснежным как чайка. Но вихрь революции сильно потрепал его: краска повылупилась, на трубе - траурное кольцо от копоти.

На палубе спиной к пирсу возился какой-то матрос. Вдруг он обернулся, и первое, о чем подумал Канг Чоль, надо же, какое знакомое лицо. И тут же узнал его - Афоня. Да, на палубе небольшого катера, покачивающего на волнах Амур-батюшки у пирса Хабаровского речного порта, стоял не кто иной, как Афанасий Рузаев в потертой рабочей робе поверх матросской тельняшки.

- Афоня!

- Канг Чоль!

Они бросились друг к другу и обнялись.

...Тарахтение паровой установки катера в первое время казалось громким и неуместным на фоне реки с безлюдными берегами, заросшими деревьями и кустарником. Дикие места поражали своей красотой, но любоваться ею было некогда. Каждый член экипажа нес напряженную вахту, поскольку река была неширокой, фарватер - незнакомым. Уссури в любой момента мог подарить неприятный сюрприз в виде мели или топляка. Так что один член экипажа постоянно дежурил с багром на носу катера. За штурвалом стоял Афанасий, остальные кочегарили у топки котла.

Четвертый член экипажа появился в самый последний момент, когда Канг Чоль зашел к Александре Петровне попрощаться.

- Как хорошо, что ты решил повидаться со мной перед отъездом, - сказала она. - Во-первых, мне надо было передать тебе еще кое-какие подпольные явки во Владивостоке и деньги. Во-вторых, для тебя есть попутчик, очень верный и преданный делу партии товарищ. А в третьих, хочу пожелать тебе удачи!

- И тебе удачи, Александра, - сказал с грустью Канг Чоль. А у самого сердце так и сжалось от предчувствия, что он больше никогда не увидит эту удивительную женщину.

Новый попутчик с первого взгляда казался молодым человеком. Особенно, молодили его глаза - живые и улыбчивые. Но когда он снял кепку, то оказалось что его коротко остриженная голова сплошь усеяна серебристой сединой.

- Синягин Павел Александрович, - представился он и крепко пожал руку Канг Чолю.

Тронулись на рассвете, когда туман над рекой начал рассеиваться. Через два часа показалось устье реки Уссури, и катер повернул налево. Афанасий уверенно вел судно, стараясь держаться не середины реки, где течение было сильным, а поближе к берегу.

Да, Афоня... Надо же, какая счастливая встреча! И кто мог даже подумать, что через столько лет их дороги пересекутся в Хабаровском речном порту.

Вчера они допоздна сидели на палубе, чтобы своим разговором не мешать рано уснувшим попутчикам, расположившимся в единственной на катере каюте.

-... Попал я сначала в Кронштадт, где определи меня, как кузнеца, в ремонтные мастерские, - делился Афанасий куском своей жизни. - А я все рвался на корабль. И добился своего. Перевели меня в Ревель, где я проучился два месяца на моториста, а потом попал на эсминец "Бесстрашный". То ли название корабля так действовало, то ли командир был такой бесшабашный, но команда подобралась действительно лихая. Лупили немецкие корабли только так. Представляешь, ночная торпедная атака. Темень, машина ревет, брызги в лицо. А мы несемся на врага. И такое яростное веселье на душе, что сам иногда диву даешься. Дурачок, ведь на верную смерть летишь, так чему же радуешься?

Канг Чоль невольно поразился тому, как Афанасий точно передал ощущение, которое он сам не раз испытывал, совершая рейд в тылу врага.

- Зимой плавали меньше, все больше учились. Так я и на минера, на штурвального, на сигнальщика выучился. В школу боцманов меня зачислили, но вот закончить ее не удалось. Почти год прошел, как подорвался наш эсминец. Хоть бы на немецкой, так нет же, на своей. Потому как все произошло на выходе из порта. То ли командир не так рассчитал, то ли несогласованность какая с минным отрядом произошла, только взлетели мы и мигом оказались в воде. Только пятеро и спаслись, те, которые решили поплыть к берегу. А тех, кто остался цепляться за плавсредства, холод доконал в одночасье.

Афанасий вздохнул и снова закурил.

- Знаешь, мне с тех пор часто сниться та ночь... Я плыву, сил уже нет, от холода немеют ноги, руки, все тело. Сколько раз вспоминал тебя, Чоль, что ты научил меня плавать и вообще, - он протянул руку и стиснул локоть Канг Чоля. - Спасибо тебе, брат. И вот эта нежданная встреча-подарок. Видно, кто-то хорошо молится за нас.

- А как семья Епифана, жена твоя Марья?

- А откуда ты знаешь, что я женился на Марье? - изумился Афоня.

- А мне Наталья Кирилловна писала.

- Наталка-училка? Интересно, а она откуда узнала?

- Не знаю, - засмеялся Канг Чоль. - Но письмо я получил, кажется, в декабре пятнадцатого года.

- Правильно, я тогда как раз женился. А в начале шестнадцатогого меня призвали. Маша тогда была на сносях. Уже в армии получил весточку, что у меня родился сын. Понимаешь, Чоль, у меня сын! Ему три годика, а я еще его не видел! Иногда, как подумаю о нем, о женушке, так сердце сжимается от тревоги, что с ними будет из-за этой всей заварухи? Ты как оказался-то у красных? И вообще, что мы все обо мне да, обо мне... Ты-то, где служил?

- На Юго-Западном фронте, в пехоте-матушке. А на стороне красных оказался, потому что верю в правое дело большевиков. Я тоже не знаю, как сложится жизнь после все этой заварухи, но знаю твердо, что строй прежний будет стерт и наступит время равенства, братства и свободы. Не будет сословности, то есть, чтобы один рождался дворянином и все у него было, а другой - всю жизнь влачил крестьянскую жизнь.

- Но кто-то же должен пахать и сеять, - возразил Афанасий. - Я в армии так соскучился по земле.

- Я не к тому, чтобы не было крестьян или рабочих. Все будут трудиться, а профессий этих тысячи на земле. Но чтобы у каждого была возможность выбора, получения образования. Чтобы не было эксплуатации, когда один владеет фабриками и заводами, тысячами десятин земли, а другой не имеет ничего.

- У нас на флоте тоже вели агитацию социалисты. Не все мне было понятно, но во многом я с ними согласен. И все-таки трудно представить, как все это будет. Ну да ладно, главное, мы встретились с тобой, и вместе отправляемся домой. Ты-то не женился еще?

- Нет, - грустно улыбнулся Канг Чоль. - Давай на боковую, нам ведь завтра отчаливать на рассвете.

- Ну, ты, Канг Чоль, здорово научился говорить по-русски, - заметил с восхищением Афанасий, спускаясь по трапу в каюту.

...До вечерних сумерек было еще часа два, когда Канг Чоль стал присматривать место для стоянки. Вероятность встречи с кем-то в такой глухомани была нулевая, но чем черт не шутит. Ведь по тайге без оружия не ходят. После недолгих колебаний он принял решение причалить катер на внутреннем изгибе реки.

Быстро расчистили место для костра, собрали дрова, и вскоре уже закипела вода в котелке. Кухарить взялся Афанасий. Из банки тушенки, перловки и картофеля он сварил густой суп, который все с удовольствием навернули. Ужин завершили крепким чаем.

Закурили. Догорающий костер уже не трещал, как раньше, и стал хорошо слышен шум ветра в кронах вековых деревьев, обступивших маленький лагерь. Иногда ее прерывал плеск воды о борт качающегося катера. Задумчивую тишину прервал Павел Александрович.

- Товарищ Ким, вы у нас старший по званию, военному опыту и так далее. Проясните, пожалуйста, маршрут и наши возможные действия.

- Охотно, поскольку только что собирался это сделать, - Канг Чоль бросил окурок в костер и продолжил: - Наш катер может преодолеть максимум лишь двести километров. Заправиться углем больше будет негде. Поэтому удобным пунктом назначения для нас является железнодорожная станция Бикин. Во-первых, она расположена на притоке Уссури, по которому мы можем добраться вплотную до станции. Во-вторых, там есть надежные люди, которые нам помогут. Но может кто-то против этого маршрута? Так, возражающих нет. Тогда - кто есть кто, то есть, в какой роли каждый из нас выступает. Лично я - офицер, долго лечился в госпитале и поэтому только сейчас добираюсь домой. Никита Бочаров, мой вестовой тоже родом с Приморья. Теперь вы, Павел Александрович.

- А я представлюсь старшим приказчиком купца Семенова, кстати, двоюродного брата атамана Семенова. Был отправлен во Францию на предмет поставки рудничного оборудования, да вот война неладная заставила меня помыкаться по свету.

- А вы не боитесь, что вам устроят очную ставку с этим купцом?

- Я действительно служил у него перед войной. Самого купца уже нет в живых, а посылал он меня или нет, об этом теперь только одному богу известно.

- Итак, остается Афанасий. Какая у тебя может быть легенда?

- У меня есть справка из госпиталя, по которой я списан с действительной службы начисто. Там есть одно непонятное слово. Па-ра-ноический син-дром. А что этого не разъяснили...

- Значит с головой не совсем в порядке, - разъяснил Павел Александрович. - У вас действительно бывают припадки?

- Были, - весело ответил Афанасий. - А потом они прошли, но я все равно ударялся в припадок. И меня откомиссовали из армии вчистую. Надоела эта война до чертиков.

- Хорошо, - сказал, улыбаясь, Канг Чоль. - В поезде мы с вами заново познакомимся, господин приказчик, потом к нам присоседится герой Балтики, дважды контуженный и трижды припадочный унтер-офицер Афанасий Рузаев.

Все засмеялись. А когда смех утих, Афанасий вдруг спросил

- А ты, Чоль, действительно офицер?

- Да, - ответил Канг Чоль. - Скажу больше, я и в Корее был офицером. И если бы не японцы, которые захватили мою родину, возможно, все еще продолжал бы служить в армии.

- А как же революция? Большевики ведь мечтают о всемирной революции. Вдруг бы она началась в Корее, и куда бы ты делся?

- Не знаю, - честно признался Канг Чоль. - Но я с детства думал о том, как несправедливо устроена жизнь. Почему я - сын дворянина живу в хорошем доме, ем белый рис, а такие же, как я, крестьянские дети - черствую кашу из чумизы. Нет, мне хочется такого мироустройства, когда только личные заслуги, личный труд, талант дают блага жизни, и чтобы каждый мог проявить себя в любом деле.

- Вы правы, Канг Чоль, - поддержал его Павел Александрович. - Не случайно и теорию коммунизма, и воплощением ее в жизнь занимаются не бедняки. Сам Ленин из дворян. Да, да, его отец был губернским чиновником и довольно высокого ранга. А сколько офицеров генштаба перешли на сторону революции? Потому что хотят изменить к лучшему существующий строй.

- Мой отец бывал в Америке и рассказывал, что там совсем другая жизнь, - вдруг включился в разговор Никита. - Там каждый живет свободно и никого не боится.

- Не отрицаю, - кивнул головой Павел Александрович, - Америка сильно продвинулась в смысле демократии, но эта демократия буржуазная, то есть служит в первую очередь богачам. А мы хотим, чтобы она служила в первую очередь беднейшим слоям населения.

Никто не стал возражать ему, и это почему-то его задело.

- Вот, например, ты, Афанасий, мог бы в царское время выиграть тяжбу у помещика? Вот то-то. Все при самодержавии направлено для защиты и укрепления правящего класса.

- Тогда всем нам надо становиться бедняками, так что ли? - вполне резонно заметил Никита.

Канг Чоль с интересом ждал ответа Павла Александровича.

- Ну, почему же? Просто все должны жить равно.

- А ежели я так не хочу? - с вызовом спросил Афоня.

- А как хочешь? Бедно или богато?

- Богато.

- Страна будет богатой, и ты будешь богатым.

В этих словах был резон, и все согласились на этом.

На четвертые сутки при закатном солнце катер завернул в приток Уссури - речку Бикен. Прошли еще с километр и причалили к берегу. Решили костер не разводить, а перекусить всухомятку - хлебом и салом.

- Нам надо засветло утопить катер, - озабоченно проговорил Канг Чоль, - но боюсь, как бы мы не проспали.

- Значит, нужна вахта, - веско сказал Афанасий. - Я готов стоять первым. Господин приказчик, позвольте ваши часики.

Последним выпало стоять вахту Канг Чолю. После теплой каюты ночь казалась особенно промозглой. Густой туман, нависший над рекой, своей сыростью словно умывал лицо, руки. Катер мотало, но прибиться к берегу не давал якорь. Канат же привязанный к дереву, иногда давал слабину, а потом вдруг снова натягивался как струна, издавая при этом неожиданный хлопок.

Канг Чолю вдруг вспомнилось, как шесть лет назад он на паруснике ждал отца в устье реки Хан. Тогда тоже судно покачивало, и в лицо летели брызги от волн. Как это было давно, но ощущение, словно все это, случилось вчера. Где ты сейчас, отец? И слышишь ли ты меня? Твой сын теперь за тысячи верст от этого устья реки Хан, над ним чужое темное небо, и он дожидается рассвета, чтобы идти дальше по дороге, предназначенной судьбой. Кто знает, куда она приведет? Одно лишь знает твой сын - никогда тебе не будет стыдно или горестно за него.

За воспоминаниями об отце и матери, жене и сыне, друзьях Канг чуть не прозевал время подъема.

Когда выгрузили вещи, Афанасий развязал канат.

- Может, оставим его на приколе, - предложил он. Но так как никто не поддержал его, кинул конец в воду. - Ну, будь счастлив, "Ветерок"!

Группа дождалась рассвета и начала подготовку к выступлению, которая сводилась к тому, чтобы каждый соответствовал своей роли.

Канг Чоль достал из вещмешка офицерскую гимнастерку и нацепил на плечи погоны. После некоторого раздумья решил повесить и георгиевские кресты. Шинель же решил оставить без знаков различия. Сапоги тоже решил оставить такими, какими они есть. Едет домой офицер, весь пораненный, уставший от войны, ко всему равнодушный. И четырехдневная щетина на лице помогает войти в роль.

Смех заставил его вскинуть голову. Афоня, одетый в грязный и рваный бушлат, кособокой походкой продемонстрировал параноика. После него важно прошествовал Павел Александрович, поигрывая пальчиком цепочкой часов на жилете. Никита, парень очень смешливый и понятливый, тоже решил выглядеть эдаким солдатиком-простачком: шинель не стал подпоясывать ремнем, а на шапке оборвал шнурки, от чего один клапан свесился вниз, а второй торчал наверху, обломившись надвое. При этом состроил такое туповато-наивное лицо, что все весело захохотали.

Канг Чоль тоже решил выступить на сцену. Вялой походкой сделал несколько шагов и обвел попутчиков пустым равнодушным взглядом.

- Да, - заметил Павел Александрович, - жить захочешь, почище любого артиста сыграешь. Мне как-то довелось переодеться женщиной, и, знаете, я довольно комфортно почувствовал себя в платье.

Они тронулись к станции, причем Афоня шел впереди. В случае чего у него есть объяснение - почему он оказался так далеко от жилых мест. Мозги, знаете ли...

Через час вышли неожиданно к железной дороге, и пошли вдоль нее, скрываясь за деревьями, тянувшимися плотной стеной вдоль полотна. Вскоре наткнулись на домик путевого обходчика. Судя по дыму из трубы, там кто-то был. И действительно, вскоре из домика выскочила молодая, крепкого телосложения женщина и прямо в огороде справила малую нужду.

- Теперь, наверное, очередь за мужиком, - засмеялся Афанасий.

Но последующие два часа наблюдений так и не выявили мужика.

- Братцы, скорее всего обходчика нет. Если только... эта женщина сама не является обходчиком, - сделал предположение Павел Александрович и многозначительно посмотрел на Афанасия.

Тот хмыкнул и кивнул головой.

- Хорошо, я пойду. Но если у этой бабы нет мужика, а она захочет, ну это самое, то я не смогу...

- А ты меня позови, - хохотнул Никита. - Я до молодых баб дюже охочий.

- И позову, - пообещал тот и встал. - Ну, я пошел.

Афанасий добрался до железнодорожной насыпи и побрел кривой походкой. Со стороны казалось, что идет пьяный человек. Друзья так увлеклись этим зрелищем, что не сразу заметили появившейся женщины.

- Откуда она взялась? - удивился Никита. - Вроде никто не выходил из двери.

- С другой стороны дома. Там, видно, есть выход прямо на полотно, - догадался Павел Александрович.

Две фигуры сблизились, минутку стояли друг против друга, и вдруг одна из них упала. То был Афанасий. Женщина всплеснула руками, подбежала к упавшему и стала поднимать его. Обе фигуры, обнявшись, ушли за угол дома.

Прошел час томительного ожидания.

- Крепко застрял наш Афанасий, - заметил Павел Александрович. - Что-то надо предпринимать, господин поручик.

- Да, баба ядреная, - причмокнул языком Никита. - От такой не вырвешься сразу. А вот он вышел на улицу...

Афанасий появился во дворе в одних исподних, но в сапогах. Подбежал к изгороди, помочился. Побрел к дому отрепетированной походкой параноика, потом вдруг встал лицом к товарищам и начал размахивать руками.

- Никак семафорит, господин поручик.

Канг Чоль и сам догадался об этом и поскольку немного разбирался в морской азбуке, то попытался прочесть. Выходило - СОС.

- Он просит нас поспешить на помощь, - улыбнулся он. - А вот и хозяйка.

Женщина выбежала в телогрейке, наброшенной прямо на белую сорочку. Она подскочила к Афанасию и потащила его в дом.

- В связи с изменившейся обстановкой предлагаю новый план, - сказал Павел Александрович. - Я - секретный агент контрразведки, вы оба - приданы мне для поимки особо опасного красного лазутчика. На этом основании мы остановим поезд и проследуем в Уссурийск. Понимаю, что у нас нет никаких документов, но, поверьте, тут важно сыграть роль. А меня столько раз арестовывали и этапировали, что я знаю, как ведут себя секретные агенты. Вы оба должны только сохранять суровое молчание.

Дверь в домик оказалась запертой. Павел Александрович забарабанил кулаком и громко закричал:

- Открывайте, иначе буду стрелять! Рядовой Бочаров, ломайте дверь!

Никита резко ударил прикладом винтовки, и запоры не выдержали. Павел Александрович первым ворвался в комнату и закричал:

- Всем стоять на местах, иначе буду стрелять! Эй, ты, ну-ка слазь с кровати и ложись на пол!

Полуголая женщина очумело сползла пол и замерла, а Афанасий раскрыл рот при виде рассвирепевших товарищей.

- Вот и попался, красный гад, - зарычал снова Павел Александрович и, подскочив к кровати, хлестко ударил Афанасия по лицу. - Вставай, негодяй! Что? Молчать! Одеться, быстро!

Через несколько минут вид у Афанасия действительно оказался как у арестованного. Лицо измазано в крови, руки связаны, шапка на голове надета задом наперед.

- Выведите его на улицу, да смотрите, господин поручик, чтобы не убежал. А с этой сукой я сейчас поговорю.

На улице Канг Чоль подмигнул Афанасию. Тот скривил рожу, но тоже заулыбался. Сквозь распахнутую дверь было слышно, как допрашивал Павел Александрович бедную стрелочницу.

- Говори, сука, ты с ним заодно? Ты его сообщница? Что? Так и случайно, говоришь, забрел к тебе? Что он, дурак, что ли? Это - матерый красный шпион. Он таких, как ты, зарезал десяток... Дура ты, дура! Что? Хотела сообщить властям? А у тебя что, телеграф есть? Это хорошо... Так, так... Выходит, ты его задержала, не так ли? Как твое имя-отчество? Это совершенно меняет дело, Мария Федоровна, тут можно и большую благодарность получить. Так вот, Мария Федоровна, ответь-ка мне вразумительно - когда будет поезд на Уссурийск? Через два часа, говоришь? Ты можешь остановить этот поезд? Так чего стоишь, передавай срочно - захвачен матерый красный шпион на станции такой-то. Просим кратковременно остановить поезд для его погрузки и препровождения в Уссурийск. Секретный агент - Завалюхин. Все передала? Так, а теперь приготовь-ка нам что-нибудь поесть... Господин поручик, ведите арестованного!

- Слушаюсь, господин секретный агент!

Павел Александрович сурово оглядел Афанасия.

- Что скажешь, красная мразь?

- От такой же мрази слышу, - не замедлил тот с ответом.

- Дерзи, дерзи, скоро тебе все зубы повышибают в Уссурийске. Уж я-то позабочусь об этом. - Встань в тот угол лицом к стене. А мы тут, господа, подзаправимся перед дальней дорогой. Ого, а хозяюшка расстаралась. Сало, яичница... Рядовой Бочаров, после трапезы можешь заняться с хозяюшкой, ежели она, конечно, согласна. Ха, ха...

- Слушаюсь, ваше высокоблагородие, - щелкнул каблуками Никита и глянул на женщину. - Ты... согласна?

Та покраснела, но ответила бойко:

- Отчего же не согласиться. Ты на вид дюже гарный, нежели тот, чокнутый.

Мужчины громко захохотали. Лишь Афанасий молча стоял в углу лицом к стене.

...Уже смеркалось, когда послышался издалека протяжный гудок паровоза. Обходчица кинулась на полотно с красным фонарем.

- Самый сложный момент, так что будьте начеку, - предупредил Павел Александрович. - Выводите арестованного. Прикладом, прикладом подталкивайте, рядовой Бочаров...

Паровоз, замедляя скорость, прошел мимо них, обдав паром и дымом. С первого вагона соскочили двое и направились в их сторону.

- Кто комендант поезда? - властно спросил Павел Александрович.

- Я, - выступил вперед офицер. - Штабс-капитан Ермолов.

- Вы получили извещение о задержании матерого красного шпиона?

- Так точно.

- В какой вагон нам лучше всего его поместить?

- В пятый. Там есть особое купе для перевозки арестованных.

- Ведите нас, господин капитан.

Связанного Афанасия с трудом затащили в вагон. Стоящие в коридоре пассажиры с любопытством разглядывали Афанасия, на лице которого все еще были засохшие пятна крови. Никита затолкал его прикладом в зарешеченное купе, дверь которого открыл и закрыл пожилой проводник с угрюмым взглядом.

- Ключ сюда, - потребовал Павел Александрович. - Господин капитан, а теперь определите нас в соседнее купе.

- Слушаюсь. Проводник, быстро переведи отсюда пассажиров в другое место...

- Благодарю вас, штабс-капитан. Кстати, моя фамилия Завалюхин. Слышали, небось...

- Никак нет, господин Завалюхин.

- Значит, еще услышите. Вы свободны, штабс-капитан.

Поезд тронулся. Бочаров так и остался в коридоре охранять Афанасия, а Канг Чоль и Павел Александрович прошли в освободившееся купе.

- Заметили, как передернулось лицо у штаб-капитана, когда он услышал мою фамилию?

- А что это очень известная фамилия? - полюбопытствовал Канг Чоль.

- Завалюхин? Да. Лучший секретный агент третьего отделения. Меня он арестовывал трижды. Ну-с, располагайтесь, господин поручик. Если ничего не случится, то через полторы суток будем в Уссурийске.

Павел Александрович не ошибся - поезд действительно прибыл в Уссурийск через полторы суток.


## Глава 44


Канг Чоль с волнением подошел к дому Бубеновых и постучался в дверь. Деревянный молоточек был прежним, а вот цепочка вроде как новенькая. Впрочем, раньше, кажется, вообще не было цепочки.

Дверь открылась, и на пороге появилась Наталья. Ее лицо тут же исказил сильный испуг.

- Нет, нет! - шепотом закричала она.

- Натали, что с вами? - улыбнулся Канг Чоль. И тут же понял, почему она испугалась. - Это же я, ваш старый знакомый, Канг...

- Ой, Чоль, как же это я так, - опомнилась хозяйка и кинулась обнимать гостя. - Увидела военного и сразу подумала об Игоре. Его ведь мобилизовали в армию Колчака.

Знакомая гостиная, все та же мебель. Они сели на диван.

- А вы-то, какими судьбами оказались здесь?

- Как какими? Я вернулся домой, вернее сказать, в родные края, поскольку дома у меня нет.

- И все это время были на фронте?

- Фронт, госпиталь, отпуск, - развел руками Канг Чоль. - И, скорее всего, обратно не поеду...

- Мы читали о вашем производстве в офицеры. Игорь так радовался за вас. Говорил, что у офицера больше шансов уцелеть, чем у солдата.

Канг Чоль грустно усмехнулся.

- Да, конечно. И где сейчас, Игорь Владимирович?

- В Омске. Он ведь при штабе верховного главнокомандующего. Как вы думаете, Колчак одолеет красных?

- Я думаю, Колчак не одолеет красных. Если только он не позовет на помощь американцев, японцев. Но ни те, ни эти не захотят проливать кровь за царскую Россию.

- В истории России не раз призывались варяги, но это всегда кончалось народным бунтом... Вы, наверное, голодны? Я сейчас мигом...

- Не беспокойтесь, Натали, - успокоил ее Канг Чоль. - Я ведь остановился в гостинице и, как военный человек, привык завтракать вовремя.

- Как военный человек, - повторила она. - Чоль, как вы стали хорошо изъясняться по-русски. Я чувствую гордость за вас.

Он ответно улыбнулся ей.

- Есть у корейцев выражение, которое можно перевести примерно так - все с вашей помощью.

- Ну что вы, - махнула рукой Наталья. - А когда вы приехали?

- Три дня назад. Вместе Афанасием, помните такого?

- Конечно, помню. Он еще ухаживал за Марией.

- К вашему сведению он женился на ней перед самым призывом в армию. Сынишке ихнему уже полтора годика. Вот Афоня и уговорил меня съездить в Рузаевку. Повидал Марию, сестренку ее - Настеньку, совсем барышней стала. А вот отец Марии, Епифан Кузьмич, не дождался зятя. Скончался полгода назад...

- Так он вроде не старый был, - поразилась Наталья.

- В том-то и дело, что не старый. Как говорят русские - от судьбы не уйдешь.

Канг Чоль вздохнул. Наталья глянула на помрачневшее лицо гостя и встала.

- И все-таки я вас угощу чаем, - заявила она и вышла.

Да, от судьбы не уйдешь. Но кто же уготовил такую судьбу Епифану Кузьмичу - человеку, жившему всегда по-божески. Явились какие-то японцы и убили его. Почему-то они ворвались именно в его дом, что-то искали? А когда один из солдат полез насиловать Марию, старый кузнец схватился за топор. В пылу драки, раненый двумя выстрелами и исколотый штыками, Епифан все-таки дотянулся до неудачливого насильника и размозжил ему голову.

Когда Канг Чолю рассказывали эту историю, комок ярости и ненависти стоял у него в горле. А Афанасий сжал кулаки и решительно сказал: "Это все из-за белой сволочи. Ради прежнего режима готовы лизать задницу кому угодно. Продажные шкуры. Нет, надо идти в партизаны и бить их!".

Нет и стариков Хонов. Скончались они в один год- сначала старушка, а потом ее супруг. А им за что такая судьба - мыкать горе вдали от родины и помереть, не имея даже своего угла.

Не встретился Канг Чоль и с Петром - тот, оказывается, сгинул без вести еще в самом начале войны.

А его сестренка Елена, говорят, ушла из дома накануне своей свадьбы. Старший брат Никанор в ярости сжег всю ее одежду, что было для корейцев самым страшным проклятием. Словно умер человек...

Эх, Елена, Елена... Прекрасная гордая душа. Не захотела жить с нелюбимым, видать, до последнего момента колебалась, надеялась, верила, что стерпится-слюбится? И надо же - ослушаться старшего в семье! Случай редчайший для корейской девушки. Встретить бы ее и глянуть в глаза...

Наталья вернулась с подносом, уставленным угощеньем.

- Вот бублики свежие, а это монпансье чуриновские

Она налила дымящий чай в тонкую фарфоровую чашку. Канг Чоль отхлебнул и улыбнулся:

- Не раз в армии я вспоминал ваш вкусный чай. Странно, что самые отвлеченные, я бы сказал, переменные величины, как память, вкус, звук оказываются самыми неизменными и постоянными для человека...

- Вы забыли любовь, Канг Чоль, - заметила Наталья.

- Да и любовь. И вообще человеческие чувства - мужество, дружба, верность...

Она посмотрела на него с удивленным восхищением.

- Вот не ожидала такие откровения от боевого офицера, - ее смех вдруг оборвался. - Я же вам не сообщила одну вещь, которая, возможно, вас очень обрадует. Угадайте-ка что это?

- Возможно? - удивился Канг Чоль. Наталья поразилась, как он точно выхватил ключевое слово для разгадки вопроса. - Я не ошибся, вы сказали возможно?

- Да, вы не ошиблись, встреча, которая вас... Ой, как это у меня вырвалось?

По глазам Канг Чоля она поняла, что он догадался.

- Да, - кивнула Наталья. - Она живет у меня. Преподает в школе и вот-вот должна прийти. Бедняжке сильно досталось, убежала прямо из под венца. И знаете, мы часто говорили и молились за вас.

Канг Чоль скрестил пальцы рук и сильно сжал ладони. А вспоминал ли он ее? Да, изредка, но вспоминал. Как о далеком сне. Сейчас он увидит ее. Надо же, как стучит сердце. Волнение, радость? Да, радость!

Откуда-то издалека доносился голос Натальи:

- ...Преподает в начальных классах. Дети в ней души не чают, особенно, малыши. В прошлом году попечительский совет гимназии признал ее лучшей учительницей начальных классов... А вот, кажется, и она пришла.

Канг Чоль встал при ее появлении.

Она замерла у двери, прижав сердце ладошкой. В глазах - изумление, страх, радость...

Он встал, наклонил голову и произнес по-корейски:

- Рад вас видеть после стольких лет.

Елена склонила голову в легком поклоне и тоже ответила на родном языке:

- И я рада вас видеть.

Наталья с улыбкой наблюдала за встречей. Сколько сдержанности и учтивости! Если бы она встретилась с Игорем Владимировичем, то уж непременно бросилась бы ему на шею. Смеялась бы, плакала, целовала... Словом вела бы себя как настоящая русская баба. Нет, надо как-нибудь продемонстрировать Игорю азиатскую сдержанность.

А, может, они просто стесняются меня?

- Лена, займи гостя, а я заварю свежий чай.

- Хорошо, - еле слышным голосом ответила она и уселась напротив. Взгляд ее был опушен. - Что вам предложить... э-э, уважаемый господин.

Уважаемый господин вдруг взялся руками за края чайного столика, что стоял между ними, и одним движением убрал его в сторону. А затем решительно сказал:

- Я желаю, чтобы вы глянули мне в глаза, протянули руки, засмеялись и... обняли меня.

Канг Чоль встал, шагнул к ней и принял ее в свои крепкие объятия. Она прижалась к его груди и заплакала.

Он явился. Единственный и любимый!

Наталья, войдя в комнату, чуть не выронила чайник. Канг Чоль и Елена стояли обнявшись и говорили что-то друг другу, смеясь и плача.

Три дня они провели вместе. В гостиницу Канг Чоль приходил поздно вечером лишь переночевать. А утром спешил к дому суженой, чтобы сопровождать ее школу. Затем в одиночестве бродил по городу и в точно назначенный час встречал Елену после уроков. И весь оставшийся день был в их распоряжении. Вместе готовили обеды и ужины. Проверяли домашнее задание учеников. Читали вслух, слушали музыку, льющуюся из громадного раструба патефона. Иногда Елена играла на пианино. Но больше всего они говорили и говорили о... себе. Такая проснулась в них жажда - обнажить душу друг перед другом. Стараться - быть понятым и принятым.

Наталья тихо радовалась за них, старалась чаще оставлять их вдвоем. Но молодым людям было все равно - ее присутствие им нисколько не мешало. Все отошло на задний план: оба жили одним чувством - любовью, желанием видеть друг друга, слышать, говорить, смеяться, прикасаться руками, губами. В какой-то миг этого упоительного счастья Канг Чоля вдруг пронзила простая мысль, что если Елены не будет рядом, то жизнь лишится смысла. Что они должны быть вместе всегда. Что он хочет сделать ей предложение.

И тут же суровая действительность отрезвила его. Идет жестокая братоубийственная война, которая никого не будет щадить. Тем более того, кто не хочет быть в стороне. И как теперь подавить страх перед смертью, если все время будешь думать, что, погибнув, обречешь любимую женщину на несчастье и одиночество?

Видимо, мысли эти, не раз приходившие на ум, явно отражались на его лице, потому что Елена однажды с некоторым испугом спросила:

- Чоль, вам плохо?

Он глянул ей в глаза долгим и бесконечно любящим взглядом. А потом сказал:

- Я, кажется, только что прожил с вами всю жизнь...

- И какой она вам показалась?

- Ужасно короткой. Как один маленький глоток воды в жаркий полдень, - последние слова он почти прошептал.

- Но от чего так грустно? - спросила она тихо. - Вам надо уезжать?

Он кивнул.

- Вам надо обязательно уезжать?

Он опять кивнул.

- Вы, вы будете на стороне красных?

- Да. Это историческая неизбежность.

- Я не понимаю вас, - удивилась она. - Разве не царская Россия приютила корейцев, дала им гражданство, землю, возможность получить образование. Так надо ли кусать руку дающего?

Канг Чоль приятно поразился словам Елены. Оказывается, ее прекрасная головка занята и такими мыслями.

- Всего пятнадцать процентов переселенцев оказались обустроены и приняты в российское подданство. Даже если у остальной части жизнь сложилась лучше, чем в Корее, она все равно пошла бы свергать прежний строй.

- Почему?

- Психология. Человек, однажды круто изменивший свою жизнь, уже не боится перемен. Наоборот, он жаждет их. Все корейцы жаждут новой жизни. Почему же я должен быть в стороне? Нам нечего терять кроме своих цепей, но зато мы можем - приобрести весь мир, - тут он улыбнулся и продолжил: - Но теперь к этим цепям прибавилась тоненькая золотая цепочка, которую мне страшно было бы порвать. Когда-то вы не захотели уехать со мной: я старался забыть вас, и на душе был покой. Теперь же, когда я нашел вас, все во мне охвачено беспокойством и сомнением...

Елена прижала ладони груди.

- Уважение и любовь к отцу, мой юный возраст и обычный девичий страх не дали мне возможность тогда уйти с вами.

- Но как вы решились... убежать из под венца?

- Отца уже не было, я повзрослела. Но страх перед мыслью прожить всю жизнь с нелюбимым человеком оказался таким сильным, что я бежала, не раздумывая.

Канг Чоль проглотил подступивший к горлу комок.

- А со мной? Вас не страшит мысль прожить жизнь со мной?

Она глянула ему в глаза и покачала головой:

- Нет. Но вам надо уезжать...

- Елена, моя прекрасная Елена, с какой радостью я остался бы с вами, но...

- Я понимаю. Мужской долг, мужская честь... Как красиво это звучало в книгах и как непонятно это в жизни. А мне нельзя с вами?

- Нет. Это абсолютно исключено. Война - неженских рук дело.

- А сестры милосердия? Я читала...

- Вы читали о тыловых лазаретах, расположенных в десятках километрах от линии фронта. А я, я даже не могу сказать где буду завтра. Но знаю одно, где бы я ни был, меня будет согревать мысль, что вы есть, и что вы ждете меня. И я вернусь, я обязательно вернусь, и мы поженимся!

Глаза Елены сверкнули.

- Чоль, а не могли бы мы обвенчаться завтра? Девушке не приличествует говорить так, но я хочу стать вашей женой. Вдруг вы не захотите вернуться.

- Я? - изумился Канг Чоль. - Елена, вы серьезно хотите обвенчаться? А если меня убьют?

Она ответила не сразу. Долго смотрела ему в глаза, а потом вымолвила:

- Нет, Чоль, вы не посмеете оставить меня вдовой. Но если такое случиться, что ж, значит это наша с вами судьба. Я принимаю ваше предложение, Чоль, и готова обвенчаться с вами завтра в церкви.

- В церкви? Какой церкви?

- Как в какой? В православной...

- Но я вроде как не православной веры, - улыбнулся Канг Чоль. - Но, если в церкви согласны нас обвенчать, то я согласен.

О своем намерении они сообщили Наталье.

- Что ж, я очень рада за вас, - сказала она. - И когда вы намерены совершить сей счастливый акт?

- Как можно быстрее, - ответил Канг Чоль. Только не знаю, что для этого нужно сделать.

- Встретиться с отцом Василием. Я его очень хорошо знаю, и могла бы поговорить с ним...

- Нет, - покачал головой Канг Чоль. - Лучше мне самому поговорить с ним. Где он живет?

- Рядом с церковью. Небольшой такой домик без ограды. Вам любой прохожий укажет.

Он не стал откладывать встречу в долгий ящик, и на другой день, проводив Елену в школу, направился к отцу Василию.

Небольшая площадь, каменная церковь, выбеленная известкой, небольшой купол, тускло блестевший позолотой при свете пасмурного осеннего утра. А рядом притулилась избушка, к которой вела широкая протоптанная дорожка.

Отец Василий встретил Канг Чоля у порога со словами "милости просим" и повел гостя в горницу.

Низкое окно плохо освещало комнату, пропахшую запахом красок, сгорающего масла и кислых щей. На стене - обилие икон, напротив одной из них, угловой, лампадка с капелькой желтого огонька. Всюду кресты, и самый заметный - на широкой груди священника, поверх черной рясы.

- Вот сюда пожалуйте, - указал отец Василий на резной стул. Сам же не спеша, обошел стол и уселся напротив гостя. Бережно закрыл толстенную книгу и отложил в сторону.

Отец Василий был среднего роста, но дороден. Широкая борода старила священника и в то же время делала его возраст неопределенным. Ясно, что этому человеку за сорок, но дальше надо только гадать. А вот если судить по глазам, то отцу Василию можно дать лишь лет сорок - сорок пять. Но самым примечательным был взгляд этих серых глаз - сплошь доброта и благожелательность.

- Чем могу служить? - спросил священник, пытливо разглядывая гостя.

- Я пришел за советом, - сказал Канг Чоль, - хотя не принадлежу к православной вере.

- Наша обязанность в меру своих сил помогать всем, независимо от вероисповедания, цвета кожи и степени греха, - склонил голову отец Василий. - Говорите, сын мой, и слово ваше отзовется в моей душе - понимаем и сострадательностью.

- Спасибо, отец Василий, - Канг Чоль тоже склонил голову. - Девушка, которая осчастливила меня согласием выйти замуж, хотела бы обвенчаться в церкви. А я, как уже сказал, не принадлежу к православной вере.

- А к какой вере вы принадлежите?

- Буддийской. Хотя вера, может быть, сильно сказано. Просто я воспитан на заветах Будды, в основу которых положены такие же заповеди, как и у Христа.

- Вы знакомы с Новым заветом?

- Да, я читал его. Не все понял, но многое принял.

- Меня радуют ваши слова, сын мой. Вы, как я понимаю, кореец. А кто, простите, ваша суженая?

- Она тоже кореянка. Возможно, вы ее знаете, это Елена Трофимовна, учительница из гимназии.

- Богонравная девица, - одобрительно кивнул отец Василий. - Итак, вы хотите обвенчаться в церкви, но вас беспокоит нравственная сторона вопроса?

- Именно так, - подтвердил Канг Чоль. - Не нанесу ли я этим обиду или вред Елене?

- Уже само по себе, что вы так можете думать, говорит о вашей уважительности к чужой вере и, - тут отец Василий тонко улыбнулся, - готовности принять ее.

- Не усматриваете ли вы корысти здесь? - Канг Чоль глянул прямо в глаза собеседнику.

- Никоим образом, - покачал тот головой. - В основе вероучения о Христе лежит любовь к ближнему. Разве не любовь двигает вами?

- Да, любовь.

- Когда вы хотите венчаться?

- Если можно, то сегодня.

Отец Василий с удивлением глянул на Канг Чоля и сказал:

- Тогда вам нужно немедля принять обряд крещения, сын мой. Вы достаточно здоровы, что погрузиться в холодную купель?

- То есть в воду? Да.

- Приходите в церковь через час. Возьмите с собой исподнее про запас.

- Благодарю вас, отец Василий.

Через час Канг Чоль был в церкви. Неказистая снаружи она неожиданно оказалась празднично - торжественной внутри. Потемневший от времени иконостас со смиренными ликами святых, отец Василий, облачившийся в позолоченную одежду, запах ладана и свечей вызывали чувство смирения и успокоения.

Под не совсем понятный речитатив священника, размахивающего дымящим кадилом, Канг Чоль разделся и погрузился в большой чан с освященной водой. Холода он не ощущал, наоборот, во всем теле разлилась необыкновенная бодрость. Особенно, когда он растерся полотенцем и оделся.

- Нарекаю вас именем Константин, - эти слова отца Василия дошли до Канг Чоля уже после обряда. Интересно, что означает это имя?

В обед он рассказал женщинам о встрече со священником и что через пару часов надо быть готовым к венчанию.

- Как? - вскричала Елена. - Мне... Я ведь должна... Мы ведь должны подготовиться!

- Не беспокойся милая, - успокоила ее Наталья. - Подвенечное платье у меня есть, знакомых я сейчас объеду, и все будет в полном порядке...


Когда придет смертный час, Канг Чоль вспомнит не что иное, как это венчание. Как он стоял с Еленой перед алтарем, а шаферы держали над их головами позолоченные венцы. Запах ладана и свечей, ангельский хор, торжественный речитатив протодьякона, доброжелательность присутствующих, словом, вся обстановка церкви, принявшая за века под свои своды чистые помыслы тысяч людей, удивительным образом наполнили душу Канг Чоля счастливым упоением. Он готов был обнять всех и каждого, простить и просить прощения, желать такого же счастья, которого испытывал сам.

А ведь он до самого алтаря шел с чувством легкой иронии над самим собой, что вот, дескать, дожил до такой жизни, что не веря в бога, решил войти в храм и обвенчаться именем бога. И надо же, как все изменилось. Нет, он не стал тут же верующим, но душа его, пусть на краткий миг, приобщилась к вере. Вере к кому? О, господи, так ли важно имя - Иисус, Будда, Магомет? Есть в душе каждого человека всевышний, который знает про нас все и всю жизнь наставляет нас на путь истинный.

Согласен ли он - взять рабу божью Елены в жены?

Да! И спасибо тебе, Боже, что дал мне судьбу встретить ее, и вдохнул в меня это божественное чувство любви!

Три дня длился "медовый месяц" новобрачных. Три блаженных дня Канг Чоль и Елена прожили в загородном доме купца Чебрикова, и никто не тревожил их. Три дня - как один миг, но он останется в памяти вечностью. А потом наступил час расставания, и после короткого гудка поезд, следующий во Владивосток, стал увозить Канг Чоля от любимой жены. Он стоял на подножках вагона и, стиснув зубы, не отрываясь, смотрел на все удаляющееся лицо Елены с заплаканными глазами, на белый машущий платочек, на застывшую женскую фигуру на фоне небольшого привокзального здания. Еще мгновение, и все исчезло. Мимо качающегося вагона разворачивались знакомые таежные дебри.

До Владивостока Канг Чоль добрался без особых приключений, но на вокзале его остановил военный патруль.

- Извините, господин поручик, но я должен препроводить вас в военную комендатуру города, - сказал молоденький прапорщик, осмотрев документы Канг Чоля.

- Что-нибудь не так?

- Если откровенно, то меня смущает... как бы это выразиться, ваша наружность. Вы из представителей местных народностей?

- Нет, господин прапорщик, я из числа переселенцев-корейцев. Что еще?

- Вы почти год добираетесь до Владивостока, и это через всю Россию, захваченную красными мерзавцами.

- Вы хотите спросить - не спелся ли я с ними? Нет, поскольку офицеров они считают классовыми врагами. А что касается времени моего передвижения, то, знаете ли, старые раны не спрашивают о времени и начинают болеть всегда не ко времени.

- О, простите, господин поручик, - щелкнул каблуками начальник патруля. - И все-таки я хотел бы препроводить вас в комендатуру. Это рядом, господин поручик...

Комендант города, грузный полковник с пышными усами, выслушав рапорт прапорщика, внимательно оглядел на Канг Чоля, и спросил:

- Так в каком полку изволили служить, господин поручик?

- В двести тридцатом Приамурском, господин полковник.

- А-а, наш полк. И кто был командиром полка?

- Полковник Ломовцев Алексей Николаевич.

- Верно, - кивнул головой полковник. - И давно вы расстались с ним, господин поручик?

- В октябре прошлого года, господин полковник. Он лично провожал меня в госпиталь после ранения.

- Какое у него было настроение?

- Какое могло быть настроение, господин полковник. Фронт развалился, солдаты массами убегали с передовой, предатели, шпионы и проклятые большевики на каждом шагу... Паршивое было настроение, господин полковник.

- Не вешайте носа, поручик. Вы вернулись домой героем войны, с Республикой Советов у нас перемирие. Театры, рестораны... Вы где остановитесь, поручик?

- Пока не знаю, господин полковник. Но все свои награды я обменял бы на тихий спокойный угол...

- Как? Вам негде остановиться? Гостиница "Астория" утроит вас на первых порах. А потом найдете что-нибудь подходящее. Господин прапорщик, сопроводите господина поручика в гостиницу "Асторию" и скажете хозяину, что я, комендант города полковник Градилов, просит его приютить героя войны.

Рекомендация коменданта оказалась кстати, поскольку гостиница была переполненной. Но хозяин нашел ему небольшую, но уютную комнату, которую прежний жилец покинул с такой поспешностью, что в пепельнице все еще дымился окурок сигары. Первым делом Канг Чоль распахнул окно, и пока кастелянша приводила комнату в порядок, с наслаждением вдыхал морозный свежий воздух, и разглядывал панораму города.

- Сейчас приму ванну, поужинаю и лягу спать с мыслью о тебе, - решил он.

В последнее время у него вошло в привычку мысленно разговаривать с Еленой, как будто она была рядом.


## Глава 45


Канг Чоль шагнул в просторную комнату, посередине которой стоял широкий стол, застеленный крупномасштабной картой: над ней склонилось несколько человек, и один из них, что-то объяснявший, при виде вошедшего умолк. Это был комбриг Бараташвили, сорокалетний грузин, о бесстрашии которого ходили легенды. Рядом с ним - начальник штаба Самарин, военспец, бывший штабс-капитан царской армии. А вот третий был не из бригадного начальства, хотя его бородатое лицо очень напоминало кого-то. Но рассматривать чужака было некогда: Канг Чоль вскинул руку для отдания чести.

- Товарищ комбриг, командир корейской роты Ким по вашему приказанию прибыл!

- Здравствуй, товарищ Ким, - приветливо поздоровался комбриг и, повернувшись к незнакомцу, сказал: - Вот он и есть лихой корэйский командир...

Тот выпрямился и изумленно воскликнул:

- Ба, да это же Канг Чоль! Вот так встреча, дружище Чоль, дай я обниму тебя!

И только тут Канг Чоль признал в незнакомце Липатова. Чертова борода, надо же так изменить человека!

Они обнялись.

- Жив! Слава богу, ты жив, Чоль! Я знал, что обязательно встречу тебя!

- И я рад, что вы живы, Вениамин Петрович!

Они хлопали друг друга по спине и чуть ли не кружились по комнате.

- Оказывается, старые друзья встретились, - воскликнул Бараташвили. - Такое дело надо отметить.

- Отметим, обязательно отметим, генацвали. Вот поговорим о делах, а потом отметим.

- Правильно говоришь, член реввоенсовета армии, сэнтименты оставим на потом, - кивнул комбриг. - Начальник штаба, доложи еще раз обстановку специально для товарища Кима.

Они встали вокруг карты. Самарин ткнул прутиком в кружочек на карте и профессионально поставленным голосом начал докладывать:

- Как вы изволили заметить, село Спасск-Дальний находится на возвышенности. Справа от него топи, которые тянутся до самого озера Ханка. Слева - труднопроходимая тайга. Вероятное место прорыва - открытую равнину шириной в двести-двести пятьдесят метров и длиной в полкилометра противник заградил шестью рядами колючей проволоки. Вся местность, скорее всего, простреливается огневыми точками, находящихся на возвышенности. По приблизительным данным, силы укрепрайона противника составляют около три-пять тысяч штыков, десять - пятнадцать орудий и неизвестно сколько пулеметов. И точно известно, что штаб обороны располагается рядом с церковью. По всей видимости, из-за того, что колокольня используется в качестве наблюдательного пункта.

Овладеть укрепрайоном лобовой атакой - задача сверхсложная, успех более чем сомнителен, а вот потери будут реальными и огромными. Другой вариант - методическим артиллерийским огнем смести заграждения, и разрушить доты - затруднен из-за засекреченности огневых точек, малочисленности стволов и боеприпасов. К тому же выпавший накануне снег укрыл все контуры, и задача становится вовсе невыполнимой.

- Ну и ну, - произнес комбриг. - Что нужно для успеха операции?

- Первое - точные разведданные укрепрайона, схема расположений огневых позиций, линий окоп и блиндажей. Второе - нам необходимы хотя бы две батареи шестидюймовок и по сто снарядов на каждый ствол. Третье - рота добровольцев, готовых на смертельный риск.

- Что скажешь, товарищ Ким? Подэлись своими мыслями?

- Думаю, нужен толковый "язык", товарищ комбриг.

- Правильно говоришь, сынок. Но еще лучше тэбе самому побывать в Спасске, - Бараташвили ткнул пальцем в карту. - Посмотреть на логово врага изнутри. Нэ веришь? Сэйчас тебе товарищ Липатов объяснит свой план.

- Тут вот какое дело, Чоль. Нами перехвачен офицер - курьер от генерала Семенова, который окопался в Оренбуржье, с посланием для коменданта Спасского укрепрайона, полковника Рекалова. Мы сразу подумали о его замене своим человеком, но этот курьер, к сожалению, оказался калмыком. И во всей Дальневосточной армии не смогли отыскать подходящую кандидатуру. Тогда решили поискать среди корейцев - вы же похожи внешне. И никак не ожидал, что этой кандидатурой окажешься ты. Впрочем, можешь отказаться, если чувствуешь, что задача тебе не по силам.

- А как я попаду в Спасск?

- Недавно на линию бригады вышел перебежчик - местный житель. Он знает проход в топях и согласен провести людей. Ну, как, решишься?

- Да, - кивнул Канг Чоль. - Сколько человек я могу взять с собой?

- Курьера сопровождали двое. Все они оказали яростное сопротивление, в результате чего офицер и один из солдат убиты. Оставшийся в живых утверждает, что офицера-калмыка никто в Спасске не знает. Так что с собой возьмешь тоже двоих. Вот документы курьера, - и Липатов протянул бумаги.

Канг Чоль мельком просмотрел их.

"Урожденный князь Калинов Федор Самгинович... Год рождения - 1884 -й... Краткосрочные офицерские курсы... Подхорунжий... Юго-Западный фронт... Георгиевский крест и орден святого Владимира... Есаул... Ранен под Бобруйском... Последнее место службы - калмыцкий полк, командир охранного эскадрона при генерале Семенове..."

Они могли встретиться на фронте, в госпитале, а потом в Москве - там была какая-то калмыцкая часть. И хотя их пути пересеклись под Спасском, им уже никогда не познакомиться друг с другом...

Словно издалека донесся голос Бараташвили:

- ...Вестового отправишь назад, а сам останешься здэсь. Дэнь на подготовку, а послезавтра на рассвэте тронэтэсь в путь.

- Ночевать он будет у меня, - вставил Липатов.

- Нэ возражаю, - развел руками комбриг, - но ужинаем у мэнэ.

Вечернее застолье было многолюдным и шумным. Похоже, собралось все бригадное начальство. Пили за погибших товарищей, за товарища Блюхера и реввоенсовет армии в лице товарища Липатова, за победу, за светлое будущее человечества и еще за многие тосты, начало которым положил сам комбриг, взявший на себя роль тамады. Канг Чоль впервые столкнулся с грузинскими тостами, и они поразили и сразу покорили его. Так что удержаться от чарки было никак нельзя. Крепкий самогон заедали молодым барашком - косточки так и хрустели на крепких молодых зубах. Пели песни - хором и в одиночку. Русские слова перемешивались с украинскими, грузинскими и непонятно еще какими. Сколько любви, радости и страданий в этих песнях! Если бы не военная форма, скрипящие ремни и стук сабельных ножен о пол, трудно было поверить, что где-то рядом проходит линия фронта, разделившая людей на два смертельно враждующих лагеря.

Лишь к полуночи Липатову и Канг Чолю удалось вырваться из разгулявшейся компании. На улице падал снег, но холода не ощущалось.

- Какая чудесная ночь, - заметил с восхищением Вениамин Петрович. - В такую ночь только гулять с любимой женщиной. У тебя есть любимая женщина, Чоль?

- У меня есть гораздо больше, - засмеялся Канг Чоль. - Жена.

- Ты женился? Когда же ты успел?

- Я и сам не ожидал такого поворота судьбы. А теперь иногда страшно подумать, что этого могло и не случиться!

- Со мной тоже такое бывает. А вот мы и пришли... Проходи сюда, осторожней. Сейчас зажгу спичку... Вот мы и со светом!

Вениамин Петрович подправил фитиль плошки: маленькое пламя искристо затрещало, а потом выровнялось. За столом стало сразу уютнее. Липатов подпер ладонью щеку и велел:

- Ну, рассказывай, Чоль?

- О чем?

- Как жил эти годы. Мне все интересно...

И Канг Чоль стал рассказывать. Сначала по-военному кратко, скупясь на описания. Но постепенно воспоминания захватили его самого.

- ...В комендатуре я прослужил около восьми месяцев. За это время связался с подпольщиками, помогал добывать оружие, боеприпасы. Все это мы вывозили из города и прятали в тайниках. И не ожидали, что оно так быстро нам понадобится. Одним словом, нас выдал провокатор, пришлось людей срочно переплавлять в партизанские отряды, с которыми у нас была связь. Потом и самому пришлось оставить город.

Канг Чоль на минутку умолк. А в памяти живо предстал грузный комендант Владивостока, который любил повторять, что война войной, а порядок нужен везде и всегда. "Воры, жулики и аферисты будут при любой власти, если не навести порядка. Пусть контрразведка занимается подпольщиками, мы с вами - наводим порядок".

- Почти год провел с отрядом в тайге. Уссури прошли вдоль и поперек. В Посьете даже создали свою свободную зону, куда белякам и японцам путь был заказан. Когда узнали о приближении Красной армии, решили двинуться навстречу.

- А почему тебя зовут Константином?

- А я принял обряд крещения, - улыбнулся Чоль. - Чтобы венчаться в церкви.

- Так ты женился на русской? - изумился Вениамин Петрович.

- Нет. Она кореянка, православная. Дочь хозяина, у которого я работал. Помните, я рассказывал, как мне пришлось бежать из деревни. Так это по милости ее брата, который донес на меня полиции. А предупредила меня она и, тем самым, буквально спасла от каторги. Я тогда ей предложил уехать вместе, но она не решилась. И вот проездом попадаю в Рузаевку и узнаю, что она сбежала накануне своей свадьбы. А уже потом в Никольске встречаю ее в доме знакомых.

- У Бубеновых?

- Да. Они приютили Елену.

- А с Игорем Владимировичем встречался?

- Нет. Жена его сказала, что его призвали в белую армию.

- Когда мы арестовывали в Омске адмирала Колчака, то я в списках штабных работников нашел фамилию Бубенова. Уже на допросах выяснил, что его командировали в Хабаровск. Но и там я не нашел его.

- Когда мы пробирались навстречу Красной армии, я побывал в Никольске. Жена Бубенова говорила, что получила от него весточку из Верхоянска. Давно это было?

- Полгода назад.

- Верхоянск давно в наших руках, - задумчиво сказал Липатов. - Неужели пропал, Игорь Владимирович.

Он закурил, прошел к окну и открыл форточку.

- Тишина и покой, - сказал он, задумчиво глядя на улицу. - Первый снег, как мы радовались ему в детстве. Пушистые хлопья падают с неба, и мир кажется нереальным. Может, нам действительно все это снится - изба на краю России, гражданская война, красные и белые, звериная ненависть и жестокость друг к другу? Я так думаю, Канг Чоль, что победители будут не так уж и счастливы. Их будет глодать мысль об ужасной участи побежденных, о тысячах безвинно погубленных жертвах. Ты не задумывался об этом, Канг Чоль?

- Задумывался и не раз. Но мы, как летящие стрелы, которым заказан обратный полет.

- Летящие стрелы, гм, это ты хорошо сказал...

- А случайно не знаете - какова судьба членов Хабаровского ревкома?

- Знаю и не случайно. Я ведь два года возглавлял чека Восточно-Сибирского фронта. Мои чекисты провели тщательное расследование по факту злодеяний, учиненных белыми после захвата города. Большая группа членов ревкома и красных командиров была расстреляна и утоплена в барже. Среди них была и Тарасевич, твоя землячка. Все они приняли мученическую смерть, не дрогнув и не предав никого.

У Канг Чоля затуманились глаза. Да, эта женщина никогда бы не стала просить пощады.

- А Григорьев жив, сейчас на Южном фронте громит басмачей в составе Первой конной армии. Ну, что будем укладываться спать...

И уже лежа на топчане, Липатов сказал:

- А я ведь тоже женился, Чоль... И очень, очень счастлив... Спокойной ночи, Чоль...

Лишь на вторые сутки проводник вывел Канг Чоля со спутниками из топей на небольшую деревню.

- Здесь живет мой родич, - сказал он. - У него обсушимся и отогреемся.

За ночь и обсушились, и отогрелись, а на рассвете тронулись в путь в новом обличье. На Канг Чоле добротный полушубок, подпоясанный офицерским ремнем с портупеей. На голове - малахай из чернобурки, ниспадающий прямо на плечи. Его спутники - урядники Захаров и Мишаков - экипированы не хуже, разница лишь в том, что они были в папахах, да за плечами у них торчали стволы коротких кавалерийских карабинов. Лошадей достал проводник, сам остающийся в деревне. Он должен был ждать три дня, и в случае неявки Канг Чоля отправиться в обратный путь.

Зимняя дорога была большей частью безлюдной. Сытые кони шли ходко, и Канг Чоль надеялся к вечеру добраться до Спасска.

Первая проверка документов состоялась у деревни Оленье копыто. Пост - три солдата и офицер, безусый прапорщик в черной шинели.

- О, издалека изволили прибыть к нам, князь, - воскликнул он, осмотрев документы.

- Восьмые сутки в пути, - ответил устало Канг Чоль. - Надеюсь, в Спасске найдется, где можно прилично отдохнуть.

- Непременно-с. Богатейшее село, дворов триста. Завтра нас сменят, надеюсь, встретимся еще, князь.

- Конечно, конечно.

На подходе к Спасску все чаще стали встречаться подводы, всадники. У шлагбаума пришлось снова остановиться. На этот раз документы проверяли более тщательно.

- Как проехать к штабу, господин поручик? - спросил Канг Чоль у начальника поста.

- Прежде вам необходимо получить в комендатуре временный пропуск. Едете прямо до церкви, а там увидите и штаб, и комендатуру. Всего наилучшего!

В комендатуре - снова проверка. Долговязый прапорщик, выслушав Канг Чоля, решил доложить коменданту.

- Просто поверить не могу, что вы, господин есаул, прямо из Оренбуржья, - сказал он.

Примерно то же самое сказал комендант - полноватый подполковник, когда Канг Чоль представился ему.

- Месяц назад мы приняли последний эшелон из Хабаровска и с тех пор как отрезанные от внешнего мира. Знаем одно, что дорога на Приморье лежит через нас. Но красным не так-то будет просто взять Спасск. Мы крепкий орешек, - и комендант показал кулак. - Да, кстати, а как вы попали к нам?

- Через Китай, господин подполковник. Сначала по железной дороге, а потом на лошадях.

- Китайские мандарины не чинили помех? Или японские самурайчики?

- Было два-три инцидента, но, как правило, относились к нам сочувственно.

- И много нашего брата там? - спросил комендант как можно безразличнее, но голос выдавал его неподдельный интерес.

- Да, немало. Особенно в Харбине.

- Нельзя их как-то мобилизовать к нам?

- Попробовать стоит, но в целом боевой дух выветрился у многих.

- У нас тоже участилось дезертирство. Бегут, в основном, мобилизованные из деревень. А казаки и офицерство настроены очень решительно. Нам терять нечего. Так что красным через Спасск просто так не пройти.

Комендант покрутил ручку телефона.

- Алло, штаб? Говорит Поляков. Попросите к аппарату полковника Рекалова... Здравия желаем, господин полковник! Докладываю вам о прибывшем от генерала Семенова офицере. Хочет встретиться с вами, чтобы передать личное послание Семенова. Слушаюсь, господин полковник! - подполковник обратился к офицеру, сидевшему перед дверью? - Прапорщик Гусев, проводите есаула Калинова к полковнику.

Кабинет командующего укрепрайона был просторнее, чем у красного комбрига Бараташвили. И обставлен куда лучше: на полу персидские ковры, стены увешаны дорогими картинами, люстра на пятьдесят свечей и красивые, кажущиеся невесомыми, кресла.

Главком был не один. В дальнем углу за телеграфным аппаратом сидели два офицера, еще один возился у большой карты, висевшей на стене, размечая что-то цветными карандашами. Сам хозяин кабинета сидел за круглым столом и чаевничал с тремя старшими офицерами.

Канг Чоль шагнул вперед и щелкнул каблуками.

- Господин полковник, есаул Калинов имеет честь прибыть к вам от генерала Семенова с поручением передать вам письмо.

- От Семенова? - густые черные брови на породистом лице полковника удивленно вскинулись. - От Алексея Петровича?

- Так точно, господин полковник.

- Так, так, - озадаченно произнес Рекалов. - И откуда вы прибыли? Точнее, где сейчас находится генерал Семенов?

- В местечке Ханьпинь, что в двадцати километрах от Харбина.

- Далеко занесло Семенова, - покачал головой полковник. - И что он там делает?

- Об этом имею поручение передать вам устно и... наедине, господин полковник.

- Понятно. Присаживайтесь, господин есаул, вот сюда... Господа офицеры, налейте ему чаю, а я пока что ознакомлюсь с посланием генерала Семенова Алексея Петровича, моего однокашника по академии генштаба.

Канг Чоль обвел взглядом сидящих за столом и замер. Слева от него сидел Бубенов Игорь Владимирович, и вся его поза, лицо, глаза выражали немой вопрос - откуда, как?

- Как же вы добирались до нас, господин есаул? - спросил один из офицеров, подавая Канг Чолю чашку чая на блюдце.

- Честно признаться, измучились изрядно, - ответил Канг Чоль. - От Харбина до Циси доехали нормально, а вот дальше пришлось делать тысячеверстный крюк на лошадях, чтобы обойти фронт. Границу пересекли в сорока километрах восточнее Спасска.

Чай был настоящий, китайский. Канг Чоль с удовольствием потягивал горячий и крепкий напиток, и со стороны действительно был похож на человека, довольного тем, что длительное и утомительное путешествие позади. На самом деле все у него замерло в душе - в любой момент Бубенов мог выдать правду. И потому он чуть не вздрогнул, услышав голос Игоря Владимировича.

- Простите, господин полковник представлял вас, но я плохо расслышал...

- Есаул Калинов Федор Самгинович. Родом из Калмыкии.

- А вы случайно не из цаганюрских князей Калиновых? - оживился третий офицер - пожилой подполковник с аристократическим лицом, которую портил слишком большой и красный нос.

У Канг Чоля холодок прошел по спине, хотя его предупреждали о таких опасных моментах, как выяснение родных и знакомых. Так что - отставить панику, срочно выкатить изумленные глаза и спросить:

- Это, которого?

- А вот в гвардии был поручик Калинов, известный тем, что всем своим друзьям дарил только лошадей...

- А-а, дядя Ашуг, - заулыбался Канг Чоль. - Ушел в Иран, представьте себе. Нанял целый пароход, погрузил семью, племенных жеребцов и через Каспий. Только вот не знаю, как он там обосновался.

- Восточные люди, договорятся, - усмехнулся подполковник. - Только вот мы, русские, не можем никак договориться между собой. Меньше надо было цацкаться с всякими демократами и революционерами. Уж они-то, поверьте, с нами долго не будут разговаривать...

- Георгий Михайлович, стоит ли так при госте, - сказал примирительно полковник Рекалов, возвращаясь на место. - Кстати, господин есаул, генерал Семенов высоко отзывается о вас. Господа, обеспечьте приятный вечер князю Калинову, покажите, что не хлебом единым живет наш маленький гарнизон. Все свободны.

Офицеры откланялись. У дверей Игорь Владимирович еще раз глянул на Канг Чоля и кивнул ему.

Когда они остались вдвоем, полковник сказал:

- Извините Георгия Михайловича. Старый гвардеец, привык резать правду-матушку. Да и дела наши, как вы сами догадываетесь, весьма и весьма плачевные.

- А союзники? Где американцы, японцы?

- Они были союзниками, когда наше продвижение вглубь России было успешным. А сейчас они уже давно на всех парах мчаться домой.

Полковник встал и прошелся взад-вперед по комнате.

- Да, князь, самое главное в воинском деле - это моральный дух. Итак, что вы должны передать мне устно, есаул?

Канг Чоль встал.

- В устной форме мне велено передать вам следующее. Если красные еще не начали захват Спасска, вашему превосходительству предлагается оставить здесь небольшой гарнизон, а с основными силами уйти в Китай, - при этих словах полковник Рекалов вскинул голову, словно ослышался. - Так же поступить в случае прорыва красных. Под Харбином создается новая белая армия, которая уже сейчас насчитывает до сорока тысяч человек. В то же время в средней и южной полосе России зреет глухое недовольство крестьянства против красного режима. Произошло уже несколько крупных восстаний, которые были подавлены со страшной жестокостью. Маршрут новой армии проляжет через Туркестан, Кавказ и южные области России. Генерал Семенов предлагает вашему превосходительству разделить с ним ответственность последнего похода за освобождение отечества. Я привез вам документы и два миллиона юаней для беспрепятственного передвижения по Китаю

Полковник Рекалов выслушал слова Канг Чоля, чуть наклонив голову вбок. Потом грустно улыбнулся.

- Благодарю Алексея Петровича за столь высокое доверие. И вас, господин есаул, совершившего опасный рейд, чтобы передать мне весточку от генерала. Я дам ответ через день.

Рекалов умолк и прошел к своему письменному столу.

- Мы еще поговорим, князь. Вы где остановились?

- Мне дан ордер на постой.

- Что ж, обстраивайтесь. Вечером офицеры обычно собираются в единственном местном трактире. Пообщайтесь с ними, и, может быть, сами поймете, перед каким трудным выбором стоим мы - последние защитники белой России на Дальнем Востоке.

Захаров и Мишаков дожидались у коновязи: здесь было оживленно, как на перекрестке, все время подъезжали и отъезжали верховые, а вынужденные коротать время у лошадей вестовые жадно дымили самокрутками и весело подшучивали друг над другом.

- Не замерзли, орлы? - спросил бодрым голосом Канг Чоль и заметил, как к ним направляется Бубенов. Он бросился ему навстречу.

- Игорь Владимирович, чертовски рад вас видеть живым и невредимым, - и Канг Чоль протянул руку. - Вы простите меня за этот маскарад, но на войне, как на войне.

- Надо ли это понимать так, что вы проникли сюда под личиной калмыцкого князя... шпионить?

На лице Бубенова такое знакомое выражение недоумения, что Канг Чоль невольно рассмеялся.

- Да. Я пришел оттуда, от красных, которым предстоит штурмовать Спасск.

- И что вы прикажете мне делать? - голос Бубенова чуть дрогнул.

- Не знаю, Игорь Владимирович. Можете выдать меня, если так велит ваша совесть.

Бубенов решительно покачал головой.

- Нет, никогда. Умом я понимаю, что вы противник, а сердцем...

- Я тоже вам не враг. Просто мы оказались по разные стороны баррикад. Вы давно не были дома?

- Три года. Но как, как вы сюда попали?

- О, это долгая история. А я ведь два года назад гостил у вас дома, и даже женился на подруге вашей жены.

- Как? Вы виделись с Натальей? И как она?

- Ждет, не дождется вас. Игорь Владимирович, мне надо обустроить солдат. Давайте вечером встретимся в трактире. Только я все-таки калмыцкий князь Калинов, с которым вы встречали в Омске, при штабе верховного главнокомандующего. Вы ведь служили при штабе Колчака?

- Да, но откуда вам это известно?

- Ваша жена рассказывала. Итак, до вечера, Игорь Владимирович. Помните, я князь Калинов.

- Хорошо, - кивнул Бубенов и медленно побрел к штабу. Канг Чоль проводил его взглядом, чувствуя острую жалость к человеку, к которому всегда питал симпатию и уважение.

Хата, которую им определили на постой, оказалась небольшой. Хозяева - пожилая чета, была явно напугана вторжением трех взрослых мужиков. Но урядники - народ бывалый - быстро расположили стариков, и уже через полчаса они все вместе накрывали на стол. Канг Чоль заранее предупредил Захарова, что уходит на весь вечер, и посоветовал не злоупотреблять спиртным.

- Лошадей не расседлывать, оружие держать рядом, спать посменно. Может быть, в любое время придется уходить.

- Ясно, господин есаул.

Серый зимний вечер: снег, дома, деревья - все зыбко и расплывчато. Окна хат большей частью занавешены, редко где мелькнет огонек. Даже редкий лай собак приглушен. Казалось, что все замерло в ожидание чего-то. Снег скрипел под ногами, предвещая морозную ночь.

Трактир Канг Чоль нашел легко: сюда, на звуки музыки, направлялись группами или в одиночку офицеры. У дверей стоял подвыпивший старый однорукий инвалид в солдатской шинели, приветствовавший каждого посетителя одной и той же фразой: "Милости просим, милости просим!". Кое-кто совал ему деньги и тогда бывший служака, выпрямившись, отдавал честь уцелевшей рукой и хрипло выкрикивал: "Рад стараться, вашскородь!".

Воздух, насыщенный табачным дымом и винными парами, обдал теплой волной Канг Чоля. В шуме голосов дискантиком выделялись звуки одинокой скрипки, то взметавшие к потолку, то стелющие по полу. Музыкант, чернобородый мужчина в цыганском наряде ходил от стола к столу и надрывал душу грустной мелодией. Лишь он да половые выделялись штатской одеждой на фоне мундиров, портупей, золотых погон и разноцветных наград.

Канг Чоль остановился в нерешительности у порога и тут же услышал голос Бубенова: "Князь Калинов, пожалуйте к нам!".

За столом сидели пятеро: троих он видел в кабинете у полковника, четвертый был пожилой штабс-капитан с худым и нервным лицом, а вот пятый оказался представителем одной с Канг Чолем расы - азиатской.

- Позвольте вам всем представить есаула Калинова, - обратился ко всем Бубенов, - урожденного князя калмыцкого.

Канг Чоль отвесил легкий поклон всем, сел на предложенное место и только тут перехватил внимательный взгляд азиата. И это заставило его почему-то насторожиться.

- Позвольте, князь, представить вам нашу компанию. Подполковники Верховицкий и Новиков, штабс-капитан Нефедов и поручик Ягомацу.

Каждый представляемый офицер, сидя, обозначал себя легким кивком головы, только Ягомацу встал и совершил поклон.

"Неужели японец?" - удивился Канг Чоль и почувствовал, как похолодела душа. Кажется, он только что совершил ошибку - приветствовав офицеров по-восточному. Не на это ли намекнул этот азиат, повторив его поклон.

Перед Канг Чолем поставили граненый стакан с мутноватой жидкостью.

- Тост, пусть господин есаул, произнесет тост, - сказал Верховицкий.

Все с интересом уставились на Канг Чоля.

Он встал.

- Естественно, этот тост я поизношу в честь нашей встречи. За нашу встречу, господа, и за многие встречи, которые, дай бог, чтобы произошли как можно западнее отсюда! - и Канг Чоль залпом выпил самогон.

- Прекрасно сказано, есаул, - воскликнул штаб-капитан приподнимаясь. - За встречу в Москве и Петрограде, ура, господа!

Кто-то чокался, а кто-то без церемоний осушал свою чарку. Капитан обошел стол и приблизился к Канг Чолю. Дыша перегаром, он возбужденно сказал:

- Не знаю, какие вести вы привезли к нам, но я хотел бы расцеловаться с вами троекратно по-русски.

Канг Чолю ничего не оставалось, как обняться с капитаном.

- Князь, вы ешьте, ешьте, - сказал Бубенов, накладывая на тарелку что-то.- Еще предстоит пить долго и много. Мы как раз говорили о вас, и всем страшно любопытно, какое известие вы привезли полковнику. Не так ли, господа офицеры?

- Верно, - подтвердил штабс-капитан. - Но, что бы ни случилось, красным никогда не взять Спасска. Это я вам гарантирую!

- Капитан Нефедов руководил возведением укрепрайона, - пояснил Верховицкий. - Ему действительно удалось создать нечто несокрушимое. Я произношу тост за талантливого русского военного инженера Нефедова!

Выпили и закусили. Потом пили за последний оплот белой армии на Дальнем Востоке, за победу, за торжество разума над темным невежеством взбунтовавшей черни, за все тосты, что поднимались за столом. Канг Чоль, конечно, не мог осилить такого количества спиртного, и ему пришлось прибегнуть к маленькой хитрости: он поставил перед собой два стакана, один из которых был пуст. Его-то он и поднимал каждый раз, зажав в кулаке и делая вид, что выпивает. А ставил на стол так, чтобы все видели, что посудина пустая. Пока наливали по новой, он незаметно выливал водку из другого стакана.

Часа два старшие офицеры встали.

- Ну, нам пора на покой, - сказал Верховицкий. - А вы, молодежь, гуляйте и пейте, пока есть возможность. Поручик Ягомацу вы, как всегда, с нами?

Японец, не произнесший за вечер и двух фраз, сделал рукой отрицательный жест. С виду он казался сильно опьяневшим, но Канг Чоль знал, что это не так. Он весь вечер ощущал на себе изучающий взгляд японца, и сам старался незаметно наблюдать за ним. Каждый раз, когда поднимали стаканы, Ягомацу старался лишь пригубить водку, а потом первый брался за горлышко бутылки, чтобы налить по новой. И никому не приходило в голову, что себя он каждый раз пропускает или просто подливает.

- Яго, Яго остается с нами, - закричал восторженно штабс-капитан. - Хоть ты и япошка, но я тебя люблю. Как люблю всех на этой грешной земле.

И вдруг запел чистым баритоном:

-Я вас любил, любовь еще, быть может,

В моей душе угасла не совсем,

Но пусть она вас больше не тревожит,

Я не хочу печалить вас ничем.

На минутку в зале угомонились - все слушали песню. А когда капитан закончил куплет, раздались аплодисменты.

- Браво, капитан, браво!

Канг Чоль тоже был очарован пением. Как будто издалека донесся голос Бубенова:

- Необычайного таланта человек. Но болезненно самолюбив как многие непризнанные гении. Многого он мог бы добиться, но, увы...

И снова щемящая жалость кольнула Канг Чоля, такой безысходной тоской повеяло от слов Бубенова. Но в данный момент некогда было предаваться переживаниям.

- Капитан Нефедов, с вашим голосом да в Большом театре. Пью за вас.

- Спасибо, есаул. Что голос, моя страсть - архитектура. Но волею судьбы я стал фортификатором, и здесь, на краю России, я возвел свой последний бастион.

- Вы сказали, что красные никогда не возьмут его?

- В лобовую - никогда. Только при наличии осадных орудий и кропотливых подкопов, что в зимнее время невозможно, красные еще могут рассчитывать на успех. Я вам покажу, смотрите, - Нефедов властно смел посуду в сторону, освободив центр стола. - Вот вероятная полоса штурма. На ней мы имеем шесть рядов колючей проволоки и волчьи ямы перед ним, - он разложил параллельно шесть вилок и ложек... По бокам, - тут в ход пошли кусочки хлеба, - двенадцать пулеметных точек с выверенными секторами обстрелом. Каждая представляет своеобразный бункер с двускатной крышей из бревен. По центру три ряда окоп, за ними батарея шестидюймовок, обозначим их вот этой селедочницей. Так вот, есаул, эта батарея установлена на железнодорожных платформах, которые будут курсировать туда и сюда. Для этого пришлось установить рельсы и лебедки. У каждого орудия тоже свой сектор обстрела. Даже если красные прорвутся через проволоку, их ждет минное заграждение шириной до ста метров. Так что красным придется изрядно попотеть. А при нынешней расстановке сил и вовсе зря!

- Да-с, вы потрудились на славу, - сказал Канг Чоль и налил полный стакан Нефедову. - Ну-с, капитан, еще раз за вас, за ваш талант военного инженера!

Последний стакан, видно, сразил, славного русского фортификатора: он заснул, уронив голову на стол. Ягомацу, еще во время рассказа Нефедова ушел куда-то и не возвращался, и это обстоятельство почему-то беспокоило Канг Чоля.

- А откуда взялся этот японский офицер? - спросил он Бубенова.

- А кто его знает. Считается представитель японской армии, но я так думаю, что он контрразведчик.

- По-русски он говорит?

- Говорит плохо, но все понимает. Ах да, что удивительно, он, кажется, очень хорошо говорит на корейском, я сам видел, как допрашивал пленного корейца-партизана.

- Что ж, корейцы на стороне красных, японцы на стороне белых. Все логично, - заметил Канг Чоль, а сам все думал о японце. Что надо было не упускать его из виду.

- Нет, - замотал головой Бубенов, - нет никакой логики. Просто некие силы раскололи Россию на два смертельно враждующих лагеря. Но скоро все это кончиться. Разве можно одним укрепрайоном, пусть даже сверхмощным, удержать натиск красных. Когда у них за спиной вся Россия.

- Игорь Владимирович, я предлагаю вам уйти вместе со мной.

- Куда?

- К красным. У нас немало бывших офицеров.

Бубенов покачал головой.

- Если бы сразу... А так не могу. Да и как, когда?

- Прямо сейчас. Я чувствую - этот японец ушел неспроста. Уходим, уходим с нами, Игорь Владимирович.

- Нет. Я должен остаться и разделить участь проигравших.

- Зачем? Вы же ученый, я уверен, ваши руки не обагрены кровью. Вас ждут, вас ждет Наталья...

- Нет, Чоль, спасибо за предложение, но не могу. И потом, я очень много пил в последние два года, я конченый человек. Мы проиграли, потому что у нас нет веры в будущее.

- У вас есть Наталья, у вас будут дети. Возьмите себя в руки, Игорь Владимирович.

- Нет и нет. А вы уходите, Чоль, как можно скорее. Этот Ягомацу связан с Кедровым, контрразведчиком, а это страшный человек.

- Что ж, жаль, что мне не удалось убедить вас. Но надеюсь еще встретиться, Игорь Владимирович. Прощайте!

Морозный воздух мигом отрезвил Канг Чоля. Кругом была темень, но он быстро сорентиоровался, и понял, в какую сторону идти. По пути вынул револьвер из кобуры и положил за пазуху полушубка.

Возле дома замедлил шаги, прислушался. Вроде, тихо. И все-таки чувство тревоги не покидало его. "А, была, не была", - подумал он и пошел, изображая походку пьяного человека. Пинком открыл калитку и, подходя к крыльцу, крикнул:

- Захаров, Мишаков! Ах вы, ленивые скоты, спите, мать вашу!

Он грубо толкнул дверь - она оказалась запертой.

- Я сейчас покажу вам, как спать на службе, - снова закричал он, и тут дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возникла чья-то фигура.

Каким-то шестым чувством Канг Чоль мгновенно осознал, что это не его вестовые, и прыгнул вперед, целясь кулаком в голову. И сам не удержался на ногах, придавив упавшего. Тут же кто-то вышел в сени с лампадкой в руке.

- Господин поручик, что случилось?

- А-а, - застонал Канг Чоль и вытащил револьвер. Он подождал, пока огонек лампадки приблизился к нему и взмахнул рукой. Удар рукояткой пришелся точно в висок: обеспамятшее тело тушей навалилось на Канг Чоля. Он отбросил его, встал, шагнул в горницу и замер. Плоский штык карабина чуть ли не уперся ему в грудь. Почти не раздумывая, он нырнул под него, жестким приемом вырвал оружие и ударил прикладом его владельца.

- Захаров, Мишаков, - позвал Канг Чоль, но никто не отозвался. И тогда он рванулся к выходу. В сенях кто-то попытался схватить его за ноги: он пнул сапогом и услышал хряск зубов.

На улице он перемахнул низенький плетень и вошел в конюшню соседа, куда еще днем определили лошадей. Слава богу, они были на месте. Он быстро вывел своего гнедого жеребца и вскочил в седло. В любой момент один из оглушенных мог очнуться и поднять тревог, но Канг Чоль не стал торопиться. Неторопливой иноходью он выбрался из села и только потом стал постегивать скакуна. К утру, весь продрогший он добрался до деревни, где его поджидал проводник.


## Глава 46


Ночь. Лиц не разглядеть. Видны лишь контуры бойцов, построенных в четыре шеренги.

Белый снег, белые одежды размыты бледным отраженным светом. Но Канг Чоль все равно напряженно всматривался в строй людей, и ощущал на себе такой же ответный напряженный взгляд сотен пар глаз.

- Товарищи красноармейцы! Нам с вами оказана высокая честь и доверие - первыми броситься на врага...

Канг Чоль произнес начальную фразу и чуть запнулся. Какие прекрасные слова - "высокая честь и доверие"! А на самом деле - все произошло прозаично. Комбриг сказал: "Твоя разведка не подкреплена никакими данными, так что бери отряд и иди первым". И все в штабе промолчали, и этим выразили согласие.

Первыми броситься на колючую проволоку и пулеметы... Это честь и доверие? Когда-то римские солдаты пропускали вперед варваров. А варвары знали, что такое честь и доверие? А мои собратья знают?

Говорят, ограниченные люди не ведают страха, ибо они не могут в полной мере представить опасность. Умные подавляют страх, призывая на помощь всю силу духа. Так кто же вы, мои собратья, и кто я, посылающий вас, да и себя тоже, на смерть, воодушевляя при этом сердца громким словом?

- Там нас ждет колючая проволока и пулеметы, там ждет нас враг, обессиленный от страха ожидания, от сознания того, что на него идут бесстрашные бойцы революции, обученные и стойкие...

Два дня, всего два дня, дали на подготовку. За селом построили учебные проволочные заграждения. Сам выковал ножницы-секачи - вот где пригодились навыки кузнеца. С утра до вечера ползали по полю и учились без шума резать проволоку: двое придерживают натянутую металлическую нить, а третий - лезвием по ней чирк. А сзади ползут с жердями, чтобы накрыть ими волчьи ямы. Шесть рядов проволочных заграждений, по десять струн на каждом столбе. Надо сделать два прохода - это двести сорок отсеканий, и чтобы ни одна порванная струна, увешанная банками, не звякнула. А впереди еще - минное поле, на котором человек может ошибиться только один раз. Чему обучились - покажет прорыв, но, как командир, сердцем чувствую, что мало, очень мало было времени для тренировок. Этот "обессиленный от страха ожидания" враг способен за считанные секунды выкосить весь передовой отряд "бесстрашных бойцов революции", если они будут неосторожны.

- Бригада дала нам все, что мы требовали, вы прекрасно экипированы, на вас белые маскировочные халаты...

Со всего села собрали штук двадцать простыней, бригадный каптенармус со слезами на глазах отдал весь запас нательного белья, от коего отобрали самые большие размеры. Благо, что корейцы невысокого роста, и многие поверх зимней одежды свободно надели рубахи и кальсоны. "Прекрасно экипированные" бойцы выглядят как привидения. Лица бы еще вымазать белой краской, но где ее взять, это краску-то. Что ж, для врага такой ужасный вид будет неожиданностью, а для нас дополнительным подспорьем.

- Каждому из вас выделен достаточный боезапас...

Со всех взводов собирали гранаты и лимонки, и все равно вышло на каждого бойца по две штуки. Канг Чоль велел отпилить стволы винтовок, чтобы превратить их в обрезы: с ними удобнее ползти и вести огонь в узких окопах и тесных блиндажах. Военспец Самарин пришел в ужас от такого обращения с казенным имуществом, но комбриг сразу оценил преимущество нововведения.

- И, наконец, наш отряд дополнен сорока шестью штыками. Это бойцы-партизаны, наши соотечественники, воевавшие в разных частях и подразделениях. Таким образом, в единый кулак собраны все корейцы бригады, а это ни много, ни мало - двести тридцать два бойца...

Когда Канг Чоль знакомился с одной из групп подкрепления, его внимание привлек парнишка, смотревший на него, как завороженный. Когда очередь дошла до него, он весь засиял. Представился Пак Ин Далем, но его имя ничего не сказало Канг Чолю. Но, тем не менее, он спросил - ты меня знаешь? Да, - ответил парнишка восторженно. Откуда? А мы вместе шли из Кореи, помните, старик, две женщины, зять...

Конечно, помню, Ин Даль! Уже потом, наедине, парнишка сообщил потрясающую новость. Оказывается, у Канг Чоля родился сын от Ин Сук, ему уже десять лет. А вот мать скончалась при родах, так что ребенок воспитывался в семье Ин Даля, и зовут его Ин Чоль. Дедушка тоже скончался года два назад.

Сыну десять лет, а он, Канг Чоль, ничего не знал об этом. Бедная Ин Сук! Прости, что я совсем забыл тебя! Но сын наш уже не будет сиротой. Если только вражеская пуля не скосит меня в этом бою, мы будем вместе, дорогой мой мальчик, Ин Чоль!

- А теперь, слушайте, боевой приказ. Нашему сводному корейскому отряду поставлена задача - разрезать проволочные заграждения, закрыть настилом из жердей волчьи ямы и разминировать проходы. Словом, все, что мы проделывали на тренировке. Порядок движения групп - первыми к началу проволочных заграждений идут четыре тройки с ножницами, за ними - саперы. Когда будут готовы проходы, первыми идут уже саперы. Ползти друг за другом и только по следу. Не разговаривать, не курить, а, самое главное, ни в коем случае не открывать огонь. Чтобы ни случилось, не стрелять!

За проволочными заграждениями по сигналу ракеты батарея бригады откроет огонь. Как только она перестанет, гранатометчики бросают гранаты, а потом мы врываемся в окопы. Группа Ким Тхе Гира уничтожает пулеметные точки левого фланга, а группа Нам Гиль Сона - на правом фланге. Любой ценой уничтожить пулеметные точки, иначе будут большие жертвы среди бойцов главного наступления.

И еще, дорогие мои соплеменники! Мы идем в последний и решительный бой за наше светлое будущее, за новую страну Советов, в которой каждый из вас будет полноправными гражданами. Как знать, может, своей победой мы несем освобождение и нашей многострадальной Корее.

Знаю, трудно уцелеть в таком ночном бою. Тем более, важно, чтобы вы все действовали четко и взаимосвязано, выполнили все требования, о которых я говорил...

В это время, с правого фланга появилась группа военных во главе с командиром бригады Бараташвили, которого легко было узнать по импозантной черной бурке и такого же цвета папахе.

- Отряд, смир-на! Равнение - на середину! - Канг Чоль шагнул навстречу начальству. - Товарищ, комбриг! Сводный корейский отряд к штурму вражеского укрепрайона Спасский готов! Докладывает командир отряда Ким.

- Вольно, - скомандовал Бараташвили и повернулся лицом к строю.

- Ваш командир все сказал хорошо. Я хочу лишь добавить - ваша героическая ночная атака навсегда войдет в летопись революции, и придет время, когда о штурмовых ночах Спасска благодарные потомки будут слагать песни и легенды. Вперед, сыны мои! Завтра утром мы будем праздновать победу в освобожденном Спасске. Командуйте, товарищ Ким.

Канг Чоль шагнул вперед.

- Все ординарцы групп - ко мне! Отряд, нале-во! На исходную позицию, походным шагом марш!

Отряд пришел в движение. Ничто не гремело, никто не разговаривал, не кашлял. Лишь скрип снега под ногами нарушал ночную тишину.

Пропустив несколько взводов, тронулся и Канг Чоль. Сзади по пятам шли ординарцы, среди которых был и Ин Даль. Пусть будет рядом, жаль, если что случиться, ведь парнишке всего шестнадцать лет.

- Канг Чоль, подожди, - раздался сзади голос Липатова, а вскоре и он сам оказался рядом. - Не знаю, даже, что сказать... Хочу только одного, чтобы ты уцелел. Дай, обниму тебя. Ну, с богом!

- Вы же атеист, Вениамин Петрович, - улыбнулся Канг Чоль.

- Верно, атеист. Но в таких ситуациях, хочется верить, что есть всевышний, который оградит друзей наших от опасности.

Через полчаса отряд вышел на исходную позицию, и первые группы пошли на прорыв.

Безобидное белое поле в окоеме темноты, пройти которую означает - жить. Какая тишина кругом, дай, боже, чтобы она как можно дольше не взрывалась смертельным огнем.

Снежное поле поглощало бойцов в маскхалатах: уже через десять-пятнадцать метров их не видать, все сливается в сплошной белой мгле. Настала очередь и Канг Чоля вместе с ординарцами двинуться за очередной группой.

Первые сто метров прошли шагом, низко пригнувшись, а потом стали передвигаться ползком. Трудно, конечно, приходится тем, кто на острие прорыва: снег не очень глубокий, но одно дело - целина, и совсем другое - передвигаться по проложенному следу.

Прошли первое проволочное заграждение. А вот и волчья яма, проложенная сверху лестницей из жердей. Холодный снег, попадая на открытые участки разгоряченного лица, шеи, неприятно таял. "Может, надо было дать водки бойцам", - запоздало подумал Канг Чоль, но тут же отверг эту мысль. Если бы шли в атаку открыто, с криком "ура", водка не помешала бы. А в ночном рейде хмельная удаль ни к чему: здесь все решает трезвая осторожность и предусмотрительность.

Второй ряд проволочных заграждений... Третий... И вдруг тишину нарушил хлопок взрыва - на левом фланге сработала пехотная мина. Канг Чоль замер, прижавшись к обледенелой земле. Сейчас начнется, сейчас... Он, как и все бойцы отряда, ждал шквального огня, и все-таки его начало было неожиданным и впечатляющим. Сразу заработали пять или шесть пулеметов. Длинными злыми очередями они пропахивали пулями левый фланг поля. Канг Чоль приподнял голову, засекая местоположение огневых точек. Только бы не вздумали отвечать на огонь, думал он с тревогой. Но бойцы твердо выполняли его наказ.

Впереди сверкнуло пламя выстрела, и тут же донесся грохот артиллерийского выстрела. Второй, третий. Выпустив десяток снарядов, вражеское орудие замолчало.

Сколько же бед натворила взорвавшаяся мина? Бедолага, задевший ее, скорее всего, погиб, ему уже все равно, но рядом живые, вжавшись в снег, наверняка, молят небо, чтобы пронесло, ударило мимо.

Огонь прекратился также неожиданно, как и начался. Лежите, лежите, бойцы и не двигайтесь. Надо выждать минут пятнадцать, ибо сейчас вражеские наблюдатели, напряженно всматриваются в окуляры биноклей. А потом успокоятся, подумают, что это какой-то крупный шальной зверь напоролся на мину.

- Никому не двигаться, - велел Канг Чоль, и его команду сразу стали передавать по цепочке.

Как тянется время. Хуже нет лежать без движения и чувствовать, как постепенно холод начинает пробирать вспотевшее тело. Сначала коченеют ноги - хорошо тем, кто в русских валенках! - потом пальцы рук. Сейчас бы вскочить, потопать ногами, похлопать в ладоши. Вспомнилась сказка про бедного и богатого, как один в рванье сумел уберечься от господина Мороза, а другой замерз, будучи в шубе.

Пора, вперед! И снова все вокруг пришло в движение. Где-то еле слышно звякнула консервная банка: все опять замерли, но, кажется, обошлось.

Четвертый ряд проволочный заграждений. Все чаше стали попадаться волчьи ямы - у белых было время подготовиться к отражению штурма.

За шестым, последним рядом колючей проволоки, передовые группы залегли в цепь. Канг Чоль добрался до них: дальше ползти предстояло ему одному.

Десять метров, двадцать, тридцать. Пора. Он стал согревать руки дыханием, прежде чем вытащить ракетницу из-за пазухи. Взвел курок и нажал на спуск. Раздался легкий хлопок: ракета с шипением вырвалась из ствола, и тут же зажглась белым светом. Всего лишь несколько секунд горела она, своим сигналом предательски раскрывая замысел атакующих и, в то же время, вызывая спасительный огонь бригадной батареи. Не успела она погаснуть, как Канг Чоль вскочил и кинулся назад. Он не добежал до своих метров десять, как залп пяти шестидюймовок заставил его упасть и вжаться в землю, которая тут же задрожала от разрывов. Что за черт? Снаряды падают совсем близко и накрывают его бойцов!

Когда готовили план операции, вопрос недолета снарядов беспокоил всех. И было решено - после первого залпа орудия замолкают на двадцать секунд. Если за это время не будет второго сигнала ракеты, батарея снова открывает огонь на прежнюю дистанцию.

Канг Чоль быстро выхватил вторую ракетницу и выстрелил. И тут же весь передний край белых ожил. По вспышкам выстрелам видно, что отряд Канг Чоля в полукольце, каждый метр которого сейчас пропахивается пулями. Но вот ружейный и пулеметный треск перекрывает новый залп пушек. Снаряды на этот раз с воем пролетели над Канг Чолем. Ну, еще раз, еще!

Сейчас батарея замолкнет, и надо поднимать людей от спасительной земли. Он встал и открыто зашагал к своим бойцам. Вперед, вперед, ребята!

Сколько их встало и бросилось вперед, Канг Чоль не знал. Он лишь слышал топот ног за собой, поскольку бежал впереди.

А вот и окопы белых, изрыгающие огонь.

- Гранаты к бою! - закричал Канг Чоль.

Еще не рассеялась пороховая гарь от взрывов, как они ворвались в окопы. Красногвардейцы в белых одеждах сошлись с белогвардейцами в темных шинелях в ближнем бою, ослепляя друг друга выстрелами в упор. Русский мат перемешался с корейскими ругательствами. Крики, стоны, предсмертные хрипы...

Из бокового хода сообщения вырвалась темная фигура и бросилась ему навстречу. Канг Чоль выстрелил из револьвера - это был последний патрон в барабане. Он выхватил шашку из ножен, привязанных к спине по старой привычке. После той, первой вылазки за немецким "языком", разведчики подарили ему казацкую шашку, и с тех пор она неразлучно с ним.

От стены окопа отделилась темная фигура. За мгновение до выстрела Канг Чоль успел нагнуться и перекувырнуться через спину. Не успел вскочить, а чужое лицо так близко, что он явственно ощутил запах водочного перегара и табака. Канг Чоль сделал стремительный оборот на сто восемьдесят градусов, и клинок, с жутким свистом описав полный круг, снес эту чужую голову: обмякшее тело стало медленно валиться в его сторону. Он отбросил его в сторону, и только шагнул вперед, как был ослеплен выстрелом. И тут же почувствовал жалящий удар в бок. Канг Чоль машинально присел. Над ухом рванул выстрел: это стрелял Ин Даль, все время неотлучно следовавший за ним.

- Вы ранены, дядя Канг Чоль?

- Все в порядке, Ин Даль. Ложись и стреляй вон в тот проем блиндажа.

Канг Чоль достал гранату и дернул кольцо. Мысленно сосчитал до трех, бросил и прикрыл собой Ин Даля. Взрыв обсыпал их комками обледенелой земли, снега.

- Кто здесь есть? - раздался голос на корейском языке.

- Свои, - ответил Канг Чоль и встал. Раз впереди кореец, значит, окопы на этом центральном участке охвачены его бойцами.

Он прошелся по ходу сообщений, везде отдавая один и тот же приказ - центральной группе занимать оборону.

То здесь, то там трупы павших. Своих можно сразу узнать по белой одежде. Один, два, три... Пока обошел весь участок, выслушал рапорта взводных, печально прикинул число убитых. Выходило шестьдесят с лишним человек. Две трети бойцов! И это только в его, центральной группе. Сколько же пало на флангах, где все еще гремят выстрелы?

Пришло известие от группы Ким Тхе Гира - все пулеметные точки белых на левом фланге уничтожены. А вот справа еще доносилась характерная дробь "максимов" и "льюисов".

В окоп встали спрыгивать бойцы подкрепления.

- Командира Кима к комбригу!

Бараташвили расставлял людей, когда Канг Чоль подошел к нему.

- Товарищ комбриг, передовой окоп неприятеля взят, огневые точки подавлены, готовимся к отражению атаки!

- Вижу, вижу, товарищ Ким. Дай, обниму тебя. Молодэц! Потэри велики?

- Да, велики, товарищ комбриг.

- Сочувствую, товарищ Ким. Но главная задача выполнэна. Теперь нам надо отразить атаку бэлых и самим перейти в контрнаступлэние. А тэбе, товарищ Ким, прэдстоит выполнить еще одну задачу. Собери всэх своих бойцов на правом фланге. Когда мы перэйдем в контрнаступление, обойдешь Спасск справа и устроишь засаду.

И снова горький ком подкатил к горлу Канг Чоля. Его бойцы изнемогают от усталости, а им велят совершить десятиверстный бросок, и встретить бегущих беляков.

Рассветало, когда показались густые неприятельские цепи атакующих.

- Не стрелять, подпустить ближе, - пронеслась команда.

Враг все ближе и ближе. Напряжение достигло наивысшего накала. Уже отчетливо видны фигуры бегущих солдат, офицерские шинели мелькали то там, то здесь. Приближались они молча и потому все это казалось просто зловещим сном.

- Огонь! - раздалась команда, и вновь тишина взорвалась грохотом выстрелов.

Канг Чоль сам лег за пулемет. Неистовая дрожь автоматического оружия была сродни ярости, кипевшей в груди: все отошло на задний план, перед глазами лишь прорезь прицела, фигуры противников и единственное желание - попасть и сразить.

- Приготовиться к атаке! - пронеслась команда по рядам красных. - Вперед!

Звонко запела труба, призывая людей ринуться на врага. Раздалось нестройное "ура-а", потом все громче. В этот русский боевой клич вплелось и корейское "мансе-е".

Белые не осмелились на встречный штыковой бой, и стали поспешно отходить. Канг Чоль повел свой сильно поредевший отряд вправо. Шли гуськом, поочередно сменяя тех, кто шел первым. Самые сильные несли пулеметы.

Пятьдесят восемь бойцов насчитал Канг Чоль, да плюс шестнадцать раненых, которые остались в окопах на попечении трех санитаров, дожидаться подхода тылового подразделения.

Бой откатился в сторону, но, судя по частоте выстрелов, белые и думали сдаваться.

Многие бойцы отряда обессилели и еле брели. Но останавливаться нельзя, тем более ложиться в снег. Время от времени Канг Чоль отдавал приказ подтянуться, пропускал отстающих мимо себя, подбадривая словом и улыбкой. За ним неотступно следовал Ин Даль. Невысокого роста, с виду хрупкий парнишка, он оказался выносливее многих.

И вот, когда силы людей, казалось, были совсем на исходе, вдруг кто-то запел. Это была крестьянская хороводная песня "Онг хея". Первая строчка, вторая... Одинокий голос захлебнулся на высокой ноте, но тут же сразу несколько человек поддержали певца, потом еще другие, и вскоре, веселая ритмичная песня понеслась над полем. Кое-кто стал раскачиваться в такт музыки, и это приплясывание стало передаваться по цепочке.

Онг хея!

День весенний, онг хея!

Скоро сеять, онг хея!

Радуемся, онг хея!

Эта песня бесконечна, как сама жизнь. Все, что есть вокруг, достойно стать строчкой песни. Онг хея! Белый снег, онг, хея! Мы голодны, онг хея! Но не страшно, онг хея! Враг бежит, онг хея!

То здесь, то там вспыхивали новые куплеты. "Нет, не одолеть врагам нас, - подумал Канг Чоль. - Через какое поле прошли, скольких убило, а мы все равно идем вперед и... даже поем".

Через два часа вышли к восточной окраине Спасска. С ходу смяли небольшую группу белогвардейцев - охрану КПП. Тот самого пропускного пункта, через который неделю назад довелось пройти Канг Чолю.

Привели двух пленных солдат. Оба средних лет, бородатые. На лице у одного - явный испуг, зато другой нарочито бесстрастен и, облизывая разбитые губы, небрежно сплевывает кровь.

Канг Чоль решил поговорить с ними. За полтора года партизанской жизни ему доводилось несколько раз допрашивать пленных офицеров. Их ненависть к красным не нуждалась в объяснении: хотелось понять, что двигало этих мужиков.

- С утра много народу уехало из села? - спросил он смельчака, который стоял ближе.

- А тебе что за дело - уехало или нет? - дерзко ответил тот. - Пришли тут всякие нехристи в машкараде и думають, что напужали. Накось, выкуси.

- Нехристи, говоришь? - улыбнулся Канг Чоль. Ему все больше нравился этот храбрый мужик. - Это твои офицеры - нехристи, бросили вас и бежали утром.

- Врешь, образина азиатская, - сжал кулаки пленник.

- А обозы? Разве утром не было обозов?

- Обозы были, не спорю. Так то богатеи местные бежали...

- А ты откуда знаешь? Ты что - местный? Из Спасска?

- Почему из Спасска. Я из Макеевки, это полста верст отсюдова.

- Богатеи бежали, а ты их добро защищаешь?

- Никого я не защищаю. Приказано пост охранять, я и охранял.

- Плохо охранял, солдат. Тебе было приказано никого не выпускать из села, а ты обозы пропустил. Мало того, выдал нам об этом.

Пленник оторопел.

- Так ить... Что я выдал? Ничего я не выдал...

- Выдал, выдал, - улыбнулся Канг Чоль. - Что ж, за важный секрет отпускаем тебя, а вот твоего напарника мы расстреляем.

В глазах пленника - снова оторопь, но он тут же усмехнулся и твердо сказал:

- Не выйдеть. Стреляйте и меня тоже.

- Это почему же? - удивился Канг Чоль.

- А потому, что он мой кум. Как же я его брошу? Меня мобилизовали, как служивого, а он мог остаться дома, поскольку белобилетник. Но не остался, пошел со мной. Как же я его таперича брошу?

- Ладно, служивый, отпустим вас домой, только ответь еще на один вопрос. Японский офицер тут не проезжал?

- Я что-то не припомню. Аким, чай ты не видал?

- Видал, видал, - оживился тот. - Третьего дня уезжал с двумя солдатами. Наш охфицер еще балакал с ним, тильки не знамо по-каковски. Ты тогда кашеварил, Фрол, и потому не видал.

- А комендант ваш? Он не бежал?

- Не а, - покачал головой смельчак. - Его превосходительство не таковский, чтобы бежать.

- А подполковник, худощавый такой, в очках, проезжал?

- Не было такого, - уверенно ответили оба.

У Канг Чоля защемило на сердце. Значит, Бубенов там, в Спасске. А впрочем, почему Игорь Владимирович должен был бежать, разве в нем не такой же русский характер, как у этого солдата с разбитой губой?

- Ладно, мужики, повоевали и баста, - сказал Канг Чоль. - Отныне и навсегда здесь, в Приморье, будет новая власть - власть рабочих и крестьян. Придет время, и вы сами увидите, какой будет прекрасной жизнь без помещиков и буржуев. Идите домой и никогда не поднимайте оружия на свою рабоче-крестьянскую власть.

- Власть она и так и сяк власть, - пробормотал Фрол, но в этом бормотании было больше облегчения, нежели злости.

Оба зашагали от поста: один все время оглядывался, тогда, как другой, ни разу не повернул головы.

Канг Чоль смотрел им вслед и испытывал щемящее чувство грусти: и ему бы вот с таким облегчением отправиться домой, к Елене.

Из состоянии задумчивости его вывел голос Ин Даля:

- Товарищ командир, вас приглашают в дом.

В маленькой избушке КПП негде было повернуться от набившихся людей, но при виде командира бойцы потеснились, высвобождая место возле раскаленной печурки. Откуда-то появилась табуретка.

- Сюда, товарищ командир... Чайку, пожалуйте, гореченького...

Кто-то протягивал ему солдатскую кружку, другой - ломтик сухаря из ржаного хлеба.

- Спасибо, ребята, - кивнул Канг Чоль и отхлебнул из кружки.

Приятное тепло разлилось в груди. И тут же, почувствовав острый голод, принялся с аппетитом грызть сухарь.

- Когда нет каши и сухой хлеб лакомство, - сказал с улыбкой пожилой боец. Его звали Кан Себ: он был в отряде Канг Чоля с первых дней. Много лет работал углежогом и от того у него смуглое лицо. Улыбка обнажила великолепные белые зубы.

- Твоими зубами, дядя Кан Себ, только и грызть сухари, - поддел его сидящий рядом худощавый парень. У парня удивительно певучий голос.

- Я-то грызу, когда голоден, а вот ты, Юн Соль, песни поешь, - отпарировал углежог.

Так вот кто запел "Онг хея" во время марш-броска! Такой молодой, а догадался, чем можно поддержать обессилевших людей. Мало иметь прекрасный голос, певческий дар, нужна уверенность, что твое пение нужно людям.

- Когда-нибудь Юн Соль станет таким известным певцом, что люди, слушая его, позабудут о голоде, - пошутил кто-то. Кажется, это Тхе Гук, в прошлом таежный охотник, а ныне пулеметчик второго взвода.

- Сытому труднее угодить, - засмеялся Юн Соль. - Сытому спать хочется, а не слушать песню. Разве не так, товарищ командир?

Канг Чоль кивнул:

- Да, и так бывает. Но есть вечный голод у человека - это душевный голод. Когда-нибудь, когда Юн Соль станет известным певцом, уже не будет на земле оборванных и голодных людей. Что же тогда будет двигать людьми? Вот этот душевный голод - желание познать неизвестное, объять прекрасное и, - он обвел взглядом устремленные на него глаза, - жажда самоусовершенствования. Великий греческий философ Сократ как-то воскликнул - надо же, чем больше я знаю, тем больше сознаю, как мало я знаю!

- А Греция далеко отсюда? - спросил будущий известный певец.

- Не просто далеко, на другом конце света, - засмеялся Нам Гиль Сон, в прошлом учитель, а ныне заместитель Канг Чоля. - А вот Спасск рядом. Так что, отогрелись и будет. Всем на выход!

Канг Чоль вышел со всеми на улицу. И первое, что заметил - возросший шум боя.

- Идут, идут, - послышалось спереди. Но Канг Чоль и сам увидел, как из села выступает темная колонна. Он вскинул бинокль.

Белые покидали Спасск. Но это не было беспорядочное бегство. Колонна шла походным шагом, между отрядами соблюдалась дистанция. Впереди трусит казачий отряд. В середине колонны - сани, очевидно, с ранеными. Офицеры верхом на лошадях держатся сбоку. Даже по самым скромным подсчетам число противника достигало тысячу с лишним штыков.

Что делать? Приказ комбрига гласил четко - организовать засаду. Но они же сомнут нас с ходу, как мы недавно смяли охрану КПП? Тем более, впереди идет конница.

Канг Чоль еще раз окинул взглядом местность и принял решение - увести отряд влево от дороги, за небольшой овражек. Хоть какое-то препятствие для лошадей.

- Всем, за мной! - крикнул он и призывно замахал рукой.

Отошли от дороги метров на восемьдесят и залегли в цепь. Двух пулеметчиков разместил по флангам, наказав им, не открывать огня, пока он не подаст сигнала. В центре, рядом с собой, поставил Тхе Гука.

- Из винтовок стрелять только залпами и только по моей команде!

Его команда тут же унеслась по обе стороны.

Обрезы, зарекомендовавшие себя наилучшим образом в ночном ближнем бою, были бесполезны на таком расстоянии.

Вражеская колонна все ближе и ближе. "Удивительно, что они не заметили нас", - подумал Канг Чоль и тут же засомневался в своей удаче.

Но как бы то ни было, колонна шла спешным походным шагом, не предпринимая мер безопасности против отряда Канг Чоля.

Вот казаки поравнялись с засадой. Даже без бинокля хорошо видны колышущиеся черные косматые папахи всадников, белый пар, окутавший морды лошадей. А вот и голова пешей колонны встала вровень: Канг Чоль почувствовал взгляд Тхе Гира и спокойно произнес:

- Рано еще. Когда скомандую, дай длинную очередь по задней части колонны. Обозы, полевые кухни не трогать.

Минута, вторая, третья... Пора!

Яростное пулеметное стаккато казалось нескончаемым: вряд ли хоть одна пуля пропала вхолостую. Люди падали как плохо уложенные снопы в сильный ветер: веер смерти, пройдясь, справа налево, возвращался назад с неумолимой закономерностью.

Как и ожидал Канг Чоль, передняя часть колонны замедлила шаг, но обезумевшие лошади обоза и кухонь стали напирать на авангард. Конница тоже не могла повернуть назад, сзади напирала пехота.

Но все же нельзя было не отметить, как быстро среагировал противник. Одни солдаты ложились в снег и открывали ответный огонь, другие, понукаемые командами офицеров, развернулись навстречу засаде и пошли вперед. И тут Канг Чоль крикнул:

- Прекратить огонь!

Внезапное молчание пулемета, видно, озадачило противника. Голова колонны, тем временем, уходила все дальше. По ней не стреляли, и поэтому мало кто желал возвращаться назад. Один раз отступивший враг, бежит и дальше.

Часть залегших солдат стала отходить. И тут Канг Чоль передал по цепочке команду для правого пулеметчика - открыть огонь по голове колонны.

Когда стреляют в грудь, часто, ничего не остается, как идти вперед. Но когда выстрелы несутся вдогонку, нет сил, чтобы повернуть назад. На это и рассчитывал Канг Чоль.

Оставшиеся напротив солдаты поднялись в атаку. Вот передние из них на мгновение скрылись в овражке и тут же стали появляться, представляя собой отличную мишень.

- Залпом, огонь! - крикнул, что есть силы Канг Чоль.

Выстрелы из десятков винтовок разметал первую линию атакующих. Но сзади напирали другие.

Две секунды надо, чтобы передернуть затвор, три секунды, чтобы прицелиться.

Огонь!

В перерывах между залпами два пулемета короткими очередями сеяли смерть.

Огонь!

В рядах атакующих - замешательство. В этот момент показался офицер с шашкой в руке. Он успел взмахнуть ею, призывая наступать дальше, и тут же был сражен пулей.

Смерть командира определил исход атаки. Солдаты стали отходить.

Прекратить огонь!

Потрепанная колонна уходила на восток. На дороге - десятки трупов, несколько брошенных саней. Победа!

- Эх, сейчас бы на лошадях и вдогонку за ними, - раздался чей-то молодой возбужденный голос.

Канг Чоль усмехнулся. Скажи спасибо, парень, что остался цел. Если бы не дефицит времени, разве стали бы белогвардейцы церемониться с нами? При их-то военной выучке - раздавили бы только так.

Но почему в целом они терпят поражение? Этот вопрос не раз задавал себе Канг Чоль, и только сейчас он пришел к однозначному для себя выводу - у них нет идеи. А у красных она есть. Идея построения коммунистического общества, о котором так красочно писал Кампанелла. Идея, овладевшая сознанием сотен тысяч людей. По-разному представляли они будущее обустройство страны: одни - как государство без эксплуататорского класса, другие - как реальность бесплатного получения земли, третьи - просто, как возможность жить припеваючи. Но всех вместе объединяло - яростное стремление покончить с прошлым и шагнуть в новую светлую жизнь.

Вышли снова к сторожке КПП. Подобрали оружие, пошарили в брошенных санях. Нескольких тяжело раненых белогвардейцев отнесли в домик. А потом Канг Чоль повел отряд к Спасску, где уже смолк шум выстрелов.

На окраине села их остановил повелительный окрик: "Стой, кто идет?". Кричал высунувшийся из окна хаты красноармеец. Из другого проема торчало дуло пулемета.

- Первый сводный отряд корейских партизан, - ответил Канг Чоль.

- Командира сюда, остальным стоять на месте!

Команда на этот раз исходила от другого человека - на крыльце стоял высокий и плечистый красавец. Это был Левка-казак, человек известный в бригаде своей отвагой и горячей ненавистью к белым, которые расстреляли всю его семью.

- Ким, это ты? - удивленно вскрикнул он. - Не стрелять, это - свои.

Он сбежал с крыльца.

- А говорили, что весь твой отряд полег в ночной атаке, - сказал он. - Ну и вид у вас, как у домовых...

- Что происходит в селе? - спросил Канг Чоль.

- Взяли, взяли село! Правда, половина беляков бежала, жаль, не было конницы, чтобы их настигнуть. А вы-то откуда? - Левка-казак глянул в смертельно усталые глаза корейского командира и закивал головой. - Понимаю, понимаю. Штаб бригады прямо по этой улице...

Отряд шел по улице Спасска, где, казалось, ничего особенного и не произошло. Дымились печи, во дворах сновали и красноармейцы, и жители. Оживленные голоса, женский смех...

Неужели весь ночной кошмар был просто сном? Если бы так, то за Канг Чолем шел бы весь его отряд, а не эта маленькая группа, вызывающая своим видом у людей недоумение, жалость и даже смех.

Штаб побежденных стал штабом победителей - такова метаморфоза превратностей войны. Дав команду разместить людей, Канг Чоль, прежде чем войти в дом, рывком сорвал с себя сырую побуревшую простыню.

Все присутствующие в комнате встали при виде Канг Чоля.

- Товарищ комбриг, согласно вашему приказу первый сводный отряд корейских партизан устроил засаду к востоку от Спасска. Но отступающий враг боя не принял и бежал, оставив на поле сто двадцать три трупа. Потерь отряда в этом бою нет, а вот в ночном, - Канг Чоль проглотив подкативший к горлу ком, - а вот в ночном бою мы потеряли сто сорок восемь бойцов.

- Нэ знаю, чем выразить свое сочувствие, товарищ Ким, - сокрушенно развел руками Бараташвили. - Только могу сказать, ваш отряд совэршил подвиг, и мы никогда нэ забудем этого. За храброе выполнение приказа от имени штаба бригады выношу вам и всему личному составу горячую благодарность. Об этом мы еще объявим всэй бригаде. Подготовьте наградные листы на особо отличившихся героев. А вас, товарищ Ким, мы будэм представлять на ордэн Красного Знамени. А сэйчас иди, мой дорогой, и отдыхай. Завтра в дэсять утра будет общее построение.

Здороваясь с Липатовым, Канг Чоль вспомнил, о чем он хотел обязательно спросить штабе.

- Есть пленные офицеры?

Вениамин Петрович сразу понял суть вопроса.

- Да. И Бубенов тоже среди них. Завтра будем решать их судьбу.

Канг Чоль заволновался.

- Я рассказывал, что он не выдал меня. Хочу, чтобы учли это. И потом, как можно его увидеть?

- Может, отдохнешь сначала? - предложил Липатов, но, глянув на Канг Чоля, кивнул. - Хорошо, сейчас организуем...

Пленные офицеры находились в сарае. Игорь Владимирович сидел в углу, одна рука у него было неумело забинтована. Первым желанием Канг Чоля было броситься к нему, обнять, сказать какие-то успокаивающие слова. Но он сдержал свой порыв: его внезапно осенило, что этого делать не надо, что этим он поставит своего учителя и друга в унизительно неловкое положение. Да, может быть, Бубенов оказался с этими офицерами не по своей воле, но он воевал вместе с ними и, конечно же, не хотел бы пасть в их глазах.

На мгновение их взгляды встретились: Канг Чоль еле заметно кивнул Бубенову и вышел.

Щемящее чувство жалости и печали еще долго не покидало моего героя.


## Глава 47


"Белые" сдали Владивосток практически без боя. Авангард бригады Бараташвили еще застал перегруженные пароходы, с прощальными гудками покидавших бухту Золотой Рог.

Гражданская война на Дальнем Востоке, длившаяся без малого два года, закончилась.

На центральной площади города состоялся торжественный митинг и парад частей Дальневосточной Красной армии. Сам командующий Блюхер обходил строй и лично вручал революционные награды. Среди отличившихся и бойцы корейского интернационального полка. Его командир Канг Чоль и заместитель Ким Тхе Гир награждены орденами Красного Знамени, восемь человек именным оружием и памятными часами.

Произносились речи. Их слушали с особенным вниманием и волнением. Ведь для каждого стоящего в строю бойца начинался новый поворот в жизни. Для молодых - это выбор: остаться в Красной армии, о необходимости которой подчеркивали все ораторы, или демобилизация, для пожилых - возвращение домой, и начать новую мирную жизни. Какой будет эта новая мирная жизнь - мало, кто представлял, но каждый верил и надеялся, что она будет лучше прежней.

Жесткая необходимость в соблюдении армейской дисциплины и распорядка отпала, отношение командир - подчиненный не сегодня-завтра исчезнут. Штабные писари с утра до вечера оформляли документы и справки, но все равно их поругивали за медлительность. Бойцы сходились группами, курили, вспоминали, спорили, но большей частью говорили о будущем.

А Канг Чолю хотелось одиночества. Он, конечно, тоже думал о будущем, представлял себя то в одной, то в другой роли. Только в роли военного быть не хотел. Хватит, навоевался. Хотя, что он умеет делать в мирной жизни? Ковать железо, учительствовать? Если бы была возможность учиться, но ему уже тридцать два года?

Бухта Золотой рог. Ветер с моря гонит крупную зыбь: темные волны сердито плещутся о прибрежные камни. Хмурый день, все кругом - голо, сыро, прохладно. Но в воздухе уже пахнет весной.

Вдали у причала покачиваются рыбацкие суденышки, кажущиеся игрушечными. Нет на рейде, как раньше, океанских пароходов, на которые так любил смотреть Канг Чоль и представлять морское путешествие.

Море манит своей безбрежностью, хочется доплыть до ее окраин, увидеть новые страны и людей.

Там, вдали, находится его родина: если обогнуть Корейский полуостров, то можно как раз выйти в устье реки Хан, откуда когда-то Канг Чоль начал свой долгий путь в Россию.

Доведется ли ему вернуться в родные края? Увидеть весеннее цветение слив, растущих на склонах гор, зеленые чеки рисовых полей, услышать знакомый до боли звон цикад?

Наверное, доведется. Но не скоро. И не только море разделяет Канг Чоля от родных мест. Он живет в стране, которую со всех сторон окружают империалистические державы. Они пытались объединенными силами задавить революцию. А поскольку у них ничего не вышло, то им ничего не остается, как окружить эту республику таким плотным кольцом, чтобы коммунистическая зараза не расползлась дальше по планете. Но как не задержать наступление весны, так и не остановить победное шествие идей революции, мечты о построении такого общества, в котором не будет бесчеловечной эксплуатации и всепоглощающей власти денег.

Ветер революции пронесется над всей планетой, сметая буржуазные, диктаторские и колониальные режимы. Вот и в Корее год назад тысячи его соплеменников приняли участие в первомартовском движении протеста против политики японских колонизаторов. Подлые завоеватели потопили это движение в крови, но жертвы его участников не напрасны. Придет время, и новые бойцы встанут в строй, потому что рабство и насилие чужды природе человеческого общежития.

Но еще никому Канг Чоль не признавался в том, что в глубине души он постоянно терзается сомнением: так ли уж действительно русский человек создан для социализма? Не сделала ли история глубокую ошибку, избрав Россию, ее народ для величайшего эксперимента по созданию нового строя?

Ему невольно вспомнился сосед по госпитальной койке, который так высказался по этому поводу: "Становление капитализма в России сопровождается особенно жестокой эксплуатацией народных масс. И в этом нет ничего удивительного. Возьмите село, подавляющее большинство русского крестьянства не знало частной собственности и потому не умело нормально работать. А тут отмена крепостного права - все, нет больше у мужика отца-барина, который все решал. Земство лишь оттянуло момент массового разорения крестьян, подавшихся в город, благо там нужны рабочие руки. Но мало быть здоровым и крепким, заводам и фабрикам требуются грамотные люди, которых легче обучить специальности и которым можно доверить дорогую технику. А так - остается лишь тяжкий безрадостный физический труд.

Многие европейские страны гораздо раньше пережили это жестокое время становления капитализма. И Россия пережила бы и встала бы вровень с развитыми капиталистическими странами. Усилия реформаторов, таких, как Столыпин, Струве и других, привели уже к зарождению крепких крестьянских хозяйств, грамотных профессиональных рабочих. Но тут как тут появляются социалисты-революционеры, создают партию, выпускают газеты и листовки, в которых всячески призывают раскачивать корабль российской государственности. Конечно, самодержавие должно было быть свергнуто, или конституционно ограничено, ибо оно своей глупой политикой восстановило против себя все слои населения. Образовалось временное правительство, которое должно было созвать Учредительное собрание. Но большевики во главе с Лениным совершили переворот и захватили власть. В итоге - гражданская война. Вполне допускаю, что красные победят - их лозунги и обещания о всеобщем равенстве и богатстве воодушевят русского бедняка, всегда жившего сладкой мечтой о чуде. Но вот окончиться война - богачей больше нет, фабрики и заводы экспроприированы, земля роздана крестьянам. Что дальше? А дальше - надо работать, батенька. И вот тот, кто будет работать до седьмого пота, кто будет стремиться жить богато, тот и будет страдать, потому что его все время будут урав-ни-вать с бедняком, то есть с бездельником. Иначе снова будет разделение общества. Но, чтобы уравнивать людей, нужна диктатура. И она обязательно появится, но диктаторы всячески будут скрывать истинный смысл своего режима, оправдывать ее тем, что страна, дескать, окружена со всех сторон враждебными силами, что внутри страны еще масса недобитых контриков и тому подобное. И произойдет уже другое разделение общества - на тех, кто за диктатуру, и тех, кто против.

Социализм и демократия - да, но социализм и диктаторство - вещи несовместные. Для первого - русский человек еще не созрел, остается второе. Что будет в итоге - одному богу известно. Предвижу одно - еще много страданий выпадет на долю русского человека, пока он поймет, что такое истинный социализм и истинная демократия".

Море, безбрежная даль, плеск волн... Когда-нибудь он придет сюда с Еленой: ей обязательно понравиться это место, а их ребенок будет носиться по берегу, отыскивая ракушки и со смехом гоняясь за крабиками.

Мысль о детях заставили Канг Чоля вспомнить Чоль Су. Бедный мальчик, волею судьбы оставшийся в Китае. Тебе уже двенадцать лет, как же ты жил все эти годы? В памяти всплыло круглое лицо китайца, который нашел обессилевшего Канг Чоля, и выходил. Как же его звали? Кажется, Фу Линь. Дай бог, чтобы приютил тебя, Чоль Су, такой же человек, как Фу Линь. Может быть, этот человек скажет тебе потом, кто ты, откуда, и в сердце твоем будет незаживающая рана и желание найти свои корни. И может быть, когда-нибудь мы встретимся. Все возможно в этом мире. Кто бы мог подумать, что твой отец, выросший в Корее, попадет в Россию, выучит русский язык, буду участвовать в первой мировой войне, а потом в революции? Что мне доведется дойти до самой западной окраины необъятной России и вернуться вновь сюда, на восточное побережье?

А, скорее всего, ты так и будешь жить, Чоль Су, не зная, кто твои настоящие отец и мать. Оно, конечно, спокойнее, но есть ли на свете хоть один человек, который не желал бы знать правду?

Все предначертано судьбой. Разве не судьба столкнула Канг Чоля с Ин Далем, от которого узнал, что у него есть другой сын. Десятилетний Ин Чоль ни сном, ни духом не ведает о настоящем отце, но на скрижалях его судьбы уже предначертана грядущая встреча и неожиданный поворот в жизни.

А Бубенов? Не будь его тогда на пограничном посту, все сложилось бы в жизни Канг Чоля по-другому. И в жизни Игоря Владимировича тоже. Не было бы встречи в Спасске, и его расстреляли бы, как расстреляли других пленных офицеров. Но Канг Чоль настоял на освобождении Бубенова, дал ему в провожатые до Уссурийска Ин Даля. И тот привез радостную весть: скоро год, как Елена родила сына, которого назвали русским именем Павел. Уже топает ножками, лопочет слова. И не знает, что очень скоро встретится с отцом и сводным братом. Да, жизнь удивительна, быть может, именно такими поворотами судьбы.

- Товарищ командир! - донесся издали голос Ин Даля. Канг Чоль оглянулся: верный ординарец шел к нему быстрым шагом. - Насилу вас отыскал...

- Случилось что, Ин Даль?

- Ничего особенного, просто дядя Тхе Гир, дядя Гиль Сон и остальные уже отправились в харчевню. Просили срочно отыскать вас и напомнить о прощальном ужине.

- Действительно, а я и забыл совсем об этом, - улыбнулся Канг Чоль.

Три дня назад отряд Канг Чоля был расформирован. Шестнадцать человек, изъявивших желание служить дальше в Красной Армии, были зачислены в сводный кавалерийский полк, который перебрасывался на Туркестанский фронт.

Канг Чолю тоже было предложено остаться в армии, но он отказался сразу. Самарин пробовал уговорить его, обещал похлопотать о направлении на высшие командирские курсы, но решение Канг Чоля было твердым.

Липатов поддержал его.

- В краевом исполкоме создается отдел по вопросам нацменьшинств, - сказал он. - Думаю, рекомендовать тебя ответственным по корейскому сектору.

- Справлюсь ли? - засомневался Канг Чоль. - Я ведь никогда такими вопросами не занимался...

- А кто занимался? - засмеялся Вениамин Петрович. - Ведь мы строим первое в мире социалистическое государство, так что ни у кого нет опыта в этом деле. Но у нас есть главное - желание и вера. Есть партия, есть мудрый Ленин, другие лидеры.

- А вы куда?

- Я ведь тоже буду заниматься тем же, что и ты. Только в наркомате по делам национальностей. Уже получил вызов от товарища Сталина.

Этот разговор происходил два дня назад, и Липатов вот-вот должен был уехать в Москву.

Война в Приморье закончилась, но жизнь продолжается. Когда красные части входили во Владивосток, город казался вымершим. А сейчас ожил, готовится к весне. С лошади хорошо видно, как копошатся люди во дворах: кто занят огородом, кто - починкой сетей, растянув белую паутину на кольях.

Ин Даль ехал чуть сзади, и поэтому Канг Чоль обернулся, чтобы задать вопрос:

- Так ты твердо решил остаться в армии?

- Да, дядя Канг Чоль, - весело ответил ординарец. - Пока молод, хочу посмотреть на белый свет.

Да, удивил его Ин Даль, решив отправиться в Туркестан.

- Это вас всех завлек своим рассказом Пак Хан Су?

- Похоже что так, - засмеялся Ин Даль.

В отряде был молодой боец Пак Хан Су, который бредил Центральной Азией, русская часть которой называлась Туркестаном. Все знали, откуда у парня мечта - побывать там. Когда-то, то ли в седьмом, то ли в восьмом веке его предок в составе корейского посольства проделал удивительное путешествие по Великому шелковому пути. Целых два года понадобилось, чтобы преодолеть много тысячекилометровый путь от Сеула до Самарканда. Подвиг предка стал семейной легендой, передаваемой из поколения в поколение. Как зеницу ока берег Пак Хан Су единственное доказательство верности той легенды - потемневшую монету с дыркой и выбитыми на ней арабскими письменами.

В отряде все знали об этой легенде, и, пожалуй, не было бойца, кто не подержал эту необычную монету в своей руке. И вот, когда объявили набор добровольцев в кавалерийский полк, Пак Хан Су первым записался в него, заразив своим воодушевлением еще пятнадцать молодых парней. Можно посмеиваться над этой причудой, а можно и позавидовать ей в душе. Своими глазами увидеть далекий и жаркий край, который посетили еще двенадцать веков назад посланцы государства Когуре. Что может быть заманчивее этого? Молодости рисом не корми, дай увидеть необычное.

Харчевня, куда привел Канг Чоля ординарец, оказалась знакомой. Ведь она принадлежала отцу его ученика Ман Су. Местные бандиты тогда еще хотели, чтобы хозяин платил им дань, и пришлось вступить с ними в драку. Славно тогда Канг Чоль вместе с хозяином и бойким Ман Су отвадили наглецов. Неужели он сейчас встретит своих старых знакомых?

Бойцы, расположившиеся за длинным столом, встали и встретили командира дружными приветствиями. Канг Чоль обвел взглядом их веселые лица и почувствовал, как потеплело на душе.

- Сюда, товарищ командир, - сказал Ким Тэе Гир, показывая на свободное место в центре стола. - Ну, а теперь, когда все в сборе, можно и начинать. Молодежь, что сидите? Не знаете, что это вам положено наливать старших? Совсем испортилась в армии... Но ничего, дома старики приучат вас к истинному порядку и дисциплине. Налили?.. Как говорят русские - без тоста пьют лишь пьяницы и безбожники. Первый тост я хотел бы предоставить нашему командиру. Товарищ, Канг Чоль, скажите пару слов, а?

Не раз выступал перед своими бойцами Канг Чоль. Но одно дело говорить языком приказа и совсем другое - вот в такой обстановке, когда уже нет ни командира, ни подчиненного. Он встал, держа в руке стакан.

- Друзья мои! Мы не раз вместе смотрели в смерти глаза. Нас не страшили пулеметы и пушки, потому что дрались за правое дело. Скольких товарищей мы потеряли, светлая им память! Это первое, за что мне хотелось осушить этот стакан.

Второе - наступает другая жизнь. Но и в мирное время, бывают моменты, когда человеку необходимо мужество и умение жертвовать собой во имя достижения цели, во имя дружбы. Иногда помочь человеку несравненно тяжелее, чем принять помощь. Желаю вам, в вашей новой жизни, всегда оставаться человеком, который помогает слабым и борется против несправедливости.

И третье. Не забывайте наше боевое братство. Где бы вы ни были, кем бы вы ни стали, помните своих друзей, с которыми вместе шли на смерть.

Все встали и сдвинули стаканы.

Потом пили за командира и его боевых заместителей, за товарища Ленина и Блюхера, за победу мировой революции.

Худенький подросток, расторопно обслуживающий ужин, напомнил Канг Чолю прежнего владельца харчевни и его сына. Когда юный половой оказался снова рядом, он спросил:

- Давно здесь работаешь?

- Почти полгода, - ответил подросток.

- Кто хозяин харчевни?

- Хан Донг Чер.

- Ты можешь его позвать?

- Конечно. Я сейчас же передам ему вашу просьбу.

Только выпили за очередной тост, как за спиной Канг Чоля раздалось:

- Дяденька командир, я исполнил вашу просьбу...

Канг Чоль обернулся и увидел худощавого корейца лет тридцати, который тотчас же сделал радостное лицо и поклонился. Пришлось тоже встать и улыбнуться. Отвешивая ответный поклон, подумал: "А ведь я его где-то видел". Выпрямившись, бросил пристальный взгляд на хозяина харчевни. Тот, все так же радостно улыбаясь, приблизился и спросил:

- Простите, но что-нибудь не так, командир?

Хозяин харчевни говорил со страшным акцентом выходца из северной провинции Кореи.

- Нет, нет, все хорошо, - поспешил заверить его Канг Чоль и обратился к сидящим: - Друзья! Вот хозяин харчевни, который так славно нас угощает. Налейте ему, и мы все вместе выпьем за его здоровье...

Хозяин двумя руками принял чарку, выпил, погладил узенькую бороденку.

"Обознался", - подумал Канг Чоль и спросил:

- А куда делся прежний хозяин? Вы его не знали?

- Нет, командир. Я ведь приехал из Кореи полгода назад, когда харчевня уже принадлежала моей тете. Месяц назад она скончалась и оставила все это мне в наследство.

- Ах, так, - посочувствовал Канг Чоль и еще раз подумал, что обознался.

Но Охадзуки, а это был именно он, сразу узнал Канг Чоля. Еще, когда бойцы шумно выражали свое приветствие запоздавшему командиру, японский разведчик, находившийся в соседней комнатке, чье небольшое окно выходило прямо в зал, решил глянуть, кого это гости так встречают. И обомлел.

Первой его мыслью было скрыться. А потом усмехнулся своему малодушию. Разве за его плечами нет опыта перевоплощения в разных людей? И чего стоит этот опыт, если он испугался простой ситуации? Не раз и не два ему будут попадаться люди, с которыми он встречался. Что же, каждый раз шарахаться? Да и как может этот человек признать в неотесанном хозяине харчевни офицера японской армии?

И поэтому, когда, половой передал ему просьбу подойти к столу, он без тени колебания пошел в зал. Испытующий взгляд Канг Чоля заставил его мигом насторожиться, а опыт разведчика подсказал, как отвлечь подозрение противника. И облегченно вздохнул, заметив, что уловка с акцентом удалась.

Весь вечер Охадзуки следил за тем, как протекает ужин корейских бойцов, слушал их горделивые речи, и стискивал зубы. Надо же, как повернулась судьба этих презренных переселенцев? Вместе с взбунтовавшейся российской чернью захватили богатейшую страну, отразили - непонятно как? - атаку сил четырнадцати крупнейших стран и празднуют победу совсем под боком его могущественной Японской империи.

И еще думал о том, что как разрешить возникшую проблему. Ведь зигзаги памяти непредсказуемы: сегодня - провал, а завтра, может быть, проблеск. Тем более что Охадзуки имеет дело с неординарным человеком - достаточно вспомнить, при каких обстоятельствах они встречались, и как этот красный командир убедительно играл роль белого офицера, перемежая свою речь французскими словами. "Надо будет проследить за ним, узнать, где он живет, а потом принять окончательное решение", - подумал Охадзуки.

Но, как часто бывает, жизнь сама внесла коррективы в его план.

Ин Даль, перебрав лишнее, решил тоже произнести тост.

- Товарищи, - закричал он и своим звонким голосом легко перекрыл шум разговоров, - Да знаете ли вы, какой замечательный человек наш командир? Когда наша семья перебиралась в Россию через Китай, проводник, подлая собака, обманул нас, продал жену брата и сестру двум хунхузам, а деда, зятя и меня связал, чтобы убить. И если бы не дядя Канг Чоль... Он появился в самый последний момент, как сказочный богатырь, убил проводника, а затем догнал хунхузов и отобрал наших дорогих женщин...

Молодой солдат еще что-то говорил, но Охудзаки уже плохо внимал его словам, пораженный услышанным. Ким Канг Чоль - сын Ким Чоля! Того самого, кто хотел выкрасть последнего императора Кореи и увезти на север Кореи! Того самого, кто чуть не заставил Охадзуки потерять свое лицо!

А сын его разве не стоит отца? Захватил со своими дружками японский сторожевой корабль, перебив экипаж, и ушел на север, где создал партизанский отряд, доставивший столько хлопот.

Нет, этот человек заслуживает только одной кары - смерти, и возмездие совершит он, Кенто Охадзуки, капитан военной разведки. Рука провидения сама привела его к заклятому врагу японской империи. Он уничтожит Канг Чоля, и это будет подвиг, достойный называться самурайским.

Охадзуки позвал помощника, которого в местечке все звали "бобори", что означает по-корейски "немой". На самом же деле это был удивительно сильный и ловкий разведчик Мукимара, имевший на счету не одно отлично выполненное задание. Между хозяином и слугой состоялся следующий диалог:

- Видишь вон того человека в середине стола, в офицерской портупее и орденом на груди?

В ответ - легкий кивок головой.

- После ужина ты должен проследить, где он живет. Его надо убрать, подумай над этим.

И снова - легкий кивок.

При этом лицо помощника оставалось бесстрастным, узкие глаза сузились еще больше.

Когда гости после прощального тоста стали покидать харчевню, помощник Охадзуки, уже поджидал их на улице, прячась в соседской подворотне. Луны не было, объект слежки и его сотоварищи были навеселе, так что бывалому разведчику ничего не стоило проследить их путь до корейского квартала и точно определить дом, в котором жил Канг Чоль со своим ординарцем.

Сформированный конный полк отправлялся в Туркестан через два дня. Этим же эшелоном уезжал и Липатов.

На перроне царило обычное оживление перед отправкой поезда. Вениамин Петрович стоял с группой командиров и о чем-то беседовал, когда заметил Канг Чоля.

- А вот и наш краснознаменец, - приветствовал он веселым голосом. - И скольких орлов провожаешь в дальний путь?

- Шестнадцать, - ответил Канг Чоль. - Вы - семнадцатый...

- Ну, наша доля такая, - усмехнулся Липатов. Он взял товарища под руку, и они медленно зашагали вдоль вагонов.

- Хочу побыть с тобой наедине. Помнишь, как ты провожал меня тогда... Почти десять лет прошло, как я уезжал из Владивостока. Доведется ли еще когда-нибудь приехать сюда.

- Непонятно, кто уезжает, - засмеялся Канг Чоль. - Между прочим, тогда вы тоже самое говорили. Значит, обязательно доведется сюда приехать.

- Дай бог, как говорится...

Лицо Вениамина Петровича было гладко выбрито, и он, видимо, с непривычки часто поглаживал по подбородку.

- А бороду с чего побрили? - полюбопытствовал Канг Чоль. - Она так шла вам...

- Перемена обстоятельств требует нового обличья, - засмеялся Липатов. - Захочешь изменить облик, - заведи бороду. Никто не узнает.

- Ну, какая у корейца борода, - усмехнулся Канг Чоль, и вдруг остановился, неожиданно вспомнив хозяина харчевни. Борода! Вот что сделало его неузнаваемым. Как же я не догадался сразу!

- О чем задумался, друг?

- Да так.

- Не грусти, будут еще у нас прекрасные встречи впереди. А вот и прощальный гудок паровоза...

Поезд ушел. Канг Чоль вместе с группой штабных командиров вышел на привокзальную площадь.

- Когда отправляетесь домой? - спросил Самарин.

- Завтра, - ответил Канг Чоль.

Начальник штаба протянул руку.

- Жаль, что вы не захотели остаться в армии, - сказал он. - Ну, желаю вам всего наилучшего и встречи нашей, но не на поле брани...

- И вам того же, товарищ Самарин.

Канг Чоль попрощался со всеми и сел на лошадь. Теперь, когда он остался один, можно спокойно обдумать и проверить свою догадку. Итак, хозяин харчевни, возможно, тот самый японский офицер, которого он видел в Спасске. Возможно, потому что есть сомнения: все-таки Канг Чоль видел его один раз, да и то при свете свечей. Голоса его не слышал, а ведь голос подделать трудно. Что еще трудно изменить? Глаза. Канг Чоль напряг память. Вспомнил, как встрепенулась душа, когда ему представили японского офицера. Открыто глянул тому в лицо, но ответного взгляда не поймал. Чисто японская манера смотреть искоса. Но несколько раз ему все-таки удалось уловить пытливый взгляд узких глаз. Если хозяин харчевни не тот офицер, то они поразительно похожи. Но...

Канг Чоль чуть не привстал на стремена, чтобы оглянуться. Как же его не осенило раньше: японец-то, наверняка, узнал Канг Чоля. И тогда, вполне возможно, что за ним следят.

Он резко повернул лошадь назад и заметил, как идущий следом в метрах тридцати человек в сером одеянии, метнулся в проулок. Канг Чоль поскакал туда, но человек как сквозь землю провалился. Навстречу торопливо шли две женщины, и одна из них все оглядывалась. Где-то рядом отчаянно брехали собаки.

- Вы не видели, куда побежал мужчина? - спросил он.

- Через забор сиганул вон там, - ответила та, что постарше. - Напужал нас, черт косоглазый...

Канг Чоль подъехал к указанному месту и оглядел двор. Возле длинной поленницы дров громко скулила черная собака, силясь подняться на лапы. Очевидно, бежавший перебил ей хребет. Соседский дом был отделен невысоким забором, а дальше - другой проулок. Пока обежишь - ищи ветра в поле. Не раздумывая долго, Канг Чоль погнал лошадь в портовый квартал.

Он вошел в знакомую харчевню и первым, кого увидел, оказался сам хозяин. Тот как раз выходил из кухоньки с полным подносом. Увидев приближающегося Канг Чоля, мгновенно оценил ситуацию, и метнул навстречу поднос с полными чашками горячего риса и супа. Канг Чоль увернулся и ринулся за хозяином, повернувшим назад, на кухню. Оттуда был выход во двор.

- Стой, иначе я застрелю тебя! - крикнул Канг Чоль.

Грозное предупреждение заставило остановиться японского разведчика, который уже подбежал к забору. Он обернулся и застыл, увидев направленное на него дуло нагана. Теперь Канг Чоль был твердо уверен, что не обознался.

- Повернись и обопрись руками о забор... А теперь раздвинь ноги, - велел Канг Чоль. - Вот и встретились, господин капитан. Думаешь, раз нагло захватили Корею, то и Россия вам будет по зубам?

- Корея сама добровольно присоединилась к великой Японии, - глухим голосом прорычал Охадзуки. - А Россию мы били, и будем бить всегда.

Канг Чоль невольно поразился чистоте корейской речи этого японца. Да и японец ли он?

- Сдается мне, что ты кореец, один из подлых предателей моей родины...

Охадзуки усмехнулся:

- Легко оскорблять человека, держа его под дулом пистолета. Ваш отец такого никогда не допустил бы.

- Ты знаешь моего отца! - изумился Канг Чоль. - Он... Он жив?

- Нет, - жестко ответил Охадзуки, хотя его тронула боль и надежда, прозвучавшая в вопросе. - Ким Чоль казнен как государственный преступник, но держался до конца мужественно, как настоящий солдат. А смерть вашей жены - это была трагическая ошибка, о которой я могу только сожалеть.

Японский разведчик сам не понимал, почему он говорит все это и, тем самым, усугубляет свое положение. Им двигал своеобразный кодекс самурайской чести, один из пунктов которых гласил: "Возвышая достоинство врага, возвышаешься сам".

Канг Чоль, пораженный услышанным, опустил револьвер.

- Горькую весть мне довелось услышать, но все равно я благодарен небу, что удалось узнать о судьбе отца, - и непонятно почему он перешел на "вы": - Кто вы, откуда вы знаете про моего отца, жену, и что вам надо в этой стране, которая стала совсем другой?

- Потому-то я и здесь, что страна стала другой. Япония должна знать, чем это грозит для нее. Поверьте мне, я не враг Кореи. При ином раскладе мы могли бы рука об руку служить на благо двух стран. Как готовится к такому служению ваш брат Донг Чоль.

- Вы и его знаете? - воскликнул пораженный Канг Чоль.

- Я сам отправлял его в Японию. Высокообразованный юноша, между прочим. Его ждет блестящее будущее...

Канг Чоль вздохнул и сказал:

- Можете повернуться ко мне лицом. Не знаю, кто вы, но я не хотел бы, чтобы вас расстреляли как шпиона. Вам надо бояться не России, а свой собственный угнетенный народ. Корейцев, которых вы закабалили как рабов. Когда-нибудь они восстанут, как народ в России, и тоже будут строить социализм. Поклянитесь мне честью офицера, что немедленно покинете Россию и больше никогда не вернетесь сюда. И я отпущу вас.

Охадзуки заколебался. Человек, стоящий напротив него, предлагал ему достойный выход из создавшегося положения, и не принять его было бы глупо. Слово офицера? Чего оно стоит в данном случае, когда для офицера нет более высокой чести, чем выполнение воинского долга и приказа?

- Хорошо, - кивнул Охадзуки. - Я даю слово офицера никогда не возвращаться в Россию

Канг Чоль вложил револьвер в кобуру, еще раз глянул в лицо японскому офицеру и пошел к воротам. Но он не успел дойти до них, как услышал сзади шум и мгновенно обернулся. К нему несся человек в сером одеянии, зловеще помахивая корейским серпом. Охадзуки, все еще стоявший у забора, резко взмахнул рукой и нападавший без звука упал навзничь в трех метрах от цели. На спине у него торчала рукоятка ножа.

- Мы с вами квиты, господин Канг Чоль, - произнес японский офицер со слабой усмешкой. И согнул голову в церемонном поклоне. - Прощайте!

Канг Чолю ничего не оставалось, как тоже поклониться в ответ.


## Глава 48


Воскресное утро.

Мальчик ладил изгородь, упавшую за зиму из-за обильных снегопадов. Работу он разделил на два этапа: забивку новых кольев, а затем перенос и привязку плетней. Колья были заготовлены еще накануне вместе с отчимом. Ровные, ошкуренные и заостренные с одного конца, они были разложены по всему периметру огорода. По стуку топора, отчетливо и равномерно разносившимся в утренней тишине, можно было судить, что мальчику не раз доводилось орудовать этим инструментом.

Земля была влажной, и колья ощутимо вонзались в нее после каждого удара. Работа ладилась, и это вдохновляло мальчика. Он даже стал напевать песенку, которую недавно разучивали в школе. Это была русская песня: на корейский язык ее перевел поэт Тё Мен Хи. В ней были такие непонятные слова, как "советы" и "пролетариат", но это не имело значения. Главное, ритм музыки соответствовал трудовому настроению, помогал и усиливал удары.

Каждый вбитый кол мальчик проверял на шаткость, двумя руками пробуя раскачать, а потом удовлетворенный переходил на новое место.

За огородом, который тщательно огораживал юный хозяин, прижался к земле, словно лохматый пес, небольшой дом с соломенной крышей. Именно толстая соломенная крыша, растрепанная за зиму, и придавала строению сходство с лохматым псом. Во двор иногда выходила женщина и, занимаясь своим делом, нет-нет да посматривала на мальчика и одобрительно улыбалась.

Дом стоял почти на отшибе деревни и мало чем отличался от других таких же строений. До леса было рукой подать, еще ближе была речка и рядом проходила дорога. Когда сверстники мальчика собирались осенью за ягодами и грибами, летом - купаться, а зимой кататься на льду, то они никак не могли миновать его дом. Когда человеку десять лет, такое обстоятельство воспринимается, как великое преимущество.

Мальчик был росл для своих лет и явно перерос свою одежду. Рукава рубашки он закатал, так что хорошо видны жилы на руках. Он производил впечатление старше своего возраста, особенно, когда был сосредоточен, как сейчас. И лишь, когда улыбался, явственно проступали юные лета.

Примечательным на лице мальчика был широкий лоб. В минуты серьезности его прорезала поперечная складка - ранний след горечи и страдания. Два года назад он узнал, что его родители - это не настоящие отец и мать, что он сирота, которого приютили дядя и тетя. Эту горькую правду выкрикнул ему одноклассник Пак Ир, побежденный в честной драке и не нашедший другого способа уколоть соперника. Потом, правда, они стали закадычными друзьями, но мальчик долго еще помнил злые слова - ты сирота, ты нищая сирота, которого из-за жалости кормят родичи! Почему "нищая" и почему "из-за жалости" мальчик не знал, но все равно было обидно до слез. Разве он живет хуже, чем другие, разве его не жалеют так же, как другие родители жалеют своих детей?

В тот день он не вбежал во двор, как всегда, с криком: "Мама, я пришел! Не надо ли чего-нибудь помочь?". И хозяину дома не сказал: "Папа, здравствуйте!". И приемные родители поняли, что случилось то, что неизбежно должно было случиться в деревне, где все знали, что истинная мать Ин Чоля - Сун Хи подарила жизнь ребенку в обмен на свою.

А кто же отец и где он? Этого никто не знал, хотя многие в деревне слышали о нем немало лестных слов от приемных родителей сироты?

Ночью дядя и тетя проснулись от рыдания мальчика. "Ёбо, - сказала она мужу. - Идите к нему и успокойте". Он послушался, пошел к мальчику и положил заскорузлую от трудов тяжких ладонь на вздрагивающую спину племянника. Дядя не был из тех, кто умеет ласково говорить с детьми, но жалость и сострадание помогли найти нужные слова о том, что так сложилась судьба, что отец мальчика жив, что он обязательно придет и заберет сына к себе. Что это замечательный человек, сильный и смелый. Рассказал, как он спас всю их семью от верной смерти во время перехода из Кореи в Россию через Китай. И мальчик заснул, убаюканный словами дяди.

Когда у человека нет того, что должно быть, появляется мечта. Во сне и наяву мальчику часто виделась одна и та же картина - встреча с отцом. Детали картины могли розниться, но общий тон был всегда волнующий и радостный.

С тех пор дорога, что проходила мимо дома, приобрела еще большее значение: однажды именно на ней появится его отец. Как, в каком виде - это не имело значения. Они встретятся и сразу узнают друг друга - вот что было главным.

Забив с десяток кольев, мальчик устроил перерыв. Уселся на уложенный плетень и стал смотреть на дорогу, как смотрел до этого много раз. Одинокий всадник, вынырнувший на дальнем холме, привлек его внимание. "Наверное, русский дядька зачем-то скачет в нашу деревню", - подумал мальчик.

С детства ему и другим детям внушали, чтобы они сторонились русских. Русские, как медведи, от них можно все ожидать. Говорят, что неделю назад они изнасиловали дочку тети Хва Сун. Девушка пошла в лес за съедобными кореньями, отбилась от подружек и нарвалась на двух пьяных мужиков. Те ее и изнасиловали. Что это такое мальчик не знал, но это, наверное, было что-то очень неприятное и нехорошее.

Всадник тем временем исчез и появился только на ближайшем бугре. Сначала голова, затем плечи, морда лошади и, наконец, весь силуэт. Получилась красивая картина - всадник на фоне зеленого холма. И не просто всадник, а настоящий военный кавалерист - в фуражке и гимнастерке.

"Может, хунхуз?" - подумал мальчик, но тут же усомнился в этом. Детей часто пугали хунхузами, но их, говорят, видели в последний раз лет десять назад. Да и не станет хунхуз-разбойник средь белого дня разъезжаться на коне. В деревне немало смелых мужчин, которые воевали на фронте и у которых дома имеется ружье.

Кто же это? Мальчика разъедало одновременно и любопытство, и страх. Дорога возле его дома делала петлю, чтобы обогнуть два крайних дома, а потом уже пройти мимо дядиного двора. "Разгляжу поближе, а убежать всегда успею", - решил мальчик и встал.

Всадник оказался совсем близко. Вблизи он выглядел еще живописнее. Поверх гимнастерки - портупея, а на боку самая, что ни на есть, настоящая сабля. По бокам лошади приторочены сумки, а поверх них торчал приклад ружья. И лицо всадника вырисовалось уже четко. "Кореец, - ахнул мальчик. - Интересно, к кому он?"

Человек на лошади, заметив мальчика, приветственно махнул рукой. Мальчик обрадовано ответил ему. И вдруг всадник направил коня прямо к нему. В метрах трех от него соскочил с седла. Снял фуражку с пятиконечной звездой. Улыбнулся.

Эта улыбка заставила мальчика подумать, что он где-то видел этого человека. Но где? Мужчина стоял и по-прежнему улыбался ему, как старому знакомому. И вдруг мальчика пронзила внезапная догадка. От волнения он прижал кулачки к сердцу и замер, боясь поверить в догадку.

Мужчина шагнул навстречу и прерывающим от волнения голосом выговорил:

- Ну, здравствуй, сын мой!

Казалось, еще не растаял звук голоса, а мальчик рванулся вперед. Сильные руки приняли его, и мальчик уткнулся лицом в грудь мужчины. Два человека застыли в объятии. А потом мальчик шепотом произнес:

- Отец, если бы вы знали, как я ждал вас!

Канг Чоль погладил сына по голове.

- Я знаю, но, ты прости, я не мог раньше приехать...

Мальчик оторвал лицо и увидел орден на красной подкладке.

- Вы воевали, отец?

- Да, я воевал. Но теперь война кончилась, и я приехал к тебе, - сказал Канг Чоль, глядя с нежностью на юное лицо мальчика. Он, конечно же, знал, что Ин Чоль живет во втором доме от въезда в деревню. Но и без этого сразу признал бы в нем своего сына, так он был похож на него.

- И мы будем жить вместе?

- Конечно. Отныне мы будем вместе всегда.

- Мы будем жить здесь?

- Нет, сынок, мы уедем в город и...

Канг Чоль не успел досказать, как раздался женский голос:

- Ин Чоль, что за гость пожаловал к нам?

Отец и сын повернулись.

- Это моя тетя, - сказал мальчик и звонким счастливым голосом крикнул: - Тетенька, это приехал мой отец! Мой отец приехал!

Женщина ахнула и заспешила к ним, смешно перешагивая через грядки.

Время и трудная жизнь не пощадили тетю. Ин Чоля. Морщины вкупе с седыми прядями волос делали ее совсем старухой. И манера говорить была тоже старческой.

- А-и-гу, - запричитала она. - Сколько времени прошло, как часто мы вас вспоминали... И сын ваш столько раз спрашивал, когда вы приедете...

Канг Чоль приветливо улыбнулся и поклонился.

- Здравствуйте, супруга господина Гун Даля! - Он забыл, как звать эту женщину, но помнил имя ее мужа и потому прибег к такой форме обращения, принятой в Корее. Но он назвал ее "самоним", как называют жен высокопоставленных людей.

Жена Гун Доля смутилась.

- Ну, какая я "самоним"? Я обыкновенная "дип сарам" (буквально "человек дома"). Видать, за годы жизни в России совсем позабыли корейские обычаи...

Она улыбнулась и выпрямилась. Видно, ей все-таки было приятно почтительное обращение Канг Чоля.

Вдруг она охнула и спросила с испугом?

- Но... но как вы узнали про нас?

- Вы не поверите, самоним, но я встретил вашего сына Ин Даля, и он...

Канг Чоль не договорил, и тут же шагнул навстречу, чтобы поддержать пошатнувшуюся женщину.

- Ин Даля, говорите! - вскричала она. - Что с ним? Неужели он...

- Нет, нет, - успокоил ее Канг Чоль. - Он жив. Просто он уехал в Среднюю Азию.

- В Среднюю Азию? А это где? И зачем ему ехать в Среднюю Азию, когда здесь его ждут, не дождутся?

- Ваш сын теперь - солдат Красной Армии. И добровольно изъявил желание поехать туда. Да вы не волнуйтесь, он поехал не один. Пятьсот человек поехали, и среди них шестнадцать корейцев.

- А-и-гу, делать им больше нечего, как ехать в какую-то Среднюю Азию. Значит, говорите, он жив? Не похудел ли, не болел ли?

- Он стал ростом выше меня вот настолько, - Канг Чоль, смеясь, показал рукой. - Сильный, ловкий и очень расторопный... Мы встретились год назад, и я не узнал его. Он-то и рассказал все...

- Бедная Сун Хи, - вздохнула жена Гун Даля и спохватилась: - Но почему мы стоим здесь. Пожалуйте в дом, отец Ин Чоля. Хозяина дома, правда, нет, но он обещал приехать к обеду. Ин Чоль, ты сегодня очень много сделал, так что бросай все. А то отец твой может ненароком подумать, что мы тебя день и ночь заставляем работать...

- Ну, уж и много, - пробормотал мальчик. - Это что, работа что ли?

Ничто из диалога не ускользнуло мимо внимания Канг Чоля. Шутливый намек и независимый ответ дали понять ему, что отношения между тетей и племянником вполне дружественные. Чувство теплой благодарности к женщине охватило его.

- Нам, наверное, надо обогнуть изгородь, - сказал он. - Ин Чоль, хочешь вести лошадь? Тогда держи повод...

Во дворе он снял дорожные сумки и расседлал коня. Мальчик, старавшийся хоть чем-то помочь ему, спросил:

- Может, надо накормить лошадь? У нас есть пшеничные отруби.

- Это было бы прекрасно, - улыбнулся Канг Чоль. - Ты займись этим, а я перетащу вещи в дом.

Обычный дом корейца-переселенца, перевиданных немало Канг Чолем. Женщина уже суетилась возле котла, разжигая топку.

- Пожалуйте, на ондоль, - сказала она и, заметив, что он разглядывает, комнату, заметила: - Конечно, не дворец, но все так живут.

- Ничего, - успокоил ее Канг Чоль, - Скоро будете жить хорошо. Но что я буду сидеть на ондоле? Давайте, мы с сыном займемся изгородью, пока вы будете варить вкусный обед.

- Что вы говорите? Где это видано, чтобы гость...

Но Канг Чоль перебил ее:

- Я не гость в этом доме. Я член этой семьи. Разве забыли, как шли мы в Россию?

- Как можно забыть такое? Но вы, наверное, устали с дороги, а потом... Тогда хоть переоденьтесь...

- Так работа же не пыльная, - усмехнулся Канг Чоль и вышел на улицу.

Честно признаться, его удручил вид дома изнутри. Он так живо представил, как его сын жил все эти годы в такой обстановке, и сердце сжалось от сочувствия. Все бы ничего, если бы рядом были отец и мать, которых не заменят никакие родные...

Ин Чоль уже насыпал корм лошади, и с видимым интересом наблюдал, как она хрумкает, утопив по уши морду в корзину и время, от времени потряхивая гривой. Увидев отца, мальчик весь засиял.

- Наверное, очень вкусно. Это боевой конь, отец?

- Конечно, сынок. И ты в этом не раз убедишься, когда мы поедем домой на нем.

- Мы поедем на нем? - в голосе Ин Чоля было недоверие и восторг. - Но я никогда еще не ездил на лошади!

- Научишься, - успокоил его отец и предложил: - А сейчас, как ты посмотришь, если мы вместе закончим установку изгороди?

- С вами, отец, я готов выполнить любую работу!

Возобновившийся стук в огороде заставил женщину выйти из дома и с любопытством наблюдать, как идет работа. Мальчик наживлял колья, действуя молотком, а следом отец вбивал их топором. Причем бил со всего размаху, ухватившись за рукоять обеими руками. Двух-трех ударов хватало, чтобы кол уходил на достаточную глубину.

- Кто этот человек? - услышала она голос соседки. - Ну, и работничек! В один момент всю изгородь починит...

Жена Гун Даля поджала губы. У нее были свои причины недолюбливать соседку, но и совсем игнорировать ее не могла. Да и случай был не тот, чтобы именно сейчас показывать свое отношение. Жена Гун Даля тоже ведь женщина и, как все женщины, любила не только проявлять любопытство, но и удовлетворять это извечное качество Евы.

- Это отец Ин Чоля, - сказала жена Гун Даля, с удовольствием наблюдая, как у соседки вытянулось лицо.

- А-и-гу, - воскликнула та. - Значит, приехал, наконец-то! Ну и как они встретились?

- Как, как? Не видишь что ли? Если бы плохо встретились, стали бы они так дружно работать?

- Тоже верные слова. Ах, да, я же зашла за солью. Одолжи, соседушка, сделай милость! Сколько мужу не долдоню, никак сделает запаса.

Жена Гун Даля снова поджала губы. Как же, за солью! Ну, теперь новость пойдет гулять по селу. Впрочем, женщина в душе совсем была не против этого. Как-никак, всегда приятно быть в центре внимания.

- Ладно, дам я соли, - сказала она милостиво.

Оставалось привязать к кольям два плетня, когда Ин Чоль сказал:

- Дядя идет.

Канг Чоль запомнил Гун Даля худосочным, робким и стеснительным. А сейчас, спустя десять лет, перед ним предстал мужчина в самом расцвете сил: плечи его раздались, походка стала уверенной. Но главная перемена была во взгляде: этот человек уже не будет прятать голову при виде опасности.

- Нет слов, как я рад видеть тебя, Канг Чоль, - сказал он и протянул руку. Его рукопожатие было сильным и решительным.

- Я тоже, - ответил Канг Чоль.

- Вижу, соскучились по работе, - сказал Гун Даль, окинув взором выправленную изгородь.

И в этом тоже была перемена. Истинный кореец стал бы охать да ахать, как это, мол, гостя заставили работать, стал бы просить тысячу извинений.

- Да, - кивнул Канг Чоль. - Я и не знал, что так приятно работать с сыном.

- Ин Чоль работник что надо, - сказал Гун Даль и обратился к мальчику. - Я тебе говорил, что твой отец обязательно приедет?

- Говорили, дяденька, - ответил Ин Чоль. - И я очень верил вашим словам.

- Обед уже готов. Или вы хотите закончить?

- А это пусть решит Ин Чоль, - улыбнулся Канг Чоль. - Он у нас тут главный специалист.

Мальчик вспыхнул от похвалы и, подражая, видимо, дяде, степенно вымолвил:

- Начатую работу надо закончить.

Мужчины засмеялись.

- Ответ, достойный настоящего хозяина, - одобрил Гун Даль. - Тогда давайте втроем быстро закончим, а то "дип сарам" будет сердиться...

Обед. Из-за обилия угощений низенький стол казался маленький. Посередине - разваренные куски курятины, а вокруг чашки с рисом, супом, тарелочки с пареной рыбой и всевозможными салатами. А хозяйка все равно извинялась, что нечем кормить дорогого гостя. Хотя уже десять лет жили в стране, где бытовала пословица: "Чем богаты, тем и рады".

Но самогон был русский. Разливая его по маленьким фарфоровым чашечкам, Гун Даль спросил:

- А помните, как вы пили спирт в первый раз?

- Конечно, - воскликнул Канг Чоль. - Еле отдышался тогда...

Их смех поддержала и хозяйка, и мальчик.

- За встречу! - сказал хозяин, подняв чашечку. - За радость, которую нам всем принесла эта встреча!

Мужчины выпили и только начали закусывать, как отворилась дверь, и показались двое мужчин.

- А-а, друзья мои пришли! - воскликнул Гун Даль. - Никогда не дадут одному водку выпить. Прошу вас, пожалуйте, сюда...

Хозяйка и мальчик быстро покинули свои места. Когда новые гости уселись, хозяин стал представлять каждого:

- Вот он - Бонг Иль, а этот - Тхе Сан. Закадычные мои друзья. Вместе были и в партизанском отряде. А теперь, друзья мои, хочу вас познакомить с человеком, о котором много раз рассказывал. Товарища Канг Чоля. Я не знаю, как он жил все эти годы, но посмотрите на него. На нем военная гимнастерка, значит, воевал человек. У него на груди невиданный нами орден. Значит, воевал доблестно. Он встречался с моим сыном Ин Далем, и принес радостную весть, что он жив и сейчас находится в какой-то там Средней Азии. Он узнал про своего сына и приехал за ним. Вот такой человек сидит в моем доме, и я горд этим. За дорогого гостя, за героя революции!

Дружно выпили и стали есть. Да, подумал Канг Чоль, даже предположить было трудно, что Гун Даль окажется таким оратором.

Хозяйка внесла новые блюда.

- Не спешите, гости дорогие. Хоть и нет ничего особенного, вкушайте, пожалуйста, с аппетитом...

- Спасибо, все очень вкусно...

Снова разлили самогон. Гун Даль вдруг вздохнул:

- Эх, жаль, отца нет рядом. Как радовался бы старик. Проклятый ревматизм его доконал. И сестренку жаль, - он вытер глаза и вдруг засмеялся: - Вдвоем так быстро соорудили ребенка, что никто даже глазом не моргнул.

- Такое дело - нехитрое, - поддакнул ему Бонг Иль. - Каждый раз, когда моя половинка рожала, я думал, с чего бы? Может, Тхе Сан нам растолкует, он же большой специалист в этом деле. Аж пятерых настругал...

Тхе Сан погладил бородку и важно изрек:

- А тут есть один большой секрет.

- И что за секрет?

- Масло на лампадку надо экономить, вот и весь секрет...

Хохот мужчин, казалось, потряс стены дома.

- Ёбо, надо ли такое говорить при мальчике, - раздался голос хозяйки, которая вместе с племянником пристроилась у очага. Хотя в ее замечании звучал легкий укор, глаза смеялись.

- Действительно, - опомнился Гон Даль. - Да, кстати, выследили этих русских насильников?

- Да, - ответил Бонг Иль. - Мы как раз и зашли по этому поводу, да вот, увидали гостя и запамятовали. Охотник Олень обнаружил заимку этих негодяев. По описаниям - точно они. Причем, это люди не с русской деревни. Какие-то пришлые. Завтра на рассвете пойдем их брать. Если все подтвердится, если они действительно не из русской деревни, прикончим на месте...

- О чем это вы? - спросил Канг Чоль.

- Два русских мужика изнасиловали девушку из нашей деревни. Мы сначала думали, что кто-то из соседей, но они поклялись, что среди них нет таких, - пояснил Гон Даль. - Да и нам трудно было поверить в это. Прошли те времена, когда они могли безнаказанно нас обижать. А теперь вот все выяснилось. Око за око, зуб за зуб. Где собираемся?

- Может, тебе не стоит, все-таки у тебя гость, - сказал Тхе Сан.

- Мне-то как раз и стоит. И моя жена, и мой гость знают - почему.

- У школы собираемся, в четыре утра.

- Сколько человек?

- Думаем, впятером управимся. Как ты считаешь, Гон Даль?

- Конечно, управимся, - уверенно сказал Гон Даль.

- Может, и мне с вами? - спросил Канг Чоль.

- В этом нет никакой надобности, - категорически отрезал Гон Даль. - Это наша девушка, и мы сами разберемся.

Обед затянулся. На улице уже темнело, когда встали из-за стола. И если бы не завтрашняя облава, может, сидели бы еще дольше. О чем только не говорили, не расспрашивали, не вспоминали. Канг Чолю пришлось подробно рассказать о себе, и он будто заново прожил последние десять лет.

Немало лиха хлебнул и Гон Даль. Он даже несколько раз прослезился, рассказывая, как батрачили всей семьей на русского богача, и как на заработанные деньги по крохам приобретали землю. Как сильно болела его жена, и потому больше не смогла родить ребенка. Как умирал отец, и как сокрушался он, что не сумел помочь сыну достроить дом. Но когда Гон Даль вспоминал случаи из партизанской жизни, глаза блестели, и кулаки были крепко сжаты. И несколько раз повторял: "Теперь мы другие. Теперь нас голыми руками не возьмешь..."

Хозяин ушел за ворота провожать друзей, а Канг Чоль присел на завалинке. Тут же появился Ин Чоль, неся шинель.

- Отец, по вечерам у нас холодно.

- Спасибо, сынок, - его растрогала эта забота. - Садись рядом, вот так... Как, тепло под шинелью?

- Очень тепло. А там, куда мы поедем, много корейцев?

- Там будут разные люди - и корейцы, и русские, и другие. Ты русский язык знаешь, сынок?

- Немного знаю. "Собеты", "пролетариат", "Красная армия"...

- Скоро будешь знать много слов. И с русскими ребятами подружишься...

- А я с ними никогда не дружил. Один раз, правда, подрались. В лес пошли за грибами, и встретились с русоголовыми. Пак Ир говорит, давай, поколотим их.

- Ну и как, поколотили?

- Не смогли. Мы думали, что их всего трое, а тут как набежали... Еле унесли ноги...

Мальчик тихо засмеялся.

- А ты как учишься?

- Хорошо учусь. Только Пак Ир лучше меня учится. Он, знаете, как считает в уме? И стихи выучивает быстрее. Как бы мне научиться так.

- Научишься. Будешь много тренироваться и научишься. Ты же играешь в разные игры?

- Да.

- Заметил, что чем больше играешь, тем лучше. Вот и память то же самое.

Послышались шаги - это возвращался Гон Даль.

- Наверное, устал, Канг Чоль? Может, пораньше ляжем спать? Да и мальчику в школу с утра.

Канг Чоль не возражал.

В классе Ин Чоля уже все знали, что к нему приехал отец. Вопросов было много по этому поводу: интересовались насчет коня, шашки, ордена, изъявляли желание после занятий забежать к виновнику торжества. И лишь Пак Ир тихо спросил:

- Ты, наверное, теперь уедешь?

Ин Чоль только кивнул в ответ, вдруг ясно представив свое расставание с другом.

На большой перемене был объявлен большой сбор во дворе. Все ученики с шумом и гамом устремились на улицу. Каждый класс знал свое место: пока выстраивались, наперебой высказывали догадки по поводу общего построения. И тишины не было, когда на крыльце появился директор в сопровождении какого-то военного.

- Это твой отец? - шепотом спросил Пак Ир.

- Да, - тоже шепотом ответил Ин Чоль, не отрывая взгляд от крыльца.

Директор школы Ли Че Сан, невысокий чуть полноватый мужчина, имевший школьную кличку "Строитель", поднял руку, призывая к тишине.

- Дети мои, - сказал он звучным голосом, - сегодня у нас радостное событие. Все вы знаете одного из лучших учеников нашей школы - пятиклассника Ин Чоля. Так вот, приехал его отец, которого Ин Чоль не видел с самого детства. А причиной разлуки было то, что отец нашего отличника много лет был на фронте - сначала воевал с немцами, а потом против богачей и капиталистов. Чтобы у вас было счастливое детство, чтобы вы могли учиться и стать хорошими строителями новой жизни. Давайте поздравим Ин Чоля и пожелаем ему, где бы он ни был, хорошо учиться и быть счастливым.

Все захлопали в ладони.

- А теперь, - продолжал директор, - я хочу представить вам отца Ин Чоля. Товарищ Канг Чоль командовал корейским интернациональным полком, который в составе героической Красной Армии освобождал Дальний Восток от белогвардейцев и японцев. Он - герой революции, получил орден из рук самого командарма Блюхера. Он согласился выступить перед вами. Давайте похлопаем ему...

Канг Чоль был смущен и чуточку растерян. Уж больно расхвалил его директор. А главное, откуда-то узнал про корейский полк и орден из рук Блюхера?

Сотни детских глаз устремлены на него. Что им сказать?

- Когда десять лет назад я вместе другими корейцами шел из Кореи в Россию, у нас в уме было одно, как нас встретит эта страна, и каково в ней будет жить нам и нашим детям?

Когда я, вместе с вашими отцами и братьями, воевал за новую власть, у нас у всех была одна цель, - чтобы наши дети жили счастливее нас.

И вы будете счастливее нас, потому что перед вами открыты все дороги. А самая главная дорога - это дорога знаний. Без знаний человек - раб, он - нищий, он - слаб. Вот приведу такой пример. Мне сын говорит, что он никогда не дружил с русскими ребятами, а только дрался с ними. Почему? Да потому что ни он, ни русские ребята не понимают друг друга. Если бы сын знал русский язык, или русский мальчик умел говорить по-корейски, они бы при встрече не смотрели друг на друга дикарями. Один мог бы спросить другого - ты откуда? Я оттуда-то, а ты откуда? И сразу возникло бы общение. Это же ведь лучше, чем лезть в драку, даже не имея на то причины.

Вы живете в стране, которая для многих станет второй родиной. А Россия, знаете, какая большая страна? Мне довелось быть в Белоруссии, Польше, Прибалтике, в Сибири. Вы думаете, там одни русские? Там живут люди десятков национальностей. И все они общаются между собой на русском языке. Мне ваш директор сказал, что с нового учебного года у вас будет введены уроки русского языка. Это прекрасно. Учите язык этой страны, знайте и уважайте обычаи и традиции этой страны. Любите эту страну и будьте готовы защищать ее, и она никогда не будет вам мачехой. Она будет вам всегда родной матерью!

Никогда еще Ин Чоль так хлопал в ладоши.

- Твой отец настоящий командир, - сказал Пак Ир. В его словах сквозила легкая зависть. - И когда вы уезжаете?

- Не знаю, - ответил Ин Чоль. - Я бы хотел остаться...

Он сказал это, избегая взгляда друга, потому что в душе хотел уехать. Тот далекий мир, откуда приехал отец, уже манил его к себе.

А к вечеру другая новость затмила все, - вернулись охотники за насильниками. Вся деревня высыпала их встречать. Впереди - Гон Даль, за ним сразу два всадника, и один из них - Тхе Сан! - поддерживал другого - Бонг Иля, раненого в голову. И еще двое - охотник Олень и Ду Чиль - следом. Слава богу, все живы! Они ехали молча и неторопливо, как будто возвращались с трудной работы, и нельзя было понять, сопутствовала ли им удача.

Вдруг Гон Даль поднял руку и улыбнулся. Это был знак не только приветствия, но и победы. И улица сразу загудела оживленными голосами. Откуда-то вынырнула жена Бонг Иля, и с воем кинувшись к лошади, ухватилась за ногу мужа. За ней, всхлипывая, - отец, отец! - спешили мальчик и девочка.

Всадники спешились у дома Бонг Иля, и бережно сняли раненого с лошади.

- Тихо! - властно крикнул Гон Даль на все еще продолжавшую вопить женщину. - Радоваться надо, что живой вернулся. А то своими стенаниями весь вкус удачи портишь...

Он повернулся к товарищам и, как старший, дал оценку совершенного похода:

- Рад, что все вели себя мужественно. А теперь по домам. О том, что случилось, рассказывать, как договорились...

Участников похода тут же разобрали жены, дети. Гон Даль тоже направился к дому, поддерживаемый "дип сарам". Канг Чоль с сыном шел рядом. Он понял, о чем договорились охотники за насильниками, и потому решил не задавать вопросов при женщине и ребенке. Только сказал:

- Хорошо, что все хорошо закончилось.

Лишь после ужина, когда вышли на улицу покурить, Гон Даль рассказал, как все произошло.

Вопреки утверждению охотника Оленя, их оказалось трое. Один из них был выставлен караульным. Бонг Иль вызвался его обезвредить, но не смог справиться с ним, хотя застал того врасплох и сумел отобрать берданку. Русский оказался силен как бык, лишь втроем удалось свалить и прикончить ножом. Пока возились с ним, его напарники проснулись и стали выбегать на улицу. Охотник Олень сразу убил первого, а вот второй успел выстрелить и попал в Бонг Иля.

- Нас охватила такая злость, что мы буквально изрешетили этого гада пулями, - сказал Гон Даль, постукивая кулаком по колену.

- А что сделали с трупами? - спросил его Канг Чоль после минутного молчания.

- Мы сожгли их. Такой костер был и такая вонь, - усмехнулся тот.

-Тебя совесть не будет мучить? Когда-то ты не захотел убивать насильника...

- Я много думал над этим, и понял, почему тогда не выстрелил. Он ведь хотел изнасиловать мою жену, но он же ее не изнасиловал? Он только хотел... Вот если бы он это сделал, я бы его убил. Поймешь ли ты меня, Канг Чоль, но ведь у людей часто возникают дурные желания. Скажем, хотеть жену соседа или еще что-нибудь. Но ведь это не значит, что они совершили преступление? Нас удерживает многое от дурных поступков - закон, осуждение людей, страх перед наказанием, совесть. А этих... Значит, они уже не люди, и их надо уничтожить.

- Не знаю, не знаю, - задумчиво промолвил Канг Чоль. - Но я рад, что ты переменился, что тебя признают в деревне вожаком. Только... будь осмотрителен. Когда начнут действовать законы, самосуд будет осуждаться и пресекаться. Впрочем, не мне тебя учить, ты стал настоящим хозяином жизни.

Мужчины замолчали, и Гон Даль предложил закурить.

- Когда надумал ехать-то? - спросил Гон Даль, прикурив самокрутку.

- Завтра, если тебе не надо в чем-либо помочь.

- Мог бы еще погостить. Тебя кто-нибудь ждет?

- Да, жена и ребенок. Два года ему, а я его еще не видел.

- Тогда понятно.

- Вот ломаю голову, как подготовить Ин Чоля встрече с ними...

- Ин Чоль мальчик понятливый и ласковый. Он поймет и примет. Жаль расставаться с ним, но я рад, что он будет счастлив с отцом.

- Спасибо тебе, Гон Даль.

- И тебе, брат, спасибо. За все...


Вся наша жизнь, с раннего детства и до глубокой старости - это встречи и расставания.

На том самом бугре, за околицей деревни, где Ин Чоль увидел отца в первый, прощался он теперь со своими друзьями, сбежавшими с уроков по поводу такого события. Взрослые мужчины еще могут напускным видом и разными словами приглушить грусть расставания, а у детей и женщин все - на лице.

Тетя Ин Чоля всплакнула на прощанье, хотя муж с упреком поглядывал на нее. Последний раз обнялись, пожали руки, и пожелали счастливого пути. И вот уже лошадь уносит двух седоков по извилистой дороге, вот уже они превратились в точку, а три мальчика все стоят на пригорке, и машут руками.

Во Владивостоке Канг Чоль решил продать за ненадобностью лошадь. Надо было как-то приодеть сына, купить хоть какие-то подарки жене, супругам Бубеновых. Поезд на Уссурийск был через два дня, так что времени хватало.

В ходу были разные деньги, но пользовались ими в основном горожане. А крестьяне предпочитали больше натуральный обмен. Так что Канг Чоль обменял лошадь на два мешка различных продуктов, а потом уже ходил по редким лавкам и магазинам, чтобы за соленое сало или копченую колбасу приобрести нужные товары.

В комендатуре, куда Канг Чоль заходил сдать карабин, помогли выправить билет в служебном вагоне. Шашку и револьвер он имел право оставить при себе, поскольку это было именное оружие.

Для Ин Чоля вся эта поездка состояла из сплошных открытий. Широко распахнутыми глазами он смотрел на каменные дома и мостовые, на кареты и редкие в то время автомобили, на горожан - мужчин и женщин, одетых в невиданные раньше костюмы. А поезд вызвал целую бурю восторга. Он слышал, конечно, от взрослых рассказы о городе. Но одно дело - слышать, а другое - видеть собственными глазами.

Но особенно поразило мальчика море. Откуда и почему столько воды, причем соленой? Почему корабли, сделанные из железа не тонут? Как определяют дорогу моряки в море, ведь там нет дорог? Сотни и сотни вопросов, которые надо задать отцу. Уж он-то знает все на свете. И его удивило, когда отец сказал:

- Сын мой, все, что сделано руками человека, будь то - вещь, строение, орудие труда, книга, картина, музыка и многое другое можно понять и объяснить. Потому что человеческий ум бился над этим. Но на свете есть столько всего, чего еще предстоит постигнуть. Человек не может все знать, и в этом его счастье. Ты меня понимаешь?

- Почему? ответил Ин Чоль.

- Потому что, если бы человек знал все, было бы скучно жить. Вот, представь, ты сидишь на уроке, и все знаешь. Было бы тебе интересно?

- Н-нет.

- Вот видишь. Когда ты что-то узнаёшь новое, начинаешь понимать - почему это так, - тебе радостно, верно? Вот так же все люди, что-то открывают, творят, и им радостно это делать.

- А у нас в классе был Сан Коль. Он говорил, что все-все создал бог. Это верно, отец?

- Гм, он так и говорил?

- Да.

- А как ты думаешь, гм, для чего это все создал бог?

- Я не знаю...

- Вот-вот. А для того, чтобы ты, я, другие в течение всей своей жизни пытались узнать. Ведь ты же сам понимаешь теперь, как это интересно узнавать.

- Значит, бог все это создал, чтобы нам было интересно отгадывать, для чего все это?

- Да. И он так хитро все сделал, что мы даже не знаем, действительно ли это Он сделал. Человеку еще предстоит узнать и это. Представляешь, как интересно?

- Ага.

Диалог этот, который Ин Чоль запомнит на всю жизнь, происходил на берегу моря. Здесь же Канг Чоль решил поговорить с сыном о том, что его волновало.

- Ин Чоль, ты знаешь, что такое мужской разговор?

- Это когда говорят двое мужчин?

- Да, взрослых и самостоятельных. Десять лет назад, мы расстались с твоей матерью. Тогда тебя еще не было, и я даже не знал, что ты родишься. Если бы я знал, то сразу бы приехал к тебе. Так получилось, что у меня есть еще один сын, он маленький, ему всего два годика. Это твой братишка. Вот он и его мама ждут нас. Тебя и меня. И мы едем к ним. Мы все будем жить, как одна семья.

- А это не моя мама?

- Она будет стараться быть твоей мамой. Как и я буду стараться быть тебе настоящим отцом. Как ты будешь стараться стать настоящим сыном.

- А что, значит, быть настоящим сыном?

- А быть настоящим сыном ли, мамой ли, отцом ли - это, значит, любить, помогать, доверять, верить...

- Я буду настоящим сыном, отец.

- Верю, сынок. Я тоже буду тебе настоящим отцом.

- А мама? Она будет тоже настоящей мамой?

- Обязательно. И ты будешь любить ее, помогать ей, доверять и верить...

Ясным весенним днем мужчина и мальчик подошли к дому Бубеновых. Калитка была открыта, и они вошли во двор. Две женщины - русская и кореянка - возились у ограды. Там, где обычно хозяева сажают цветы, был возделан огород. На лужайке игрался ребенок.

При виде вошедших, женщины выпрямились, и вдруг одна из них - кореянка - с радостным возгласом бросилась к ним. Она обнимала и целовала мужчину, потом мальчика. Оторвалась от них и кинулась к ребенку, и понесла его показывать, дорогим сердцу людям. А потом все четверо, она - впереди, положив руку мальчику на плечо, он - сзади с ребенком на руках, пошли в дом.


На этой счастливой ноте, читатель, мне хотелось бы закончить первую книгу повествования о семье Кимов. Но, увы, жизнь продолжается, и рано еще сушить перо. Но легко писать о невзгодах, суровых лишениях и подвигах, гораздо труднее - о счастливой жизни. Как говорил великий писатель Толстой: "Все счастливые семьи похожи друг на друга. Каждая несчастна по-своему". И потому, позволь мне, читатель, пропустить десять лет жизни моего героя Канг Чоля, предоставив вашей фантазии эти счастливые для его семьи и близких годы.

А кое-какими фактами вы будете снабжены.

Ким Канг Чоль - после гражданской войны стал работать уполномоченным облисполкома по делам граждан корейской национальности. Через два года был направлен в Промакадемию, после окончания которого, возглавил один из первых МТС в Приморье. В 1930 году его назначают председателем Посьетского райисполкома.

Ким Елена - бессменно работает учительницей начальных классов.

Ким Ин Чоль - заканчивает агротехникум, становится заместителем председателя колхоза.

Ким Павел - учится в школе, увлекается историей.

Лигай Гон Даль - с момента коллективизации - председатель колхоза "Приморская звезда".

Лигай Ин Даль - живет в Узбекистане. По слухам женился на узбечке.

Бубенов Игорь Владимирович - стал профессором, всемирно известным ученым-картографом. Живет во Владивостоке. Имеет дочь.

Бубенова Наталья Сергеевна - директор средней школы.

Рузаев Афанасий Касьянович - стал завсельхозотделом Приморского обкома партии. В его семье - четверо детей.

Липатов Вениамин Петрович - заместитель председателя Наркомнац, известный ученый этногеограф.

Пак Петр - вернулся из немецкого плена в 1924 году и стал агрономом-самоучкой. Вывел ряд местных сортов риса и сои. Женился на русской, имеет двоих детей.

Пак Герасим - во время коллективизации эмигрировал в Китай.

Ломовцев Алексей Николаевич - стал командиром дивизии Дальневосточного военного округа.


## Глава 49


Прошло десять лет.

То были годы становления молодой Советской Республики. Когда закончилась гражданская война, то перед победившими "красными" оказалась огромная страна с парализованной экономикой.

Заводы и фабрики стояли, торгово-денежная система отсутствовала, производство сельхозпродуктов резко упало. Власти вынуждены были ввести карточную систему.

Огромная масса демобилизованных солдат, большую часть которой составляли крестьяне, за долгие годы участия в двух войнах - мировой и гражданской - отучилась работать.

Сотни тысяч беспризорных детей скитались по стране, что являлось верным барометром катастрофического положения. Удел беспомощных стариков, инвалидов и калек был еще ужасен.

И в такой, казалось бы, безнадежной ситуации, коммунистическая партия делает ловкий ход. Она провозглашает НЭП - новую экономическую политику. Лозунги НЭПа - начинайте частную деятельность, производите, что можете, продавайте и покупайте, сейте как можно больше, одним словом, обогащайтесь! И страна начала оживать, ибо во все времена - всё начинается с предприимчивых людей.

Коммунистической партии не впервой так изворачиваться. Вспомним ее тактику и стратегию в период борьбы с самодержавием: до поры до времени, пока ее интересы совпадают с интересами других партий и течений, идти вместе с ними, а потом, пропустив соперников вперед, ударить в спину. Разгон Учредительного собрания - ярчайший пример коварства и лицемерия большевиков.

Заводы и фабрики задышали, экономика начала становиться на ноги. Чтобы больше оживить финансовый оборот, был отменен сухой закон, введенный в России в 1913 году. Водка полилась рекой.

Нарождался новых класс деловых работящих людей. Под одобрительный кивок партии в городе их стали называть "нэпманами", на селе - "кулаками". Слова эти на долгие годы станут нарицательными. Но "нэпманы" и "кулаки" на самом деле были маврами. Которые должны были исчезнуть, как только сделают свое дело. И когда это время настало, партия приказала - ату! И люди, которые фактически реанимировали экономику страны, рассеялись по тюрьмам и ссылкам, навсегда затаив ненависть к коммунистам.

Был ли невиданный трудовой энтузиазм масс, о котором так много написано и сказано в советских учебниках истории, в произведениях советских деятелей литературы и искусства, в ученых трудах марксистов-ленинистов? Да, был. Потому что люди всем сердцем приняли благородную по своей сути коммунистическую идею. Но разве можно построить общество без насилия и эксплуатации, возведя в ранг официальной доктрины - диктатуру пролетариата, необходимость которой коммунисты всячески подчеркивали наличием враждебного лагеря капиталистических стран, нарастанием классовой борьбы, необходимостью всеобъемлющего и жесточайшего контроля власти, жесткого репрессивного аппарата, железного занавеса. И новое зарождающееся общество стало задыхаться, как задыхается растение под колпаком. Без свободного воздуха демократии и живительной влаги равноправия!

Первые симптомы болезни Страны Советов - мятежи и бунты крестьян против политики сплошной коллективизации в конце 20-х годов... А кризисом этой сплошной коллективизации, которая все-таки была проведена, явился голод в Поволжье.

То был 1932 год.


Заседание областного актива партийных и советских работников подходило к концу. В зале стояла удручающая тишина: не было той оживленной атмосферы, которая обычно царила на совещаниях, посвященных какой-нибудь знаменательной дате или трудовой победе. Нынешний вопрос на повестке актива был тяжелым и звучал так: "Мобилизация всех сил для оказания дополнительной помощи голодающим товарищам Поволжья". В переводе на крестьянский язык это означало - вынь из сусеков последнее и отдай государству.

В течение нескольких часов в зале большей частью гремел лишь голос председательствующего - заведующего сельхозотделом обкома партии товарища Рузаева. Он и же и подвел итоги актива.

- Итак, товарищи, думаю, каждый из вас понял, чем чревато невыполнение директивы партии. Дополнительные поставки зерна должны быть выполнены любой ценой. Иначе, - послышался твердый стук кулаком по трибуне, - лишение партбилета покажется цветочками по сравнению с тем, что ожидает саботажников. И не забывайте о сроках - к 15 июня я должен получить рапорта от всех районов.

На этом позвольте заседание актива объявить закрытым.

Шум отодвигаемых кресел, вздохи, шелест собираемых бумаг. Ответственные работники районов - люди, в основном, пожилые и солидные, с понурым видом покидали зал заседаний.

- Товарищ Канг Чоль, подожди минутку, - сказал товарищ Рузаев и, когда они остались вдвоем, улыбнулся. - Присядь... Давно не виделся с тобой. Когда мы в последний раз встречались?

- Месяца три назад. Перед посевной, - ответил Канг Чоль, тоже улыбаясь. Но в глазах была грусть.

- Что-то ты выглядишь усталым. И седины вроде стало побольше... Укатали сивку крутые горки, а? Ты же сильный как бык, Канг Чоль, уж я-то знаю. Понимаю, задачу я вам поставил трудную, но посильную. Надо, надо, - повысил он голос, заметив возражающее движение. - Знаешь что, поехали вместе обедать.

Они вышли из здания. К подъезду тут же подкатилась "эмка".

- На обед, - коротко бросил Рузаев водителю и, откинувшись на спинку мягкого сиденья, утомленно закрыл глаза.

Канг Чоль смотрел в окно, машинально отмечая те или иные изменения, происшедшие в городе за последнее время. Но мысли все время вертелись вокруг темы сегодняшнего актива.

Дополнительно собрать с колхозов и сдать на заготпункты полторы тысячи тонн пшеницы, две тысячи тонн риса, не говоря уже о других культурах. И это в разгар лета! Как, каким образом? Ведь колхозные амбары пусты. Снова трясти колхозников? Снова собирать людей, убеждать, угрожать, приказывать... Конечно, у колхозников-корейцев личный запас есть. Потому что в корейских колхозах, в отличие от русских, всегда применялся арендный способ земледелия, и потому урожаи получались выше официальных. Но какой ценой? Все лето каждая семья, от мала до велика, пропадает на рисовых чеках, чтобы вырастить, как можно больший урожай. Тогда и им перепадет больше. Только этот способ - "пережиток капитализма", как считают некоторые руководители, дает возможность коллективному хозяйству иметь доход в условиях плановой экономики. А во многих русских колхозах просто катастрофическое положение. Многие бегут из села в город, несмотря на отсутствие паспортов, которых и не выдают, чтобы удержать колхозников.

Почему и как получилась такая катавасия? Почему вместо свободного и радостного труда произошло закабаление крестьянина? Неужели правы те корейцы, которые в период коллективизации, тысячами уходили в Китай? Они, своим простым крестьянским умом понимали, что ничего путного из обобществления земель и скота не получится, а лидеры партии, ученые, сам товарищ Сталин не понимали?

Давным-давно, еще в Корее, когда Канг Чоль сражался с японцами, старый проводник партизанского отряда дядюшка Сан говорил: "Бедность зачастую от безделья и пьянства". Но почему сейчас, люди, работая, как каторжные, никак не могут зажить богато?

В глубине души Канг Чоль знал ответ, но как-то страшился четко сформулировать его. Сегодняшний актив заставил еще раз трезво взглянуть на этот наболевший вопрос.

Как ни крути, а весь корень зла - в отсутствии частной собственности. Той собственности, которая позволяет человеку работать и производить, не покладая рук. Потому что плодами труда он распоряжается сам. А тут - все уходит государству.

Вспомни Трофима, Епифана, других русских и корейских земледельцев, купцов, предпринимателей? Они рьяно трудились и по заслугам зарабатывали. Всех их уравняли, заставили работать на общий котел и... погубили. Почему? Стоило ли устраивать революцию, проливать море крови, чтобы прийти к таким горьким результатам? Какая была прекрасная мечта о всеобщем равенстве, братстве и свободе, и какая тоскливая безысходная явь!

Канг Чоль вздохнул и стиснул зубы.

Машина остановилась возле гостиницы "Приморская", где обычно останавливался Рузаев, приезжая в командировку. В ресторане официант, согнув в поклоне набриолиненную голову, почтительно сказал:

- Прошу в кабинетик.

Белая скатерть, хрусталь, мельхиоровые приборы... Когда-то у Канг Чоля, впервые столкнувшегося с этим, европейская сервировка стола вызывала восхищение. Как и мебель, устройство быта, дома. Наивно думал, что придет такое время, когда все это будет доступно многим. Сегодня он знает, что оно наступит только в далеком будущем.

Рузаев раскрыл меню и стал диктовать заказ официанту.

- Так, грибочков солененьких и салат из свежих огурчиков. Оливье? Не возражаем... Гм, уха из лососинных губ... Нет, нет, лучше соляночки с расстегаями. Та-ак, на второе, пожалуй, врежем по отбивной. Только хорошо прожарить... Ну, остальное на твое усмотрение, товарищ официант. Выпить, говоришь? А класс он тоже выпить не дурак, ха-ха. Товарищ Канг Чоль, водочки выпьете? Хорошо, двести пятьдесят на каждого и пива. Омары, говоришь? Нет, это не для русского человека. Подай-ка лучше селедочку с лучком. Ну, давай...

Отдых в машине и предстоящий обед оживили Рузаева. Но его портил вид старого товарища: он привык, чтобы настроение было у всех одинаковое.

- Товарищ Канг Чоль, вы мне определенно не нравитесь сегодня. Неужели тебя не радует наша встреча?

- Нет, почему же, - возразил с вялой улыбкой Канг Чоль. - Просто, задумался.

- Еще успеешь напрягать мозги, - Рузаев говорил слово "мозги" с ударением на "о". - А сегодня, давай, расслабимся, вспомним далекое прошлое, как мы с тобой вкалывали в кузнице... Ты сегодня - один из руководителей крупного передового района, чего раскисать-то? Может, дома что случилось? Да, кстати, забыл спросить, как там Лена, Павлуша?

- Живы, здоровы. А твои как?

- А что им сделается? Живут, как в масле катаются. Лучшая квартира, лучшая школа, лучшие пансионаты страны! - самодовольно засмеялся Рузаев. - Попробовали бы они, как я, пожить в деревенском доме без сральни и умывальни!

- Слушай, Афанасий, а тебе не кажется странным, что вот мы, считая себя слугами народа, живем лучше них? Спецквартиры, спецбольницы, спецпаек...

- Чего? Так ведь у нас работа какая? Ответственейшая! Еще товарищ Ленин, когда эсеры задели его таким же вопросом, говорил, что старые большевики заслужили особую заботу и уважение, поскольку подорвали свое здоровье на каторгах и ссылках. Товарищ Ленин! А ты задаешь контрреволюционные вопросы, - Рузаев шутливо погрозил пальцем. - Смотри, строгача влеплю за такие речи...

- А у меня уже есть строгач.

- Знаю, знаю. И чего тебя тогда потянуло выступить после доклада Валюшина? Против самого первого секретаря обкома попер? Ох, Канг Чоль, доведешь ты меня до могилы со своими принципами. Еле умолил его тогда простить тебя. Хорошо, что он мне обязан, иначе бы не пощадил тебя.

Рузаев не раз уже намекал о своих каких-то услугах Валюшину, но Канг Чоль никогда проявлял любопытства. Вот и сейчас - любой спросил бы, чем, мол, обязан партийный лидер края своему подчиненному, а этот, старый друг называется, как будто и не слышал. Это задело Афанасия. Но тут появился официанты с подносами.

Стол, словно скатерть-самобранка, был моментально обставлен едой. Посредине - запотевший графинчик водки. Канг Чолю вдруг захотелось выпить.

После первой рюмки, сразу опрокинули по второй. У Афанасия была такая манера пить водку. Как-то Канг Чоль посоветовал ему сначала поесть, а потом выпить. Иначе, мол, быстро опьянеешь. Так тот чуть ли не с обидой сказал: "А я только так пью. И любого перепью".

Подали солянку, которая оказалась очень вкусной. Под нее выпили еще.

- А ты не хочешь знать, чем он мне обязан? - спросил с вызовом Афанасий, подождав, пока официант не забрал тарелки.

Канг Чоль лишь вопросительно глянул на друга.

- Валюшин, как ты, наверное, слышал, бо-ольшой любитель охоты. Когда он был секретарем района, он частенько приезжал в наш колхоз. Я тогда бросал все свои председательские дела и отваливал с ним на охоту. Как-то осенью поехали мы с ним на озеро Дальнее, чтобы на островке пострелять перелетных гусей. Так вот, поплыли мы на лодке. Я на веслах, он - на корме. И вдруг посередине озера над нами появилась стая гусей. Валюшин вскочил и вдарил дуплетом. То ли отдача была сильной, то ли выпил он крепко, словом, покачнулся и потерял стойку. А он же мужик тяжелый, шесть пудов весу. Ну, и перевернул лодку вместе со мной. Как я его вытащил, не помню. Чуть сам не утонул. Вот когда я тебя вспомнил, Чоль, как ты учил меня плавать... Словом, спас я его. И он тогда сказал, по гроб тебе обязан, Афонька. Отправил меня учиться в сельхозакадемию, выдвинул на секретаря райкома. А теперь вот в крайкоме... Он мне обязан, а я - тебе. И поэтому всегда буду тебе другом? Слышишь, Чоль, всегда!

- А если бы я тебя не научил плавать, Афоня, мы бы не были друзьями?

Афанасий опешил, а потом искривил лицо:

- Ну, зачем ты так? Были бы, конечно, но...

- Я так понимаю, Афоня, дружбы по обязанности не бывает. Разве тогда, в молодости, мы думали, что когда-нибудь будем считать, кто кому, чем будет обязан? Благодарен - да, верен - да, но - не обязан. Ты понимаешь разницу?

- Хорошо, хорошо, Чоль, может, я что-то не так сказал, - примиряющее выговорил Афанасий и, подавшись к Канг Чолю, тихо сказал. - Слушай дальше. И вот теперь Валюшина переводят в Москву. Ты понимаешь, пе-ре-водят!

- И что?

- Как что? - Оказывается, можно и шепотом вскричать. - А кто на его место?

- Может, Замятин, - предположил Канг Чоль.

- Может, - насупился Афанасий. - Ты мне прямо на больную мозоль наступил. Ох, уж этот Замятин, интеллигент проклятый! Только не его, не дай бог, он же меня в упор не видит, - последние слова были произнесены удрученно. - В упор, понимаешь. Ну, а если не Замятина, то кто, как ты думаешь?

В тоне Афанасия было нечто такое, что заставило Канг Чоля опешить.

- Ты?!

- А может и я, - кивнул Афанасий и поджал губы. - Почему бы и нет? Что так смотришь? Я ведь тоже не лыком шит. Представляешь, я - первый секретарь обкома! Да я... Горы сворочу! Я тебя, Чоль, первым секретарем райкома сделаю!.. Хотя, нет, первым не пойдет, корейца не утвердят. Ну, вторым... Тоже неплохо.

- А я ни первым, ни вторым не хочу быть.

- Это ты сейчас так говоришь. Вот назначат тебя, радоваться будешь... Бу-удешь...

- Может, и буду, - настала очередь Канг Чоля искать примирения. - Давай, Афанасий, примемся за отбивные, пока не остыло. Выпьем за твое большое будущее!

- Ага, дошло, наконец...

Да, что-то действительно неладное происходит со мной, подумал Канг Чоль. Надо бы радоваться, что у друга такие перспективы, а я, наоборот, испугался. Вдруг действительно назначат, и что тогда произойдет с областью? Хотя, что может произойти, когда система власти налажена такая, что решает все только один человек, который на самом верху. А хуже этого уже ничего не будет.

- Ты не боишься, Афанасий?

- Чего?

- Ну, ответственности, например. Ошибиться вдруг...

- Боюсь. Ничего не боялся в жизни, ты ведь знаешь, а тут боюсь. Когда партия приказывает - все ясно, иди и выполняй! А вот, когда она призывает на местах самим проявить инициативу, - тут боюсь ошибиться. А за ошибки, сам знаешь... Ах да, только сейчас вспомнил, - Афанасий вновь поддался вперед и снова понизил голос. - Бубеновым интересовались...

- Кто?

- Оттуда, - кивнул головой в сторону Афанасий. - На него уже заведено дело. Шьют связи с буржуазными учеными. Только я тебе ничего не говорил...

- НКВД?

- Тихо! Да.

Канг Чоль стиснул зубы. Вспомнил свою последнюю встречу с Игорем Владимировичем на банкете в честь избрания Бубенова вице-президентом всемирного картографического общества. Как он со смущенной улыбкой принимал поздравления. И на такого человека завели дело! Мало им ученых-генетиков, социологов, статистиков - ошельмованных и сгноенных в тюрьмах, теперь и Бубенова подавай! Нет уж...

Остаток обеда прошел без оживления. Афанасий выпил бутылку пива и совсем осовел. Канг Чоль проводил его до номера и уложил в кровать.

Выйдя из гостиницы, он с удовольствие вдохнул свежий морской воздух и решительно направился к дому Бубеновых. Они жили в получасе ходьбы.

Ни калитка, ни дверь не были заперты, и Канг Чоль вошел в дом. Чета Бубенновых, видать, только что пообедала, и оба возились на кухне: она мыла посуду, а он вытирал их и складывал в буфет.

- Любимое занятие всемирно известного ученого и его супруги на досуге, - произнес Канг Чоль.

Как всегда, Бубеновы обрадовались его приходу. Наталья сразу предложила пообедать.

- Увы, только что из-за стола.

- Тогда чайку. Посиди, Чоль, в гостиной, мы сейчас закончим.

Нынешний дом Бубеновых был куда меньше прежнего, но казался более уютным. Много зелени, света, а главное, хорошо видно море. Да, грустно будет покидать такое гнездышко. Но в том, что его надо покинуть, у Канг Чоля сомнений не было. "Только бы убедить его", - подумал он. Потому что при всей кажущейся мягкости, Игорь Владимирович мог быть очень твердым в своих решениях.

- Каким ветром в наши края? - спросил Игорь Владимирович, пожимая руку Канг Чолю. Узкая ладонь друга отдавала чистотой, а улыбка была такой мягкой и искренней, что невозможно было не улыбнуться в ответ.

- Служебным, разумеется. У вас все нормально - на работе, в кругу ученых?

- Да, - чуть удивленно ответил Игорь Владимирович. - Вот закончу сессию и засяду основательно за свою книгу.

"Кто знает, в каких краях придется закончить вам свою книгу", - мысленно сказал ему Канг Чоль, оттягивая момент решительного разговора.

Появилась Наталья с подносом.

- Может, на террасе устроимся? - предложила она весело. Но вид Канг Чоля заставил ее подойти к столику, положить поднос и сесть. - Что-нибудь случилось, Чоль?

- Вам надо уехать, - голос его вдруг охрип. Он кашлянул и твердо добавил: - Как можно срочно?

- Куда? Зачем?

- Над вами, Игорь Владимирович, завис меч НКВД. Уже завели дело, а это обязательно заканчивается арестом...

- Но почему? Игорь абсолютно лоялен к власти, и потом он ученый, - растерянно произнесла Наталья и посмотрела на мужа.

- Я не знаю почему, - ответил Канг Чоль с мрачным видом. - Знаю одно, идет целенаправленное уничтожение интеллигенции. Вам надо бежать!

- Но он ни в чем не виноват! Игорь, скажи хоть что-нибудь...

Игорь Владимирович сцепил пальцы рук.

- Чоль прав. Меня уже допрашивал сотрудник НКВД. Он приходил в университет.

- Как? - в один голос воскликнули Наталья и Канг Чоль. - И ты ничего не сказал?

- Я не хотел тебя беспокоить, Натали.

- О чем он вас спрашивал, Игорь Владимирович?

- О разном. О коллегах по университету, о работе географического общества. Спрашивал о публикациях в зарубежных журналах. Интересовался моим мнением о новых методах составления карт, планах кафедры. Ах да, спрашивал, что я, как ученый, думаю, о генетике, статистике и тому подобное...

- И что вы ответили по поводу генетики?

- Сказал, что это перспективнейшая наука, что ее ждет блестящее будущее. Славно так побеседовали... Милейший молодой человек, очень эрудирован. Оказалось, что закончил МГУ...

- Игорь Владимирович, вам всем надо срочно уехать! - как можно решительнее сказал Канг Чоль.

- Но куда? И потом, я ни в чем не виноват. А, уехав, я как бы косвенно признаю свою вину.

- Кому вы признаете? Да они и без этого обвинят вас в чем угодно. Наталья, я вас прошу, умоляю, надо уехать. Бежать, пока не поздно!

Его тревога уже передалась им. Они переглянулись, и Наталья растерянно произнесла:

- Но куда?

- По дороге сюда, я обдумывал этот вопрос. Игорь Владимирович, помните, вы говорили, что знаете графа Иваницкого?

- Да, - промолвил тот. И оживился. - Энциклопедически образованный человек. Его статьи по созданию биозаповедников предвосхитили...

- Игорь, пожалуйста, потом... Прости, что перебила. И что ты предлагаешь, Чоль?

- Граф Иваницкий эмигрировал после революции в Корею. Мне об этом рассказывал соотечественник, который видел его там. Граф живет в провинции Хангек, это на севере полуострова. Говорят, он помог многим бежавшим российским офицерам уехать в Америку, Канаду. Так вот, есть рыболовы-корейцы, которые регулярно плавают возле берегов Кореи. Они и перевезут вас туда.

- Но как же, - хотел было что-то сказать Игорь Владимирович, но лишь безнадежно махнул рукой и грустным взглядом окинул гостиную.

- Когда нам собраться? - Наталья, видимо, уже решила бесповоротно. - И что с собой можно взять?

- Самое необходимое и ценное. Я еще зайду к вам сегодня вечером и скажу когда. Думаю, дня через два-три.

- Так скоро, - вырвалось у женщины. Ее глаза увлажнились, и Канг Чоль виновато опустил голову.


Двадцать третье число пятого месяца по лунному календарю. Небольшой пирс на окраине бухты Золотой рог. Пришвартованное рыболовецкое судно чуть покачивается на воде. До отлива еще час времени.

Наталья с дочерью уже на судне. Мужчины остались на пирсе, чтобы выкурить по последней прощальной сигарете.

Три последних дня выдались для Канг Чоля необычайно тяжелыми. Из дома Бубенновых Канг Чоль сразу поехал к Дянг Гилю, в чьем доме он жил перед войной, и которого учил русскому языку и заботился как о сыне. Мальчик вырос, тоже воевал, стал рыбаком. А когда стали создаваться рыболовецкие артели, возглавил одну из них. Под его началом работали русские, корейцы, китайцы, и у всех Дянг Гиль пользовался беспрекословным авторитетом и уважением. Он сразу согласился помочь и назначил дату. Мало того, решил сам выполнить просьбу Канг Чоля.

Сообщив Бубеновым день отплытия, Канг Чоль, несмотря на уговоры супругов переночевать, решил ехать домой, куда попал лишь за полночь. Елена уже не ждала его и потому была очень рада его возвращению. Вот уже десять лет они жили, душа в душу, и ее любовь, лад в семье помогали Канг Чолю переносить все тяготы нелегкой работы председателя райисполкома. Любящим сердцем она чувствовала, что что-то стряслось, но умела не досаждать мужа излишними расспросами, знала, что он сам все расскажет, если сочтет необходимым.

А с раннего утра он впрягся в лямку районных будней, отягощенных дополнительным продналогом, и два дня носился по деревням, и где уговорами, где просьбами, а то и угрозами выполнял грозное задание партии. И никому не сказав, из очередного колхоза рванулся во Владивосток, чтобы завершить побег семьи Бубеновых.

Ночь. Тихо накрапывает дождь. Боль и неотвратимость расставания разрывает сердце в груди. А тут еще табачный дым почему-то сегодня особенно ест глаза.

Докурили. Голос Дянг Гира - пора отправляться.

Канг Чоль шагнул навстречу русскому другу. Они обнялись и замерли на миг.

- Неисповедимы пути господни, - прошептал Игорь Владимирович. - Спасибо тебе, Чоль, за все! И, дай Бог, тебе самому... уцелеть.

Крепкие рыбацкие руки приняли последнего пассажира, и вот уже отливная волна быстро уносит отшвартованное судно от пирса.

Да, действительно, неисповедимы пути господни! Двадцать лет назад Канг Чоля, гонимого суровой волной жизни, приняла Россия. И этот человек. Сколько сочувствия и доброжелательности проявил он тогда. А потом долгие годы согревал теплом дружбы и светом общения. И вот...

"Это вам спасибо, Игорь Владимирович, - прошептал Канг Чоль. - Это я, я сейчас должен направляться в Корею, чтобы драться с японцами. А я прикипел к этой стране и забыл свою родину".

Судно уже давно скрылось из глаз, а Канг Чоль все стоял на пирсе.

"Простите меня, Игорь Владимирович, - рыдала его душа, - за то, что я, и такие, как я, стали невольными участниками вашего изгнания из страны, которая по разным сволочным соображениям не оценила ни ваш светлый ум, ни ваш истинный патриотизм. Простите и прощайте..."

Дождь усилился, и капли воды, словно слезы, стекались по лицу Канг Чоля.


## Глава 50.


ВЫПИСКА ИЗ РЕКОМЕНДАЦИИ


на члена РСДРП товарища Ким Канг Чоля с 1918 г.


"...Товарища Ким Канг Чоля знаю с 1913 года, когда я возглавлял научную этнографическую экспедицию по изучению быта переселенцев из Юго-Восточной Азии. Тогда же привлек его к революционной деятельности. Так, товарищ Ким создал среди корейской бедноты г. Владивостока первый марксистский кружок. По заданию партии он ушел добровольцев на фронт первой мировой войны, где проводил рев. работу среди солдат. В 1918 году участвовал в декабрьском вооруженном восстании. Весной того же года был направлен в г. Хабаровск, а оттуда в Приморье для создания красных партизанских отрядов из числа корейцев. В 1922 году влился со своим отрядом в ряды регулярной Красной Армии. Последняя должность - командир корейского интернационального полка 1 дивизии 5 армии. Участник штурма Спасска, где за проявленное мужество и героизм был представлен к ордену Красного Знамени.

Характеризуя товарища Кима самым положительным образом, рекомендую временному реввоенсовету ДВК использовать его для работы с корейцами.


12 апреля 1922 г.

Член РВС 5 армии

Липатов В.П.


* * * * *

Из протокола сотрудника ВЧК т. Смирнова В.К.


"...Прибыв на место происшествия, я обнаружил труп, в котором свидетели признали немого кухонного рабочего. Хозяин харчевни Хан Кан Чер исчез. При обыске помещения был обнаружен тайник, в котором хранились два маузера и боеприпасы, а также документ на японском языке, из чего следует, что Хан являлся замаскированным японским шпионом.

Расследование показало, что в момент убийства, в харчевне находился посетитель, который встречался с Хан Хак Чером. Это, предположительно, командир корейского отряда Ким Канг Чоль. Его поиски не дали результатов, тов. Ким после расформирования полка отбыл в неизвестном направлении...


Подпись.

26 апреля 1922г.


* * * * *

АНКЕТА ДЕЛЕГАТА

ХУП съезда ВКП (б) 201


1. Фамилия: Ким

Имя и отчество: Константин Чолевич

2. С правом какого голоса участвует на съезде: решающего

3. Какой организацией делегирован: Д. Восточ. парт. организацией.

4. Пол: м.

5. Возраст: 44 года

6. Национальность: кореец

7.Образование:

а) какое учебное заведение окончил: Промакадемия_____ в 1925 году.

б) Где учится в настоящее время: нет

8. Специальность: учитель

9. Социальное положение: служащий

10. Основная работа в настоящее время:

а) Должность и название учреждения или организации: председатель райисполкома Посьетского района

в) Приморская обл. ДВК

11. Членом каких выборных парторганов состоит: обкома

12. С какого времени состоит членом ВКП (б): с 1918

13.Состоял ли раньше в др. партиях: нет

14. Принимал ли участие в гражданской войне: в партизанских отрядах 1920-22 гг., в составе 1 дивизии 5 армии.

15. Имеются ли награды: орден Красного Знамени.

Подпись делегата

23/1 - 1934 г. Подпись регистратора.


* * * * *

ВЫПИСКА

из характеристики выпускника Промакадемии

тов. Кима Константина Чолевича


"...За время учебы в Промакадемии т. Ким проявил себя самым положительным образом, являясь примером в учебе и общественной работе. По всем предметам сдал экзамены на "отл." и "хор".

Рекомендуется для работы в сов. парторганах".

Ректор: Зельцман

Секретарь парторганизации: Петров

г. Москва. 1925 г.


* * * * *

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА

партбюро Приморского обкома партии

"...За ошибки, проявленные в проведении линии партии по продовольственному вопросу объявить коммунисту Киму Константину Чолевичу выговор без занесения в личное дело.

Секретарь Приморского обкома партии

Валюшин.


* * * * *

ИЗ ДОКЛАДНОЙ

следователя по особо важным делам НКВД

"...Среди близко знакомых Липатова В.П., обвиняемого в принадлежности бухаринско-зиновьевской группировке, особого внимания заслуживает Ким Константин Чолевич (корейское имя Канг Чоль), по национальности кореец, работающий ныне председателем Посьетского райисполкома Приморской области. Обвиняемый показал, что знает Кима еще до революции и, якобы, лично привлек его к революционной работе, а потом всячески продвигал по службе. В 1924-25 гг. Ким, учась в Промакадемии, проживал на квартире Липатова. За последние пять лет обвиняемый дважды побывал в Приморье в связи с командировкой, а также отпуском, и оба раза гостил у Кима.

Считаю необходимым тщательно проверить Ким Канг Чоля на предмет сотрудничества с японской разведкой".


Старший оперуполномоченный

Белявский

12 февраля 1937 г.

Резолюция: Линию Липатов и Ким на предмет сотрудничества с японской разведкой развернуть самым тщательнейшим образом!


* * * * *

Из допроса Липатова В.И. ,

бывшего заместителя Председателя Наркомнаца


Вопрос: Таким образом, вы полностью признаете свою принадлежность к бухаринско-зиновьевскому блоку, чья деятельность была направлена против нынешней политики партии и товарища Сталина?

Ответ: Полностью признаю.

Вопрос: Вы признаете, что работали на японскую разведку, и имели постоянные контакты с японским резидентом Ким Константином Чолевичем?

Ответ: Да, признаю.


Старший оперуполномоченный

Белявский

21 марта 1937 г.


* * * * *

Из редакционной статьи газеты "Правда" от апреля 1937 г.

"Кому выгоден шпионаж на Дальнем Востоке"

_________________________________


* * * * *

Из письма жительницы деревни Дальний

Посьетского района


"...Вот и получается, что председатель райисполкома Ким все свои силы и внимание обращает только на своих корейцев, тогда как русские колхозники живут в самой разной нужде. Корейцы строят в своих селах хорошие школы, клубы и даже стадион, а в нашем селе только изба-читальня, и та пришла совсем в негодность, книги разворованы. А все потому, что председатель РИКа Ким проводит националистическую политику, которая на руку империалистической и японской разведке.

Преданная Советской власти

доярка Ярохина С.

12 мая 1937 г.


* * * * *

Из письма жителя колхоза "Светлый дол"

Посьетского района

"... А про этого Кима известно ищо, что он приезжал в колхоз "Приморская звезда" в 1922 году и устроил зверский самосуд над несколькими русскими, вся вина которых, якобы, состоялась в том, они охотились на корейской территория. Мы, русские, воевали, кровь проливали ручьями, а корейцы нахапали земли и живут лучше нас. Партия постоянно заботится о крестьянах, начала создавать колхозы, чтобы все жили одинаково. А многие корейцы пошли против Советской власти и убежали в Китай, Японию. И товарищ Ким, будучи в районе от Сов. власти не возражал их побегу и даже помогал. И тем самым делал разрез линии партии и товарища Сталина.


15 мая 1937 г.

Рядовой и преданный член ВКП (б)

Колхозник Самохин П.


* * * * *

Из протокола ареста Кима К.Ч.

"...При задержании гражданин Ким К.Ч. не оказал никакого сопротивления. Отсутствие членов семьи объяснил тем, что сын еще в прошлом году уехал в г. Самарканд учиться, а жена уехала к родственникам в г.Уссурийск.

При обыске не удалось обнаружить никаких компрометирующих документов, писем, книг или чего-либо другого. Также не нашли никакого оружия, хотя точно известно, что гражданин Ким награждался именным оружием. На вопрос, где оно, арестованный ответил, что револьвер и шашку у него украли при переезде, о чем, якобы, был составлен соответствующий акт.

Арестованный Ким препровожден в областной следственный изолятор НКВД Приморской области.

Старший оперуполномоченный

Попцов

18 мая 1937 года.


* * * * *

ИЗ ДОПРОСА Рузаева А.К.,

заведующего ремонтными

мастерскими при МТС Посьетского района:

Вопрос: Вы признаете, что много лет дружили с председателем райисполкома Кимом Константином Чолевичем?

Ответ: Признаю. А что в этом такого?

Вопрос: Вопросы задаю я. Вы признаете, что, будучи инструктором, а затем заведующим отделом обкома партии всячески прикрывали своего друга?

Ответ: В чем это я его прикрывал?

Вопрос: Повторяю, вопросы задаю я. Вы прикрывали его, когда он вопреки установке обкома пытался утаить часть зерна от заготпоставок?

Ответ: Так он же выполнил план поставки, а ему дополнительно навесили!

Вопрос: Но проверка выяснила, что зерна еще в колхозах было много?

Ответ: Так это же было семенное зерно!

Вопрос: Семенное не семенное, но факт, что колхозы при попустительстве Кима хотели утаить зерно. И когда его пытались выгнать из партии, именно вы вступились в его защиту? Признаете это или нет?

Ответ: Рад, что защитил его тогда!

Вопрос: Я попросил бы вас удержаться от оценок. Отвечайте на вопросы - да или нет. Вы признаете, что своими действиями гражданин Ким наносил ощутимый вред Советской власти? Что он действовал так по заданию иностранных разведок, в частности, японской?

Ответ: Никогда не признаю!

Вопрос: Вы говорите так, потому что во многом обязаны ему?

Ответ: В чем это я ему обязан?

Вопрос: Ну, например, когда вас вывели из состава обкома, и у вас не стало работы, он устроил вас на нынешнюю должность?

Ответ: Тоже мне должность... Да, я ему многим обязан, но я защищаю его не поэтому?

Вопрос: Тогда почему же?

Ответ: Он мой друг, и я верю и знаю, что никакой он не японский шпион, и быть им не мог.

Вопрос: Вы сознаете последствия своего нежелания оказать помощь следствию?

Ответ: Да, полностью сознаю и не боюсь!


Оперуполномоченный райотдела НКВД

Сахарков

21 мая 1937 г.

Пометка: обвиняемый Рузаев осужден за утрату бдительности на 10 лет.


* * * * *

Отрывок из статьи журналиста Липмана Н.

"Получили по заслугам":

"...В своей обвинительной речи военный прокурор привел убедительные факты, свидетельствующие о том, обвиняемые действительно являлись агентами японской разведки, что они были заброшены еще в период царской России под видом бедных переселенцев. После установления Советской власти, когда новая власть дала всем бедным и угнетенным равные возможности для начала новой жизни, подлые наемники самурайской Японии, пользовались любой возможностью, чтобы вредить Советской стране. Для этого они пробрались в партию, заняли руководящие должности, и вербовали новых агентов. Но отныне их деятельность в кавычках пресечена бдительными органами НКВД.

Суд над группой корейских шпионов, вынесен для осуждения масс. И это можно только приветствовать: люди должны знать, что враг скрывается под любой личиной.

Прозорлива была писательница Вера Кетлинская, изобразив в недавно вышедшем романе "Мужество", коварный образ классового врага по фамилии Пак, что ярко свидетельствует о том, что среди этой группы населения скрывается еще немало вредителей Советской власти.

Обвиняемые Ким К.Ч., Хан М., Огай Се Мук отказались от последнего слова. А что им говорить, когда их вина доказана полностью, и каждый советский человека уверен, что суд вынесет им самый суровый приговор!".

Газета "Тихоокеанская правда"

от 14 июня 1937г.


* * * * *

Постановление 1428-32 бсс

СНК СССР и ЦК ВКП (б)

21 августа 1937 г.


О выселении корейского населения из пограничных

районов Дальневосточного края


Совет Народных Комиссаров Союза ССР И Центральный Комитет ВКП (б) п о с т а н о в л я е т:

В целях пресечения проникновения японского шпионажа в Дальневосточный край провести следующие мероприятия:

1. Предложить Дальневосточному крайкому ВКП (б), крайисполкому и УНКВД Дальневосточного края выселить все корейское население пограничных районов Дальневосточного края: Посьетского, Молотовского, Гродековского, Ханкайского, Хорольского, Черниговского, Спасского, Шмаковского, Постышевского, Бикинского, Вяземского, Хабаровского, Суйфунского, Кировского, Калининского, Лазо, Свободненского, Благовещенского, Тамбовского, Михайловского, Архаринского, Сталинского и Блюхерова и переселить в Южно-Казахстанскую область, а районы Аральского моря и Балхаша и Узбекскую ССР.

Выселение начать с Посьетского района и прилегающих к Гродеково районов.

2. К выселению приступить немедленно и закончить к 1-му января 1938 года.

3. Подлежащим переселению корейцам разрешить при переселении брать с собой имущество, хозяйственный инвентарь и живность.

4. Возместить переселяемым стоимость оставляемого ими движимого и недвижимого имущества и посевов.

5. Не чинить препятствий переселяемым корейцам к выезду, при желании, за границу, допуская упрощенный порядок перехода границы.

6. Наркомвнуделу СССР принять меры против возможных эксцессов и беспорядков со стороны корейцев в связи с выселением.

7. Обязать Совнаркомы Казахской ССР и Узбекской ССР немедленно определить районы и пункты вселения и наметить мероприятия, обеспечивающие хозяйственное освоение на новых местах переселяемых, оказав им нужное содействие.

8. Обязать НКПС обеспечить своевременную подачу вагонов по заявкам Далькрайисполкома для перевозки переселяемых корейцев и их имущества из Дальневосточного края в Казахскую ССР и Узбекскую ССР.

9. Обязать Далькрайком ВКП (б) и Далькрайисполком в трехдневный срок сообщить количество подлежащих выселению хозяйств и человек.

10. О ходе выселения, количестве отправленных из районов переселения, количестве прибывающих в районы расселения и количестве выпущенных за границу доносить десятидневками по телеграфу.

11. Увеличить количество пограничных войск на 3 тысячи человек для уплотнения охраны границы в районах, из которых переселяются корейцы.

12. Разрешить Наркомвнуделу СССР разместить пограничников в освобождаемых помещениях корейцев.


Председатель Совета

Народных Комиссаров Союза ССР В. МОЛОТОВ

Секретарь Центрального

Комитета ВКП (б) И. СТАЛИН


* * * * *

Приговор

военной коллегии Верховного Суда СССР

Военная коллегия Верховного Суда СССР, рассмотрев дело Кима Константина Чолевича, 1990 г. рождения, признает его виновным в том, что, начиная с 1932 года, он, являясь резидентом японской разведки по Приморью, занимался вербовкой агентов и направлял их деятельность в пользу японской разведки. Вина Кима К.Ч. полностью доказана и потому он осуждается по ст. 58-1а, 58-2, 58-8, 58-11 УК РСФСР и приговаривается к высшей мере наказания - расстрелу, с конфискацией имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.


Председатель военной коллегии Ляшков Г.М.

Военный прокурор Бахтин Н.А.

Секретарь Куляба П.С.

22 июня 1937 г.


* * * * *

ПОЧЕТНАЯ ГРАМОТА

Выдана студенту исторического факультета Самаркандского государственного университета КИМУ Павлу Константиновичу в связи с успешным окончанием первого курса и проявленные при этом отличную учебу и высокую активность в общественной работе.


Ректор СамГУ Смолин

Секретарь парткома Перхтин

Секретарь комитета комсомола Могилевский

26 июня 1937 г.


Военная коллегия Верховного суда Союза ССР


Председателю колхоза

"Приморская звезда"

Герою Социалистического Труда

тов. КИМ ИН ЧОЛЮ

Уважаемый Ким Ин Чоль! Высылаем Вам справку, а также копию заседания Военной коллегии о реабилитации Вашего отца Кима Константина Чолевича.


Копия

Верховный Суд Союза ССР

Определение 5п-026356/57

Военная коллегия Верховного Суда СССР, в составе Председательствующего полковника юстиции Костромина, членов полковника юстиции Юткина, подполковника юстиции Козлова рассмотрела в заседании от 15 апреля 1957 г. в порядке ст. 378 УПК РСФСР заключение главного военного прокурора по делу бывшего председателя Посьетского райисполкома

КИМА Константина Чолевича, 1890 г. рождения

Осужденного Военной коллегией Верховного Суда ССС 22 июня 1937 года по ст. 58-1а, 58-2, 58-8, 58-11 УК РСФСР к высшей мере наказания - расстрелу с конфискацией имущества.

Заслушав доклад тов. Юткина и заключение пом. Главного военного прокурора подполковника юстиции Спелова Военная коллегия Верховного Суда СССР

ус т а н о в и л а:

Ким К.Ч. судом признан виновным в том, что, начиная с 1932 года, он, являясь резидентом японской разведки по Приморью, занимался вербовкой агентов и направлял их деятельность в пользу японской разведки.

В заключении Главного Военного прокурора предлагается приговор в отношении Кима К.Ч. отменить и дело о нем прекратить за отсутствием состава преступления, так как положенные в основу его обвинения доказательства являются несостоятельными и опровергаются материалами дополнительной проверки, из которых видно, что Ким К. Ч. Был осужден необоснованно.

Рассмотрев материалы дела и дополнительной проверки, и соглашаясь с доводами, изложенными в заключении, Военная коллегия Верховного Суда СССР, определил:

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 22 июня 1937 года в отношении КИМА Константина Чолевича по вновь открывшимся обстоятельствам отменить, и дело о нем за отсутствием состава преступления в уголовном порядке прекратить.


Офицер Военной коллегии -

капитан юстиции Бадукин.


СПРАВКА

Дело по обвинению КИМА Константина Чолевича, до ареста - 18 мая 1937 года работавшего председателем Посьетского райисполкома Приморской области, пересмотрено Военной коллегией Верховного Суда ССС от 15 апреля 1957 г.

Приговор военной коллегии Верховного Суда СССР от 22 июня 1937 в отношении КИМА К.Ч. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, и дело за отсутствием состава преступления прекращено.

Ким К. Ч. Реабилитирован посмертно.

Председательствующий судебного состава

5 мая 1957 г. Военной коллегии Верховного Суда СССР

Полковник юстиции А. Костромин.


ЭПИЛОГ


А жизнь продолжается. Значит, продолжается и история семьи Кимов.

В 1912 году младший сын Ким Чоля - Донг Чоль уехал учиться в Японию, и после этого только один раз мы услышали о нем спустя десять лет из уст японского разведчика Охадзуки. Как сложится дальнейшая жизнь молодого корейца, одного из тех, кто поверил во благо аннексии Кореи Японией? Несомненно, что она будет тесно переплетена с судьбой Страны восходящего солнца - ее величием и падением. Будет сладкая слепота и горькое прозрение. Двоих детей воспитает Донг Чоль: один уедет в Корею, другой - в США.

Канг Чоль нашел трагический конец в России, пройдя вместе с ее народом первую мировую бойню, революцию и гражданскую войну, восстановление разрухи, коллективизацию и индустриализацию. Он был репрессирован сталинским режимом летом 1937-го года, а осенью все корейцы Дальнего Востока испытают драматическое переселение в Узбекистан и Казахстан.

Средний сын Канг Чоля - Ин Чоль станет прославленным председателем узбекского колхоза, каких было немало в действительности. Достаточно назвать Ким Пен Хва, дважды Героя Социалистического Труда, чье имя сегодня носит хозяйство, которым он руководил долгие годы, и улица в Ташкенте.

Младший сын Канг Чоля - Ким Павел окончит Самаркандский университет и станет учителем в школе. В 1944 году он добровольцем пойдет на фронт, а через год будет участвовать в освобождении Северной Кореи от японского колониального ига. Ему же доведется познать горечь братоубийственной войны в Корее.

Между тем в Китае вырос старший сын Чоль Су. На что мог рассчитывать сын крестьянина в японской колонии? На ту же участь, что и отец, - ковыряться на клочке земли. Всю жизнь отчим Фу Линь терзался укорами совести, и перед смертью признается сыну, что он не родной отец ему. И Чоль Су уезжает в город. Дальнейшая его жизнь связана с освободительным движением Китая, а в 1951 году он в составе китайских добровольцев направится на помощь северокорейской армии.

Жизненные дороги сыновей и внуков Ким Чоля, разбросанных по всему миру, пересекутся в таких войнах, как вторая мировая, корейская, вьетнамская. Сойдутся ли они когда-нибудь мирно в одном месте? Не знаю, будущее сокрыто в туманной дали...

Я как тот слепой провидец из первой книги, который многое предвидит, но как бы про себя...

Точно знаю только одно - надо жить и продолжать повествование.


Ташкент. 1997-2003гг.


## Глава 50.


ВЫПИСКА ИЗ РЕКОМЕНДАЦИИ


на члена РСДРП товарища Ким Канг Чоля с 1918 г.


"...Товарища Ким Канг Чоля знаю с 1913 года, когда я возглавлял научную этнографическую экспедицию по изучению быта переселенцев из Юго-Восточной Азии. Тогда же привлек его к революционной деятельности. Так, товарищ Ким создал среди корейской бедноты г. Владивостока первый марксистский кружок. По заданию партии он ушел добровольцев на фронт первой мировой войны, где проводил рев. работу среди солдат. В 1918 году участвовал в декабрьском вооруженном восстании. Весной того же года был направлен в г. Хабаровск, а оттуда в Приморье для создания красных партизанских отрядов из числа корейцев. В 1922 году влился со своим отрядом в ряды регулярной Красной Армии. Последняя должность - командир корейского интернационального полка 1 дивизии 5 армии. Участник штурма Спасска, где за проявленное мужество и героизм был представлен к ордену Красного Знамени.

Характеризуя товарища Кима самым положительным образом, рекомендую временному реввоенсовету ДВК использовать его для работы с корейцами.


12 апреля 1922 г.

Член РВС 5 армии

Липатов В.П.


* * * * *

Из протокола сотрудника ВЧК т. Смирнова В.К.


"...Прибыв на место происшествия, я обнаружил труп, в котором свидетели признали немого кухонного рабочего. Хозяин харчевни Хан Кан Чер исчез. При обыске помещения был обнаружен тайник, в котором хранились два маузера и боеприпасы, а также документ на японском языке, из чего следует, что Хан являлся замаскированным японским шпионом.

Расследование показало, что в момент убийства, в харчевне находился посетитель, который встречался с Хан Хак Чером. Это, предположительно, командир корейского отряда Ким Канг Чоль. Его поиски не дали результатов, тов. Ким после расформирования полка отбыл в неизвестном направлении...


Подпись.

26 апреля 1922г.


* * * * *

АНКЕТА ДЕЛЕГАТА

ХУП съезда ВКП (б) 201


1. Фамилия: Ким

Имя и отчество: Константин Чолевич

2. С правом какого голоса участвует на съезде: решающего

3. Какой организацией делегирован: Д. Восточ. парт. организацией.

4. Пол: м.

5. Возраст: 44 года

6. Национальность: кореец

7.Образование:

а) какое учебное заведение окончил: Промакадемия_____ в 1925 году.

б) Где учится в настоящее время: нет

8. Специальность: учитель

9. Социальное положение: служащий

10. Основная работа в настоящее время:

а) Должность и название учреждения или организации: председатель райисполкома Посьетского района

в) Приморская обл. ДВК

11. Членом каких выборных парторганов состоит: обкома

12. С какого времени состоит членом ВКП (б): с 1918

13.Состоял ли раньше в др. партиях: нет

14. Принимал ли участие в гражданской войне: в партизанских отрядах 1920-22 гг., в составе 1 дивизии 5 армии.

15. Имеются ли награды: орден Красного Знамени.

Подпись делегата

23/1 - 1934 г. Подпись регистратора.


* * * * *

ВЫПИСКА

из характеристики выпускника Промакадемии

тов. Кима Константина Чолевича


"...За время учебы в Промакадемии т. Ким проявил себя самым положительным образом, являясь примером в учебе и общественной работе. По всем предметам сдал экзамены на "отл." и "хор".

Рекомендуется для работы в сов. парторганах".

Ректор: Зельцман

Секретарь парторганизации: Петров

г. Москва. 1925 г.


* * * * *

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА

партбюро Приморского обкома партии

"...За ошибки, проявленные в проведении линии партии по продовольственному вопросу объявить коммунисту Киму Константину Чолевичу выговор без занесения в личное дело.

Секретарь Приморского обкома партии

Валюшин.


* * * * *

ИЗ ДОКЛАДНОЙ

следователя по особо важным делам НКВД

"...Среди близко знакомых Липатова В.П., обвиняемого в принадлежности бухаринско-зиновьевской группировке, особого внимания заслуживает Ким Константин Чолевич (корейское имя Канг Чоль), по национальности кореец, работающий ныне председателем Посьетского райисполкома Приморской области. Обвиняемый показал, что знает Кима еще до революции и, якобы, лично привлек его к революционной работе, а потом всячески продвигал по службе. В 1924-25 гг. Ким, учась в Промакадемии, проживал на квартире Липатова. За последние пять лет обвиняемый дважды побывал в Приморье в связи с командировкой, а также отпуском, и оба раза гостил у Кима.

Считаю необходимым тщательно проверить Ким Канг Чоля на предмет сотрудничества с японской разведкой".


Старший оперуполномоченный

Белявский

12 февраля 1937 г.

Резолюция: Линию Липатов и Ким на предмет сотрудничества с японской разведкой развернуть самым тщательнейшим образом!


* * * * *

Из допроса Липатова В.И. ,

бывшего заместителя Председателя Наркомнаца


Вопрос: Таким образом, вы полностью признаете свою принадлежность к бухаринско-зиновьевскому блоку, чья деятельность была направлена против нынешней политики партии и товарища Сталина?

Ответ: Полностью признаю.

Вопрос: Вы признаете, что работали на японскую разведку, и имели постоянные контакты с японским резидентом Ким Константином Чолевичем?

Ответ: Да, признаю.


Старший оперуполномоченный

Белявский

21 марта 1937 г.


* * * * *

Из редакционной статьи газеты "Правда" от апреля 1937 г.

"Кому выгоден шпионаж на Дальнем Востоке"

_________________________________


* * * * *

Из письма жительницы деревни Дальний

Посьетского района


"...Вот и получается, что председатель райисполкома Ким все свои силы и внимание обращает только на своих корейцев, тогда как русские колхозники живут в самой разной нужде. Корейцы строят в своих селах хорошие школы, клубы и даже стадион, а в нашем селе только изба-читальня, и та пришла совсем в негодность, книги разворованы. А все потому, что председатель РИКа Ким проводит националистическую политику, которая на руку империалистической и японской разведке.

Преданная Советской власти

доярка Ярохина С.

12 мая 1937 г.


* * * * *

Из письма жителя колхоза "Светлый дол"

Посьетского района

"... А про этого Кима известно ищо, что он приезжал в колхоз "Приморская звезда" в 1922 году и устроил зверский самосуд над несколькими русскими, вся вина которых, якобы, состоялась в том, они охотились на корейской территория. Мы, русские, воевали, кровь проливали ручьями, а корейцы нахапали земли и живут лучше нас. Партия постоянно заботится о крестьянах, начала создавать колхозы, чтобы все жили одинаково. А многие корейцы пошли против Советской власти и убежали в Китай, Японию. И товарищ Ким, будучи в районе от Сов. власти не возражал их побегу и даже помогал. И тем самым делал разрез линии партии и товарища Сталина.


15 мая 1937 г.

Рядовой и преданный член ВКП (б)

Колхозник Самохин П.


* * * * *

Из протокола ареста Кима К.Ч.

"...При задержании гражданин Ким К.Ч. не оказал никакого сопротивления. Отсутствие членов семьи объяснил тем, что сын еще в прошлом году уехал в г. Самарканд учиться, а жена уехала к родственникам в г.Уссурийск.

При обыске не удалось обнаружить никаких компрометирующих документов, писем, книг или чего-либо другого. Также не нашли никакого оружия, хотя точно известно, что гражданин Ким награждался именным оружием. На вопрос, где оно, арестованный ответил, что револьвер и шашку у него украли при переезде, о чем, якобы, был составлен соответствующий акт.

Арестованный Ким препровожден в областной следственный изолятор НКВД Приморской области.

Старший оперуполномоченный

Попцов

18 мая 1937 года.


* * * * *

ИЗ ДОПРОСА Рузаева А.К.,

заведующего ремонтными

мастерскими при МТС Посьетского района:

Вопрос: Вы признаете, что много лет дружили с председателем райисполкома Кимом Константином Чолевичем?

Ответ: Признаю. А что в этом такого?

Вопрос: Вопросы задаю я. Вы признаете, что, будучи инструктором, а затем заведующим отделом обкома партии всячески прикрывали своего друга?

Ответ: В чем это я его прикрывал?

Вопрос: Повторяю, вопросы задаю я. Вы прикрывали его, когда он вопреки установке обкома пытался утаить часть зерна от заготпоставок?

Ответ: Так он же выполнил план поставки, а ему дополнительно навесили!

Вопрос: Но проверка выяснила, что зерна еще в колхозах было много?

Ответ: Так это же было семенное зерно!

Вопрос: Семенное не семенное, но факт, что колхозы при попустительстве Кима хотели утаить зерно. И когда его пытались выгнать из партии, именно вы вступились в его защиту? Признаете это или нет?

Ответ: Рад, что защитил его тогда!

Вопрос: Я попросил бы вас удержаться от оценок. Отвечайте на вопросы - да или нет. Вы признаете, что своими действиями гражданин Ким наносил ощутимый вред Советской власти? Что он действовал так по заданию иностранных разведок, в частности, японской?

Ответ: Никогда не признаю!

Вопрос: Вы говорите так, потому что во многом обязаны ему?

Ответ: В чем это я ему обязан?

Вопрос: Ну, например, когда вас вывели из состава обкома, и у вас не стало работы, он устроил вас на нынешнюю должность?

Ответ: Тоже мне должность... Да, я ему многим обязан, но я защищаю его не поэтому?

Вопрос: Тогда почему же?

Ответ: Он мой друг, и я верю и знаю, что никакой он не японский шпион, и быть им не мог.

Вопрос: Вы сознаете последствия своего нежелания оказать помощь следствию?

Ответ: Да, полностью сознаю и не боюсь!


Оперуполномоченный райотдела НКВД

Сахарков

21 мая 1937 г.

Пометка: обвиняемый Рузаев осужден за утрату бдительности на 10 лет.


* * * * *

Отрывок из статьи журналиста Липмана Н.

"Получили по заслугам":

"...В своей обвинительной речи военный прокурор привел убедительные факты, свидетельствующие о том, обвиняемые действительно являлись агентами японской разведки, что они были заброшены еще в период царской России под видом бедных переселенцев. После установления Советской власти, когда новая власть дала всем бедным и угнетенным равные возможности для начала новой жизни, подлые наемники самурайской Японии, пользовались любой возможностью, чтобы вредить Советской стране. Для этого они пробрались в партию, заняли руководящие должности, и вербовали новых агентов. Но отныне их деятельность в кавычках пресечена бдительными органами НКВД.

Суд над группой корейских шпионов, вынесен для осуждения масс. И это можно только приветствовать: люди должны знать, что враг скрывается под любой личиной.

Прозорлива была писательница Вера Кетлинская, изобразив в недавно вышедшем романе "Мужество", коварный образ классового врага по фамилии Пак, что ярко свидетельствует о том, что среди этой группы населения скрывается еще немало вредителей Советской власти.

Обвиняемые Ким К.Ч., Хан М., Огай Се Мук отказались от последнего слова. А что им говорить, когда их вина доказана полностью, и каждый советский человека уверен, что суд вынесет им самый суровый приговор!".

Газета "Тихоокеанская правда"

от 14 июня 1937г.


* * * * *

Постановление 1428-32 бсс

СНК СССР и ЦК ВКП (б)

21 августа 1937 г.


О выселении корейского населения из пограничных

районов Дальневосточного края


Совет Народных Комиссаров Союза ССР И Центральный Комитет ВКП (б) п о с т а н о в л я е т:

В целях пресечения проникновения японского шпионажа в Дальневосточный край провести следующие мероприятия:

1. Предложить Дальневосточному крайкому ВКП (б), крайисполкому и УНКВД Дальневосточного края выселить все корейское население пограничных районов Дальневосточного края: Посьетского, Молотовского, Гродековского, Ханкайского, Хорольского, Черниговского, Спасского, Шмаковского, Постышевского, Бикинского, Вяземского, Хабаровского, Суйфунского, Кировского, Калининского, Лазо, Свободненского, Благовещенского, Тамбовского, Михайловского, Архаринского, Сталинского и Блюхерова и переселить в Южно-Казахстанскую область, а районы Аральского моря и Балхаша и Узбекскую ССР.

Выселение начать с Посьетского района и прилегающих к Гродеково районов.

2. К выселению приступить немедленно и закончить к 1-му января 1938 года.

3. Подлежащим переселению корейцам разрешить при переселении брать с собой имущество, хозяйственный инвентарь и живность.

4. Возместить переселяемым стоимость оставляемого ими движимого и недвижимого имущества и посевов.

5. Не чинить препятствий переселяемым корейцам к выезду, при желании, за границу, допуская упрощенный порядок перехода границы.

6. Наркомвнуделу СССР принять меры против возможных эксцессов и беспорядков со стороны корейцев в связи с выселением.

7. Обязать Совнаркомы Казахской ССР и Узбекской ССР немедленно определить районы и пункты вселения и наметить мероприятия, обеспечивающие хозяйственное освоение на новых местах переселяемых, оказав им нужное содействие.

8. Обязать НКПС обеспечить своевременную подачу вагонов по заявкам Далькрайисполкома для перевозки переселяемых корейцев и их имущества из Дальневосточного края в Казахскую ССР и Узбекскую ССР.

9. Обязать Далькрайком ВКП (б) и Далькрайисполком в трехдневный срок сообщить количество подлежащих выселению хозяйств и человек.

10. О ходе выселения, количестве отправленных из районов переселения, количестве прибывающих в районы расселения и количестве выпущенных за границу доносить десятидневками по телеграфу.

11. Увеличить количество пограничных войск на 3 тысячи человек для уплотнения охраны границы в районах, из которых переселяются корейцы.

12. Разрешить Наркомвнуделу СССР разместить пограничников в освобождаемых помещениях корейцев.


Председатель Совета

Народных Комиссаров Союза ССР В. МОЛОТОВ

Секретарь Центрального

Комитета ВКП (б) И. СТАЛИН


* * * * *

Приговор

военной коллегии Верховного Суда СССР

Военная коллегия Верховного Суда СССР, рассмотрев дело Кима Константина Чолевича, 1990 г. рождения, признает его виновным в том, что, начиная с 1932 года, он, являясь резидентом японской разведки по Приморью, занимался вербовкой агентов и направлял их деятельность в пользу японской разведки. Вина Кима К.Ч. полностью доказана и потому он осуждается по ст. 58-1а, 58-2, 58-8, 58-11 УК РСФСР и приговаривается к высшей мере наказания - расстрелу, с конфискацией имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.


Председатель военной коллегии Ляшков Г.М.

Военный прокурор Бахтин Н.А.

Секретарь Куляба П.С.

22 июня 1937 г.


* * * * *

ПОЧЕТНАЯ ГРАМОТА

Выдана студенту исторического факультета Самаркандского государственного университета КИМУ Павлу Константиновичу в связи с успешным окончанием первого курса и проявленные при этом отличную учебу и высокую активность в общественной работе.


Ректор СамГУ Смолин

Секретарь парткома Перхтин

Секретарь комитета комсомола Могилевский

26 июня 1937 г.


Военная коллегия Верховного суда Союза ССР


Председателю колхоза

"Приморская звезда"

Герою Социалистического Труда

тов. КИМ ИН ЧОЛЮ

Уважаемый Ким Ин Чоль! Высылаем Вам справку, а также копию заседания Военной коллегии о реабилитации Вашего отца Кима Константина Чолевича.


Копия

Верховный Суд Союза ССР

Определение 5п-026356/57

Военная коллегия Верховного Суда СССР, в составе Председательствующего полковника юстиции Костромина, членов полковника юстиции Юткина, подполковника юстиции Козлова рассмотрела в заседании от 15 апреля 1957 г. в порядке ст. 378 УПК РСФСР заключение главного военного прокурора по делу бывшего председателя Посьетского райисполкома

КИМА Константина Чолевича, 1890 г. рождения

Осужденного Военной коллегией Верховного Суда ССС 22 июня 1937 года по ст. 58-1а, 58-2, 58-8, 58-11 УК РСФСР к высшей мере наказания - расстрелу с конфискацией имущества.

Заслушав доклад тов. Юткина и заключение пом. Главного военного прокурора подполковника юстиции Спелова Военная коллегия Верховного Суда СССР

ус т а н о в и л а:

Ким К.Ч. судом признан виновным в том, что, начиная с 1932 года, он, являясь резидентом японской разведки по Приморью, занимался вербовкой агентов и направлял их деятельность в пользу японской разведки.

В заключении Главного Военного прокурора предлагается приговор в отношении Кима К.Ч. отменить и дело о нем прекратить за отсутствием состава преступления, так как положенные в основу его обвинения доказательства являются несостоятельными и опровергаются материалами дополнительной проверки, из которых видно, что Ким К. Ч. Был осужден необоснованно.

Рассмотрев материалы дела и дополнительной проверки, и соглашаясь с доводами, изложенными в заключении, Военная коллегия Верховного Суда СССР, определил:

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 22 июня 1937 года в отношении КИМА Константина Чолевича по вновь открывшимся обстоятельствам отменить, и дело о нем за отсутствием состава преступления в уголовном порядке прекратить.


Офицер Военной коллегии -

капитан юстиции Бадукин.


СПРАВКА

Дело по обвинению КИМА Константина Чолевича, до ареста - 18 мая 1937 года работавшего председателем Посьетского райисполкома Приморской области, пересмотрено Военной коллегией Верховного Суда ССС от 15 апреля 1957 г.

Приговор военной коллегии Верховного Суда СССР от 22 июня 1937 в отношении КИМА К.Ч. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, и дело за отсутствием состава преступления прекращено.

Ким К. Ч. Реабилитирован посмертно.

Председательствующий судебного состава

5 мая 1957 г. Военной коллегии Верховного Суда СССР

Полковник юстиции А. Костромин.


ЭПИЛОГ


А жизнь продолжается. Значит, продолжается и история семьи Кимов.

В 1912 году младший сын Ким Чоля - Донг Чоль уехал учиться в Японию, и после этого только один раз мы услышали о нем спустя десять лет из уст японского разведчика Охадзуки. Как сложится дальнейшая жизнь молодого корейца, одного из тех, кто поверил во благо аннексии Кореи Японией? Несомненно, что она будет тесно переплетена с судьбой Страны восходящего солнца - ее величием и падением. Будет сладкая слепота и горькое прозрение. Двоих детей воспитает Донг Чоль: один уедет в Корею, другой - в США.

Канг Чоль нашел трагический конец в России, пройдя вместе с ее народом первую мировую бойню, революцию и гражданскую войну, восстановление разрухи, коллективизацию и индустриализацию. Он был репрессирован сталинским режимом летом 1937-го года, а осенью все корейцы Дальнего Востока испытают драматическое переселение в Узбекистан и Казахстан.

Средний сын Канг Чоля - Ин Чоль станет прославленным председателем узбекского колхоза, каких было немало в действительности. Достаточно назвать Ким Пен Хва, дважды Героя Социалистического Труда, чье имя сегодня носит хозяйство, которым он руководил долгие годы, и улица в Ташкенте.

Младший сын Канг Чоля - Ким Павел окончит Самаркандский университет и станет учителем в школе. В 1944 году он добровольцем пойдет на фронт, а через год будет участвовать в освобождении Северной Кореи от японского колониального ига. Ему же доведется познать горечь братоубийственной войны в Корее.

Между тем в Китае вырос старший сын Чоль Су. На что мог рассчитывать сын крестьянина в японской колонии? На ту же участь, что и отец, - ковыряться на клочке земли. Всю жизнь отчим Фу Линь терзался укорами совести, и перед смертью признается сыну, что он не родной отец ему. И Чоль Су уезжает в город. Дальнейшая его жизнь связана с освободительным движением Китая, а в 1951 году он в составе китайских добровольцев направится на помощь северокорейской армии.

Жизненные дороги сыновей и внуков Ким Чоля, разбросанных по всему миру, пересекутся в таких войнах, как вторая мировая, корейская, вьетнамская. Сойдутся ли они когда-нибудь мирно в одном месте? Не знаю, будущее сокрыто в туманной дали...

Я как тот слепой провидец из первой книги, который многое предвидит, но как бы про себя...

Точно знаю только одно - надо жить и продолжать повествование.


Ташкент. 1997-2003гг.


Об авторе:


Ёнг Тхек (Ким Владимир Наумович)


Родился в 1946 г. под Ташкентом, в местечке Куйлюк. В том же году был увезен родителями в Северную Корею, где прожил до 12 лет. Учился в школе с русским языком обучения, открытой в Пхеньяне специально для детей советских корейцев. Во время трехлетней войны между Югом и Севером жил в Китае.

По возвращению в Ташкент, в возрасте 15 лет, стал работать на стройке. Освоил специальности каменщика, штукатура, плиточника. Окончив вечернюю школу, поступил в политехнический институт на факультет промышленного и гражданского строительства. Через год оставил учебу и ушел служить в армию, где впервые написал заметку, которая была опубликована в окружной военной газете.

После армии учился на факультете журналистики Ташкентского государственного университета, работал в студенческой "многотиражке", а затем в республиканской молодежной газете, где прошел путь от спецкора при редакторе до ответственного секретаря. В 1979 году стал собкором межреспубликанской газеты на корейском языке "Ленин кичи", а затем заведующим Ташкентским корпунктом. Одновременно преподавал: в ТашГУ - теорию и практику журналистики, а в пединституте - корейский язык.

Первым среди корейцев получил звание Заслуженного журналиста Республики Узбекистан.

В конце 80-х и в начале 90-х годов принимал активное участие в движении по созданию культурных корейских центров.

Автор художественно-публицистического романа "Ушедшие вдаль", изданного в 1997 году.