# Фрагмент 7

Феликс-Азриель Кочубиевский

На тюремном опыте обиженных и обиженки особенно ярко виден вред от партии репатриантов в Израиле. Прежде всего, вред для самих репатриантов. Подчеркну, что речь идет именно о репатриантах, а не об иммигрантах, оптимизирующих свою текущую жизнь, не заглядывая в судьбу будущих поколений.

Политический урок для репатриантов в Израиле. На тюремном опыте обиженных и обиженки особенно ярко виден вред от партии репатриантов в Израиле. Прежде всего, вред для самих репатриантов. Подчеркну, что речь идет именно о репатриантах, а не об иммигрантах, оптимизирующих свою текущую жизнь, не заглядывая в судьбу будущих поколений.

Иммигранты вправе заниматься оптимизацией своего личного "текущего момента", ибо именно для улучшения этих условий жизни они-то и покинули прежнюю страну проживания и перебрались в другую. Увидят иное более подходящее место для жизни - двинутся дальше. Это - их право, и претензий к ним ни у кого быть не может. Точно так же, как и нет у них морального права на претензии к принявшей их стране. И не должно быть права влиять на судьбу страны временного проживания.

Репатриант - это совсем иное качество члена общества в принявшей его стране. Особенно - репатриант в Израиле, уникальной стране, которая в численно подавляющем враждебном окружении имеет шанс выжить только при условии укрепления ее национального еврейского характера. И это укрепление еврейского характера страны приходится делать при единодушном осуждении (чтобы не сказать - враждебности) всего мирового общественного мнения. И даже при непонимании значительной частью своих сограждан-соплеменников.

Неизбежные трудности вживания в новую страну компонуют из репатриантов некую временную (подчеркну - только временную!) социальную среду. Многие в ней не понимают этой временности. И это, действительно, весьма трудно понять, ибо в этот немалый период жизнь представляется гораздо мрачнее, чем она в действительности. Но у репатрианта нет иного будущего, чем будущее государства Израиль, если только он не планирует мчаться дальше, т.е. если он именно репатриант, а не иммигрант. Это теоретически вполне понятное различие далеко не каждый в состоянии понять в применении к самому себе.

Трудная временная ситуация - прекрасное поле деятельности для политиков-конъюнктурщиков, которые популистскими лозунгами создают себе сиюминутный электоральный потенциал из части алии. Из той ее части, которая не смогла взглянуть на жизнь страны поверх своих текущих тягот. Этим людям кажется, что политики, выдвинувшие заманчивые лозунги, - это именно те лидеры, взгляды, политика и последующие действия которых в максимальной мере соответствуют стратегическим интересам если не всей алии, то хоть ее части. В этом причина появления электората олимовской партии, причина трагической ошибки и разочарования этого электората.

Дело в том, что трудности проходят, а в их временном облегчении может еще быстрее "пройти и само государство Израиль". Если лидеры олимовской партии этого искренне не понимают, то у них нет и никогда не будет качеств, необходимых для подлинных лидеров в масштабе нашей еврейской страны. А если они это понимают, но проводят политику, сегодня представляющуюся им лично выгодной, ибо она достаточна для избрания их в Кнессет, то это люди, которых трудно оценивать в критериях моральных ценностей честного человека, полезного своему электорату и стране.

Вот почему, когда создавали в Израиле партию репатриантов, я резко выступил против этой "всеизраильской обиженки", ибо психология обиженного имеет тенденцию закрепляться "на всю оставшуюся жизнь". Последующие годы показали, что партия репатриантов за малосущественные уступки ей со стороны правительства страны была готова блокироваться с любой ведущей партии во вред стратегическим интересам Израиля. Естественно, что ее электорат резко снизился, и на данный момент она сошла с политической сцены.

Воздушный и морской кони. То, о чем я здесь расскажу, не имеет отношения ни к кавалерии, ни к зоологии. Просто, пора отвлечься от серьезных вопросов бытия. Речь пойдет здесь о способах материальной связи, т.е. о передаче предметов, между камерами в тюрьме. (Существуют также неоднократно описанная информационная связь перестукиванием азбукой Морзе и речевая связь через трубы системы отопления, к которым приставляется металлическая кружка, служащая концентратором передаваемого или принимаемого звука). Оба этих вида материальной связи я наблюдал в действии.

Воздушный конь - это связь через окна камер, т.е. по воздуху. Это весьма затруднено наличием "намордников" на окнах камер. Морской конь - это связь через канализацию. Вот для того, чтобы она была возможна, и выламывают зэки днища у унитазов.

К такой связи готовятся загодя. Для нее из ниток и спичек изготавливают специальное устройство. Из ниток сплетают крепкий шпагат необходимой длины. Если нет катушечных или иных ниток, то расплетают носки. Желательно - новые. В этот шпагат на расстоянии 10-15 сантиметров друг от друга вплетают спички, которые расположены перпендикулярно шпагату. Получается нечто похожее на обглоданный рыбий скелет, в котором из позвоночника торчат ребра, но торчат в обе его стороны. Это и есть "конь".

К сеансу связи при помощи морского коня готовятся обе камеры, где находятся те, кто хочет установить между собою связь. У каждого из них готов "конь". За некоторое время до сеанса связи все камеры, чьи унитазы соединены с данным канализационным стояком, предупреждены, что пользоваться унитазами по их прямому назначению в любом из вариантов запрещено. Из обеих камер через унитаз опускаются кони с каким-то небольшим утяжелением на конце, чтобы их тянуло вниз. Где-то ниже нижней камеры "кони" встречаются, и их спички цепляются друг за друга. Ситуация корректируется голосовой связью через те же пробитые унитазы.

Когда становится ясно, что "кони" соединились, то можно уже пересылать что угодно. Пересылаемый предмет привязывается к верхнему концу "коня". Теперь его можно отпустить и вытянуть наверх, в другую камеру, уже при помощи другого "коня". Этими пересылаемыми предметами могут быть записки, кисет с табаком или что-либо иное небольшого веса и размера. Разумеется, что пересылаемый предмет помещается в пластиковый мешочек, который можно хорошо отмыть после пребывания в подобной "линии связи".

Мои отношения с хатой. Впервые очутившись в камере с ее обычным населением, я все-таки не имел ясного представления о своих будущих соотношениях с "коллективом коллег". Первые дни я еще не вошел в элиту и места за столом и на шконке не имел. Спал на своем матраце на полу, как и большинство. В одну из первых (если не в самую первую) ночей я вдруг проснулся от хлынувшей на меня холодной воды. Рядом со мною лежал большой таз. Я еще не знал, чего ожидать от коллектива уголовников, и воспринял это как акцию, направленную против меня лично, чтобы не дать мне выспаться к завтрашнему допросу.

Тяжелый таз был из твердого алюминиевого сплава толщиной не менее одного миллиметра. Еще не окончательно проснувшись, я правой рукой схватил этот таз за отбортовку и кинул его в лежавшего на нижней шконке напротив пахана весело смеющегося здорового парня, считая, что это - его работа. Пальцы мои с силой впились в эту отбортовку (я их порезал об нее, и они долго потом заживали), но бросок вышел несильным. Парень этот легко поймал таз, не переставая смеяться.

Постепенно я просыпался и начал восстанавливать картину происшедшего. Этот таз с водой предназначался кому-то из лежащих на верхней шконке. Тот, успев проснуться, когда в тазе вода еще была, отбросил его, и он упал на меня. Вот и все. Тем не менее, я полностью не успокоился и для камерных порядков вызывающим образом отправился сушить мокрую рубашку на батарее, расположенной прямо у шконки пахана. Он это стерпел. Во всяком случае, никак не проявил своего недовольства.

В камере были шахматы и домино. Шахматными фигурами играли также и в шашки и т.п. Большого разнообразия они не давали. А вот при помощи домино, помимо прямого его использования, играли во множество игр, эквивалентных карточным. В них я не играл, но в шахматы у меня в камере не было равноценного противника. Это говорит не об уровне моей игры, а об очень низком уровне игры других зэков в этой камере. Лучше остальных играл пахан, но и он играл неважно.

Гражданским равноправием ситуацию в камере назвать было трудно. Это был абсолютный диктат. Разумеется, людей с нормальной психикой это возмущало. Как-то двое молодых и свежих зэков начали обдумывать бунт против порядков в камере. И они решили посоветоваться со мной и заручиться моей поддержкой. К тому времени я уже сравнительно неплохо разобрался в социальной системе камеры, о чем писал здесь выше. К удивлению этих парней, я не поддержал их и постарался дать им несколько более сбалансированный взгляд на камерные порядки.

Как-то следователь Редько спросил меня, били ли кого-нибудь из зэков моей камеры. Я ответил, что не били ни разу. Тогда он сказал мне, что от начальства было указание тюремным надзирателям никого не бить в той камере, где я нахожусь. А еще следователь добавил, не удержавшись (или специально?): "Я уже две недели слушаю "Голос Америки". О вас ничего не говорится, все заняты вторжением Израиля в Ливан". Это был сентябрь 1982 года.

А что касается избиения зэков надзирателями в тюрьме Новосибирска, то такую картину я видел, и мне лишь случайно не досталось. Это было так: на время ремонта в нашей камеры зэков перевели из нее в другую. Она была в другом корпусе, и звонок, по которому в шесть утра зэки должны были быстро вставать и наводить порядок в камере, никто в нашей временной хате не услышал. Через несколько минут дверь в камеру распахнулась, и в нее, как разъяренный зверь, влетел надзиратель и стал куском тяжелого кабеля хлестать всякого, кто ему попался под руку. Вот это-то и было обычным в тюрьме.

Пара забавных эпизодов. Первый из них. В камерах чуть ли не ежедневно проводился "шмон", т.е. повальный обыск. При этом все население камеры выводилось в коридор, а в ней орудовали "менты". По окончанию шмона мы возвращались на свои места и приводили в порядок наше нехитрое имущество, вывернутое наизнанку. Особо тщательный шмон проводился в случаях, если по той или иной причине зэков временно переводили в другую камеру. Пару раз такое переселение пришлось пройти и мне. С этим связана достаточно забавная ситуация.

Зэки в тюрьме украшали себя татуировками. В основном, это делалось для того, чтобы выглядеть поавторитетнее в глазах других зэков. Тогда еще слово "крутой" не было в разговорном обиходе в его нынешнем смысле. Замысловатые татуировки были некоторым признаком, как сейчас говорят, "крутизны" зэка. По ним можно было "вычислить" сколько "ходок" имел их носитель и многое другое. Тюремное начальство боролось с нанесением татуировок, их описывали при регулярных специальных осмотрах зэков, отмечали новые татуировки и проводили расследование. Как-то в общем потоке под иронические взгляды других зэков на сей предмет осмотрели и меня, но потом больше не осматривали - не та была моя "масть".

Тушь, разумеется, в камере отсутствовала. Вместо нее для наколок использовалась жженая резина, разведенная мочой заказчика. Кстати говоря, моча в тюрьме широко используется в качестве антисептического средства (об этом может быть отдельный рассказ, но это уведет повествование еще дальше от основной темы). Для татуировки сжигали не любую резину, а только резину, из которой делались каблуки обуви - она для этого годилась лучше, чем резина подметок. Получался синий цвет рисунка татуировки, похожий на рисунки, сделанные тушью. Велик народ-умелец!

Высший шик татуировки - цветная татуировка. Для получения нужного цвета в "материал" добавляли содержимое цветных стержней для шариковых авторучек. Чаще всего - красных и зеленых стержней. Поэтому зэкам запрещалось их иметь. Заодно забирались и стержни всех цветов.

При переезде в другую камеру (в нашей камере должны были делать какой-то ремонт) встал вопрос о том, чтобы уберечь от конфискации имевшуюся пару-тройку стержней для авторучек.

Тут-то мне и пригодился опыт изобретателя. Зэкам иногда выдавалась селедка. Полагался каждому ее небольшой кусок. Но кто с этим будет возиться, чтобы ее резать на части для раздачи? Поэтому на всю хату давали несколько целых селедок, которые никто даже не потрошил. А там - делите их, зэки, как хотите. Мое предложение о тайнике для стержней было с радостным хохотом принято: стержни вставили в рот одной из селедок. Их, разумеется, никто там искать не стал. Если бы принимались заявки на соответствующие изобретения, то одним патентом у меня было бы больше.

Второй эпизод. Чифирь - предмет вожделения зэка. Некоторые привыкают к нему, как к наркотику, и тяжело страдают без него, а некоторые его пьют, чтобы не выглядеть недостаточно "крутым". Я - любитель крепкого чая, но никакого, как говорится, "кайфа" в чифире так и не нашел за все время заключения. Не помню, участвовал ли я в его распитии в тюрьме (возможно, раз-другой просто попробовал), но в лагере я не отказывался от идущей по кругу кружки с чифирем.

Варить чифирь в условиях тюремной камеры - специальное искусство. Прежде всего - посуда для варки. Ничего другого кроме алюминиевой кружки там нет. Подогревать ее можно только на открытом огне. В качестве горючего я видел лишь два материала: полоса (шириной сантиметров 15), отрезанная от казенного фланелевого одеяла и свернутая трубочкой как фитиль, или... обыкновенная газета. Полосу для варки чифиря отрезают от одеяла зэка, стоящего на нижней ступени зэковской иерархии. Поэтому в тюрьме нередко встречаются одеяла почти половинной длины.

Сварить чифирь в таких условиях - это высокий класс, ибо горение должно быть без существенного дыма. Иначе запах дыма почувствует коридорный, вломится в хату, конфискует драгоценный напиток да и доставит неприятности тем, кого сочтет причастным. Умельцы варят чифирь "на одной газете" и без запаха дыма. Варить на газете еще труднее, чем на куске одеяла.

Упрятать от конфискации кружку с чифирем - тоже проблема в камере.

Я не подавал заявки также и на это изобретение, но способ спрятать эту кружку с чифирем нашел. Кружку над огнем держали за веревочную петлю (это выглядело, как дужка ведра), которая крепилась к веревке, обвязанной вокруг верхней части кружки.

Как-то, раздумывая над задачей о том, куда же можно в легко просматриваемой камере спрятать кружку с горячим чифирем (ее ведь никуда не положишь), я обратил внимание на вешалку, на которой висели зэковские ватники и другая верхняя одежда. Это было единственное место, которое не просматривалось через глазок в двери. А пока дверь открывается, обзор камеры через глазок и вовсе прекращается. И нашлось решение: при первых звуках поворота ключа в открываемой двери камеры, если варился чифирь, кружка быстро передавалась тому, кто стоял около вешалки, а он за веревочную дужку вешал ее на крючок вешалки и прикрывал одним из висевших на ней ватников. Там ее никогда не искали.

Надзиратель, что-то увидевший в глазок либо уловивший запах чифиря или легкого дыма, кидался в поисках кружки с чифирем, но найти ее не мог. Не находили ее, даже если в камере тут же он и его "коллеги" устраивали поголовный шмон. Не помню, что делали зэки со следами огня и обнаруживали ли их в таких случаях.

Бюджет Советского Союза. За время моего пребывания в этой хате прошла сессия Верховного Совета СССР. На ней утверждался бюджет страны на 1983-й год. Признаться, я никогда не интересовался этим цирковым представлением, ибо был уверен, что все это - пьеса по сценарию под названием "Социалистическая демократия". А тут зэковское безделье и газета "Известия", передаваемая администрацией тюрьмы в камеру, привели к тому, что я прочитал даже данные нового бюджета СССР.

Потрясла меня доходная часть бюджета - всего три строчки:

1) доход от государственных предприятий;

2) поступления от налогов от населения;

3) всего, т. е. сумма первых двух цифр.

Я уже не помню конкретные цифры, но отлично помню то, что они показали.

Зная, что налоги составляли порядка 13% от зарплаты, нетрудно было посчитать суммарную годовую зарплату всего населения страны. А ее уж совсем легко было сравнить с доходами государства от принадлежащих ему предприятий (а других-то предприятий в стране социализма, победившего своих граждан, просто не было). Оказалось, что доход от предприятий во много раз превышает зарплату, которую получают те, кто на этих предприятиях работает. Если норма прибыли капиталиста составляла 15%, то это было большой удачей. На железных дорогах США (по данным американской книги "Системотехника") прибыль составляла единицы процентов. А в СССР в целом по стране она исчислялась не процентами, а разами, т.е. сотнями процентов! Никакому эксплуататору даже не снилась такая норма прибыли.

До этого расчета я подозревал подобную ситуацию, но даже для меня оказалось неожиданной такая откровенная наглость рабовладельца-эксплуататора. Единственным человеком, с кем можно было в камере поделиться этим открытием (т.е. тем, кто способен был там понять его суть), был "пахан", парень с криминальными наклонностями, но весьма сообразительный. Он быстро ухватил суть дела и сказал: "Ну тебя, Эдмундыч (так меня он называл из-за моего имени и по образцу Феликса Эдмундовича Дзержинского)! Лучше бы ты мне это не рассказывал. Теперь я об этом буду думать..."


2-6. Продолжение следствия

Остаюсь в "хате". Обычный порядок поездки к следователю был таков: зэков в "черном вороне" возили на допрос к следователю в прокуратуру, находившуюся в центре Новосибирска, т.е. через весь город. А потом увозили обратно. Это был довольно мучительный процесс. Прежде всего, если зэка вызывали к следователю, то накануне с вечера его с личными вещами выводили из хаты в промежуточную камеру, в которой собирались завтрашние пассажиры "воронков". Вызванный сдавал все полученное в тюрьме казенное имущество - постельное белье, полотенце, одеяло, матрац, кружку и ложку. Это делалось на тот случай, если после допроса зэк не вернется в тюрьму, а будет либо отпущен, либо переведен еще куда-то. А если имущество он не сдаст и останется в хате, то оно пропадет. А кому персонально отвечать за это? (Точно как в старом анекдоте, в котором лодочник говорит отдыхающим, желающим взять лодку: "Если вы утонете, вам - ничего, а мне - отвечать!")

В хате было всегда тепло, ибо в самую холодную погоду во всегда переполненных камерах хватало тепла от тел зэков. А в обычно пустующей камере, в которой на одну ночь концентрировались зэки для завтрашней поездке в воронке, был жуткий холод. И ни матраца, ни одеяла. Только голые "струны" на шконках.

Как набивали воронок "пассажирами", я уже писал. Это была отнюдь не увеселительная поездка. Возвращались зэки в тюрьму через "привратку", о которой я тоже уже рассказывал. Та мечтательная фраза, которую я тогда услышал в ней: "Послезавтра будем уже в хате...", говорит, насколько для зэков поездка к следователю из тюрьмы и обратно была хуже условий тюремной камеры. Это можно понять только на собственном опыте.

Во время второго "выездного" допроса я сказал следователю Редько, что если он хочет продолжать допросы, то пусть приезжает в тюрьму ко мне. А если меня будут из тюрьмы возить к нему, то на вопросы я отвечать больше не буду. И еще я поставил одно условие: во время допроса я должен иметь под руками УПК (уголовно-процессуальный кодекс), ибо на допросе не присутствует адвокат, и мне не у кого консультироваться по вопросам процедурного характера. И Редько стал приезжать в тюрьму и привозить для меня тяжелый томик УПК.

Когда водили на допрос тут же в тюрьме, то ситуация была гораздо комфортнее. Во-первых, зэк нормально спал ночью в своей хате. Во-вторых, никаких вещей не сдавал и после этого не получал. В-третьих, возвращался после допроса непосредственно в свою хату. Это все гораздо меньше утомляло, чем поездки к следователю. При этом максимум неудобства заключался в том, что если надо было какое-то время подождать прибытия следователя или был перерыв в допросе, то меня отправляли в стакан-минимум, гораздо меньшей площади, чем тот, в котором я провел первые две ночи в тюрьме. По размерам он был как стакан в воронке. В нем была полочка, на которой можно было сидеть.

В связи с этим вспомнился забавный случай. Как-то меня возвратили в конце дня после допроса в хату. Уже кончалось время ужина. Вошли в длинный коридор, в котором находилась моя камера. А навстречу из него уже выезжает со своей тележкой "баландер", зэк из персонала обслуживания, развозивший по камерам еду, т.е. "баланду". (Некоторых зэков, по делу которых суд уже вынес приговор, но приговор еще не был утвержден при его кассации, использовали на различных внутренних работах в тюрьме. Иногда в таком качестве использовали и тех, чей приговор был уже утвержден, но сидеть осталось совсем немного, и его не отправляли в лагерь. Были и такие зэки, которые смертельно боялись отправки в лагерь, т.к. за ними был "должок", за который можно было там поплатиться жизнью. Но их, мне кажется, использовали в тюрьме без контакта с другими зэками, если не считать их "работу" в "пресс хатах".) Увидев баландера, я "стребовал" свою порцию. И получил. Когда меня подвели к камере, открыли ее дверь, и я оказался в дверном проеме, держа в одной руке пайку хлеба, а в другой - алюминиевую миску с кашей, в хате раздался дружный хохот, и кто-то крикнул: "Ай да политический!". Ошарашенный такой встречей, я узнал, что во время раздачи ужина в камере потребовали ужин для отсутствовавшего, т.е. для меня, и таким образом у меня оказалась двойная порция. Первую из них я отдал тем, кто ее честно заработал.

Адвокат Т.И.Алферова. В ноябре 1982 года меня привели в одну из камер для допросов, но в ней был не следователь Редько. Там сидела некая средних лет представительного вида дама килограмм на 100 с чем-то и, как пишут в старинных романах, со следами былой красоты на лице. (Замечу, что Валя возразила, что Т.И. и тогда была не только со следами былой красоты, но и с ее полным присутствием.) Она представилась: Татьяна Ивановна Алферова, адвокат, нанятый Валей для меня. Она была примечательна вдвойне. Во-первых, она была дочерью прежнего бонзы областного масштаба (кажется, он был когда-то вторым секретарем Новосибирского обкома партии, что весьма немало), а во-вторых, она была старшей сестрой известной актрисы кино Ирины Алферовой, одной из самых красивых актрис советского кинематографа.

Валя считала, что адвокат в моем деле необходим, чтобы через него можно было установить связь между нами. Ее попытки и попытки наших друзей в Москве найти там для меня адвоката оказались безуспешными. По моему делу адвокаты воздерживались выступать. А Алферова согласилась, так как считала, что речь идет о каком-то анекдотчике, кого посадили за антисоветские анекдоты. Кто-то из опытных новосибирских адвокатов, учитывая ее личную связь в высоких сферах, посоветовал ей взяться за дело по моей статье, по которой никого в Новосибирске не судили уже много лет. Это могло быть ей интересно для практики. Поэтому она не побоялась выступать по моему делу, полагаясь на свою принадлежность к областной элите. Да и у ее сестры были связи в верхах, ибо Ирина Алферова до того, как вышла замуж за Александра Абдулова, была замужем за сыном какого-то бонзы всесоюзного масштаба.

Но когда Т.И. ознакомилась с моим делом, то пожалела, что взялась за него, однако отказываться от дела, за которое уже взялся, адвокат не имел права. Так она и тянула эту лямку, не слишком здорово помогая связям между мной и Валей. Как я помню, лишь один раз она принесла и на короткое время показала мне фотографию моей внучки, присланную Вале из Израиля. И на том спасибо.

Когда я сейчас прочитал записи, которые Валя сделала на суде, то оценил, что Т.И. грамотно построила свою защитительную речь в тех пределах, в которых она не побоялась говорить. Если бы она попыталась дать по-настоящему правовую оценку происходящему, то на этом ее адвокатская карьера и закончилась бы. Ее вряд ли посадили бы, но неприятности ей были бы обеспечены. Я к ней не в претензии, ибо кто может требовать от среднестатистического гражданина идти грудью на амбразуру?

Вехи следствия. В этом разделе я остановлюсь лишь на некоторых деталях следствия, о которых помню и которые, как мне кажется, хоть чем-то могут заинтересовать читателя. Прежде всего, мне нечего было скрывать от следствия, ибо все, что было написано мною и мне инкриминировалось, было мною сознательно помечено моими подробными координатами, включая и домашний адрес, чтобы другие не боялись не только их читать, но и передавать дальше. Ведь если не боится автор, то чего бояться другим?

На единственный вопрос я отказался отвечать на следствии: на какой именно машинке было отпечатано одно из коллективных писем, составленных мною, и под которым были примерно десять подписей отказников. Там были подписи Павла Абрамовича, Владимира Престина, Элиягу Эссаса, Владимира Райза, Юлия Кошаровского, Эмиля Горбмана и еще, чьи фамилии я сейчас не могу вспомнить. А писал и печатал это письмо я в Москве на машинке Ефима Давидовича Гохберга, полковника авиации в отставке, моего старшего друга и прекрасного человека. Рассказ о нем впереди.

До появления Т.И. в качестве моего адвоката, я чисто "из принципа", чтобы не сказать, из природной вредности, предпринял такой демарш. Из советских газет я знал, что в Израиле есть некая Фелиция Лангер, дама-адвокат, которая активно выступает в защиту израильских арабов. Тех самых, что "страдают от израильских оккупантов в Иудее, искони арабской земле". Ведь, как известно ей и всему прогрессивному человечеству, Иудея - арабская земля, захваченная иудеями. Прошу простить за дурацкую шутку об исконно арабской Иудее, но существуют даже евреи в Израиле, которые и сегодня так говорят всерьез.

В протокол допроса я вписал в виде письма обращение к Фелиции Лангер с просьбой взять на себя мою защиту. (Протокол допроса - это был единственный вид письменной связи, имевшей шанс, если не воспротивится прокуратура, легальным образом выйти за пределы тюремной камеры.) В этом обращении я выражал надежду, что, коль скоро она, Лангер, специализируется на защите человеческих прав арабов, то от защиты прав еврея в СССР она также не откажется. В этой записи я просил прокуратуру передать данное обращение уважаемой Фелиции Лангер.

Полагаю, что читатель не удивлен тем, что мое обращение было прокуратурой проигнорировано.

Экспертизы. Мое дело состояло из трех томов, самый толстый из которых имел порядка 400 страниц. Все, что мне инкриминировалось, было, как я уже сказал, мною подписано, и я не отрицал свое авторство. Тем не менее, оно все, включая и адреса на конвертах моей корреспонденции, отправлялось на экспертизу графологов, дабы подтвердить мое авторство, которое я не отрицал. Постановление следователя об экспертизе каждый раз давали мне для ознакомления под расписку. Я писал в ней, что эта экспертиза - пустая трата денег, ибо я подтверждаю, что это написано мною, но казенных денег для экспертов никому никогда не было жалко.

Еще были экспертизы по оценки содержания написанных мною документов. Их задачей было решить, содержат ли они "заведомо ложные утверждения, порочащие советский государственный и общественный строй". И экспертиза с готовностью давала оценку: "Да, и еще как содержат!". Когда-нибудь эти экспертные заключения, сопоставленные кем-либо с тем, что написано мною, смогут ярче всего показать систему страха в Советским Союзе, ибо то, что я писал, формально было весьма корректно и прямо-таки по-советски. Нередко в них был сарказм, но по форме все это было кондово советским.

Для курьеза расскажу, что по поводу моего "Юрпособия", которое особенно ожесточило власти, один из недалеких отказников, ставший также узником Сиона (ныне живущий в Израиле и заметный политический деятель всеизраильского масштаба), сказал тогда другому отказнику, что это "Юрпособие" - верноподданническое просоветское произведение. А мне за него дали гораздо более тяжелое наказание, чем получил этот ничего не понявший критик. Следовательно, "самый справедливый в мире советский суд", который вынес мне приговор точно в день Прав человека, разобрался в этом произведении гораздо глубже, чем этот диссидент с ученой степенью. Вот и толкуй после этого о глупости советских "судейских" и об ученой степени или национальности, как свидетельствах уровня мышления!

Смерть Брежнева. Великий вождь советского народа, "многажды" герой Советского Союза и Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии по литературе, полководец и кавалер самых разнообразных орденов многих стран и прочая, и прочая, и прочая, отошел в мир иной примерно 20 ноября 1982 года.

В камеры тюрем доставляли газету "Известия", было в них и радио. Газета пользовалась успехом как для курева, так и для других целей, ибо с бумагой для туалетных целей была "напряженка". Так вот, хулиганье из нашей хаты из газеты с траурными брежневскими материалами вырезало большой портрет обожаемого Леонида Ильича и чем-то приклеило на стену в ногах у моей шконки. Им было интересно, как надзиратели отнесутся к сочетанию этого портрета и статьи УК, по которой я обвиняюсь.

Несколько дней надзиратели терпели это кощунство, не зная, как реагировать. Но потом, видно, их начальство приняло смелое решение, и портрет обожаемого они сняли в мое отсутствие.

Примерно в те же дни умер областной прокурор, в кабинете которого я был арестован. Видимо, этот "дубль" (смерть его и Брежнева) вдохновил меня на "пророчество". Я сказал тогда: "Они будут дохнуть, пока я сижу!" Не могу утверждать, что именно это было главной причиной, но за Брежневым достаточно быстро последовали его приемник Андропов, затем - маршал Устинов (один из главных советских бонз), а после него - и приемник Андропова Черненко. Последний умер точно в день моего выхода из лагеря по концу срока, чем защитил своего приемника Горбачева. Если бы он умер немного раньше, то Горбачев взошел бы на престол еще до моего освобождения и мог бы попасть на этот траурный конвейер. Как знать? (Шутка, конечно, но какая точность!)

Окончание следствия. В соответствии с УПК, обвиняемый должен быть ознакомлен со всеми документами дела и расписаться в этом. Это - обязательно. Поэтому у меня вызывает удивление, что кому-то из бывших узников того периода в виде одолжения лишь в наши дни дали ознакомиться с его "делом". Без этого дело в суд не передавалось. Дело могло быть на 200% липой, но форму соблюдать в мое время они старались.

Итак, я получил несколько дней спокойного чтения в сравнительно комфортабельных условиях в тюрьме в камере для допросов. Редько был вынужден сидеть рядом и бездействовать. Как-то он попросил другого следователя посидеть со мною, а сам отправился по каким-то делам. Этому следователю, привыкшему к уголовникам, было интересно хоть о чем-нибудь поговорить с нестандартным зэком. Так устанавливаются человеческие контакты даже между столь разными людьми и в неординарной обстановке.

Об этом в свое время писал Антуан де Сент-Экзюпери, после того, как во время гражданской войны в Испании попал в плен к анархистам.

В нашем разговоре мой "сторож" поплакался, что ему предстоит ремонт в квартире, а это в те годы в России было изнурительным и дорогим занятием. Одновременно со мною в камере сидели двое бригадиров строительных бригад, которые могли бы, будучи вне тюрьмы, легко решить его проблемы. И я сказал: "Вот вы сажаете людей целыми бригадами, а ведь они делали нужное дело - брали на себя строительные и ремонтные работы, которые практически нельзя было сделать через государственную организацию. Кому от этого польза? Вот и мучайтесь".

И тут мой сторож пояснил юридическую сторону дела и дал мне полезную для других зэков консультацию. Он сказал: "Этих бригадиров шабашников судят не за то, что они выполняют в частном порядке какие-то работы. Это по закону не преступление. За это судить невозможно. Их судят совсем за другое - за дачу взяток. Ведь стройматериалы им взять неоткуда, они их за взятки берут на государственных стройках. А это уже - преступление, наказуемое по закону о даче взятки".

Как шьют дело. Когда я вернулся в камеру, то из бесед с двумя бригадирами-сокамерниками достроил картину до конца. Один из них был уже в завершающей стадии следствия (его имя я не могу вспомнить), и я уже ничем не мог ему помочь. Но из его рассказа я понял, как такие дела "шьют".

Когда материал следствия содержит уже определенную информацию о том, сколько денег получено бригадиром от заказчиков работ, а сколько выплачено всей бригаде, то по разности этих сумм становится ясно, что это - сумма того, что взял себе бригадир, плюс то, что он роздал в виде взяток. За достаточное время набирается сумма, которая тянет на обвинение в хищении в особо крупных размерах, за которое в тогдашней России можно было получить расстрел. Одна тонкость: за взятку судят и взяточника, и взяткодателя. Но последнего могут освободить от уголовной ответственности при условии его явки с повинной, т.е. если он по своей инициативе явится в следственные органы и признается в содеянном до того, как против него будет возбуждено уголовное дело о получении взятки.

Легко шить дела, когда обвиняемый не ориентируется в законах и не может воспользоваться услугами адвоката. Делали так. Под любым предлогом привозили подозреваемого в милицию или прокуратуру. Предлог не так уж трудно было найти. Подозреваемого морально обрабатывали несколько человек. Пока кто-то вел с ним разговор, другой из этой группы вдруг произносит: "Что вы тянете время? Ведь за ним хищений на столько-то тысяч рублей, а это уже тянет на "вышак". И кладет на стол три цифры: получено, выплачено бригаде и разность. Весьма внушительную разность.

Наступает длительная пауза. Наконец, кто-то говорит: "Не может быть, чтобы все это он взял себе одному. Давал же он деньги на сторону за все эти материалы и другое. Так чего ему за чужие деньги под расстрел идти?" И снова тягостная пауза. Потом кого-то "осеняет": "Послушай, парень! Постарайся вспомнить, кому и сколько ты дал. Сядь и напиши. А мы это оформим как явку с повинной. Тогда ты освобождаешься даже от "срока", идешь по делу свидетелем, а кто нажился, тот пусть и отвечает".

Этим рассуждениям в логике не откажешь. А в меркантильном мире слишком большой солидарности соучастников ожидать не приходится.

Примерив на себя "стенку", ошалелый от вероятности "вышака" бригадир старательно пишет список получателей взяток. Когда этот список готов, следователь, ведущий дело, забирает его, вынимает из стола постановление о возбуждении уголовного дела за дачу взяток, подписанное на несколько дней раньше. Поэтому показания бригадира уже не могут сойти за явку с повинной, а вместо явки с повинной оформляют... протокол допроса. Затем начинают вытряхивать признания и из получивших взятки. Многие из них "раскалываются", а взяточники, которые наотмашь отрицают все, иногда и под суд не попадают, если нет прямых доказательств.

По такой технологии следствия один из моих сокамерников (один из двух бригадиров, о которых я упоминал выше) получил 13 лет.

Семен Вайман. Такой же срок получил и Семен Вайман, которого вместе со мной в одном воронке пару раз возили в областной суд. Рассказ о Семене несколько выпадает из хронологии данного повествования, но началу рассказа о нем место именно здесь.

Семен Вайман со своей бригадой вел достаточно крупные строительные работы на промышленных объектах. К тому времени, когда мы с ним встретились в "превратке" перед посадкой первый раз в "воронок", он уже пару лет отсидел во время следствия и суда по своему делу. Он тогда тяжело страдал от язвенных болей. Настолько, что сидеть он мог только на корточках. Он, видимо, умел находить контакт с "ментами". Я сужу об этом по тому, что они удовлетворили его просьбу и поместили его в воронке в тот "стакан", куда поместили меня. Разместиться в стакане двум человекам было практически невозможно, но Семен вообще не мог сидеть из-за боли в животе, а, скорчившись, он размещался у меня в ногах. Так и ехали, так и беседовали.

Моральное состояние Семена, тем не менее, было отличное. Он был полон надежд, что суд кончится в его пользу (ничего себе польза, когда пару лет он уже мыкался в тюрьме!), ибо, как он считал, его адвокат сумеет разгромить позицию прокуратуры.

Перед судом прошла уже добрая сотня свидетелей, которым он на вполне законных основаниях платил заработную плату. Семен говорил: "Пусть они разберут все деньги (в хищении которых его обвиняли), а потом посмотрим". И посмотрели. Дали ему 13 лет.

Лет восемь (или девять) он отсидел. В лагере дополнительно к язве заболел туберкулезом, лишился и одного легкого, потерял семью и вышел в годы перестройки, когда его дело было пересмотрено, а он ... оправдан. Тогда я уже был в Израиле.

Выйдя из заключения, деятельный Семен развернул достаточно масштабную предпринимательскую деятельность в Новосибирске.

В Израиле мы с ним встретились, когда я уже работал в фирме СЭЙТЕК (году в 1990-91-м), а он приехал сюда, чтобы проведать своих мать и сестру и, кажется, по каким-то коммерческим делам. Он был бодр и деятелен, намечал новый размах своего строительного дела.

Летом 2003 года мы снова встретились с Семеном в Израиле. Вместе со своим другом, бывшим новосибирцем (некогда отказником), известным пианистом, профессором Михаилом Богуславским Семен был у нас с Валей в гостях. По-прежнему деятельный, он расстался со строительными делами и организовал несколько лет назад приличную фирму, занимающуюся программированием. По рассказам Семена, его фирме удалось решить класс задач, которые, в частности, резко упрощали раннюю диагностику некоторых тяжелых заболеваний. В том числе - и онкологических. Сотрудничество с израильскими медиками и было предметом его нынешнего приезда. Да будет успешной для Семена и для медицины его работа!

Фарид. Второго бригадира строителей из моих сокамерников звали Фарид. Он был обрусевший татарин. Именно через него, когда он освобождался, я передал некоторую информацию для Вали. О том, что информация ею получена, Валя сигнализировала, как было условлено: в очередной ее передаче мне среди головок чеснока была и одна головка луковицы. Значит, Фарид ей передал то, что я просил.

Фарид, когда был в камере, рассказал мне, что в его изъятой записной книжке (записные книжки были излюбленной добычей при обыске) была запись: двести рублей - такому-то. Эту зацепку следствие и раскручивало. На его счастье этот "такой-то" еще не раскололся. И я сказал Фариду: "Признайся, что была у тебя грешная мысль дать ему эти деньги (придумай за что, за что-нибудь безобидное), но ты не решился ему это предложить. И на этом стой".

Так он и сделал, и после пары месяцев возни с ним следователь сдался и закрыл дело ввиду недоказанности преступления. Когда я из лагеря вернулся домой, то Фарид вместе со своей женой пришел выразить мне свою благодарность.

Россия, излечивая репатриантов от сомнений, "морально поддерживает" их. Возможно, совсем уж не к месту, но не могу удержаться от анализа, навеянного как историей Семена и многих других, так и текущей российской ситуацией.

И в Израиле многое заставляет гражданина этой страны, имеющего мою систему взглядов, стыдиться своего правительства как во внутренней его политике, так и, особенно, во внешней. И это отнюдь не в мелочах, а в принципиальных и масштабных вопросах. Здесь не следует детализировать это, но стоит отметить нечто специфическое.

В нашей семье побудительным мотивом к репатриации была цель - жить в Израиле, в еврейской стране. Эта цель осуществилась. За более чем 15 лет пребывания в Израиле (к моменту написания этой книги) у меня не было ни одного мгновения (подчеркну: ни одного!), когда я бы пожалел о нашей репатриации или же подумал, что не туда мы приехали.

Но отнюдь не все репатрианты из СССР/СНГ имели побудительные мотивы, аналогичные нашим. Тем не менее, многие из них вжились в новую жизнь и чувствуют себя в полной мере гражданами Израиля, причастными к его проблемам и болям. Однако есть немало и тех, кто не сумел ощутить Израиль своей страной. Они либо эмигрировали из Израиля далее (а то даже и вернулись в места прежнего проживания), либо живут здесь с ощущением совершенной ими непоправимой ошибки.

Сочувствуя таким людям, я несколько раз испытывал желание обратиться с открытым письмом к евреям, еще живущим в стране моего исхода и без достаточных побудительных мотивов планирующим переезд в Израиль, с призывом воздержаться от репатриации. Но потом этот порыв исчезал.

Так было при подписании Норвежских соглашений. Тогда на улицы Иерусалима вышли сотни тысяч демонстрантов, протестующих против этого преступного сговора. Вышло бы еще гораздо больше протестующих, но власти Израиля препятствовали приезду демонстрантов в столицу - на подступах к ней полиция высаживала демонстрантов из специально нанятых автобусов. А после этого правительство демонстративно проигнорировало этот массовый протест.

Было у меня такое же желание и в некоторых других случаях, когда правительство Израиля делало шаг, ставящий под угрозу будущее нашей страны. А она, подталкиваемая "мировым общественным мнением" и даже своим "лучшим другом" - Америкой, каждый раз все дальше скатывается в небытие. Если уж жить под чужой властью, то русские, на мой взгляд, в таком качестве предпочтительнее арабов.

Но как только приходилось мне подумать о таком обращении к потенциальным репатриантам, то в России происходило "такое нечто", что внутренний голос говорил мне: "Что бы плохое, с твоей точки зрения, ни происходило в Израиле, в России происходят явления гораздо худшие. Так что - не торопись с подобными обращениями. Ты слишком мал, чтобы видеть ход событий в их истинном свете".

Я не буду анализировать прошлое нашей бывшей родины. Мы все знаем, что Россия - страна, в которой традиционно, многие века (и задолго до кровавых большевиков) человеческая личность, как таковая, не имела никакой ценности, а еврейская - и подавно.

Наблюдая российские события по доступным в Израиле каналам ТВ России, можно видеть сегодняшнюю тенденцию тамошних событий.

ТВ России уже достаточно прочно прибрано к рукам властью, которая на всех уровнях армирована выходцами из КГБ, начиная с президента страны. Что умеет делать это милое ведомство, мы знаем по сталинскому прошлому. А его-то, Сталина, ранее дискредитированного, постепенно поднимают на пьедестал. И уже нет в России сил помешать этому.

Вот прошел "безобидный" сериал о личной жизни Сталина. Все в нем как бы и нормально. Обаятельный в молодости и скромный в личной жизни мужчина, имевший успех у женщин, несчастный муж, переживший двух любимых жен, любящий отец талантливой дочери, отец не удавшихся, с его точки зрения, сыновей.

А что, собственно, может увидеть зритель сериала о жизни человека? Речь-то только о личной его жизни! Да, конечно! Но о личной жизни какого человека? Того, кто обладал беспримерной абсолютной властью над четвертью миллиарда людей да еще попирал кучу других государств, смещая и расстреливая их руководителей, единолично определяя все, что происходит в них и их внешнюю политику. Того человека, по чьему приказу физически истреблены десятки миллионов людей, среди которых были носители лучшего генофонда России и покоренных ею народов, истреблены наиболее умелые производители сельскохозяйственной продукции, создано государство-тюрьма.

А какова цель подобного сериала? Предельно проста: вызвать сочувствие зрителя, затуманить память о злодеяниях. Так подготавливается почва для реабилитации сталинского режима.

Другой "исторически документальный" фильм - об убийстве С.М.Кирова. Выступают трое историков. Из тех, чей профессиональный метод злые языки в еще уцелевших в прежние времена головах формулировали так: "Прошлое в наших руках!" Оказывается, по утверждению этих владельцев прошлого, Киров не опередил Сталина по числу поданных за него голосов на 17-м съезде компартии. Оказывается, убийца Кирова Николаев был психически ущербным. Оказывается, все намеки на причастность Сталина к убийству Кирова - это измышления Никиты Хрущева, который ненавидел Сталина за то, что на вечеринках Сталин заставлял Никиту на потеху его "партайгеноссен" танцевать гопак. При этом показывают и документальные кадры - танцующий, но не Хрущев, а... маршал Буденный.

Заодно там упоминается об аресте Зиновьева в связи с убийством Кирова, но никак не говорится, что отношения к этому Зиновьев не имел.

Уже идет и наступление на наиболее богатых российских евреев. Я не берусь ни осуждать, ни оправдывать тех, кто в перестроечной России стал владельцем миллиардных состояний, успев что-то урвать от богатств, которыми ранее безраздельно владела КПСС. Немало присвоили себе и бывшие советские функционеры. Конечно, бросается в глаза, что среди "новых русских" много евреев. Но евреев непропорционально много не только среди бизнесменов разных стран, но и среди Нобелевских лауреатов в области естественных наук, среди международных гроссмейстеров, среди великих ученых и музыкантов и др. Народ, наделенный Творцом способностями, чтобы он овладевал мудростью Торы, естественно, преуспевает и в других областях деятельности. Впрочем, преуспевает за счет Торы и за счет интересов своего народа. Еврейского народа.

Не только исподволь подготавливается почва для реабилитации сталинского режима в той или иной его форме с целью его реставрации, но и идет уже новый передел собственности, который начат с евреев, ибо, как пел об антисемитах Владимир Высоцкий, "на их стороне хоть и нету законов, поддержка и эн-н-н-н-ту-зи-азм миллионов".

Тот, кто предпочитает закрывать глаза на происходящее, не понимает, что в России грядут события, в сравнении с которыми израильская ситуация выглядит относительно благополучной. А если в будущем кому-то и придется жалеть, то не уехавшим евреям, а тем, которые "купились" на очередную российскую оттепель. Россия уже сегодня дает понять это и тем самым рассеивает временами возникающие сомнения.

(Примечание 2006 года. После того, как был написан этот раздел главы, прошло более двух лет. Многое изменилось к худшему в израильской внутриполитической ситуации. Да и в России усилилась тенденция возврата к прежним порядкам. Так что что-либо существенно корректировать не приходится.)


2-7. Суд

Документы, за которые меня судили. Судил меня областной суд города Новосибирска в качестве суда первой инстанции. Мне инкриминировалось написание следующих шести документов:

1. Юридическое пособие. "Правовые основы выезда из СССР на постоянное жительство в другие государства".

2. Доклад "За дружбу народов СССР и Израиля".

3. "Прозрачная книга" - Сборник и обзор документов и событий в связи с попытками содействовать дружбе народов Советского Союза и Израиля.

4. "Открытое письмо главам государств и правительств стран-участниц Хельсинкского совещания 1975г."

5. "Открытое письмо генеральному секретарю ЦК КПСС и генеральному секретарю Организации Объединенных Наций".

6. "Предложение в Политиздат".

Состав суда. Суд состоит из председателя (судья) и двух народных заседателей, считающихся членами суда, равноправными с судьей. Заседатели избираются "трудящимися". Они на какое-то небольшое время привлекаются к этому занятию, отрываясь от своей работы с сохранением зарплаты. Реально заседатели - марионетки, выполняющие то, что им велит судья. Впрочем, судья - тоже марионетка, только за ниточки дергают с более высокого уровня. Не исключаю, что в народных судах при рассмотрении простейших дел, когда никому не интересно давать суду директиву, могла быть и независимость суда, и заседатели могли тогда позволить себе иметь мнение и даже отстаивать его.

Форма и содержание. То, с чем мне пришлось столкнуться в контактах с советским, так сказать, правосудием, отличалось (в случаях, когда было кому это потребовать) строгим выполнением формальных требований процедуры. Процедура могла соблюдаться при полном наплевательстве на суть дела.

Когда по завершению следствия я, как и положено по процессуальному кодексу, подписал документ об ознакомлении со своим делом, мне было вручено обвинительное заключение, которое передавалось в суд. Согласно УПК, оно должно быть вручено обвиняемому не менее чем за трое суток до начала суда. Но вскоре после того, как я его получил, в камере был "шмон" (обыск), у меня нашли обвинительное заключение и... изъяли его. Поэтому оно находилось у меня меньше положенного срока. Когда моя адвокатесса перед судебным заседанием 1 декабря 1982 года узнала об этом, то тут уж она позволила себе дать волю своему праведному гневу. А страж закона, судья, ее поддержал и вынес определение, сурово порицающее начальника тюрьмы. После формального начала суда его отложили на сутки, чтобы дать мне положенное время любоваться обвинительным заключением.

Законность злорадно торжествовала. Никого не интересовало, что дело полностью липовое, что в моих действиях не было и намека на состав преступления по этой или иной статье, которая впоследствии, в период горбачевской перестройки, была отменена.

Годы спустя новосибирские евреи писали мне в Израиль, чтобы я поставил вопрос о снятии с меня судимости (статья эта тогда еще не была отменена), но я ответил, что меня это не интересует.

Нарушение и формы. Я уже отмечал, что любое нарушение закона было возможно даже по форме, если на него была хотя бы устная санкция "сверху". Так, по закону, суд можно делать закрытым только в двух случаях. Во-первых, если в судебном заседании предполагается использование секретных сведений. Во-вторых, если слушается дело о каких-либо вопросах сексуального характера, публичное рассмотрение которых наносит ущерб нравственности населения. В закрытых заседаниях могли слушаться и некоторые дела малолетних. И все. Четвертого не дано, но самостоятельно взять у закона - можно. И в моем случае взяли.

Мое же дело ни с какой точки зрения нельзя было отнести к одной из этих категорий, но судья объявил, что дело мое будет слушаться на закрытых заседаниях суда. Видимо, в Новосибирске не сумели организовать суд таким образом, чтобы на формально открытые судебные заседания не могли попасть нежелательные слушатели. Обычно делалось это достаточно просто. До начала судебного заседания зал уже был полон "трудящимися" (это могли быть курсанты училищ милиции или так называемые комсомольские активисты и т.п.). Никому другому места не доставалось, и больше никого в зал не допускали. В моем случае задачу упростили, и без каких-либо законных обоснований процесс был объявлен закрытым. Имели право присутствовать на суде только те, чьи фамилии я назвал в качестве нужных мне свидетелей, да и то - только после того, как их допросят в этом качестве, и если они в списке свидетелей были. Так что не следует воспринимать сказанное мною выше о тамошнем стремлении соблюдать форму закона как абсолют. Да, стремились, но... постольку, поскольку.

Отношение советской власти к исполнению закона иллюстрируется дополнением к поговорке, популярной в первые годы советской власти: "Скромность украшает большевика". Дополнение: "..., когда это не вредит делу" мой отец слышал от одного старого большевика. Вот так. А как в конкретных условиях понимать "вред делу" - это уже, как говорится, второй вопрос. Точно так же, когда исполнение закона "вредит делу", к требованиям закона можно отнестись как к требованиям личной скромности.

Спецконвой и начало суда. В канун суда меня переместили из хаты в промежуточную камеру, как это делается при описанном выше вывозе зэка из тюрьмы к следователю. К этому дню я достаточно времени был небрит (стал отпускать бороду), хотя возможность (нелегальная) бриться была, и первые пару месяцев в камере я регулярно брился. Лезвия для безопасной бритвы запрещалось иметь, но зэки их как-то проносили и прятали. Лезвие ломали пополам вдоль, а "станок" для бритья делали из внутренней части спичечной коробки. Сооружение это скрепляли нитками. Лезвие в камере было большой ценностью, а надзиратели охотились за ними, ибо наличие лезвия было очевидным - зэки (как минимум, их элита) ходили бритыми.

Как-то меня брил Володя-пахан, у которого было какое-то особого качества заграничное лезвие. Эту процедуру засек надзиратель через глазок. Дверь камеры внезапно распахнулась, и надзиратель потребовал, чтобы я вышел из камеры и отдал ему лезвие. Я не торопился выходить, ибо не решил еще как мне поступить. Володя спокойненько положил мне в карман лезвие и небрежно сказал: "Отдай его ему". Это остановило мои колебания, я вышел из камеры, засунул руку в карман и торжествующему надзирателю отдал этот кусок лезвия. Каково же было мое удивление, когда из кармана я вынул кусок совсем другого лезвия - простого лезвия советского производства. Ловкач-пахан в считанные секунды мастерски успел подменить ценное лезвие простым. Мне таких вершин мастерства никогда бы не достичь!

В промежуточной камере в ночь перед судом кто-то из бывалых зэков сказал мне, что я зря небрит (мою растительность на лице нельзя было еще считать бородой), ибо это производит впечатление, что человек морально сломлен. Я понял, что он прав. Пришлось в этой камере, как говорил один из героев Аркадия Райкина, "в антисанитарных условиях" срочно побриться. Бритье это мне запомнилось, ибо делалось оно каким-то орудием пытки, а не нежным суперлезвием пахана. Усы я оставил, ибо их наличие не бросало тень на мое моральное состояние.

Утром 1 декабря 1982 года меня вывели из камеры и передали так называемому у зэков "спецконвою". Обычно зэков при их перевозках, в том числе и в суд, конвоируют милиционеры. Но тех, кого судит в качестве первой инстанции областной суд, или особо опасных преступников возит конвой из солдат и сержантов внутренних войск под началом офицера. Областной суд в качестве суда первой инстанции судит по делам, когда ожидается особо тяжкий приговор (вплоть до расстрела): за убийства, за особо крупные хищения - случаи, которые я знаю лично. И, возможно, кого-то еще, чего я не знаю. Но меня судил тоже он.


Надзирателей тюрьмы Новосибирска не назовешь добродушными. Но на их фоне принявший меня спецконвой выглядел настоящим зверьем. Под их люто ненавидящими взглядами я разделся догола, каждая ниточка моей одежды была обследована. Потом, когда после первых дней суда отношение спецконвоя ко мне резко изменилось в лучшую сторону, я понял, что начальное отношение было вызвано тем инструктажем, который был получен перед конвоированием меня, "врага трудового народа, агента международного сионизма и империализма и пр. и пр.".

Первые же часы суда, когда заслушиваются личные данные подсудимого, привели этих ребят в замешательство. Судили, так сказать, образцово-показательного советского гражданина: всю жизнь отлично работал, награжден советским орденом и медалью Китая, отмечен другими знаками, имеет ученую степень и многие изобретения и т.п. А потом еще моя адвокатесса принесла в суд и разложила на его столе не только мои научные работы и, кажется, авторские свидетельства на изобретения, но и толстенный том, торжественно изданный к 50-летию советской власти (в 1967 году). В нем описывались наивысшие достижения новосибирцев. Из него следовало, что я - один из авторов патента США на изобретение, который был впервые получен жителями столицы Сибири. Как говорится, пустячок, но впечатление произвело. Не на судейских, конечно, но на молодых солдат. Спецконвой меня впредь вовсе не обыскивал, да и больше не смотрел зверем.

Через какое-то время русских парней из спецконвоя заменили на узбеков, которые слабо понимали по-русски. Но и сильно распропагандировать их против "врага советской власти" тоже, видимо, не удалось, если даже и пытались. Узбеки спецконвоя без рвения чисто механически выполняли свои обязанности и ничем мне не запомнились.

Но о русском спецконвое стоит кое-что добавить.

Впоследствии мне рассказали, что в казарме солдаты конвоя делились впечатлениями о суде и были при этом отнюдь не на стороне властей.

В перерыве между заседаниями суда меня отводили не то на первый этаж, не то в подвал здания суда (у меня не осталось достаточной ориентировки), где размещались обычные тюремные камеры и куда мне приносили обед. Его подавали через "кормушку".

После пары дней суда в перерыве между его заседаниями произошла очень трогательная сцена, ради описания которой я и рассказываю обо всем этом. Открылась "кормушка", и в нее протянулись две руки. Из рукавов солдатского кителя ко мне были обращены ладони, сложенные "лодочкой". А в этой "лодочке" были... конфеты. Простые карамельки в обертках. Скорее всего, они были куплены тут же в буфете на скудные солдатские деньги. Этим один из солдат конвоя (возможно, даже из сержантского состава, это я не запомнил) выразил свое отношение к происходящему.

И по сей день я не без волнения вспоминаю этого парня и слова, которые я сказал тогда себе: "Нет, жива еще Россия!"

Все-таки мы, добивавшиеся выезда из России и в какой-то мере боровшиеся для этой цели с ее властью, во многом оставались ее гражданами, желавшими России добра. Более того, скажу, что и сегодня я желаю ей всяческого добра, но только пусть она имеет его не за счет интересов государства Израиль. Однако на этот счет я нисколько не заблуждаюсь: Россия, со всеми ее метаморфозами, еще долгое время будет страной, вредящей нам и, в силу своего традиционного антисемитизма, помогающей нашим врагам, не желая или не будучи в состоянии понять, что это - и ее враги. Я пишу "Россия", но что это такое, как не ее верхушка.

Когда этот парень через кормушку беседовал со мною, прошел офицер внутренних войск, командовавший спецконвоем. Он почему-то не сделал даже замечания беседовавшему со мной солдату. Я спросил: "Попадет теперь тебе за это?" И услышал в ответ резко сказанное: "Плевать! Я умею с ними разговаривать!"

На обратном пути в тюрьму в воронке этот же парень открыл дверь стакана, в котором меня везли, и мы с ним почти всю дорогу беседовали на какие-то политические темы.

Указание адвокатессе. Я сказал ей перед заседанием суда, что категорически против того, чтобы в ее выступлениях звучали какие-либо мотивы хоть косвенного признания моей вины и ходатайства о смягчении приговора с учетом моих "великих" заслуг перед социалистическим отечеством. Иначе - не стоило мне идти на суд, а можно было бы, обгадив себя и покаявшись, закончить эту историю сразу же, в самом начале. И тогда я не сидел бы, и следователь Редько Александр Павлович был бы доволен.

Я понимал, что Татьяна Ивановна Алферова находится в весьма неудобном положении, ибо полностью честно выполнить свой долг она была не в состоянии, чтобы в какой-то мере не разделить мою участь. А что-то она должна была делать. Я же запретил ей наиболее легкий в советских условиях путь. Вот и крутись. И она выкрутилась.

Как я уже описал выше, она немного отыгралась на том, что обвинительное заключение у меня на руках было меньше положенного срока. Тут-то она смогла дать волю своему "законному и праведному гневу". С советской юриспруденции - хоть шерсти клок...

"Больничка". Не знаю почему, но зэки всегда называют больницы мест заключения уменьшительным словом "больничка". Применяют это слово с непривычным предлогом. Например: "Был на больничке".

В первые дни суда у меня начался острый приступ подагры. Ходить я мог с большим трудом, превозмогая боль в обеих ногах. Кто лично не испытал это удовольствие, может поверить мне на слово, что это напоминает больной зуб в масштабе ноги вниз от колена. Впечатляет, и весьма. Хождение такими ногами - акт бытового героизма.

Мне вспоминается такой случай, о котором я давненько читал, и который, надеюсь, немного отвлечет читателя от скучного тюремного повествования.

Французский король Генрих IV, донжуан, гуляка, бретёр и успешный полководец, страдал тяжелыми приступами подагры. Во время одного из таких приступов, когда он был прикован к постели, французы перехватили письмо испанского посла своему королю. В этом письме посол сообщал о неподвижности монарха-полководца и писал, что поэтому сейчас - самый удобный момент для нападения на французов.

Посла Испании пригласили на аудиенцию к королю Франции. Король любезно принял посла и предложил ему совместную прогулку по дворцу в качестве признака особой милости. Король был в военных ботфортах, и по его походке нельзя было понять, насколько тяжело ему не только ходить, но даже вертикально стоять в них.

Ведя учтивую беседу, король несколько часов водил за собою пожилого тучного посла, пока тот не начал валиться с ног от усталости. Когда посол совсем уж "дошел", король сказал: "Теперь вы можете написать своему сюзерену, что я в таком состоянии, что могу дать отпор при любом нападении".

У меня не было не только ботфортов, но и необходимости (да и, наверное, такой выдержки) скрывать боль в ногах, как это было у Генриха IV, но с сильным приступом подагры на суд ездить пришлось. (В прочитанных затем подробных записках Вали я не нашел замечания, что я во время суда хромал. Воистину, так можно в порыве мании величия начать претендовать и на французский престол. Ну, да шут с ней, с Францией.) Я заявил суду, что в таком состоянии я не могу каждый день проходить описанный выше цикл с выводом на ночь из хаты и с возвратом в нее через привратку. И суд предписал тюремному начальству перевести меня в тюремную больницу.

Палаты в больничке - это те же тюремные камеры, но с одноярусными шконками и с более приличным питанием. Там нет перенаселенности. В камере, в которую меня поместили, было четыре шконки. Иногда даже не все они были заняты.

В первые сутки пребывания "на больничке" у меня там был тоже весьма нестандартный сосед. Это был парень чуть старше 18 лет. Сидел он за убийство нескольких человек (кажется, восьми). Он убил их тогда, когда был моложе 18 лет, и поэтому не подлежал смертной казни. А убивал их он по одной "уважительной" причине: он несколько лет тренировался как каратист и проверял свои возможности на случайных прохожих поздними вечерами. Вот так - выходил и убивал. И не было у него каких-либо признаков идиотизма. Вроде бы, парень - как парень. А убивал...

Чтобы покончить с темой больнички, скажу, что как только закончился суд (это произошло 10 декабря 1982 года), то наутро следующего дня начальник больнички с капитанскими медицинскими погонами, узнав, что суд окончен, немедленно распорядился увести меня из нее в "осужденку". "Осужденка" - это камера, в которой зэки находятся после суда и до утверждения приговора кассационной инстанцией, если не будет иного решения. В свою прежнюю хату зэк после окончания суда уже не возвращается.

Наутро после окончания суда в сопровождении надзирателя я медленно, держась руками за стены, с трудом шел в "осужденку". Так как я не имел возможности нести свой мешок с вещами, то его нес сам надзиратель, что было крайне нехарактерно для тюрьмы. Но мои руки были заняты "цеплянием за стенки".

Что касается начальника больнички, то он был тем, от кого первого я услышал обычную для тюремных врачей фразу: "Я, прежде всего - чекист, а потом уже врач". Забегая вперед, должен признать, что в соликамском лагере года через полтора я встретил и иного качества женщину-врача, майора медицинской службы, которая возглавляла медкомиссию, обследовавшую больных в лагере. Реагируя на мою статью из УК, она весьма внимательно меня обследовала и установила третью группу инвалидности. Слава Творцу, и таких людей я тоже встречал даже в этих мрачных местах.

Ход закрытого суда и некоторые свидетели. Суд с перерывами длился одиннадцать дней, но я сейчас затрудняюсь связно рассказать обо всем его ходе. Да и интересно ли это будет читать? Не уверен. Так что эскизно расскажу о том, что запомнилось. (Уже потом я нашел приведенные ниже записи Вали, и оказалось, что этот документ интересно читать. По крайней мере, интересно читать было нам с нею обоим. Спустя 20 лет.)

Я предъявил суду (через адвоката) список свидетелей, которых я считал нужным пригласить. В этом списке были:

1) те, кого я хотел иметь в зале суда, ибо после допроса они могли остаться в зале, а допрос их в качестве свидетелей не мог принести ни им, ни мне никакого вреда. Естественно, что эту часть списка открывала моя жена и ее близкая подруга Нина Ивановна Евсина, которая все время была рядом с Валей и морально поддерживала ее;

2) те, кого, я был уверен, в суд не пригласят, а мне откажут в этом. Этот список открывал генерал милиции, или тогда еще полковник, Батурин, сменивший генерала Слонецкого на посту начальника управления внутренних дел Новосибирской области, и т.п. Там же были эксперты, дававшие заключения о содержании работ, за которые меня судили. Батурина, разумеется, суд не потревожил, а некоторых экспертов он вызвал и без моего ходатайства. Остальных не вызывал.

Представлявший обвинение прокурор (с прокурорскими погонами подполковника или полковника) ко многим свидетелям, вызванным в суд обвинением, обращался с вопросом, ответ на который должен был показать полное отсутствие антисемитизма в стране и в ее кадровой политике. Естественно, что если с этими вопросами он обращался к евреям, то они, хоть и не особенно энергично, говорили, что все О'кей. Впрочем, в Сибири тогда антисемитизм еще не "разгулялся в полной мере", так что многие могли говорить, что на себе не чувствовали антисемитизма, и при этом не сильно кривить душой. А такой центр антисемитизма, как составлявший часть Новосибирска Академгородок, "оставляли в стороне".

Свидетель Козин. Небольшой сбой у прокурора произошел при допросе Владимира Митрофановича Козина. Козин был одним из моих учеников, с ним мы прежде достаточно откровенно говорили обо всем, в том числе и о национальном вопросе. Он к этому времени стал кандидатом наук и заместителем директора по научной работе в НИИ, где я раньше работал.

Прокурор избегал употреблять слово "еврей", как будто боялся произнести что-то неприличное или кого-то оскорбить этим. Вот вопрос, который он задавал в "мягкой форме": "Известно ли вам, что люди этой национальности (таким образом он избегал слова "еврей") имели какие-то ущемления в правах, подвергались дискриминации или т.п.?" Отвечая на этот вопрос, Володя задумался, а потом сказал: "Я не в курсе дела. Я - украинец". Все стало понятным. По-моему, этот вопрос прокурор никому после него больше не задавал.

Несколько раз, когда прокурор произносил слова "люди этой национальности", я со скамьи подсудимых бросал короткую реплику: "Гражданин прокурор! Смелее произносите слово "еврей". Этим вы никого не обидите. Это слово ничуть не хуже, чем слово "русский".

Реплика была достаточно короткой, чтобы судья не успел призвать меня к порядку - подавая реплику со скамьи подсудимых, я этот порядок нарушал. Он для замечания открывал рот, но должен был тут же его закрыть, ибо я уже сидел молча, и его замечание оказывалось ненужным.

Прокурор к концу процесса начал выговаривать слово "еврей", что я в своей заключительной речи отметил как положительный результат этого суда.

Свидетель Шугрин. Владимир Михайлович Шугрин (его, к сожалению, уже нет в живых) тоже был моим учеником, хотя я был старше его всего на полгода и только на год раньше его окончил институт. Я был научным руководителем его кандидатской диссертации. Более двадцати лет мы с ним работали вместе, что называется, бок о бок. Работали в различных административных сочетаниях - либо я был начальник над ним, либо начальником надо мною был он. Во всех случаях у нас никогда не возникали конфликты, не было и игры в амбиции. Он был хорошим организатором и любил организационную работу.

Меня же текущая организационная работа тяготила, хотя я с интересом продумывал методику ее организации и связанные с этим директивные документы, предоставляя ему заниматься организационной практикой. В технике я был гораздо сильнее, что "Вольдемар Шугрицкий" (так я чаще всего называл его) признавал с той же охотой, с какой я признавал его преимущество в организационной работе. Это и определяло наше бесконфликтное сотрудничество в течение многих лет. Нужно еще добавить, что он многие годы был моим самым близким личным другом, а мы оба имели неординарную склонность к розыгрышам и шуткам, на которые (по крайней мере, друг на друга) никогда не обижались.

У него мать была еврейкой, а отец - русским. Оба его родителя были членами партии с большим стажем. Русским был по документам и Володя, о евреях говорил "они", а не "мы". Ко времени нашего знакомства его отец давно уже умер. Маму свою он нежно любил, близко к сердцу принимал ее огорчения по поводу политики антисемитизма в СССР. Были у него евреи друзья (и я - самый близкий из них), но евреи все-таки оставались для него "они"...

Диссертацию делал он сам. У него была отличная трудоспособность. А в его работе над диссертацией я, как его научный руководитель, поставил исходную задачу, а затем играл роль бульдозера, убирающего с его дороги крупные камни. Иными словами, если он упирался в какую-то проблему, то я либо находил способ ее решения, либо находил способ так скорректировать постановку задачи, чтобы этот вопрос вовсе не надо было решать, причем это не снижало научный уровень диссертации. После защиты своей диссертации он сказал мне: "Ну, Феля! Я повешу твою карточку, как образок, и буду молиться на нее - без тебя я бы диссертацию не сделал".

Мы с ним сотрудничали и в ГЭКе (Государственной Экзаменационной Комиссии) на факультете электронной технике в НЭТИ (Новосибирском Электротехническом Институте). Я был председателем ГЭКа, а он - членом этой комиссии. Когда я подал документы на выезд и поэтому стал "персона нон грата", он после меня стал председателем этого ГЭКа.

Мы с Валей ожидали, что наше ходатайство о выезде из СССР в Израиль положит конец моей близкой дружбе с Шугриным. Так и случилось. Он не шарахался от меня, как некоторые другие, но дома у нас бывать перестал. Если где-то случайно встречались мы с ним, то обменивались малозначащими фразами, как только немножко знакомые. Его национальная двойственность плюс партийность, которая налагала дополнительное ограничение на личную свободу и внушала страх перейти грань дозволенного, разъедали его личность при всех самых хороших ее задатках. А в остальном он был отличный парень. В остальном...

Он не заблуждался относительно советской действительности. К примеру: наш самостоятельный НИИ создала группа энтузиастов, одной из ведущих сил в которой были Русаев и я. Но выходу на высший уровень руководства этого института я длительно и упорно сопротивлялся, ибо боялся, что у меня в таком случае не останется времени для творческой работы по специальности. Шугрин потом стал главным инженером НИИ, а для меня в течение нескольких лет Русаев сохранял должность своего зама по науке. Как-то Русаев (кстати, тоже Владимир; я о нем уже писал выше) в присутствии Шугрина в очередной раз стал уговаривать меня вступить в партию, чтобы он, директор, мог попытаться через министерство и райком партии провести мое назначение на должность заместителя директора НИИ по научной работе. Целью назначения было уменьшить нагрузку на этих двух Владимиров и помочь им противостоять (в формах, допустимых условиями) вредному влиянию внешних партийных инстанций. С внутренней парторганизацией мы легко управлялись, и я был тот беспартийный, кто нередко готовил решение партийного бюро института.

Чтобы усилить аргументацию Русаева, Шугрин сказал: "Слушай, Феликс. Мы вместе создавали этот НИИ. И если есть труба, из которой на нас льется дерьмо, а мы ее пытаемся закрыть своими спинами, то почему ты считаешь себя вправе не участвовать в этом?" Таков был коммунистический пафос того времени.

Когда шло следствие по моему делу, Шугрин был уже главным инженером объединения (о чем я узнал из протокола его допроса), в которое входили два больших завода и наш НИИ. В таковом качестве он и давал показания следователю Редько, который его допрашивал как свидетеля.

Знакомясь перед судом с материалами своего дела, я увидел и протокол допроса Шугрина. Сначала он говорил о моей высокой научной квалификации, которая соответствует степени доктора наук, а не кандидата. Говорил он и о критическом складе моего ума. А затем все-таки его червоточинка раздвоенности, отмеченная мною выше, дала себя знать. И он сказал (это было в подписанном им протоколе), что если ранее я всегда был склонен к критике, то в последнее время (цитирую по памяти): "Критика превратилась в критиканство". Стоило ли именно ему (да еще на допросе) так говорить о человеке, которому предстояло быть судимым по моей статье?

Когда Шугрина допрашивали во время суда, я задал ему единственный вопрос: "Чем, по вашему мнению, критика отличается от критиканства?" Володя как-то попытался исправить сказанное им следователю. Он сказал: "Критика - это когда человек указывает на недостатки и верит в возможность их исправления. Критиканство - это когда человек, указывающий на недостатки, не верит в возможность их исправления".

Думаю, что моему бывшему другу Шугрину стоило немало здоровья это место из протокола его показаний следователю. Тем не менее, когда я вернулся из лагеря, он не проявил инициативы встречаться со мной. Как и прежде (после подачи нами документов на выезд), так и теперь при случайных встречах мы обменивались малозначащими фразами и расходились в разные стороны. Не пришел он к нам и после того, как из Израиля пришло известие о гибели нашего сына Саши, которого Володя знал с Сашиного ясельного возраста. Да упокоится душа Владимира Шугрина.

Заключительная речь прокурора. В обвинительном заключении по моему делу было великолепное место. Там писалось, кроме прочего, что своей деятельностью (через Ассоциацию содействия дружбе народов СССР и Израиля и не только через нее), распространяя информацию о современной жизни и об истории Израиля, а также распространяя информацию о международных и советских законах о выезде на постоянное жительство из СССР в другие страны, обвиняемый (т.е. я) способствовал росту эмиграционных настроений среди советских людей еврейской национальности. Стоит вдуматься в смысл этих слов!

Увидев эту простецкую формулировку, я радостно засмеялся и на каждом листе обвинительного заключения, где это было написано, поставил свою подпись о том, что с этими страницами я ознакомился. При этом я сказал Редько: "Теперь попробуйте изъять эти страницы. Ведь этой формулировкой вы сами утверждаете, что только незнание советскими евреями своего права на выезд и незнание ими истории и сегодняшней жизни в Израиле сдерживает эмиграционные настроения советских евреев. А я этого не утверждаю. Это - мнение прокуратуры. Так кто же из нас распространяет сведения, порочащие советский строй?"

На это логическое построение мой не чрезмерно мудрый следователь ничего не ответил. Надо ему отдать должное, что ни один мускул на его лице при этом не дрогнул. Может быть, он просто не понял? Не исключено.

Я имел глупость, увлекшись, изложить это все в своем первом выступлении на суде и тем самым вспугнуть прокурора. Дело в том, что в заключительной речи обвинитель обязан пройтись по всем пунктам обвинительного заключения и указать, какие пункты обвинения он считает доказанными на суде, а какие снимает ввиду их недоказанности. Так вот, прокурор, отметив, что он считает доказанным обвинения в распространении заведомо ложных измышлений, порочащих и т.д., указал на ряд недоказанных пунктов, обвинение по которым он снимает. Среди них был, например, пункт, что я изготовил фотонегатив моей "Прозрачной книги".

Этот негатив был, действительно, изготовлен мною лично, а я лишь придрался к процессуальной ошибке во время обыска у меня дома, которая делала неопределенным содержание изъятых у меня многочисленных негативов. Эта ошибка позволила мне оспорить доказательство того, что этот негатив вообще был в числе изъятых у меня. Это практически ничего не меняло, и поэтому прокурор позволил себе следовать букве закона.

Но когда вопрос встал о том, кто именно порочит этот порочный советский строй - я или же само обвинение с его шикарным выводом в обвинительном заключении (о том, чем именно я способствовал росту эмиграционных настроений у советских евреев), то прокурор такой невнятной скороговоркой упомянул этот не доказанный пункт обвинительного заключения, что даже я не смог заметить это место в его речи.

(Я не предполагал, что в зале суда был человек, который слушал обвинительную речь внимательнее меня. Удивительно, что Валя не только обратила внимание на этот момент в его речи, но и сумела его записать. Правда, об этих недавно найденных своих записях она и вовсе забыла.)

Прокурор потребовал максимальное наказание по данной статье - три года лишения свободы с отбыванием в лагере общего режима.

Защитительная речь адвоката. Быть на месте подсудимого - слабое удовольствие, но в советских условиях быть защитником на суде по моей статье - тоже, как говорится, не сахар. И Татьяна Ивановна Алферова перед своим заключительным выступлением обратилась ко мне с просьбой разрешить ей так построить свою речь: она скажет, что считает меня полностью невиновным по обвинению по данной статье УК РСФСР, но затем скажет, что если бы даже я был виновен, то и в этом случае применение ко мне наказания в виде лишения свободы не должно было бы иметь места, ввиду... А дальше шло все, что можно было бы сказать в мою пользу.

С ее стороны это был умный ход, который, в принципе, не противоречил ранее сказанного мною ей, но и не ставил ее в позу диссидента. Я разрешил ей так поставить вопрос, ибо подумал, что не имею права требовать от нее пламенных речей, обличающих этот судебный фарс и всю эту систему, а для меня такая защитительная речь ничего не меняет - дадут столько, сколько свыше приказано дать. И дали. Но об этом - дальше.

Она просила оправдательный приговор, а в случае, если он не будет вынесен, то не назначать наказания, связанного с лишением свободы.

Последнее слово обвиняемого (т.е. мое). Безусловно, я сказал, что ни в какой мере не считаю себя виновным. Но в деталях я свое заключительное слово полностью не помню. Помню четко лишь некоторые моменты.

Первый из них. Я сказал, что бесспорно положительным результатам этого судебного процесса я считаю то, что прокурор начал произносить слово "еврей", не боясь этим кого-либо оскорбить. Я, правда, не заметил, чтобы это мое заявление произвело большое впечатление на окружающих.

Заключительные фразы, сказал я, хочу произнести на языке своего народа - на иврите. Последняя из них была: "Бурух ата Ад-най, ше-еладейну квар рахок мин агазланим аэйле!" ("Благословен Ты, Б-г, что дети наши уже далеко от этих бандитов!").

Судья промолвил с какой-то, я бы даже сказал, растерянной улыбкой: "Но мы не понимаем...". Я сказал, что моя жена, присутствующая в зале, может перевести. Но она отказалась.

Должен признаться, что мне как-то не хотелось получить дополнительное обвинение в неуважении к суду или что-то в этом роде плюс дополнительный срок. Поэтому я позволил себе так "перевести": "Благословен Ты, Б-г, что дети наши уже далеко отсюда". И добавил вне перевода: "Над ними такой судебный процесс невозможен".

После этого суд удалился на совещание.

Для читателя, хоть как-то познающего советскую судебную систему тех лет по моим запискам, добавлю: суд должен быть настолько независимым, что во время совещания по поводу приговора судья и оба заседателя не имеют права ни с кем контактировать. Буквально ни с кем. В совещательной комнате даже не должно быть телефона. Полная отрезанность от внешнего мира.

Это, правда, никого не обманывало, и все были уверены, что в подобных делах еще до слушания дела судья получал директиву о приговоре. Уверен и я, что в моем случае именно так и было.

2-8. Из Валиных записей о суде

Как бы введение. Почти все до этой страницы уже было написано, когда я вспомнил, что где-то в наших бумагах должны находиться Валины записи, которые она вела во время суда. Она же о них вовсе не помнила. Прошедшие 20 лет стерли это из ее памяти. Но вот на днях я их обнаружил, чем ее очень удивил. И она их не без интереса читала несколько часов.

Эти записи оказались достаточно объемистыми. Они кое в чем дают ту же информацию, что и я, но во многом дополняют ее и имеют свой колорит. Написаны они конспективно, а не в той вольной манере, которую я сейчас позволяю себе. Пишу-то я для себя. К тому же я уже два месяца как вышел на пенсию и наслаждаюсь неведомой мне ранее свободой. А Валя тогда писала с иными целями и в сжатых временных и иных специфических условиях.

Я решил поместить ее записи в специальный раздел (этот), ничего не редактировать, а только опускать те места, которые с сегодняшних позиций представляют меньший интерес или не дополняют уже написанное мною. Таких мест оказалось немного. В некоторых из них я даю пояснения, без которых не совсем ясно, о чем идет речь. Записи даются без разбивок на какие-то разделы, а только под их датами, как они были в первоисточнике.

Валины записи, разумеется, не могут обладать исчерпывающей полнотой, ибо это - не стенограмма. И без того меня сегодня поражает их удивительная подробность.

Они (подробности ее записей) для кого-то могут быть слишком скучны. В этом случае, разумеется, читатель их пропустит, как он вправе пропустить всю эту главу и всю эту книгу.

Итак, Валя тогда записала:

1.12.1982г. Машина с Феликсом и многими охранниками прибыла в 10ч. к тылу здания суда. Конвой оцепил переход, и Феликса провели в помещение для подсудимых (я наблюдала из окна лестничной клетки). Адвокат Т.Ив.Алферова пошла побеседовать с Ф. Секретарь суда пригласила конвой с подсудимым в 409 комнату.

Конвой, окружив Феликса спереди и сзади, пошел по лестнице. Здесь я могла видеть Филеньку и даже тронула его за руку. Он похудел, побледнел, с усиками щеточкой над верхней губой. Идет бодро. Мы смотрели друг на друга.

В зал суда нас сначала не пустили, но после прихода обвинителя - пустили. Зал маленький, на четыре ряда скамеек для посетителей.

Суд начался вопросами судьи к Феликсу биографического характера. Затем Т.И. задала вопросы о наградах, изобретениях, печатных работах. Ф. ответил, но сказал, что поскольку под рукой нет нужных материалов, то ответы могут быть не точны.

Судья сказал, что не прошло 3-х суток с момента вручения Ф. обвинительного заключения (о.з.) и спросил Ф., когда дали ему для ознакомления о.з.? Феликс назвал дату, но сказал, что поскольку все время проводятся обыски и изымаются материалы его подготовки к суду, и в том числе изъяли о.з., которое вернули лишь после вмешательства адвоката, то так и получилось, что нет 3-х суток. Кроме того, нечем писать, т.е. подготовиться к суду возможности нет.

На вопрос судьи, готов ли Ф. к суду или хочет его переноса, Ф. ответил, что лучше, чем сейчас, он все равно не подготовится, исходя из вышеописанного и условий в камере: на 18 кв. метрах 26-28 человек и негде пристроиться писать. Так что можно суд начинать и сегодня.

Однако Т.И. воспротивилась, и суд перенесли на 03.12.82.

Судья зачитал распоряжение, по которому конвоиру (это был надзиратель - прим. Ф.), допустившему изъятие о.з., и его начальнику, не проконтролировавшему его, объявлено что-то отрицательное.

3.12.1982г. Состоялось 2-е заседание суда. Феликса привезли в 10ч. Он провел ночь без сна - был переведен на ночь в карантин, и там не было условий спать.

В начале заседания нас всех пустили в залик и объявили, что суд будет закрытый в соответствии со ст.18 УПК РСФСР (гос. тайны, дела подростков, интимные вопросы - вот и все дела, которые должны проводиться при закрытых дверях).

Народ пошумел и вышел. Мне судья сказал, что я должна быть в качестве свидетеля 6.12.

Затем суд шел примерно 2 часа и был перенесен на 6.12, т.к. у Феликса после бессонной ночи болела голова, и Т.И. настояла на переносе заседания.

На этом заседании были рассмотрены ходатайства:

- о моем присутствии в качестве защитника - суд отклонил;

- о вызове свидетелей защиты - вопрос остался открытым (впоследствии суд отклонил и это).

Перед начальством тюрьмы должны были поставить вопрос о нормальном содержании Феликса (вероятно, на период суда).

По всему зданию суда и, особенно, перед "нашим залом" было полно молодых парней в черных полушубках. Они "блюли" порядок, не давали подойти к дверям зала. Ими руководили, не афишируя это, люди в штатском.

В свободном зале напротив "нашего", когда мы расположились там написать телеграмму - жалобу на закрытость суда, почти сразу раздался звук включенных и еще не отлаженных микрофонов.

6.12.1982г. (Здесь я, т.е. Ф., опускаю несущественный допрос моих сотрудников по НИИ.)

Допрос Ененко. Он эксперт или рецензент. Когда на суде его попросили показать в работе Ф. то место, которое он с пеной у рта обругивал, то он не сумел отыскать это место! Как мне объяснили позже, экспертиза Ененко была настолько несостоятельной, что даже следствие уже не ссылалось на нее, а в суд ее автор приглашен не как эксперт, а по факту распространения! Логика - сногсшибательная. Или я что-то не так поняла?

(Пояснение мое, т.е. Ф.: В экспертном заключении этого "гиганта мысли" была как бы цитата из написанного мною. Это была не цитата, а просто ложь, ибо в моем тексте не было того, что он "нацитировал". В своем письменном ответе на его заключение я отметил, что эксперт мне приписывает то, чего я не писал. Тогда суд попросил его показать то место у меня, которое он цитировал. Бедняга листал-листал этот документ, подшитый в моем деле, листал-листал, а затем и спрашивает суд: "А это тот документ, который мне показывали?". И... его отпустили.)

В этот вечер Феликс остался без ужина, т.к. его поздно привезли в тюрьму. В этот же вечер Феликса перевели в больницу. Там условия лучше: меньше народу в камере, есть чем дышать, лучше пища.

7.12.1982г. Заседание началось допросом Сиковского (НИИКЭ), Зискандовича (НИИКЭ); о чем их спрашивали, я не знаю. После них пригласили меня.

После формальностей с подписью за правдивость показаний судья спросил, что я знаю по сути дела Ф.

- Я: То, что он с 10.09.1982 арестован, когда стал добиваться разговора по сути обвинения, и сидит уже 3 месяца в тюрьме.

- Судья: Что Вы знаете о работах Ф.?

- Я: Он много писал, у него много технических работ. Спрашивайте конкретнее.

- Судья: Писал ли он о выезде, о правах?

- Я: Рассказала о юридическом пособии, сказала, что оно не порочит сов. строй, что там приведены сов. законы, которые не могут порочить сов. строй.

- Судья: Писал ли Ф. доклад о дружбе между народами СССР и Израиля?

- Я: Писал. Рассказала историю возникновения Ассоциации, как пытались дать объявление в "Вечернем Новосибирске" или "Рекламе" и т.д. Ф. подготовил доклад и дал на рецензию Сиковскому - председателю общества "Знание" в НИИКЭ; немного о целях Ассоциации, об основной сути доклада.

- Судья: Куда еще направлялся доклад?

- Я: Никуда, но зачитывался сыну или сыновьям по телефону.

- Судья: Зачем?

- Я: Ознакомить сыновей, что возникла такая инициатива, чтобы дошло в общество дружбы Израиль - СССР, туда мы тоже обращаемся.

- Судья: Еще какие работы были в этом русле?

- Я: Рассказала о "Прозрачной книге", т.е. продолжила историю мытарств Ассоциации (горисполком недоволен формой, КГБ - сутью - якобы сионистская организация, отдел юстиции облисполкома отмолчался, подставив вместо себя адвокатуру, которая заявила, что ни Устав Ассоциации, ни сама Ассоциация не соответствуют ничему советскому, хотя все было в советском духе, в интернациональном). И когда были исчерпаны все возможности в Новосибирске, было подано заявление в ЦК КПСС с приложением "Прозрачной книги" - сборника документов об этих мытарствах. "Прозрачная книга" была направлена М.Вильнеру, к которому мы неоднократно обращались в этот период. Отправление было сделано по почте через Францию, т.к. с Израилем нет почтового соглашения о ценных письмах, с тем, чтобы направили ее в израильское общество дружбы или М.Вильнеру. Там "Прозрачная книга" была издана, не знаю кем. Говорят, что наш сын прислал в КГБ или в прокуратуру этот материал, чтобы видели, что в нем нет ничего порочащего или искажающего.

(Мое, Ф., примечание: Когда сыновьям стало известно, что я арестован и обвиняюсь по такой-то статье (которая была им хорошо известна), то Слава отправил и "Прозрачную книгу", и Юридическое пособие, изданные в Израиле, в прокуратуру или в КГБ Новосибирска с пояснением: "Не вздумайте фальсифицировать текст, он точно известен за рубежом". Но советской Фемиде ничего частного и не надо было фальсифицировать, если можно было фальсифицировать весь процесс целиком.)

- Судья: Предлагает рассказать о письме Главам правительств стран-участниц Хельсинкского совещания 1975 года.

- Я: прошу напомнить его содержание, т.к. плохо припоминаю.

- Феликс с места напоминает, что это письмо с проектом Мадридской Декларации.

- Я: Рассказываю о цели написания, что поскольку на Мадридском совещании вопрос договоренности зашел в тупик, то Ф. предложил проект Мадридской Декларации, в котором увязывались воедино вопросы разоружения, культурных связей, гражданских прав, ибо все они нераздельны.

- Судья несколько раз меня прерывает, чтобы я рассказывала конкретнее, но я и так рассказываю, как понимаю.

- Судья спрашивает о письме в Политиздат.

- Я: Рассказываю об обыске у Кошаровского с изъятием всего еврейского, ивритского, и даже конспекта работ Ленина по национальному вопросу, статей Горького; что муж написал предложение в Политиздат в русле выступления Брежнева о борьбе с сионизмом и антисемитизмом: издать больше книг по борьбе с последним, т.к. борьбе с первым уделено очень большое внимание. На первых порах это могут быть работы Ленина по нац. вопросу, Горького, Короленко. А тем временем подойдут и современные материалы.

На это предложение был лояльный ответ директора Политиздата, что уже издавалась одна книга, где отражены оба вопроса, и в редакции уже есть материалы по обоим вопросам.

Чуть позже, в вопросах, замечаниях и дополнениях Феликс спросил меня, знаю ли я, что кроме лояльного ответа директора Политиздата в наш адрес, было письмо в КГБ Новосибирска работника Политиздата значительно более низкого ранга с приложением письма Ф. в Политиздат?.. (Мое, Ф., пояснение: это письмо я увидел, знакомясь со своим делом, куда оно было подшито; именно из-за него мое предложение в Политиздат и было мне инкриминировано.)

- Я была удивлена весьма...

- Судья: просит рассказать об открытом письме Брежневу и Вальдхайму.

- Я: Плохо помню письмо, хотя знакомилась с ним у следователя и, вероятно, ранее. Не запомнила, пыталась ли рассказать о нем или нет.

Затем задает вопросы прокурор (П).

- П: Хорошо ли я помню, что не знаю, что Юридическое пособие издавалось в Израиле и что узнала об этом у следователя?

- Я: Говорю, что и следователь спрашивал меня об этом с пристрастием, но я не могу вспомнить, что слышала об этом до КГБ.

- П: Спрашивает о моем послужном списке. Он хочет увидеть мой служебный рост. Но мне нечем порадовать его: В НИИКЭ пять лет работаю в одной должности (мое, Ф., пояснение: старшим научным сотрудником), да и раньше по служебной лестнице не поднималась.

- П: Был ли связан мой переход с работы на работу с дискриминацией меня как еврейки?

- Я: Нет, но это не значит, что я никогда ничего не ощущала.

- П: Спрашивает о мотивах выезда.

- Я: Вопрос многомерный. Мы едем не из СССР, а в Израиль. Если сказать более узко, то надо выделить два момента: 1) там живет очень близкая мужу дважды двоюродная сестра; 2) мы хотим жить в Израиле. Нам дороги обе страны. В СССР есть недостатки, но мать любишь и с недостатками. В Израиле тоже много недостатков, и нам бы хотелось, чтобы он развивался иначе, но страна в тяжелых условиях, и мы хотим помочь ей выстоять (3 млн. израильтян против 100 млн. арабов...).

- П: Где родились наши предки - мамы, папы, деды и т.д.

- Я: Здесь, но знаю я не все поколения. На вопрос, здравствуют ли моя мать и отец, ответила, что мать - да, а отец покончил с собою в 1937 году, ложно обвиненный и исключенный из партии. Предлагаю развить тему, но прокурор не хочет и продолжает свою линию: где живет брат, что кончал? Рассказываю о брате.

Позже, в вопросах и дополнениях, Феликс дает ответ на эти вопросы П. Он говорит, что в Советском Союзе есть общество "Родина" по связям с эмигрантами из России (и СССР), и в периодических изданиях этого общества есть понимание чувства тех людей к своей исторической родине. Почему же нам отказывают в таких же чувствах?

При этом я показываю газету этого общества "Голос Родины" и прошу разрешения показать ее суду, но судья не хочет, говоря, что читал об этом.

- П: Спрашивает меня о письме "Паше и Маре".

(Необходимое мое, Ф., пояснение. Паша - москвич, многолетний отказник Павел Абрамович, Мара - его жена. Наши близкие друзья. Через Пашу я имел связь с зарубежьем. Каждую неделю в любую погоду я шел на переговорный пункт междугородной связи и звонил ему. Наш домашний телефон был отключен. У нас были бумаги, которые показывали, что в КГБ существуют ложные материалы, которые могут быть использованы против меня. Это было заявление стукача Скоморовского и письмо уехавшего из СССР Альтшуля, который вступил было в Ассоциацию содействия дружбе народов СССР и Израиля, а затем вышел из нее. Перед своим отъездом он оставил у меня письмо, в котором описывал, что выйти из Ассоциации его заставили в КГБ. Он в этом письме просил это не разглашать, но предать гласности в случае, если мне будет грозить соответствующее преследование. Валя с работником НИИКЭ Мишей Зискандовичем переслала эти бумаги в Москву моей тете Тамаре Коган. Письмо с приложениями было вложено в коробку конфет, чтобы сам Миша не знал, что именно он передает, ибо он тогда был не замешан в выездных делах. По телефону Валя сказала Тамаре, чтобы все лишнее из коробки она передала Паше.

Так и произошло, но Паша при выходе из дома Тамары был задержан, доставлен в милицию, и Валино письмо к нему было у него изъято.

Интересно, что щупальца КГБ охватывали если не все, то многие наши личные связи между людьми, отдаленными на многие тысячи километров.)

- Я: Интересуюсь, это дело (судебное) мое или Феликса? Но на этот вопрос не получаю ответа и смиряюсь. Рассказываю, что направляла такое письмо по почте, но оно не дошло. Тогда отправила с оказией, а оно было изъято. Направляла письма раскаявшегося провокатора Скоморовского (рассказала о нем), письмо Альтшуля, вышедшего под нажимом КГБ из Ассоциации, и рассказавшего в этом письме о причинах выхода.

- П (перебивает): Ф. не хотел предавать гласности это письмо Альтшуля, а вы пишите о предании гласности "этих материалов", значит, там было что-то еще?

- Я (возмущена): Вы меня перебили, а я ведь еще не кончила говорить.

- П: приносит извинения.

- Я (продолжаю говорить): Альтшуль просил не использовать его письмо, если не будет угрозы для Ф., но после письма Скоморовского я поняла, что такая угроза есть. Но кроме этих двух писем я посылала письмо Ф. к 26-му съезду партии об Ассоциации.

- П: Говорит, что я хотела публиковать эти материалы.

- Я (протестую против такой формулировки): Я хотела предать гласности эти материалы, а это не значит "публиковать". Это означает - чтобы люди узнали об этом.

- Судья спрашивает: Зачем я хотела обратиться к общественности, к газетам и т.п. за рубежом.

- Я (протестую против такого искажения): Я писала, что хорошо, если бы гласность перешагнула границы, а это значит, хорошо, чтобы узнали об этом наши дети, сестра.

- Судья сомневается в таком смысле написанного, мол, звучит иначе.

- Я: Язык не всегда точно передает мысли. Не далее, как сегодня, мне пришлось исправлять формулировки прокурора и судьи.

- Судья: Просит меня охарактеризовать личные качества Феликса.

- Я: Говорю, что очень уважаю его, его активную гражданскую позицию, которую можно проследить на протяжении всей его жизни, начиная с создания НИИКЭ (он один из его основателей), и др. Мне близки и понятны многие его качества - небезразличие ко всему, чего бы он ни касался, умение бороться, если он считает явление несправедливым. Пытаюсь это проиллюстрировать техническим конфликтом, но судья останавливает и подытоживает, что я сказала по данному вопросу.

- Адвокат: Просит охарактеризовать Ф. как специалиста.

- Я: Говорю, что Ф. - специалист высокого класса. Отмечая лживость характеристики из НИИКЭ, говорю, что даже она подтверждает это.

- Адвокат: Просит еще раз осветить, были ли дискриминационные моменты причиной выезда?

- Я: Нет!

- Адвокат: просит рассказать об истории недопуска Саши к занятиям на военной кафедре.

- Я: Рассказываю, как беспричинно и оскорбительно Сашу отстранили перед строем от этих занятий, ничего не объяснили ни тогда, ни потом. Это была серьезная травма, но было это задолго до решения о выезде.

- Адвокат: Когда это решение выкристаллизовалось окончательно?

- Я: В 1978 году.

- Адвокат: Спрашивает относительно честолюбия Ф.

- Я: Говорю, что Ф. никогда не стремился к карьере, что принимал административный рост лишь постольку, поскольку это было необходимо для творческой работы.

На этом, кажется, мой допрос окончен.

Далее Феликс делает дополнения и т.д. Он говорит о втором ответе из Политиздата в КГБ (см. выше); что я неточно вспомнила - в "Прозрачной книге" нет о письме Скомаровского, т.к. это было позже; отвечает прокурору на его "экскурсы" в наши корни; что я могла забыть, что он мне говорил об издании Юридического пособия, т.к. он большого значения этому не придавал, и если бы его издали в СССР, то он гордился бы значительно более.

По ходатайству Феликса мне разрешают остаться в зале суда.


Далее начинается допрос Козина (замдиректора НИИКЭ по науке, далее - К).

- Судья: Спрашивает, что он может сказать по делу Ф.

- К: Просит задать вопрос конкретнее.

- Судья: Спрашивает историю знакомства, характеристику Ф. и т.д.

- К: Хорошо характеризует Ф. до 1976г, очень высокого мнения о Ф. как о специалисте (один из немногих); после реорганизации института Ф. сам захотел в завлабы (из завотделом); карьеризм ему не присущ. Но после ЛПИ (лаборатория перспективных исследований) потеряла перспективу, и возник технический конфликт (постоянный или переменный ток), где, к сожалению, Ф. не разобрался, занял воинствующую позицию, и это стало мешать институту работать. Т.к. перспективное направление ЛПИ было упущено, то признали Ф. не соответствующим зав. лабораторией, от должности МНС (младшего научного сотрудника) Ф. отказался и был уволен.

(Комментарий мой, Ф.: У Козина был более чем 20-летний опыт работы со мною и достаточно короткие отношения как ученика с учителем. В этом самом 1976 году я практически ушел от административной работы, а К. пошел вверх по административной линии. После того, как в 1978 году я подал заявление на выезд из СССР, характер наших взаимоотношений стал полуофициальным. В разногласиях о техническом направлении он не предпринял попытки вместе со мною попытаться понять суть разногласий, ибо для него лично это было опасно.

Дело в том, что новый директор института на теме, которую я считал нецелесообразной (сегодня ясно, что прав был я), предполагал проскочить на Ленинскую премию, встав во главе тех, кто эту тему фактически вел. Если бы Козин вместе со мною разобрался в моих доводах, он не смог бы поддерживать эту тему, ибо был порядочным парнем применительно к советским условиям.)

- Прокурор (П): Были ли разговоры с Ф., где Ф. говорил о дискриминации евреев?

- К. (после нескольких подталкиваний прокурора и судьи, отвечает, как то от него хотят): Да, были, но точно он не припоминает. Кажется, отъезд с Украины был вызван неблагополучием в этом вопросе на Украине.

- П: А потом здесь, в Сибири?

- К. (честно пытается вспомнить что-либо такое): Говорит о Сашиной истории с "военкой".

- Адвокат: спрашивает о техническом конфликте и загоняет К. в угол, где он вынужден признаться, что ЭНИМС (Московский головной институт по этой тематике) разделил точку зрения Ф.

- Адвокат (продолжает): Так как же вы могли уволить Ф. за это разногласие?

- К.: Ругает ЭНИМС как ретрограда и технический тормоз.

- Судья (пытается прекратить дискуссию): Это - не предмет обвинения.

- Ф. (спрашивает К): Известно ли ему, что признание несоответствующим занимаемой должности возможно по КЗОТ (Кодекс о труде) лишь в двух случаях - низкая квалификация или состояние здоровья, о чем заключение дает ВТЭК (медкомиссия)?

Судья и присяжные сначала не соглашаются, но Ф. их убеждает в своей правоте.

- К. (после нескольких попыток увильнуть): Признает, что не знает.

- Ф.: Знает ли К., что за несколько месяцев до увольнения лаборатории уже не было ни фактически, ни формально? (Пояснения мои, Ф.: лаборатория была официально ликвидирована в начале мая 1978г., сразу же после того, как я подал на выезд.)

- К. (после попыток увильнуть): Признает, что не знает.

- Ф. (или адвокат): как могло произойти то, что была запрещена техническая дискуссия? (Пояснение Ф.: я в нерабочее время организовал в НИИКЭ дискуссию по этим разногласиям, на которую пришло много серьезных специалистов, но дирекция института запретила ее проведение в его стенах. Тогда ее тут же перенесли в находящийся рядом учебный институт НЭТИ, и она была проведена там. Из работников НИИКЭ никто на нее не пришел. Боялись начальства.)

- К.: Нам некогда было, мы работали, а эти вопросы должны решать специалисты, а не на дискуссии. (Примечание Ф.: дискуссии-то специалистов!)

- Ф. (замечание): Я это обсуждение предлагал задолго до выхода вопроса за рамки института, но от меня отмахивались. Но мог же К., помятуя, что я не столь плохой специалист, попытаться разобраться вместе со мною, в чем же там дело.

- Судья: Просит не читать мораль, ведь суд не читает мораль Феликсу из уважения к личности. ("А только судит неправым образом" - Валино примечание в записях.)

- Ф.: Говорит, что в свое время он это упустил в гражданском воспитании Козина. Также отметил, что невысокая административная компетентность Козина - следствие пропуска ступени зав. отделом, а сразу из зав. лаборатории - в зам. директора.

В процессе допроса, отвечая на вопросы (преимущественно, адвоката), Козин говорил, что у Ф. много авторских свидетельств на изобретения, что за последние годы работы Ф. выпустил три или более технических отчетов, хотя люди из ЛПИ отвлекались на другие работы. Руководителем диссертации Козина был Ф.

На вопрос, кажется, прокурора о мотивах нашего выезда Козин сказал, что со слов Ф. - чтобы сыновья не знали дискриминации. Сказал, что Ф. задержан по секретности.

На вопрос адвоката об общественной работе Феликса Козин вспомнил, что Ф. был в месткоме профсоюзов (в характеристике из НИИКЭ указывалось, что Ф. не участвовал в общественной жизни, причем одна из них - за подписью Козина).

- Ф. (в дополнение): Сказал, что с Украины мы, действительно, уехали из-за неблагополучия там в национальном вопросе - это была внутренняя эмиграция; привел примеры из своей жизни на Украине: 1) хотя Ф. как первый по успеваемости имел преимущество при распределении по окончанию института, его желание остаться на кафедре (места были) удовлетворено не было; 2) когда пытался перейти на другую работу, то ничего не сумел найти в таком промышленном городе, как Харьков, а вопрос был в национальности.

Когда Ф. задавал Козину вопросы, которые показали его административную некомпетентность или даже техническую, то Козин стал обижаться, говоря: он ведь хотел как лучше, а тут его еще и укоряют, и высказался: "Я ведь предупреждал, что не надо затевать технический конфликт, а то будет хуже. Так и вышло!"


Далее - допрос Шугрина (главный инженер объединения, куда входит НИИКЭ) как свидетеля защиты.

- Шугрин (Ш): Хорошо характеризовал Ф., до 1977 года: дружили, не карьерист, хороший специалист, влиял на него хорошо, граждански активен; вспомнил письмо Ф. Косыгину о материально-техническом снабжении НИ институтов; но позже критика стала переходить в критиканство; о дискриминации говорили - Ф. болезненно реагировал на такие случаи; сказал об истории с Сашиной "военкой".

- Адвокат: Кто руководил диссертацией Шугрина?

- Ш: Кочубиевский. Продолжает: Говорит, что когда они оба лежали в больнице, он с инфарктом, а Ф. с операцией... Тут судья перебил и говорит, что неважно, с какой операцией; почему-то он не хотел, чтобы было сказано на суде, что операция была на почке?

- Ш (продолжает): ...они обсуждали отъезд Бровмана и Слезингера (Ф.: наши друзья), что Ш. к этому отнесся очень негативно, а Ф. не имел таких же негативных чувств, но для себя выезд из СССР исключал. И когда Ш. от людей услышал, что Ф. подал на выезд, то сначала не поверил, а потом очень болезненно реагировал. О мотивах выезда не беседовал с Ф.

- Ф: Как провести грань между критикой и критиканством?

- Ш: Ответил, что, по его мнению, - критиканство, когда меньше позитивной позиции, что позже Ф. стал меньше верить в возможность исправления недостатков.

Прокурор не задавал вопросов Шугрину.

Судья сообщил об отсутствии по уважительной причине ряда свидетелей и спрашивает, отложить ли заседание или продолжать. Адвокат и Ф. высказываются за ожидание этих свидетелей (Бакалов - НИИКЭ; Ю.Перкис - мать Вены Перкиса, который вступил в Ассоциацию в надежде на этом быстрее выехать из СССР, а затем из нее вышел; Татькова - председателя областного общества "Знание" в связи с докладом "За дружбу народов СССР и Израиля). Прокурор возражает и предлагает огласить их показания на следствии. Судья соглашается с прокурором. Оглашают их показания, которые мало что добавили к вопросу.

- Ф: Заострил внимание на причине вступления Вены Перкиса в Ассоциацию: "Вена оказался, очевидно, просто попутчиком, такие бывают в каждом деле. Так, он и из Израиля уже уехал, т.е. и там оказался попутчиком. Но интересна мысль следствия, что попытка организовать общество дружбы с Израилем не угодна в СССР, и за это могут выдворить из Союза. Как-то допустимо, что так рассуждает молодой человек. Но так же мыслит и следователь Редько. Ф. был даже рад, когда следователь эту мысль записал в материалах дела Ф. На этих страницах Ф. расписался, чтобы они не "потерялись из дела".


Кратковременный перерыв. Конвой не решается сводить Ф. в туалет, т.к. нет начальника конвоя. После обращения к судье и его вмешательства конвой выполняет эту нелегкую задачу.


После перерыва начинается "исследование материалов".

- Судья прочитал выдержки из "Открытого письма Брежневу и Вальдхайму" и примечание, что это письмо остается открытым не только в смысле отправки его в органы печати, но открыто для подписи желающими, которые могут дополнить его достоверно известными фактами.

- П: Кто автор письма?

- Ф: Все 8 человек - соавторы.

- П: А кто автор примечания?

- Ф: Все соавторы.

- П (сомневается в последнем): А как вы хотели собирать подписи?

- Ф: Этот вопрос не разрабатывали. Должно получиться как-то естественным путем.

П. пытается "расковырять" этот вопрос. Ф. стоит на своем.

- Судья (или П): Зачем направляли Вальдхайму?

- Ф: В копии Вальдхайму. Основной адресат - Брежнев. Но в рамках ООН решаются вопросы выезда, и его поддержка добавила бы авторитет письму. То же и относительно других подписей.

- П: А как к Козицкому попало это письмо? (Мое, Ф., примечание: Козицкий - украинец-диссидент, стремившийся выехать из СССР. Он на базе этого письма написал расширенное письмо. Его пример показал мне, что мои московские друзья были правы, говоря, что не следует расширять контакты за пределы евреев и смешивать нашу борьбу за репатриацию с делами других групп. Козицкий потом исчез из моего поля зрения.)

- Ф: Я давал.

- П: А зачем передавали?

- Ф: Не передавал, а дал ознакомиться.

- П: Где было изъято расширенное письмо Козицкого?

- Ф: Там указано, где. (Пререкаются.) У Козицкого.

- П: А текст письма тот же?

- Ф: Текстуально не сличал. (Пререкаются. П. хочет какого-то более определенного ответа, а Ф. говорит, что в материалах дела видел, но не прочитал, не очень интересовался.) Адресаты, которым Козицкий направлял письмо, не понравились Ф.

- П: Как это письмо оказалось у Майера? (Из протокола изъятия.)

- Ф: Не знаю.

- П: А у Тиля? (По материалам фрунзенского дела.)

- Ф: Не знаю.

Ф. далее обращает внимание суда, что в открытом письме не ставится под сомнение право государства охранять свои тайны, а только вопрос разумных сроков и исключения административного произвола.


Кажется, на этом в этот день заканчивается заседание. Ф. попросил не задерживать заседание, т.к. накануне его не покормили, ибо не успели вернуться к ужину. Судья предложил закончить заседание и продолжить назавтра в 10ч.

Конвой не принял у меня для Феликса ни яблока, ни чего-либо съестного: "Мы отвечаем за него!" В этот день обед запоздал, и Ф. накормили только в три часа. Феликс выглядит усталым. На мой вопрос, устал ли он, он ответил, что весьма. Феликс ходатайствовал, чтобы сделали в суде перерыв на день, чтобы отдохнуть. Судья отвел ходатайство: "У нас рабочий день". Ему на сытое брюшко и спокойный режим нет нужды в таких задержках.


8.12.1982г. Филеньку привезли в 10ч. Его опять не накормили ужином - не успели вернуться к ужину. Выглядит плохо, хотя утверждает, что чувствует себя хорошо.

Заболела адвокат. Заседание перенесено на 9.12.82г. на 10ч. утра. Но из суда Феликса увезут, видимо, нескоро, так что для него отдыха не получится.

9.12.1982г. Заседание состоялось и продолжалось до 19ч., причем судебное следствие продолжалось до 15ч. 15 мин, а с 16ч. начались прения.

Сначала судья перечисляет материалы, которые, видимо, должны подтверждать вину Ф., по ходу задает вопросу Феликсу.

Из протокола обыска - конверт с адресом посольства Нидерландов; из КГБ в прокуратуру направлены "Юридическое пособие", "Прозрачная книга" с приложением от зав. отделом обкома Медведева; материалы, изготовленные Кочубиевским; письмо в Политиздат; заявление Мельмана; брошюра "Евреи в СССР"; письма в прокуратуру по ее запросу издательству "Юриздат" и "Сов. государство и право" (здесь могут быть неточности в записи).

Судья спрашивает, изымалась ли во время обыска негативная пленка "Прозрачной книги"?

- Ф: Нет.

- Судья: Ссылается на протокол вещественных доказательств Редько с понятыми.

- Ф: Считает, что это - может быть и подлог Редько.

- Судья (продолжает): Письмо Феликса во Францию с просьбой переслать в Израиль "Прозрачную книгу".

- Судебная экспертиза: разные тексты Феликса изготовлены на пишущей машинке "Москва", некоторые - на "ТМБ де люкс", что-то еще - на других (или другой) машинках.

- Ф: Обращает внимание суда, что он никогда не отказывался от своих работ, и эта экспертиза - лишь трата времени и денег.

- Почерковедческая экспертиза: Адреса на конвертах, отправленных адресатам, выполнены Феликсом.

- Зачитывается характеристика из НИИКЭ, где среди прочего сказано, что Ф. с 1976 года уклонялся от режимных (т.е. секретных) работ, что ЛПИ распалась по вине Ф. и т.д.

- Ф: Аргументировано критикует утверждения характеристики.

- Судья: Зачитывает объемистые выдержки из изъятой у нас при обыске брошюры "Евреи в СССР", изданной в Москве на английском языке, советского автора (перевод на русский язык заказала прокуратура!!!). Цитаты иллюстрируют благоприятное положение евреев при советской власти; перечисляются евреи - деятели науки, культуры, революции, политики, герои войны, показывается большой процент героев-евреев, исчисленный из еврейского населения (наибольший процент сравнительно с остальными национальностями) и т.д.

Судья читает долго. Спрашивает Феликса, есть ли замечания?

- Ф.: Отмечает, что эта книга была "обнаружена и изъята" у нас при обыске, что книга, в основном, хорошая, но есть по ней и замечания:

- Свердлов не первый Председатель ВЦИК, а второй, после Каменева, тоже еврея; говорится о деятелях культуры Фефере и Квитко, но не говорится, что они расстреляны в 1952 году, когда эта культура искоренялась; говорит о Михоэлсе; говорит о том, что эта книга должна была быть издана не по-английски, а по-русски, да так, чтобы лежала на всех прилавках. Тогда бы не смеялись в лицо на слова об евреях-участниках и героях Второй мировой (Отечественной) войны и не возражали бы, что евреи сражались в Ташкенте; тогда, может быть, не пришлось слышать возглас конвойного: "Где этот жид!" (Судья снисходительно улыбается ему: "Это же мелочи!" А позже он провозгласит: "Исходя из характера его, Феликса, поведения и высказываний в судебном заседании, заведомая ложность их (т.е. порочащих сведений) для него была очевидной".)

В этом недоработка Политиздата в идеологических вопросах, иначе бы не распорядился Редько сжечь еврейские тексты.

- Где-то здесь Ф. говорит о двух письмах из генеральной прокуратуры СССР за подписью одного и того же заместителя генпрокурора Аболенцева: в адрес Ф., что он уволен правильно, и в адрес прокуратуры Новосибирска, где признается нарушение КЗОТ при увольнении Ф.

- Присяжная заседательница спрашивает: как Ф. считает издание за рубежом "Юридического пособия" в пользу авторитету СССР, если там есть некомпетентные юридические утверждения?

- Ф.: Готов с нею поспорить, но не со скамьи подсудимых.

- Прокурор (П): Спрашивает о магнитной пленке с записями телефонных разговоров с нашими сыновьями. После захода издалека зачитывает цитату из разговора о том, что в Иерусалиме в сборниках "Еврейский самиздат" напечатаны "Юридическое пособие" и "Прозрачная книга"; зачитывает, что Слава говорит об еще одном, кроме Вильнеровского, общества дружбы Израиль-СССР, называет депутатов Кнессета, связанных с этим обществом. Прокурор хочет знать, изданы ли эти материалы на английском языке, как было намерено (со слов Славы), и где?

- Ф.: Объясняет, что, видимо, готовится английский перевод для такого же издания в Израиле. Позже Ф. в дополнениях подчеркивает, что из этого телефонного разговора ясна только организационная деятельность Ассоциации в русле ее прямых целей, а не каких-то подпольных, приписываемых в КГБ.

Далее идут разные дополнения:

- Ф: Просит допросить свидетелей: Батурина, Принзюка, Дюбченко, Степанову (все из УВД), Акста, Асмуса, Басса, Каца, Горбмана, Евсину, Левина, Бургина.

(Мое, Ф., пояснение: Принзюк командовал паспортным отделом, которому подчинялся ОВИР. Дюбченко и Степанова - начальница и инспектор ОВИРа. Если бы удалось их вызвать в суд, то я смог бы их допросом показать картину отказа в Новосибирске.

Акст и Асмус - отказники-немцы; Басс, Кац и Горбман - отказники-евреи. Все они - жертвы незаконных отказов, люди, которых я хорошо знал и которые подтвердили бы то, чем я хотел иллюстрировать незаконные отказы. Доцент Левин и профессор Бургин - коллеги-специалисты, которые в моем техническом конфликте с руководством НИИКЭ разделяли мою техническую точку зрения. Нина Ивановна Евсина - Валина близкая подруга, вызовом которой в качестве свидетеля я предполагал обеспечить ее присутствие в зале судебных заседаний и моральную поддержку Вале.

Басс давно в США, куда он хотел и прямо поехал. Яков Кац и Эмиль Горбман после многих лет отказа репатриировались в Израиль. Оба они были нашими очень близкими друзьями, каждый из них сопровождал Валю в ее поездках ко мне на свидание в Соликамск, оба в Израиле в разные годы погибли от рук арабов-террористов. О них рассказ в этой книге будет позже и не в связи с судом.)

- Судья: Зачем эти свидетели?

- Ф. (не хочет называть причин) говорит: "Просто, для более полного рассмотрения дела".

- Адвокат не поддерживает Ф., полагая, что достаточно одного Горбмана.

- Обвинитель (прокурор) предлагает не вызывать этих свидетелей.

- Суд, посовещавшись на месте, отказывает Феликсу на основании статьи 276 (по-видимому, УПК).

После перерыва Феликсу предложено сделать еще дополнения.

- Ф: "В обвинительном заключении на странице 11 говорится, что Ассоциация была сколочена из эмигрантски настроенных элементов и имела целью выдворение их из СССР (и еще что-то говорит о разжигании эмиграционных настроений).

Подозрения в побочных целях должно быть отвергнуты. Цели были самые благородные: изучение жизни Израиля и т.п., что подтверждается показаниями Зискандовича и Козина.

Разжигать эмиграционные настроения среди и без того желающих уехать - НЕЛЕПОСТЬ!

Также выдворение из СССР за установление дружбы не понятны! Следствие не должно так ставить вопрос, ибо это наносит ущерб авторитету Советского Союза.

О методах следствия: еще до возбуждения дела начал фабриковаться материал (доносы "Симакова", т.е. Скоморовского). Факт этот не подвергнут сомнению, но эти доносы на суде не фигурируют (мое, Ф., замечание: то, что эти доносы на суде не фигурировали - прямой результат Валиного письма "Паше и Маре".) Правильно мы поступили, ознакомив друзей с этими материалами".

- Судья отводит тему методов следствия, но Ф. настаивает, т.к. и ходатайства Феликса и адвоката о прекращении дела были отведены именно следователем Редько.

- Ф: "Один и тот же понятой (Меньшойкин) присутствовал на обыске дома у Ф. и через полгода он же "случайно" подвернулся в прокуратуре при осмотре вещественных доказательств. (Примечание мое, Ф.: т.е. при распаковке мешков с материалами, изъятыми у меня дома при обыске, их осмотре и подробном описании.) Такая случайность невозможна, следовательно, это - подставной понятой.

Во втором томе дела, лист 111, зафиксировано время, затраченное следователем и понятыми на осмотр одного из пакетов с вещественными доказательствами, где была "Прозрачная книга" на... листах. (Примечание Ф.: в ней порядка 100 листов). За время с 11ч. 15минут до 13 часов из пакета вынули материал, прочитали, следователь кратко изложил его на 7 машинописных листах, понятые проверили соответствие изложения первоисточнику и зафиксировали это в протоколе. И все это за один час и 45 минут. Да за это время нельзя даже напечатать 7 листов. Это - грязная работа, а роль понятых - роль статистов.

- Судья: Изменило ли это суть текста?

- Ф.: Да. Появились места, диаметрально противоположные тому, что говорится в моих документах.

- Ф.: Говорит, что может привести много данных о недозволенных методах следствия, о создании нервозной обстановки в семье изъятием писем от детей, от внучки и др. Феликс составил целую таблицу "огрехов" следствия.

- Судья: Не уклоняйтесь от сути дела.

- Ф: Больше дополнений не имею.

- П: Спрашивает, были ли встречи у Ф. с работниками правоохранительных органов, не считая встреч с работниками ОВИРа и по поводу этого дела?

- Ф: Рассказывает, что в 1979 году была встреча с Погребным (обл. прокурор) и с еще несколькими работниками высоких ответственных постов в связи с обращением Феликса в обком по поводу гибели жены и дочери Полтинникова. У Ф. была доверенность от Полтинникова. Ф. пытался их спасти - они нуждались в принудительном лечении. Ф. встретился с главврачом (кажется, так) горздрава. Тот сказал, что без команды из обкома не может решить вопрос. Ф. обратился в обком - у него было письмо Полтинникова на имя Филатова (первый секретарь обкома). Ф. заверял, что это лечение не будет истолковано ложно, порукой тому заявление Полтинникова. Далее идут детали, как обком отказал, и женщины погибли.

- Судья прерывает Феликса (очень уж невыгодный ракурс): "Вопрос прокурора снимается".

- Адвокат: Когда официальные лица запретили Ассоциацию, пусть устно?

- Ф.: Это есть в протоколе (видимо, протоколе Ассоциации).

- Адвокат: А зачем продолжалась после этого деятельность Ассоциации?

- Ф.: Это была не деятельность Ассоциации, а организационная работа, допустимая даже инструкцией от 1932 года, на которую ссылались официальные лица.

- Адвокат просит суд приобщить к делу: медицинскую справку, где указаны четыре серьезных заболевания (язва 12-перстной кишки, мочекаменная болезнь, инфекционный полиартрит и хронический бронхит с астматическим компонентам).

Далее она полностью оспаривает характеристику из НИИКЭ и просит приобщить к делу список авторских свидетельств на изобретения Феликса и обозреть сами эти свидетельства, приобщить список печатных технических публикаций Феликса и обозреть часть этих работ. Как показатель общественной деятельности обозреть материалы: журнал "ЭП-Электропривод" (Ф. - член редколлегии), авторефераты диссертаций подопечных Феликса, авторефераты с дарственными надписями авторов (Чабанов и др.), книгу "Шаги", выпущенную к 50-летию Советской власти в Сибири, где есть маленькая заметка об американском патенте Ф. и еще двух авторов. В аннотации к книге сказано, что это сгусток важнейших событий Сибири. Просит приобщить ответ из МИД СССР. Просит приобщить список нетехнических публикаций Феликса и обозреть эти материалы.

Далее она просит приобщить к делу материалы, подтверждающие, что Ф. не дискредитировал руководство НИИКЭ - технический отчет Феликса, письмо замминистра Никитина, заключение ЭНИМСа, подтверждающие позицию Феликса. Просит обозреть награды Феликса: орден "Знак почета", медаль КНР имени Советско-Китайской дружбы, серебряную медаль ВДНХ, благодарственное письмо руководства завода в Китае за большую помощь, оказанную Феликсом в период его работы там, ответы из редакций "Правды", "Литературной газеты", журнала "ЭКО" и др., показывающие, как и остальной материал, что Ф. всегда был активен в разных областях, а не только в технических и юридических.

Суд обозревает материалы, судья их зачитывает.


После перерыва в 16 часов начинаются прения.

Слово прокурора (Соснова Николая Константиновича).

"30-го декабря этого года наш народ отметит 60-летие СССР. В СССР много народностей... Все народы образуют единую семью. Это - завоевание Октября, Ленинской партии. Это имеет огромное значение на международной арене. Все народы СССР - братья, для всех граждан СССР - Родина. Но оказывается, не все это разделяют. У Кочубиевских две Родины. Они не охаивают СССР, но все же хотят уехать.

(В этом месте я, Ф., сейчас не могу удержаться от того восторга, который у меня вызывает этот, на взгляд нормального человека, прокурорский кретинизм высокого уровня: вместо юридических доводов прокурор "толкает речугу" для контролирующих его органов. Но он знает свое место и время.)

Далее прокурор зачитывает из обвинительного заключения:

"Недовольный своим служебным положением, считая, что его недооценивают... решил выехать из СССР. Получив законный отказ, стал на путь клеветы. Кочубиевский не признает себя виновным, считает, что органы проявили беззаконие (ссылается чего-то на статью 301 УПК). Прокурор считает правильным и обоснованным предъявленное обвинение. Материалы нашли доказательства в судебном разбирательстве. К делу приобщены, кроме опросов свидетелей, работы Кочубиевского: "Доклад о дружбе между народами СССР и Израиля", "Юридическое пособие", "Заявление в ЦК КПСС с приложением сборника "Прозрачная книга", "Открытое письмо Брежневу и Вальдхайму", "Открытое письмо главам стран-участниц Хельсинкского совещания с приложением проекта Мадридской декларации", "Письмо-предложение в Политиздат".

Прокурор говорит о моментах, свидетельствующих о распространении (материалы направлены адресатам, ознакомил жену, Козицкого). Причиной изготовления этих работ послужил отказ в выезде. Кочубиевский счел, что нарушены его права и т.д., что это - произвол, что евреи не равны с другими, что имеют место гонения, дискриминация и т.д. Это и есть измышления, порочащие советский государственный и общественный строй.

Цитирует из письма в Политиздат, что только евреи в своей массе, а не наиболее удачливые из них, могут оценить, насколько достаточна в СССР борьба с антисемитизмом. А она не только не достаточна, но и вовсе не ведется. Далее прокурор передергивает текст и говорит, что, по словам Кочубиевского, в СССР царит антисемитизм.

Далее цитирует часть письма 127 евреев к 26 съезду КПСС, с которым Кочубиевский согласен (опускает невыгодные места). Зачитывает оттуда про высшие эшелоны власти, в которые евреям закрыт доступ, про зловещий факт, что лишь КГБ полно изучает все стороны жизни советских евреев. Это и есть злобные измышления.

Затем говорит об открытом письме Брежневу и Вальдхайму. Зачитывает цитату: "...а сегодня в стране социалистической демократии находятся люди, которые хоть и не ослеплены, но переведены в состояние, сходное с анабиозом..." И эти жертвы - евреи СССР (формулирует так, чтобы казалось, что Ф. говорит не об отдельных случаях, об отказниках, а о системе).

Цитирует: "Отказники по режиму ограничиваются в административном порядке в своих гражданских правах, что является таким же произволом, как и административное заключение в концлагеря".

Далее П. Обращает внимание на примечание, что письмо открыто для подписания всеми желающими, которые могут дополнить его достоверно известными фактами. Говорит о варианте письма Козицкого с еще более злобными выпадами.

Затем говорит об открытом письме главам стран-участниц Хельсинкского совещания (приводит выдержку из письма): "Отсутствие эмиграции из фашистской Германии касалось не только граждан Германии, но и всего мира (текст приблизительный); без свободы покидать любую страну человек делается заложником ее правительства..." Далее П. говорит: "Этим утверждается, что в СССР нет свободы выезда, что человек - заложник... Страна, где нет свободы эмиграции, опасна для других как потенциальный агрессор..." П: "Подтекст декларации носит недвусмысленный характер".

Далее - о "Прозрачной книге".

Здесь рассматривается, в какой мере, то, что провозглашено Конституцией, программой КПСС, выполняется в стране развитого социализма в его новосибирском варианте.

П: Говорит, что Фемида, по словам Кочубиевского, не только слепа, но и глуха, и далее приписывает Феликсу, что он это говорит обо всей стране, а не только о Новосибирске. Это порочит советский государственный и общественный строй.

П: В СССР нет очень униженных наций, чтобы обращаться к мировой общественности, а также спасать евреев СССР. Насколько унижены евреи СССР, можно судить по брошюре Рухадзе "Евреи СССР", которая опровергает Кочубиевского, хотя он с ней и согласен.

А вот итоги переписи населения 197...года (точный год Валя не записала, а далее идет куча цифр из этой переписи). Эти данные противоречат мнению Кочубиевского.

Кочубиевский здесь со знанием дела говорил о сионизме. Определение сионизма он взял из старой "Еврейской энциклопедии" (сказано с сарказмом) Говорил Кочубиевский, что Бонапарт - первый сионист. (Мое, Ф., пояснение: в этой энциклопедии говорится, что Наполеон хотел создать еврейский легион для освобождения Палестины от турок; он провозгласил: "Евреи! Ваша историческая родина ждет вас", - цитирую по памяти.) Нужно бы оживить Бонапарта, чтобы узнать, так ли это было, но что такое сионизм сегодня, мы видим и знаем. Это - разрушенный Ливан, резня и т.д.

А здесь Кочубиевские клевещут на Советский Союз. По словам Кочубиевской, они здесь не дома (протестующе машу рукой, ибо я так не говорила. В протоколе моего допроса так написал следователь, а я внесла исправления, что мы здесь - дома, и причины выезда такие-то. Присяжная заседательница проверяет мой протест и находит, что я права. Прокурор говорит то, что ему выгодно.)

Далее П. говорит, что семья Кочубиевских получила все блага от государства - высшее образование, Феликс - кандидат наук и т.д., правда, нет данных по младшему сыну (это - чтобы не говорить, что его за желание выехать в Израиль выгнали из института за два дня до защиты диплома), а Кочубиевский говорит о дискриминации. Это злобная клевета!

Кочубиевский стремился, чтобы все это вышло за рубеж - передал по телефону доклад "За дружбу между народами СССР и Израиля", "Юридическое пособие" и "Прозрачную книгу". Книга опубликована в Израиле.

Права Кочубиевский знает хорошо, а вот знает ли обязанности? П. говорит о статьях Конституции 36, 59, 62... А способствуют ли работы Кочубиевского авторитету СССР? Нет, не способствуют.

Даже эти ссылки на работы Кочубиевского доказывают, что он виновен по статье 190-1. И я обвиняю Кочубиевского и поддерживаю решение органов следствия.

Каковы же причины этого всего? Кочубиевский встал на националистические, шовинистические позиции. Он выступает как орудие сионизма в самом реакционном его виде.

Затем П. снимает часть обвинений:

1) В обвинительном заключении сказано: "...недовольный своей карьерой...", но это не является истинными мотивами его деяний.

2) "Разжигание эмиграционных настроений..." - это не подтверждено. (Примечание мое, Ф.: Это место в Валиных записях я сам увидел с большим изумлением. Видимо, это было сказано прокурором такой мало внятной скороговоркой, что не отразилось в моем восприятии.)

3) "Огульно обвинил работников ОВИРа..." - тоже нет достаточных оснований для такой формулировки.

4) "С 1979 года по средину 1980 года группировал вокруг себя лиц еврейской национальности и занимался... для выдворения его из СССР" - доказательств этому не установлено. Из обвинения исключить.

5) "Для распространения "Прозрачной книги" Кочубиевским был изготовлен фотонегатив" - для убедительного подтверждения этого доказательств не достаточно, и я не считаю себя вправе обвинять Кочубиевского в этом.

Далее, переходя к мере наказания, П. говорит, что хотя преступление по ст.190-1 - это не тяжкое преступление, но все же - оно морально тяжкое преступление. Просит учесть, что это не случайное разовое явление, а длительное, учесть ряд высказываний Кочубиевского, а также распространение здесь (жена, адресаты, Козицкий) и за рубежом.

Признав Кочубиевского виновным, прошу наказание - три года колонии общего режима; две пишущие машинки - орудия преступления - конфисковать. Меру пресечения - содержание под стражей - сохранить.

Эта мера наказания - средство воспитания Кочубиевского и предостережение другим. Буду ждать вашего решения".


Слово адвоката (Алферовой Татьяны Ивановны).

"Настоящее дело необычно. Такое дело редко в практике судов. Но здесь необычен и субъект. В центре... стоит человек".

Далее А. говорит о личности Феликса, его больших заслугах перед государством и т.д. Он - к.т.н., не молод, здоровье плохое. Забыть его заслуги нельзя. В материалах, которые я представляла в дополнениях, мы видели, что он имел особые заслуги. В статусе ордена, которым он награжден ("Знак почета"), говорится, что он дается за особые заслуги перед государством.

И даже если бы все то, что сказал прокурор, было доказано, то нельзя зачеркнуть все, сделанное Кочубиевским. И заметка в таком солидном издании, как сборник "Шаги", вобравшем самые яркие свидетельства... - это солидное свидетельство заслуг Кочубиевского.

Все свидетели не сказали ничего плохого о нем. Они подтвердили, что он - специалист высокого класса, его участие в формировании их технического уровня было велико.

Если даже весь объем обвинения был бы доказан, то учет исключительных данных личности, здоровья, заслуг может привести к ст.44 УК РСФСР (об условном осуждении).

Хотя моя практика меньше практики остальных участников суда, все же она не совсем мала. И это - первый случай защиты мною такого человека, одного из основателей солидного института и т.д.

В статье 7 (в новом кодексе) в перечне тяжких преступлений статья 190-1 не указана, а статья 7 не подлежит расширительному толкованию. Следовательно, данное преступление не есть особо опасное. Поэтому, исходя из личности подсудимого, если суд и признает его виновным, говорить о максимальной мере наказания несправедливо, негуманно и не верно. Авторитет СССР настолько велик, что работы Кочубиевского не могут нанести ему серьезный урон".

Далее идет анализ обвинения.

Государственный обвинитель частично снял обвинения, и это правильно. В своих работах Кочубиевский нигде не утверждал, что имеет место в СССР дискриминация евреев и его лично как проявление государственной политики. Он говорил, что имеются некоторые люди-обыватели, которые допускают антисемитские выходки, которые ранят самолюбие. Это и следует учесть.

Работа "Правовые основы выезда..."

Почему Кочубиевский хотел выехать? Он хотел жить рядом с близкой ему сестрой. В формировании его взглядов сыграл роль случай биографии его сына - отстранение от военных занятий.

Карьеризм Кочубиевским не двигал. Он хотел помочь государству Израиль. Это решение постепенно созрело, и я не буду ни обсуждать его, ни осуждать. Это - его право по международному Пакту, ратифицированному СССР.

Причины отказа ему правомерны. Но в то же время был отказ членам семьи. Тогда Кочубиевский занимается анализом юридических материалов и приводит это в систему, как привык делать ранее в своей научной деятельности. Цель написания этой работы четко сформулирована. Злого умысла там нет.

Ему по этой работе вменяются три момента:

1) Обвинение в неграмотности работников ОВИРа. Прокурор снял это обвинение, и это правильно, т.к. работники конкретно новосибирского ОВИРа неправильно отказали его семье, и их потом поправили.

2) Обвинение в том, что Кочубиевский утверждает, что в СССР нет свободы выезда; в данном вопросе ключевой является фраза: "Законодательство СССР в полной мере обеспечивает свободный выезд людей в любую страну Земли". Это подтверждает письмо из журнала "Советское государство и право". Кочубиевский должен быть оправдан и по этому пункту.

3) Обвинение в том, что Кочубиевский пишет о нарушении прав. В его работах нет подтверждения этому. У Кочубиевского нет системных знаний в юриспруденции, поэтому могут быть неточности.

Нужно учесть письмо из издательства "Юридическая литература". Если бы в работе были серьезные ошибки, там было бы указано.

О докладе "За дружбу народов СССР и Израиля".

По этой работе Кочубиевскому вменяются в вину два момента.

1) ...(не успела понять).

2) То, что Кочубиевский говорит об извращенной информации об Израиле.

На самом же деле это относится к конкретным фактам.

Он пишет о книгах Морджорян и Митина, в которых, действительно, даются сведения, противоречащие другим советским изданиям.

Далее Кочубиевский пытается создать Ассоциацию содействия дружбе между народами СССР и Израиля. Он ведет деятельность из хороших побуждений, но порядок образования Ассоциации был неправильным, и Кочубиевский принимает меры, чтобы прояснить эти моменты.

(Примечания Ф.: В этом же найденном на днях своем архиве я нашел газету "Советская Сибирь" 238 от 16 октября 1983 года. Я тогда уже больше года находился за решеткой, а областная газета в ответ на продолжающиеся зарубежные отклики на мое осуждение сочла нужным под рубрикой "Идеологические диверсии" опубликовать очень большую (целый подвал с продолжением) статью, посвященную моему делу. Статья написана в обычном омерзительном духе советской партийной пропаганды. Я обратился к этому пасквилю с тем, чтобы процитировать из него одно место, которое отлично иллюстрирует уровень правдивости советских СМИ и официального отношения к установлению дружбы с народом Израиля:

"...не та нынче ситуация и не время создавать дружеское общество, когда израильские танки наматывают на гусеницы километры на земле суверенных арабских государств, когда под бомбами и ракетами распоясавшегося агрессора гибнут десятки тысяч ни в чем не повинных людей, когда в концлагерях и тюрьмах израильские молодчики в традициях черных подвалов гестапо пытают арабов, когда...". Обойдемся без комментариев.)

И здесь неправильно сработали ряд наших официальных органов. Если бы они вовремя разъяснили, в чем ошибки при создании Ассоциации, то Кочубиевский понял бы, и не появилась бы "Прозрачная книга". Цель ее написания - поправить местные власти.

Об открытом письме главам стран-участниц Хельсинкского совещания.

Адвокат цитирует место из открытого письма (кажется, о фашистской Германии) и спрашивает, почему следствие решило, что это относится к Советскому Союзу?

Это - общее рассуждение, не относящееся ни к СССР, ни к какой-либо другой стране. К тому же в обвинении фразы вырваны из контекста, и смысл их нарушен.

Об открытом письме Брежневу в копии Вальдхайму.

При анализе этого письма обвинением также приводятся фразы, вырванные из контекста и приложенные к СССР, хотя в тексте этого нет. В письме же изложена просьба к Верховному Совету поддержать те положения письма, которые там приведены, и просьба к Генеральному секретарю ООН своим авторитетом поддержать эту просьбу.

Письмо в Политиздат.

Здесь ключом является причина возникновения этого письма - обыск с изъятием всего написанного по-еврейски. Происшествие поразило Кочубиевского, и это главное. А суть предложения - напечатать наших великих авторов: Ленина, Горького, Короленко - показывает, что в этом письме нет цели порочить советский государственный и общественный строй.

Если же обозреть все работы Кочубиевского, то видно, что у него вообще стиль язвительный. И не только в данных работах.

Исходя из всего этого, предлагаю вынести оправдательный приговор.

Если же все-таки приговор будет обвинительным, то, конечно, не такой, как просит прокурор.

Маркс писал о том, что наказание не исправляет... (пропуск в записи). Авторитет нашей страны столь велик, что не терпит урона от этих работ. (Мое, Ф., замечание: В этом месте адвокат дрогнула и дала слабину. Ведь она убедительно доказала, что во всех работах, мне инкриминируемых, нет ничего, порочащего этот строй, и нет состава преступления по этой статье. В таком случае мое осуждение как раз и будет вредить авторитету СССР. Но сделать этот естественный и логичный вывод она побоялась. Сейчас трудно сказать, рисковала ли она при этом всерьез, но что можно гарантировать, так это то, что при такой постановке вопроса неприятности у нее были бы. Еще менее ясно, повлияло бы это на мой приговор или нет. Полагаю, что не повлияло бы.)

СССР всегда был гуманен (Валина ремарка в записи: кроме лет периода культа личности). Я полагаю, что суд проявит гуманность и в данном случае".

(В Валиной записи указано: здесь и ранее Татьяна Ивановна говорит о наказании, не связанном с лишением свободы.)

Прокурор не вступает в полемику с адвокатом.

Судья спрашивает, готов ли Ф. сейчас говорить или перенести на завтра? Ф. отвечает, что лучше подготовиться у него все равно не будет возможности ,и поэтому продолжим сегодня. Так что его слово - это частично экспромт.

Предоставляется слово Феликсу.

По речи прокурора:

Здесь есть с чем согласиться и чему возразить.

1) Так, хочу заметить, что П. применил слово семья в применении к семье народов. Это - правильное толкование. Но есть и другие. Это русское слово имеет широкое толкование. Каждый народ понятие семьи трактует по-своему. Об этом я писал в своей работе. Моя дважды двоюродная сестра мне оказалась ближе, чем родной брат. И не ОВИРу судить, с кем человек хочет жить, каково родство, входящее в понятие семьи.

(Мое, Ф., пояснение: В те годы выезд из СССР прикрывался исключительно такой причиной, как воссоединение семей, в соответствии с Хельсинкским соглашением. В эту игру играли все - и СССР, и международное сообщество, и все те, кто хотел вырваться из социалистической тюрьмы народов. Я тоже официально проводил эту линию.)

2) Советские евреи, действительно, проделали большой путь в СССР. И, более того, первый сионистский очаг - Биробиджан. Но в то же время полного благополучия в этом вопросе нет. Так, в Биробиджане живет очень мало евреев. О неполном благополучии в этом вопросе свидетельствует то, что Мельман открещивается от своей еврейской крови. А это, говоря словами газеты "Известия" (статья о белой американке, которая открещивается от своей доли "черной" крови), свидетельствует о неблагополучии в этом вопросе.

Далее Ф. приводит ряд примеров тому: Козин, говоря о своем хорошем товарище-еврее, сказал: "Он хороший парень - у него совсем нет специфических еврейских черт". Нашему сыну в КГБ в нормальном разговоре (приглашение туда было в результате навета на сына) сказали: "Я - русский, он - украинец, а вы, извините, - еврей". Ф. приводит и другие примеры, в том числе, что прокурор Соснов в начале процесса старался не произносить слово "еврей", но после эмоциональных замечаний Феликса стал говорить, и теперь говорит это слово нормально.

Надо на этот вопрос смотреть прямо, так, как он есть, а не как на политику государства.

3) О Родине. Да, СССР - мне Родина, я здесь родился, это родная мне страна, с ней многое связано.

Но когда ребенка спрашивают, кого ты больше любишь - папу или маму, я считаю это, по меньшей мере, нелепым!

Я категорически отмежевываюсь от отношения к выезду как к предательству.

Ф. рассказывает об обществе "Родина" в СССР - по связям с уехавшими соотечественниками и проводит параллель между чувствами одних (русских - к СССР) и других (евреев - к Израилю), и что первые у нас встречают понимание. Говорит об отношении к факту отъезда в Израиль как к поездкам в Испанию в ее тяжелые дни.

Говорит, что по отношению к этим явлениям психологию нужно менять. Именно этому Ф. пытался содействовать, создавая Ассоциацию дружбы.

Рассказывает об обществе русских эмигрантов во Франции, которые считают, что их долг - оберегать их детей от клеветы на их родине. Говорит, что наши дети пытаются сделать все, чтобы наша внучка не забыла русский язык, что она нам пишет письма по-русски и на иврите.

Ф. здесь же рассказывает, что такое вот письмо внучки было изъято следователем Редько, который пытался использовать это письмо, чтобы давить на его психику подобно тому, как в кинофильме "Чрезвычайное происшествие" пытали русского моряка записанным на магнитную пленку детским плачем - из соседней комнаты.

Рассказывает, как давили на психику семьи - не давали долго писем от детей, телефонных разговоров с ними: нам, ожидающим телефонный разговор на переговорной станции, говорили, что дети не пришли, а в Израиль сообщали, что мы не пришли, путали время переговоров.

Методы эти - антисоветские.

Говоря о неравных правах евреев, Ф. отмечает, что это - специфика истории евреев. А критика в адрес обывателей разных рангов почему-то воспринята в адрес СССР.

Книга "Евреи СССР" - хорошая книга, но ее нужно было бы издать не на английском языке, а на русском, чтобы она была доступна широкому кругу читателей, и тогда, может быть, многие вопросы были сняты с повестки дня.

Ф.: Я предполагал, что в направлении исправления этих недостатков и действует мое предложение в Политиздат. Политиздат же неверно понял свою задачу. Он ответил мне на уровне директора лояльным письмом, а второй рукой написал в новосибирское КГБ и отправил туда мое предложение(?!).

Мне почему-то ставят в вину, что я говорил об отсутствии работ по борьбе с антисемитизмом и о большом количестве работ по борьбе с сионизмом. Но это - документальный факт. Я берусь доказать, что на интервале 30-40 лет в Советском Союзе не выпущено ни одной книги по борьбе с антисемитизмом. А ведь этот вопрос затронут в материалах 26 съезда и в докладе т.Брежнева.

И еще о цитате из письма 127 евреев к 26 съезду. Я не распространял эти сведения, а направил в Политиздат, который и так располагает ими, ибо ему доступны материалы 26 съезда.

Мне было удобно воспользоваться уже статистически обработанным материалом, а не самому работать над этим вопросом в библиотеке. Заявление, что я бы подписал это письмо, надо понимать так, что я проверил бы по литературе написанное там и затем бы подписал. Прошу так и понимать это мое заявление.

О письме Брежневу и Вальдхайму.

В этом письме вообще нет ничего, относящегося к советской власти. Там есть эмоциональная окраска, нравится это или нет. Здесь Ф. рассказывает о нарушениях со стороны ОВИРа, о произволе в отказе в выезде ряду людей, об административном произволе. В частности, начальник паспортного отдела Принзюк написал на запрос прокуратуры, что наш отказ до 1985 года, в то время как Министерство называет дату 1984 год. Это и есть один из примеров административного произвола.

Ф. приводит еще примеры административного произвола, о котором он писал Брежневу. Это не система, но случаи такие есть.

Далее, говоря о письме главам государств-участниц Хельсинкского совещания, Ф. категорически отвергает аналогию между СССР и фашистской Германией, но говорит, что методы следователя Редько вызвали ассоциацию между его работой и подобной в фашистской Германии.

Ф. говорит, что мы были в помещении суда в Берлине, где судили Георгия Димитрова. Мы в записи слушали его речь на суде. Суд был открытый, и в фашистском государстве Димитров был оправдан!

Далее Ф. говорит о неправомерных выводах прокурора, которые приведены им, чтобы "показать" аналогию, проводимую Феликсом между СССР и Германией. Метод прокурора: раз написано в СССР о Германии, то явно автор проводит эту параллель.

Ф. говорит, что если следовать этой логике, то нужно сделать вывод, что в СССР опасно жить, ибо написанное в СССР о других странах, по логике прокурора, говорит о проведении автором аналогии с СССР.

О "Прозрачной книге"

Здесь Ф. говорит о том месте, где он писал о пользе гласности. Он говорит, что так воспитан в советском духе, что гласность полезна. Газета "Правда" пишет о вещах, значительно более страшных, чем описывает он. Например, о расстреле заместителя министра рыбной промышленности и т.п.

Гласность необходима. Данный закрытый процесс вреден, т.к. бросает тень на происходящее за закрытой дверью - не все, следовательно, здесь чисто!

Ф. приводит пример из книги Норберта Винера "Я - математик" о конспирации команд: пока команду зашифруют в месте ее подачи и расшифруют в месте ее приема, команда запоздает, т.е. вредна чрезмерная секретность. Это научно обосновано.

Далее Ф. говорит, что новосибирская Фемида оказалась не только слепой, но и глухой, это не обидно, как показалось прокурору, а документально подтвержденный факт. В редакции газеты ("Советская Сибирь") отказали в праве на свободу слова и печати, а в суде, куда он обратился, ему посоветовали вновь обратиться туда, где ему уже отказали. Это факт, имевший место в Новосибирске, но это не означает, что так во всем Союзе.

Отвечая на слова прокурора, где тот подвергал сомнению слова Ф. о Бонапарте, как о первом сионисте, Ф. сказал, что для проверки этого факта не надо воскрешать Бонапарта. Это затруднительно, но есть методы более современные - литература. То, что цитаты о сионизме взяты не из современной литературы, а из еврейской энциклопедии, это естественно, ибо это - первоисточник. Так же, как о марксизме нужно судить, читая Маркса, а не его толкователей (Каутского и др., ибо это может завести далеко), так и здесь нужно пользоваться первоисточником. А Еврейская Энциклопедия написана по-русски и доступна к пользованию - достаточно обратиться в ГПНТБ (Новосибирская научно-техническая публичная библиотека).

Отмечая неточность в знании ближневосточных вопросов, как их излагал прокурор, Ф. говорит, что именно ознакомление с такими вопросами было в задачах Ассоциации содействия дружбе народов СССР и Израиля.

Прокурор говорил о Палестине и Израиле, в то время как Израиль - это часть Палестины, на большей части которой уже есть арабское государство - Иордания.

Отвечая на слова прокурора о зверином лице сионизма, Ф. немного говорит о последней ливанской войне, о резне, которую устроили не израильтяне, а ливанские арабы-христиане в отместку за убийство президента страны Жмайеля. И этот материал можно было бы извлечь из советской прессы, если бы прокурор этого хотел. Ф. говорил, что израильтян обвиняют в том, что они не предотвратили резню, хотя их войска там стояли. Но в других сообщениях (о других случаях) израильтян обвиняют, что они, воспользовавшись обстановкой, ввели войска для разделения враждующих сторон. Вот именно о такой "информации" Феликс и писал, что она не объективна: Израиль ввел войска для разделения - плохо, не ввел войска - была резня - он же виноват. Это нелогично, по меньшей мере.

Далее Ф. отвечает на слова прокурора о неблагодарности за то, что мы имеем. Ф. говорит, что он не испытывает благодарности за то, что он - к.т.н. Никого он этим не обременил - самостоятельно написал свою работу (диссертацию) и защитил одним из первых в НИИКЭ. (Примечание Ф.: первым.) Но затем по его стопам пошли и другие, и он тремя из них руководил. (Примечание Ф.: за руководство диссертантами не получал никакой оплаты.)

Но так (о благодарности) вообще нелепо ставить вопрос. Ведь мать любят не за то, что она что-то дала, купила, подарила, а за то, что она - мать. Так, Ф. испытывает сыновние чувства к Советскому Союзу. Он хотел бы сохранить советское гражданство, уехав из СССР, не для того, чтобы иметь возможность вернуться, а как знак любви к первой Родине, как символ. (Примечание Ф.: Я не откажусь от этих слов и в 2003 году, но восстанавливать российское гражданство по своей инициативе, хотя такая возможность и появилась, считаю ниже своего достоинства после того, как его отобрали, меня не спрашивая.)

ОВИР, однако, не допускает сохранение гражданства при выезде в Израиль, хотя это не противоречит закону о гражданстве. Так, в СССР могут жить не граждане СССР, а вне Союза - граждане СССР. Но в данном конкретном случае (при выезде в Израиль) это почему-то не допускается.

(Комментарий Ф.: Читаю сейчас записи, сделанные Валей, и поражаюсь себе и ей. Прежде всего - себе. Какого дьявола я на этом суде говорю, как с близкими друзьями, выкладывая свои мысли и чувства, лишь облекая их в слова, приличествующие официальному месту?! Ведь и тогда я не заблуждался относительно того, что суд этот - фарс, разыгрываемый по заданному свыше сценарию, что за пределы стен закрытого судилища все это не выйдет и поэтому не сыграет хотя бы какой-то общественной роли! Не могу я сейчас вразумительно объяснить это. Разве что мною двигало нежелание быть иным, чем я есть. Не более того. Но и этого достаточно.

Возможно, более уместной была бы позиция, занятая через какое-то время моим другом Арье (Леней) Вольвовским, которого судили по этой же статье в городе Горький. Он отказался говорить на суде, сказав предварительно, что считает это действо неправосудным. Впрочем, мы с ним по-разному ведем себя в одинаковых ситуациях, и наша индивидуальность - также и в этом.

Не знал я тогда, что через 20 лет эти записи мы обнаружим, и в какой-то мере я заново осмыслю происшедшее. Видно, следовало быть самим собою и поступать так, как и поступил.)

Далее Ф. говорит, отвечая на обвинение в нанесении ущерба Советскому Союзу, что категорически возражает, ибо всеми своими работами (о которых идет речь на суде) он утверждал обратное: что законы СССР полностью обеспечивают взятые страной гарантии этого и т.д. Если его работы изданы за рубежом, то это идет на пользу Советскому Союзу.

(Комментарий Ф.: В том-то и причина озлобления властей, что в "Юрпособии" я свел воедино международные и внутренние законы страны и показал их достаточность для обеспечения выезда из СССР. Этого многие евреи в СССР не знали и боялись шевельнуться. А в результате знакомства с законами и методами обжалования отказов они "обнаглели" и стали "качать права". Отбиваться от них стало труднее.

Впоследствии, из мерзейшей "Белой книги", изданной в Москве в 1985 году в издательстве "Юридическая литература" (стр.109-110), я узнал, что в Америке мое "Юрпособие" было издано на английском языке под названием "Как эмигрировать в Израиль из СССР". Там же из фотокопии письма Председателя Комиссии по безопасности и сотрудничеству в Европе Конгресса США Данте Фасела я узнал, что он рекомендовал ее как полезное пособие.)

Затем Ф. показывает несостоятельность рецензии Ененко на примере протеста того против доводов Феликса о целесообразности дружбы с Израилем из "конъюнктурных" соображений. (Комментарий Ф.: Я показываю в своем докладе "За дружбу...", что контакты с Израилем экономически выгодны Советскому Союзу.)

Ф.: Взаимовыгодные отношения, которые так обидели эксперта, - это норма международных отношений. А ведь это - эксперт, на основе экспертизы которого составлено обвинительное заключение!

Далее Ф. говорит, что нет распространения ни одной его работы. Даже следствие не нашло ничего, кроме распространения "среди жены", т.е. ставится в вину ознакомление с моими работами "моего второго Я, если не первого"! А следствие занимается подтасовками. Распространение там клеится огульной фразой (с общим перечнем адресатов), которая должна произвести впечатление, что работы рассылались во множество адресов, а не каждая работа - своему адресату.

Следствие также подтасовывает: "Распространял на своих пишущих машинках", откуда можно сделать вывод, что работало целое машбюро. На самом деле, была одна машинка, купленная в 1975 году и изношенная до предела, т.к. Феликс даже обильную семейную корреспонденцию печатал на ней (как делается давно по всему миру). А затем удалось купить новую, более легкую машинку. Старая же осталась в доме на случай ремонта новой. Благо, она не велика, и для этого не пришлось выносить мебель из квартиры.

Ф.: Такими натяжками пестрит все обвинение. Но следователь считает, что в угоду чему-то или кому-то он может себе это позволить. Но период культа личности показал, что только строгое выполнение законов во всех случаях - гарантия законности в стране. (Комментарий Ф.: Периодом "культа личности" Сталина в то время стыдливо именовали в СССР период массовых репрессий в стране.)

Резюмируя вышесказанное, Феликс утверждает, что:

1) Нет состава преступления, т.к. нет ложных утверждений, тем более заведомо ложных и порочащих кого-либо - человека, учреждение и, тем более, - строй.

2) Нет распространения, т.к. все написанное направлял только в официальные органы - адресатам, как определено Конституцией.

Поэтому Феликс не признает себя виновным!


Далее Ф. говорит, что не держит зла на следователя Редько за то, что тот упек его в тюрьму. Тюрьма - это школа. Ф. познакомился там с другой стороной жизни, от которой он раньше был отделен "всякими глупостями", как электротехника и пр. Там тоже люди.

Ф. говорит, что в тюрьме он познакомился с "вором в законе" по кличке Чалдон. Это - интересная личность. Самобытен, начитан, эрудирован ("Я набирался знаний по тюрьмам, пока ты вкалывал", - сказал он Феликсу). Он наиболее популярно изложил Феликсу то, что с Ф. произошло. Он сказал: "Ты проиграл. Ты поставил эксперимент на себе, как это делают медики. Но ты при этом положился на закон, а он - ненадежен!"

"Да, теперь моя вера в закон поколеблена", - сказал Ф. Особый вклад в это - два письма из Генеральной прокуратуры. Одно - Феликсу, что он правильно уволен, а другое - в облпрокуратуру, где признаны нарушения закона при увольнении.

Ф. говорит, что был бы рад, если бы завтра мог убедиться, что прав не Чалдон, а закон.

Далее Феликс произносит слова на иврите. Прокурор нервничает. Судья предлагает, чтобы перевела жена.

П.: "А если она не то переведет?"

Но я не успела понять до конца и прошу Феликса перевести на русский.

Феликс переводит: "Благодарю тебя, Господи, что ты дал мне такую жену, как моя! Благодарю тебя, Господи, что наши дети уже далеко отсюда!"

Поясняет: Мы их воспитывали не в розовых очках, но все же оберегая от слишком черных сторон жизни. Они выросли с нормальной психикой. Но такое испытание веры, как этот процесс, может вынести только человек немолодой, умудренный жизнью.

Далее Феликс дает общую оценку суда: если отбросить то, что суд был закрытый, то все происходило в нормальной атмосфере. Выражает надежду, что это мнение не будет поколеблено завтра!


Заседание окончено. Конвой торопится увести Феликса, т.к. время позднее. Мои попытки дать Ф. что-либо перекусить отвергаются с порога.


10.12.1982 года. ДЕНЬ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА!

Феликса привезли в 10 часов. Пришел народ, т.к. приговор оглашается при открытых дверях. Но оказывается, что оглашение приговора будет после 14 часов. Судьи готовят приговор.

В 15 часов начинается последнее судебное заседание. В зал вошло много народа: друзья, "добры молодцы-охранники-дружинники", народ из здания областного суда (чиновники разные).

Судья оглашает приговор. Читает ожесточенным тоном. Куда делся добродушный тон, которым он создавал удобную атмосферу (к чему тратить лишние силы)? Сейчас это - страж закона, осуждающий опасного преступника.

Он признает Феликса виновным в совершении уголовного преступления по статье 190-1. Учитывая тяжесть преступления, а также заслуги и состояние здоровья Феликса, приговорить его к двум годам и шести месяцам лишения свободы с отбыванием наказания в лагере общего режима.

Мотивировки в приговоре не убедительны, фразы взяты якобы из работ Ф., но вырваны и потеряли изначальный смысл. Распространял, преимущественно, жене и адресатам...

СУД ОКОНЧЕН!


Народ валит из залика. Я жму руку Феликсу.

Вне зала люди высказывают участникам суда отрицательное мнение о приговоре: "Суд трусливый!", "Вы не умеете ничего доказывать!" (Прокурор в ответ: "Когда дойдет очередь до вас, увидите, что умеем!). Возглас: "Каратели!".

Адвокат в разговоре со мной советует не писать писем от общественности. Выражает мнение, что приговор ужесточился от письма друзей в защиту Ф. Говорим с нею о кассации, о ее поездке в Москву на обжалование.

Звоню отцу, тете. Домой меня провожает Н.И. (Нина Ивановна Евсина) и проводит со мною весь вечер. Весь этот период чувствую ее очень надежное плечо. Очень ей признательна! Эмиль (Горбман) тоже очень заботлив и много помогает.

12-го даю телеграмму детям.


Резюме автора. Только после прочтения записей Вали я понял, почему мой процесс сделали закрытым. Мы с Валей как-то спонтанно превратили его в существенное пропагандистское мероприятие. И корректность наших формулировок, по-моему, не ослабила это его звучание. У нас это не было с нею согласовано, и я не хочу постфактум это изображать. Но организаторы этого дела, оказывается, были дальновидны и отнюдь не дураки, хоть и мерзавцы. А что до "народных" заседательниц, то они, полагаю, так ничего и не поняли и, как овцы в "Скотном дворе" Орвелла, запросто подписали то, что им дали подписать.


В Верховном Суде РСФСР.

11.02.1983 года я вылетела в Москву на кассационный суд в Верховном Суде РСФСР. Приехали папа и Кара (сестра Феликса Кармела Райз из Вильнюса).

14.02 состоялся этот суд, вернее, видимость суда. Нас с папой пустили в кабинет, где состоялся суд. Трое судей, женщина-прокурор, адвокат и мы с папой.

Один из судей доложил дело: приговор и кассационные просьбы (сами жалобы не зачитывал). Затем - слово адвокату. Она говорит о нарушениях (не учтены данные личности, награда, не рассмотрено наказание без лишения свободы, "химия"; цитаты в приговоре - их нет в текстах или вырваны из контекста с изменением смысла; эксперт на суде, не отыскав в работе Феликса критикуемую фразу, заявил: "Это другой доклад!"). Главный судья раздраженно перебивал либо пропускал мимо ушей, глядя пустыми глазами куда-то.

Затем выступила женщина-прокурор: "Все решено в Новосибирске правильно". Упоминала свидетеля Борисова в доказательство правоты решения. На этого же свидетеля ссылалась прокуратура РСФСР в ответ на наши жалобы в ЦК КПСС. (Примечание Ф.: Речь идет о жалобах, после приговора суда направлявшихся адвокатом.) Я такого свидетеля не слышала. Оказывается, - это эксперт по работам Феликса, экспертиза которого была так несостоятельна, что следствие не включило его в свидетели на суде, и он в суде не участвовал, а это означает, что на него не имеют права ссылаться! И это - органы Правосудия!!!

(Примечание Ф.: Это пространное экспертное заключение находилось в моем деле, с которым я был ознакомлен. Оно было весьма безграмотно, и я его разгромил в своем письменном отзыве. Вот почему его отставили, и оно не фигурировало на суде. Затем, в нарушении судебной процедуры, о которой пишет Валя, его приняли, как ни в чем не бывало, во внимание в "верхних" инстанциях.)

После выступления прокурора нас попросили выйти. Суд остался для "составления" приговора. Минут через 20 пригласили и зачитали приговор, гласящий, что подтверждается приговор областного суда Новосибирска!


Папа очень тяжело переживал решение суда. Я же ни на что не надеялась и поэтому не была удивлена ничем.


Персональная разнарядка. 9 марта 1983 года Феликса отправили в ИТК-15 (Исправительно-Трудовую Колонию) Пермского Управления ИТУ, в город Соликамск. Когда я пыталась добиться, чтобы Ф. оставили в Новосибирске, мне ответили, что на него пришла из Москвы персональная разнарядка!


Это только в поэзии: "Безумству храбрых поем мы песню!" А в жизни люди не понимают, зачем умный человек говорит пусть правду, но во вред себе. Премудрым пескарям удобнее живется под камушком, не правда ли? Да вот только дрожат все время бедолаги: "Как бы чего не вышло..."

Конец записей Вали.


Прочитал. Читал почти как новое для себя. Прошло ровно 20 лет. Почти 15 из них мы живем в Израиле. Два года назад вместе с родственниками и друзьями мы отпраздновали свою золотую свадьбу. С еще более серьезным основанием я могу повторить сказанное на суде: "Благодарю тебя, Господи, что ты дал мне такую жену!" Впрочем, книга эта на другую тему. А, может быть, все-таки на эту?


2-9. Приговор в международный День прав человека

Приговор в День прав человека. Утро 10 декабря 1982 года. Это - день, когда в ООН была принята Международная Декларация Прав человека. В написанных мною документах, за которые меня судили, я ссылался и на нее, как на базу права евреев выехать из СССР в Израиль. Автор этой декларации был удостоен Нобелевской премии мира. За ее использование я был лишен свободы. Ниже приводится копия приговора по моему делу.


Дело 2-155/82г.

ПРИГОВОР

Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

Новосибирский областной суд в составе:

Председательствующего Хутко В.Ф.

Народных заседателей Насонкиной Т.П. и Коптяевой С.Е.

При секретаре Дружининой И.С.

Гос. обвинителя Соснова Н.К.

И защитника Алферовой Т.И.


Рассмотрел дело в закрытом судебном заседании в городе Новосибирске

10 декабря 1982 года дело по обвинению

КОЧУБИЕВСКОГО Феликса Давыдовича, 5 октября 1930 года рождения, гражданина СССР, уроженца г.Харькова, еврея, беспартийного, имеющего высшее образование, семейного, несудимого, не работающего с ноября 1980 года, прож. в г.Новосибирске, ул. Ватутина, 75/1, кв.45

в совершении преступления, предусмотренного ст.190-1 УК РСФСР.

Судебным следствием суд - УСТАНОВИЛ:


Подсудимый Кочубиевский изготовлял и распространял заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй.

Преступления совершены в г.Новосибирске и Москве при следующих обстоятельствах.

В декабре 1978 года Кочубиевский лично написал так называемое юридическое пособие под названием "Правовые основы выезда из СССР на постоянное жительство в другие государства", в которых изложил свои мысли и взгляды на отдельные законы, регламентирующие порядок выезда граждан за пределы страны и порядок осуществления гражданских прав. Из анализа этих "Правовых основ" вытекает, что в СССР якобы нарушаются права человека. Это "Юридическое пособие" Кочубиевский размножил на своей пишущей машинке "Москва". Распространяя "пособие", Кочубиевский отдельные экземпляры направлял в издательство "Юридическая литература", в Новосибирский облисполком, руководству УВД области. С содержанием "юридического пособия" ознакомилась Кочубиевская.

В сентябре 1979 года Кочубиевский написал доклад под названием "За дружбу народов СССР и Израиля", из содержания которого вытекает, что правительство СССР якобы не заботится об информации советского народа об Израиле, что вся информация якобы сводится к извращенной критике сионизма, что эта критика есть не что иное, как антисемитизм. Этот доклад Кочубиевский размножил на своей пишущей машинке "Москва", ознакомил с его содержанием свою жену Кочубиевскую и Перкиса. Один экземпляр доклада вручил Сиковскому для рецензирования, содержание доклада передал по телефону в Израиль.

В течение апреля-июля 1980 года Кочубиевский написал так называемую "Прозрачную книгу", из содержания которой вытекает, что в СССР якобы отсутствует законность, свобода печати и право создания общественных организаций, нарушается Конституция, что Верховный Совет СССР якобы необоснованно наградил орденом Дружбы народов одного из руководителей Коммунистической партии Израиля. "Прозрачную книгу" Кочубиевский отпечатал на своей пишущей машинке "Москва", ознакомил с ее содержанием Кочубиевскую, отдельные экземпляры книги направил в адрес одного из секретарей ЦК КПСС и переслал по почте через Францию в Израиль. Там она была опубликована в номере 24 журнала "Еврейский самиздат" за 1981 год.

В августе 1979 года Кочубиевский написал "Открытое письмо главам государств и правительств стран-участниц Хельсинкского совещания 1975г.". В содержании этого письма изложены заведомо ложные измышления о том, что в СССР якобы нарушаются права человека, что без свободы покидать страну человек якобы становится заложником ее правительства, а страна, в которой нет свободы эмиграции, якобы является потенциально опасной для других государств как возможный агрессор.

Кочубиевский размножил это "открытое письмо" на своей пишущей машинке "Москва", ознакомил с его содержанием Кочубиевскую, отдельные экземпляры письма передал Козицкому и разослал почтой в адрес ЦК КПСС, посольства Нидерландов в СССР, короля Испании, президентов США и Финляндии.

В октябре 1981 года Кочубиевский, находясь в Москве, совместно с другими лицами написал "Открытое письмо генеральному секретарю ЦК КПСС и генеральному секретарю Организации Объединенных Наций, содержащее заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй. Из содержания этого письма вытекает, что в СССР якобы отсутствует законность, существует административный произвол, в административном порядке ограничивается гражданская свобода, что принимаемые меры административного порядка якобы равносильны административному заключению в концлагеря, а сохранение длительное время тайн и секретов говорит о вынашивании государством недобрых намерений в отношении других государств.

Указанное письмо Кочубиевский размножил на пишущей машинке и направил адресатам, с приездом в г.Новосибирск ознакомил с содержанием письма Кочубиевскую, экземпляр письма передал Козицкому.

В ноябре 1981 года Кочубиевский написал "Предложение в Политиздат". Из содержания этого предложения вытекает утверждение Кочубиевского о том, что в СССР якобы существует поощряемый властями антисемитизм, дискриминация евреев при приеме их на работу, учебу, продвижение по службе, что в СССР, как в средневековом аристократическом обществе, евреям якобы закрыт доступ в высшие эшелоны власти. Это "предложение" Кочубиевский напечатал на своей пишущей машинке, с его содержанием ознакомил Кочубиевскую и направил в Политиздат.

В судебном заседании подсудимый Кочубиевский виновным себя не признал. Давая объяснения по существу предъявленного обвинения, Кочубиевский показал, что он действительно лично напечатал на пишущей машинке "Правовые основы выезда из СССР на постоянное жительство в другие государства", доклад "За дружбу народов СССР и Израиля", "Прозрачную книгу", "Открытое письмо главам государств и правительств стран-участниц Хельсинкского совещания 1975 года" и "Письмо в Политиздат", вместе с другими лицами написал "Открытое письмо Л.И.Брежневу и К.Вальдхайму", однако, утверждает, что ни в одной из этих работ не содержится сведений, порочащих советский общественный и государственный строй. Подсудимый Кочубиевский признал, что с содержанием работ ознакомилась его жена - Кочубиевская, отдельные экземпляры работ переслал по почте адресатам, "Прозрачную книгу" переслал через знакомого во Франции - в Израиль, доклад "За дружбу народов СССР и Израиля" прочитал по телефону своим сыновьям в Израиль, две работы передал Козицкому.

Заявление Кочубиевского о том, что в созданных им работах не содержится сведений, порочащих советский государственный и общественный строй, суд находит несостоятельным, поскольку оно опровергается исследованными в судебном заседании доказательствами. Так, из анализа созданных Кочубиевским работ и сопоставления изложенных в них сведений с государственной политикой вытекает, что в содержании этих работ содержатся заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй. При этом суд обращает внимание на то, что, исходя из уровня образования Кочубиевского, знания им государственной политики, характера его поведения и высказываний в судебном заседании, характера подборки, метода и способа освещения сведений, порочащих советский общественный и государственный строй, заведомая ложность их для него была очевидной.

Протоколом обыска подтверждается, что в квартире Кочубиевского 26 февраля 1982 года были обнаружены "Прозрачная книга" и "Доклад за дружбу народов СССР и Израиля" /л.д. 23-29 т.1/

Заключением судебно-технической экспертизы документов подтверждено, что "Прозрачная книга" и "Доклад за дружбу народов СССР и Израиля", "Правовые основы" и другие работы отпечатаны на пишущих машинках, принадлежащих Кочубиевскому /л.д.318-321 т.1/.

Заключением почерковедческой экспертизы документов установлено, что подписи от имени Кочубиевского Ф.Д., расположенные в "Прозрачной книге", "Докладе за дружбу народов СССР и Израиля", "Открытых письмах", письме в "Политиздат" выполнены Кочубиевским. Им же выполнены рукописные записи на конверте в адрес посольства Нидерландов в СССР /л.д.328-329 т.1/.

Обвинение Кочубиевского в распространении своих работ подтверждается фактами рассылки их адресатам, фактами изъятия "Открытого письма Л.И.Брежневу и К.Вальдхайму" у Тиля и Майера /л.л.298-300, 305-306 т.1/, фактом опубликования "Правовых основ" и "Прозрачной книги" в журналах "Еврейского самиздата" в Израиле, фактами изъятия "Правовых основ" у Козицкого и Пивена /л.д.14-22 т.1/. Об этом же свидетельствует факт передачи Кочубиевским по телефону в Израиль содержания "Доклада за дружбу народов СССР и Израиля", а также содержание написанного Кочубиевским примечания в письме /л.д. 301-303 т.1/, в котором изложен призыв к широкому распространению письма.

Свидетель Кочубиевская в судебном заседании показала, что ее муж Кочубиевский написал "Правовые основы", "Прозрачную книгу" и другие работы, она ознакомилась с их содержанием.

Анализируя и оценивая изложенные доказательства по делу в их совокупности, суд находит вину Кочубиевского доказанной и квалифицирует его действия по ст.190-1 УК РСФСР как изготовление и распространение в письменной и печатной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. В действиях Кочубиевского суд усматривает прямой умысел, поскольку Кочубиевский сознавал заведомо ложный характер созданных и распространенных им измышлений, предвидел, что его действия порочат советский государственный и общественный строй, и желал наступления такого рода последствий.

Обвинение Кочубиевскому в критике отдельных работников ОВИРа г.Новосибирска в их деятельности суд исключает, поскольку эти действия не образуют состава преступления, предусмотренного ст.190-1 УК РСФСР.

Предварительным следствием и судебным разбирательством не добыто доказательства изготовления лично Кочубиевским фотонегатива "Прозрачной книги", в связи с чем суд исключает это обвинение.

Определяя Кочубиевскому наказание, суд учитывает повышенную общественную опасность совершенного подсудимым преступления, в связи с чем считает необходимым определить ему наказание, связанное с лишением свободы. При этом суд учитывает совершение Кочубиевским преступления впервые, длительное занятие общественно-полезным трудом и положительную характеристику его труда как смягчающие ответственность обстоятельства.

Вещественные доказательства - две пишущие машинки, как орудия преступления, подлежат конфискации.

На основании изложенного, руководствуясь ст. ст. 301-303 УПК РСФСР, суд

ПРИГОВОРИЛ:

Признать КОЧУБИЕВСКОГО ФЕЛИКСА ДАВЫДОВИЧА виновным в совершении преступления, предусмотренного ст.190-1 УК РСФСР, по которой назначить ему наказание - 2 /ДВА/ года 6 /ШЕСТЬ/ месяцев лишения свободы в исправительно-трудовой колонии общего режима.

Мерой пресечения в отношении Кочубиевского, до вступления приговора в законную силу, оставить содержание под стражей в следственном изоляторе 1 г.Новосибирска. Срок наказания исчислять с 10 сентября 1982 года.

В порядке ст.86 УПК РСФСР вещественные доказательства - пишущие машинки "Москва" и "ТМБ де люкс", изъятые у Кочубиевского, конфисковать как орудия преступления.

Приговор может быть обжалован в кассационном порядке в Верховный Суд РСФСР в течение семи суток - осужденным со дня вручения ему копии приговора, остальными участниками - со дня провозглашения.


Председательствующий Хутко В.Ф.

Народные заседатели Коптяева и Насонкина.


После суда. Стоит обратить внимание на символическую дату оглашения приговора - 10 декабря. Это - международный День прав человека, провозглашенный ООН. Публика еще оживленно гудела, собираясь расходиться, меня еще конвой не вывел из зала, а Валя подошла к судье и язвительно сказала: "Я поздравляю вас с международным Днем прав человека!" Ее тональность была достаточно ясна, чтобы в ответ по принципу "сам дурак" судья Хутко проверещал: "Это я вас поздравляю с вашей деятельностью!"

В неподтвержденных судом пунктах обвинительного заключения нет и скороговоркой признанного прокурором классического места, что сведения о советских законах и информация об Израиле, которую я намерен был распространять в Ассоциации содействия дружбы народов СССР и Израиля, содействовала росту эмиграционных настроений советских евреев.

Вспомнил. Перепечатывая приговор, я, по сути, впервые вчитался в него. Комментировать не стоит, но не мог вспомнить, кто это такой - человек по фамилии Пивен. Напрягая память, вспомнил (связано это с Пивеном или нет?), что задолго до суда надо мною в Омске "накрыли" группу, которая занималась размножением написанных мною "Правовых основ" и продавала их желающим "образоваться" в этой части советских законов. Спрос рождает предложение.

Самое комичное заключается в том, что эта подпольная фабрика спекулянтов действовала на базе множительной аппаратуры омского МВД. Говорят, что в годы войны в зонах Украины, оккупированных румынской армией, у румынских солдат можно было купить даже советские листовки.


2-10. Кое-что из новосибирских заметок

Микровведение. Не хотелось бы мне заканчивать вторую часть этой книги на судебной ноте, ибо наша жизнь в Новосибирске вспоминается далеко не только в этом ключе. У меня никогда не было априорного отношения к человеку, связанного с его национальностью. Личные отношения мои базировались на симпатиях и уважении к конкретному человеку. Однако, оглядываясь назад, я постфактум не без удивления делаю вывод, что наиболее теплые дружеские отношения у меня были именно с евреями. Этот естественный отбор, как я теперь понимаю, был связан с более полным совпадением менталитета. Уже здесь, в Израиле, я обратил внимание на то теплое чувство, которое у меня возникало на производственных совещаниях на заводах, где я бывал от фирмы, где работал, когда, оглядывая присутствующих, я говорил себе вдруг: "А ведь все они евреи. Как странно".

В той жизни тоже было немало хорошего, были и различные ситуации, о которых небезынтересно рассказать. Фрагментами такого рода заметок я хотел бы завершить эту часть книги.

Первый период жизни в столице Сибири. Приехал я в Новосибирск в октябре 1956 года. Потом, получив квартиру, поехал в Харьков за семьей. В Новосибирск я привез жену и обоих сыновей точно 8 марта 1957 года. Нашему младшему сыну Саше было 8 месяцев, а старшему, Славику, было четыре с половиной года. Разумеется, Валя не могла сразу же приступить к работе, имея на руках двух таких парней.

Чем была тогда характерна новосибирская жизнь? Трудности с электроснабжением вынуждали заводы согласованно сдвигать свои выходные дни. Наш завод был выходной во вторник. В этом было и свое удобство. Непросто было купить мясные и молочные продукты в магазинах, да и многое другое было предметом крайнего дефицита. За всем этим надо было "гоняться" по колоссальному городу. Так вот, этот выходной наш день тогда, когда другие предприятия работали, давал нам шанс что-то "достать". Дополнительный шанс давало то, что в одном из районов города, где были расположены предприятия то ли атомной, то ли какой иной привилегированной промышленности, снабжение было несколько лучше, так что шансы "достать" что-либо мясное там были выше, чем в нашем левобережье (Новосибирск располагается на двух берегах большой реки Обь). В тот район из центра города ходил трамвай 5, так что у нас этот набег на "чужие" магазины назывался "поехать по пятерке".

При всех бытовых неурядицах тот период жизни вспоминается со значительным налетом романтизма. То, что предметом наших разработок были большие уникальные металлорежущие станки, создавало нам, их "творцам", уникальные же возможности творческой работы, редко где встречавшиеся в условиях гражданской промышленности в СССР. Эти очень дорогие станки, выпускаемые штуками, позволяли нам включать в их стоимость дорогое оборудование для наших лабораторий, давали нам и другие возможности. Работали все мы в отделе главного конструктора, в котором было более 200 работников. Главным конструктором тогда был Бенцион Хаимович ("в миру" - Захарович) Рубинович. Наш коллектив составлял его часть - группу электротехнических бюро и лабораторий (когда я приехал, нас было человек 20, но люди прибавлялись, ибо росли и задачи). Работали мы без оглядки на время и с большим подъемом.

Конечно, мы были молоды и полны сил. Но далеко не только в этом дело. Мы были увлечены творческой работой!!! По крайней мере, некоторые из нас, ведущие в этом коллективе. Я уже писал, что центром кристаллизации этого коллектива был Яков Зельманович (Семенович) Бровман, талантливый инженер с нестандартным мышлением. Именно с Яшей мы, чаще всего, и ездили "по пятерке на охоту". Не все было тогда гладко в наших с ним производственных отношениях, но мы и наши семьи были и остаемся по сей день такими друзьями, какие постепенно становятся неотличимы от родственников.

Работа была, прежде всего, нашим хобби, занимала все наши интересы и, казалось бы, не оставляла времени ни на что другое. Но в гости друг к другу, в театры и на концерты мы ходили, читали художественную литературу, ходили и в кино. На все это хватало времени. Его тогда было "почему-то" гораздо больше, чем теперь, когда я на пенсии...

Хлеб-соль. Воцарился в Москве Никита Сергеевич Хрущев. Была с шумом развернута так называемая борьба с культом личности Сталина. В поездке по Сибири Хрущев планировал прибыть и в Новосибирск, чуть ли не на наш завод. (На заводе этом побывали многие международные деятели - Никсон, де Голль, принц Камбоджи Народом Сианук, ставший потом королем, и многие другие.)

Как-то на дне рождения Яши Бровмана произошел примечательный разговор. Среди гостей были Иван Евдокимович Каплин с женой, которая была приятельницей Иры, жены Яши. Каплины были весьма приятной парой. До этого Каплин был на нашем заводе начальником СКБ гидропрессов, в котором работала Валя. На момент описываемого разговора он был секретарем парткома завода.

Не помню, как возник разговор на тему культа личности, но Валя со свойственной ей "прямотой и беспощадной суровостью" (я цитирую Тарапуньку и Штепселя) спросила Ивана Евдокимовича: "Вот сейчас складывается культ личности Хрущева. Что вы, коммунисты, делаете, чтобы не пошло по старому?" Каплин ответил: "Ну, мы этого больше не допустим..." Но тут его жена как-то буднично сказала: "Брось, Ваня. Когда Никита приезжал, для него специально изготовили солонку - хлеб-соль подносить. Ты сам два дня с этой солонкой в кармане бегал, два дня сидела в автобусе заводская делегация, чтобы встречать его". И Иван Евдокимович не стал продолжать, хотя начал говорить он вполне искренне.

Заводская труба. Развитие нашего коллектива и увеличение сложности и технического уровня решаемых им задач начинали входить в противоречие с масштабами машиностроительного завода, даже и такого, как Новосибирский завод Тяжстанкогидропресс. Встал вопрос о том, чтобы электротехнические лаборатории отделить от завода и включить в состав электротехнического научно-исследовательского института. Без согласия директора завода это нельзя было сделать. Директором завода был тогда Константин Емельянович Ганенко. Отличный инженер и человек, он понимал, что логика развития неумолимо диктует нам этот шаг. Тем не менее, он достаточно трезво рассматривал советскую действительность, ее быстротечную конъюнктуру, зависимую от малограмотного мнения очередного великого партийного кормчего.

Мы все ему годились по возрасту в сыновья. Так он и относился к нам. Он сказал примерно следующее: "Ребята! Я понимаю, что вам становится все теснее в этих рамках. Но моды меняются. Завтра мода на НИИ может поменяться. А заводская труба всегда будет стоять". Иными словами, организацию любого уровня можно преобразовать или вовсе ликвидировать, а вот завод, реальное производство, так или иначе, сохранится во всех преобразованиях.

Мы все-таки пошли на намеченную реорганизацию и стали отделением электропривода и автоматики Сибирского Научно-исследовательского Электротехнического института (СибНИЭТИ). Этот НИИ ранее занимался только крупными турбо- и гидрогенераторами, а также электродвигателями большой мощности. СибНИЭТИ вместе с одноименным заводом и с еще одним электротехническим заводом входил в производственное объединение "СибЭлектротяжмаш". С нашим присоединением к нему прежний НИИ стал отделением электрических машин.

Мудрый "Костя-капитан"! (Так мы называли Ганенко.) Он не дожил до развала СССР и до того состояния, когда даже важные для хозяйства страны и профессионально уникальные заводы оказались в состоянии анабиоза, из которого некоторые из них не смогли выйти. Впрочем, мне известно, что как раз НЗТСГ сохранился, но далеко не в том качестве, в каком он тогда был.

Значок инженера вручается в больнице. Как-то ко мне подошел старший научный сотрудник одной из лабораторий моего отдела и сказал: "Феликс Давидович! В нашей лаборатории проходил преддипломную практику студент Завьялов. Он - бывший хоккеист. Как-то он упал и получил ушиб головы. Через какое-то время это сказалось, и у него нашли опухоль мозга. Недавно его прооперировали, и он в тяжелом состоянии. Врачи говорят, что его состояние усугубляется неотвязной мыслью, что он не может в этом году защитить дипломный проект. Я - его руководитель дипломного проекта. И такой проект вместо него сделал я. Но как быть с его защитой? По мнению врачей, если снять с него заботу о защите, то его шансы на выздоровление будут гораздо выше".

Я был председателем ГЭКа, в котором должен был защищаться Завьялов. Направление на работу у него было в наш НИИ, в мой отдел и в эту лабораторию, в которой он проходил практику. Передо мной встал вопрос о том, чтобы инсценировать, т.е. фальсифицировать защиту дипломного проекта.

Ход моих мыслей был таков: "Допустим, сделаем инсценировку защиты. Если он выживет, то придет работать к нам, и нам в любом случае его придется обучать, даже если он был бы здоров и проект сделал сам. В этом отношении несущественно, кто этот проект сделал. Если он не выживет, то уйдет на тот свет инженером. От инсценировки защиты его шанс выжить, возможно, возрастет. Так почему же этот шанс ему не дать?

Чем рискует он, и чем рискую я, если эта фальсификация станет известной "где следует"? Я делаю это бескорыстно, хотя и нарушаю все правила. Так что дело не уголовное. Ну, так меня отстранят от должности председателя ГЭКа. Но шансы, что парень может остаться в живых, возрастут!"

И я принял решение такую инсценировку провести. Это решение одобрил член ГЭКа - мой друг и сотрудник Володя Шугрин (только мы с ним вдвоем были по положению о ГЭКе вне штата института). Секретарем ГЭКа была милая женщина-преподаватель кафедры электронной техники НЭТИ. Об инсценировке защиты она должна была договориться с остальными членами ГЭКа. Все они были работниками НЭТИ. Никто не возразил.

В клинику института Восстановительной хирургии и травматологии (ВОСХИТО) отправились мы втроем - Шугрин, секретарь ГЭКа и я. Я заранее решил, что поставлю ему средний бал (четверку) и вручу "ромбик" - значок инженера, заветную мечту студента. Но я слабо себе представлял, как я смогу провести это "заседание ГЭКа" так, чтобы "больной-подзащитный" не понял, что это - инсценировка, а не нормальная защита. Иначе он мог разволноваться еще сильнее. И я положился на экспромт.

"ГЭК" расположился в ординаторской. На "каталке" ввезли Завьялова. Он лежал горизонтально, ровный как струна, с забинтованной головой. Подушки не было. Выражение глаз у него было как у боксера в нокдауне. Губы еле шевелились, и голос звучал соответственно. Как в этих условиях изобразить защиту проекта? Ведь он не в состоянии даже сказать что-то, подобное докладу по дипломному проекту. Но отступления не было.

Держа в руках "его" проект, я кинулся, как в омут: "Комиссия ознакомилась с вашим проектом, так что нет нужды докладывать нам его содержание. Но я хочу задать вам несколько вопросов, чтобы определить, какую оценку заслуживает ваша защита". Но что спросить, чтобы он смог ответить? В течение 15 лет я был председателем ГЭКа (на тот момент мой стаж в этой роли был лет 12, но и этого вполне хватало). Спросил я что-то элементарное, Завьялов приоткрыл губы и пытался что-то ответить. Ясно было, что это для него весьма затруднительно. Не помню, успел ли он хоть что-то сказать, как я прервал его: "Достаточно!" Еще один какой-то вопрос, и снова мое: "Достаточно!"

После этого я сказал, что комиссия должна посовещаться, и Завьялова на несколько минут вывезли из ординаторской. Когда его вновь ввезли, мы трое встали, я торжественно, как полагается по протоколу, зачитал решение комиссии об оценке "хорошо" и о присвоении ему звания инженера электронной техники. После этого поздравил его и вручил "ромбик" - знак инженера.

Завьялов выздоровел и пришел к нам работать. Я никогда не говорил с ним о случившемся, даже не уверен, что он представлял себе подробности этого. Проработал он у нас пару лет, был ничем не хуже других своих однокурсников, а потом ушел работать в другое место начальником стационарной вычислительной машины (были тогда такие должности).

И если на суде у Всевышнего меня спросят, есть ли за мной какое-то доброе дело, то я скажу, что есть, и поведаю об этом случае.

Михаил Моисеевич Ботвинник. В связи с Отделением Электрических Машин (ОЭМ) СибНИЭТИ мне вспомнился такой эпизод. На одно из заседаний научно-технического совета НИИ пришел доктор технических наук М.М.Ботвинник, бывший по каким-то делам в Новосибирске. Его имя как многократного чемпиона мира по шахматам было известно всем. Но не все знали, что он был еще и серьезным специалистом в определенной области электротехники.

Председатель совета Константин Федорович Потехин попросил Ботвинника рассказать о работах своей лаборатории. Надо сказать, что область работы Ботвинника была близка к автоматическому управлению, но не к электрическим машинам, а о том, что на совете находятся не только специалисты по машинам, Ботвинник, ранее знакомый с Потехиным, не знал. Эту тонкость я, слушая сообщение Ботвинника, не учел. Ботвинник же строил свой доклад, не рассчитывая на специалистов в автоматическом регулировании, и поэтому его терминология заставляла думать, что он не до конца отдает себе отчет в предмете, о котором говорит.

Специалисты по машинам явно скучали, ибо это был не их предмет, а я постепенно накалялся: мол, приехал столичный гость в сибирскую глухомань и говорит, как с детьми.

Потехин уловил настроение совета и объявил перерыв. Ход стандартный и безотказный - кому не интересно, тот в перерыв тихо уходит. Так и сделало большинство специалистов из отделения машин. А я в перерыв подошел к Потехину и сказал, что сейчас я дам понять Ботвиннику, что он зря думает, что имеет дело с тупыми сибирскими валенками. Тут Потехин мне и разъяснил ситуацию, а когда Ботвинник подошел к нам, Потехин представил нас друг другу. Оказалось, что Ботвиннику известно мое имя по работам в области тиристорных систем управления. После этого разговор у нас пошел на другом уровне.

Ботвинник потом спросил, не возражаю ли я, чтобы он прислал в мой отдел людей из своей лаборатории для обмена опытом, ибо наши работы опережали то, что делалось у него в институте. При этом он спросил с улыбкой: "А вы не боитесь, что мы что-либо украдем у вас?" "Нет, не боюсь, - ответил я, - ибо у нас можно позаимствовать только то, что уже имеется в чертежах устройств и в технических отчетах. Недостатки этих решений мы знаем лучше всех. А то, что исправляет эти недостатки, это у нас в мозгах, и это не украдешь". И Ботвинник удовлетворенно хмыкнул.

Хотя с Ботвинником у нас не было более детальных контактов, у меня не сложилось впечатления, что он был легко склонен к юмору (это обычно быстро чувствуется в разговоре). Можно было ясно понять, что это весьма жесткий человек. Видимо, только такой человек и смог многие годы удерживать шахматную корону планеты и даже возвратить ее после проигрыша молодому блестящему таланту Михаилу Талю.

Жесткость характера Ботвинника отмечал не я один.

В издательстве "Энергоиздат" мне в соавторстве со своими сотрудниками по НИИ пришлось выпустить несколько книг в серии "Библиотека по автоматике", где редактором был Илья Владимирович Антик, уникальная личность, известная практически всем авторам в СССР, кто имел дело с литературой по электротехнике. Чтобы представить себе, кто такой Антик, приведу такой эпизод. Во время обсуждения с ним нашей книги позвонил кто-то из авторов другой книги, которую в то время редактировал Илья Владимирович. Он взял трубку и сходу сказал, что он считает, что в такой-то схеме в рукописи книжки такая-то ошибка. Автор на другом конце провода, чтобы вспомнить, о чем речь, вынужден был взять в руки свою рукопись и вчитаться в схему. Антик же говорил по памяти, лишь на несколько минут оторвавшись от разговора со мною. После спора с Антиком автор признал, что тот прав!

Так вот, Антик, который до этого редактировал книжку Ботвинника, плакался мне, как тяжело ему было работать над этой книгой. По поводу изменения каждого слова Михаил Моисеевич жестко спорил и основательно вымотал своего редактора.

Вспоминая об этом, считаю необходимым отметить, что стальной характер помогал Михаилу Моисеевичу выдерживать не только натиск шахматной администрации СССР, беспардонно помыкавшей гроссмейстерами в организационных вопросах, но и выдерживать давление политиков в принципиальных ситуациях. Так, я не помню случая, чтобы Ботвинник, так же как и Давид Бронштейн, подписал какое-либо коллективное письмо, каких немало подписывали другие гроссмейстеры, когда они по команде свыше дружно протестовали против чего-либо. Не подписали эти оба великих шахматиста и письма гроссмейстеров с осуждением Виктора Корчного, когда тот был вынужден стать невозвращенцем.

Когда не горит. Заводам тяжелого машиностроения, непременно имевшими хорошую инструментальную базу, поручали в СССР и немалый объем более простой продукции. Так, на второй производственной площадке завода "Сибэлектротяжмаш" был большой цех по производству светильников для ламп дневного света.

Как-то во время большого совещания у директора объединения Базунова открылась дверь его кабинета, в ней показалась голова начальника цеха светильников, который сказал: "Петр Ефимович, мне бы телеграммку подписать..."

Базунов раздраженно спросил: "Что там, горит у тебя!" Услышав ответ: "Вот то-то и оно, что не горит!", бросил: "Отдай в почту!"

Поздно вечером Базунов у себя в кабинете спокойно разбирал почту и вдруг с ужасом увидел подготовленную для его подписи телеграмму, говорящую об остановке конвейера по сборке светильников. ЧП! Да еще какое ЧП!!!

Ранним утром начальник цеха светильников был срочно вызван "на ковер" к Базунову и был встречен львиным рыком: "Ты что, не понимаешь, что такие телеграммы надо бегом нести, а не класть мне в почту?!". В ответ генеральный директор услыхал смиренное: "Так я же сказал, что не горит. Светильник-то не горит. А вы сказали - в почту!"

Дыбенко и Катцендорф. Завод "СибЭлектротяжмаш" был награжден орденом Трудового Красного знамени. По этому поводу на заводе намечался торжественный митинг с участием высших областных партийный и советских бонз. Уж не помню, по какому поводу мы с Потехиным до митинга были в тот день в кабинете у Базунова. В это время Базунову доложили, что для участия в митинге приехал товарищ Дыбенко, второй секретарь обкома КПСС. Это - чиновник 2 в области. Говорили, что он - сын того самого революционного матроса Дыбенко, командовавшего войсками молодой советской республики и расстрелянного во время так называемой "ежовщины".

Базунов чертыхнулся: "Черт! Ведь митинг-то сдвинули на два часа, а Дыбенко не предупредили".

В это время в кабинет стремительной походкой вошел крупный и сравнительно молодой мужчина. Базунов вскочил с места и вытянулся в струнку. Мы с Потехиным сидели за длинным столом совещаний, образовывавшим букву "Т" со столом Базунова. По дороге к Базунову Дыбенко подошел к нам с Потехиным, сердечно пожал нам руки и продолжил путь к Базунову. Для Дыбенко мы были "народ", с которым партийному боссу полагалось держаться радушно и демократично. Эти качества выразились в крепком рукопожатии. Если не ошибаюсь сейчас, спустя почти 30 лет, то он протянутую руку каждого из нас пожимал двумя своими руками. Но рукопожатие это было, так сказать, на ходу, он не смотрел в лицо тому, чью руку он пожимал, а весь был устремлен дальше, куда направлялся. Я уверен, что если бы кто-то из нас (я или Потехин) забежал вперед по ходу Дыбенко, то он бы удостоился вторичного рукопожатия.

А вот Базунов для него уже был не "народ", а номенклатура, хотя и значительно более низкая, чем сам Дыбенко. С Базуновым можно было не слишком церемониться.

Последовало тягостное объяснение Базунова, что из-за председателя облисполкома митинг передвинут, что Дыбенко должны были об этом предупредить (называлась фамилия инструктора обкома, на совести которого было это ответственное задание), но произошел сбой. Дыбенко выразил недовольство, что митинг с его участием перенесен из-за какого-то там главы советской власти, хотя он - второе лицо в партийной иерархии. А партия - это вам не советская власть! (Изложение мое, но суть я передаю точно.)

Затем Базунов доложил сценарий митинга: "Сначала выступит наш герой (речь была о сварщике, которому было присвоено звание Героя Социалистического труда), затем выступит награжденный орденом токарь Катцендорф..." Тут Дыбенко недоумевающе переспросил: "Кто-кто?" Базунов повторил эту далеко не славянскую фамилию - в Новосибирске жило много высланных в войну немцев, они, чаще всего, были отличными рабочими. А вот это их качество не имело для Дыбенко никакого значения. "Убрать!" - распорядился он. И Катцендорф из перечня выступающих на митинге передовиков тут же был вычеркнут.

Дыбенко круто повернулся и вышел из кабинета Базунова, но хозяин кабинета не сел в свое кресло, пока в окно кабинета не увидел, что Дыбенко сел в свою машину и уехал.

После этого Базунов довольно потер руки и сказал, имея в виду инструктора обкома, над которым нависла расправа: "Ну, тут он ему!.." Последовало в деталях описание всего того, что демократ Дыбенко сделает с нерасторопным партчиновником. Моих тюремно-лагерных университетов недостаточно, чтобы воспроизвести все, сказанное генеральным директором объединения о предполагаемых мерах лидера областной партийной организации столицы Сибири.

Потехин-депутат. Коль зашла речь о Константине Федоровиче Потехине, то небезынтересно рассказать о таком случае. До указанных событий он был директором этого завода. Лишь потом его сняли и понизили до уровня заместителя директора объединения по научной работе. А пока он был директором завода, то по рангу ему полагалось быть депутатом районного совета депутатов трудящихся. Приближались выборы в местные советы, Потехин фигурировал в качестве кандидата в депутаты, у него было "избранное народом" доверенное лицо. Листовки с его биографией и фото были отпечатаны и размножены. Все шло по заведенному сценарию.

Накануне дня выборов - гром с ясного неба: Потехина снимают с должности директора завода! Директором будет другой, и другому положено народное доверие и любовь. Но советская система не дает сбоев из-за таких мелочей. Срочно вызывают означенное доверенное лицо, от Потехина берут заявление с отказом баллотироваться на выборах, чем-то мотивированным. Кто и как фигурировал вместо него, я не помню, если и знал.

Никита Петрович Триодин и спецтехника. НИИ наш активно развивался и начал вырастать из имеющихся материальных возможностей. И тут-то (в году 1973) к нам в НИИ наведался работник министерства обороны. Это был очень колоритный мужчина с нестандартной фамилией - Триодин. Ростом под два метра и весом килограмм 130. Русский молодец с очень добрым лицом и отличным тонким юмором. Для меня он остался образцом настоящего русского интеллигента, "слуга царю, отец солдатам". В момент нашего знакомства он был еще, кажется, в капитанских погонах. Он был офицером в ЦАВТУ - в центральном автомобильно-тракторном управлении министерства обороны СССР. Целью его поездки и приезда к нам был поиск НИИ, который бы взял на себя разработку электрических трансмиссий (ЭТ) для тяжелых многоколесных грузовых автомобилей.

Не вдаваясь в технические подробности, отмечу лишь, что автомобиль с ЭТ устроен так. Топливный двигатель (например, дизельный) вращает электрический генератор, который является источником электроэнергии для всех электрических двигателей, встроенных в каждое колесо автомобиля. Колесо со встроенным электродвигателем и редуктором называется моторколесом. Электронная система автоматического управления обеспечивает индивидуальное, но согласованное между собой управление двигателями всех колес.

Существовал в Советском Союзе единственный такой автомобиль, сделанный на московском ЗИЛе, а электрическую часть его разработало мощное КБ авиационной техники. Взялись они за это из страха, что Хрущев вот-вот прекратит в СССР работы над военными самолетами, ибо он утверждал, что появление ракетной техники делает ненужными военные самолеты. От Никиты Сергеевича всего можно было ожидать, вот самолетчики и кинулись искать себе работу. К тому времени, как к нам в НИИ наведался другой Никита - Триодин, этот испуг уже прошел, самолетчики вернулись к предмету своих занятий, а автомобильными ЭТ стало некому заниматься. Вот Триодин, всего лишь капитан, озабоченный государственными проблемами, поехал искать фирму, которая могла бы взвалить на свои плечи такую работу, как ЭТ.

Мы же искали - на плечах какой работы можно было бы создать новую экспериментальную базу в своем институте. Таким рычагом мы посчитали работы по ЭТ, которые шли по заказу министерства обороны, где были и деньги, и административные возможности надавить и создать нам нужную материальную базу. Но работы эти, хотя и не были связаны с действительными военными или техническими секретами, формально носили секретный характер (там всякую чепуху любили засекречивать), что впоследствии дало формальный повод 10 лет держать меня в отказе. Думаю, что могли бы держать в отказе и без формального повода, но когда есть повод, то легче.

Вот один из примеров идиотизма засекречивания. Первый многоколесный автомобиль с ЭТ, который мы разработали, собирался в Москве на заводе-заказчике. Этот "автомобильчик" имел 16 моторколес диаметром более полутора метров, внешне ничем не отличавшихся от обычных колес. Моторколеса были частью формально секретной техники. Поэтому секретный отдел заказчика потребовал перед выездом в город... зачехлить колеса автомобиля брезентом. Как ехать на зачехленных колесах - этот вопрос не представлял интереса для секретного отдела.

Компромисс был найден: по городу было разрешено ехать только ночью.

Но интересна здесь не тематика ЭТ, которой я занимался, а Никита, как пример того, что в СССР совсем не обязательно было быть евреем, чтобы тебя хотели выпереть с работы, ибо ты мешал людям спать в рабочее время. Вот таким неспокойным работником, который болел за дело больше, чем его коллеги и высокое начальство, был мой хороший приятель Никита Петрович Триодин.

Никита раскручивал работы по ЭТ, и работы эти хоть и со скрипом, но все-таки шли. Шли и годы. Никита стал майором, потом - подполковником. Расширялся круг его обязанностей, и он все больше беспокойства приносил своему начальству. А начальство не любило беспокойства, и высматривало, как бы чистенько избавиться от будоражившего его Никиты. А тут Никита подошел к возрасту, предельному для звания подполковника, которое и соответствовало занимаемой им должности. Оставалось либо получить полковника, либо увольняться из армии. Чтобы получить очередное звание - полковника, Никита прежде должен был получить соответствующую должность. И такая должность в его управлении была (о масштабах управления говорит то, что начальником управления был генерал-полковник). Но...

Никите была предложена полковничья должность в другом управлении, не представлявшая для него профессиональный интерес. Он поразмыслил, снял погоны и ушел из армии. Армия, несомненно, потеряла ценного офицера, а его прежнее начальство - источник беспокойства.

Никита был отличным рассказчиком, хотя заразительно смеялся вместе со слушателями. Вот один из его рассказов.

На своем "Москвиче" с женой и двумя сыновьями-близнецами Никита в отпуске ехал по летней Одессе. На перекрестке стоял милиционер-регулировщик, весьма упитанный еврей-одессит. Вдруг справа от Никиты, нарушая правила, выскочил военный грузовик. Регулировщик дал сигнал, грузовик остановился, и из него вышел испуганный молодой солдатик-шофер. Вышел из машины и подошел к регулировщику также и возмущенный Никита. Он был в гражданской одежде. Милиционер отчитывал солдатика: "Ты понимаешь, что ты чуть не убил человека? Ты видишь, что в машине у него жена и дети?" И т.д. и т.п.

После длительной нотации, прочитанной солдату, милиционер повернулся к Никите и спокойно сказал: "Ну, ладно, давайте рубль". "Я?", - удивился Никита. "Ну, не с солдата же брать!", - ответил одесский милиционер.

Никита рассказывал: "Я беспрекословно молча отдал рубль, сгибаясь от смеха, еле добрался до своего "Москвича", упал на его сидение, и моя машина долго сотрясалась от моего хохота".

После ухода Никиты из армии мы с ним еще какое-то количество лет поддерживали личные отношения, но когда я подал на выезд в Израиль, то уже не имел права бросать на него тень связью со мною. А жаль, что эта связь между нами прервалась - он очень славный парень.

Нина Ивановна и Леночка Евсины. Нина Евсина уже упоминалась в Валиных записях, сделанных в период суда. Нина была старшим преподавателем в НЭТИ (в том же институте, в котором до подачи нами документов на выезд из СССР работала Валя) на кафедре высшей математики. Она и ее дочь Лена - обе красивые, высокие и стройные, похожие, скорее, на сестер, обе очень нестандартные личности, словесный портрет которых непросто написать. Они стали нашими очень близкими друзьями. Лучше всего об этом сказали они сами в стихотворении, в котором поздравили нас троих (маму, Валю и меня) с днями рождения в октябре 1985 года, примерно через полгода после моего возвращения из лагеря.


Дорогие Фаня Ароновна, Валя и Феликс!

Когда мы вырвемся из календарной сетки,

То чувствуем себя, как на краю обрыва:

Такие дни бывают слишком редко,

Чтобы отдать тепло души без взрыва.

И вот он - День - порог всех ожиданий!

Пусть веером сверкающих осколков

Летят к вам сотни наших пожеланий,

Кто выдумал, что в этом мало толку?

Примите наш букет стремлений скромных:

Желаем счастья, радости, успеха,

Различных благ - житейских и духовных,

Здоровья, стойкости и веры в Человека!

Спасибо вам за то, что принимали

Нас сердцем, и умом, и клеткой кожи,

За то, что с нами пели и мечтали,

Делились тем, что надо было множить.

За смех в дни радости и слезы в дни печали,

За милосердное молчанье на парадах,

Спасибо вам за то, что мы совпали

Во времени, в пространстве и во взглядах.


Первоначальным поводом нашего знакомства были отказнические дела, ибо вторым мужем Нины был еврей Александр Чудновский, одаренный ученый, талантливый спортсмен (боевое самбо, туризм и многое другое). Вот он-то, планируя выезд из СССР, и ввел Нину в соответствующее общество. Он был достаточно далек от еврейского самосознания, но вырваться из лагеря социализма тогда можно было, только изобразив воссоединение с членами семьи в Израиле. В Новосибирск он переехал из Ленинграда, где преподавал в военной академии как гражданский вольнонаемный преподаватель. Этим переездом и сменой места работы он в определенной мере облегчал себе проблему выезда из СССР. В личном общении он не изображал из себя какого-либо сиониста. Это никак не мешало нашему общению с обоюдной симпатией.

Нина - яркий человек и очень эффектная женщина. У нее был какой-то особый неповторимый шарм. Нельзя назвать ее красавицей, но там, где она проходила, мужчины поворачивались ей вслед, как флюгеры на ветру. В любой компании она оказывалась в центре внимания. Не надо было быть крупным психологом, чтобы вскоре после знакомства с нею понять, что она - весьма независима и своенравна. Однако, просьбы Саши, высказанные им тихо и спокойно, Нина выполняла без возражений и промедления. Как-то в разговоре с нами она отметила это, удивляясь самой себе. Нам с Валей она напоминала одновременно и Кармен, и горьковскую Нунчу в русском варианте.

С первым своим мужем, отцом ее дочери Лены, Нина разошлась задолго до ее знакомства с Сашей и, тем более, с нами.

Как одаренная личность, Нина была вполне подстать Саше. Ее внутренний мир был не менее богат, чем ее незаурядная внешность. В общем, они были красивой парой. Трудно было представить, что время разведет их.

Советские правила требовали, чтобы разрешение на выезд из СССР давали также и ближайшие родственники. Так, Лене, которой тогда не было еще 18 лет, должен был дать разрешение первый муж Нины, отец Лены. Ленино несовершеннолетие резко усложняло вопрос их выезда. И самой Нине, хоть 18 лет ей исполнилось достаточно давно, требовалось разрешение ее отца, Леночкиного деда.

Саша с Ниной решили, что Саша эмигрирует один, Нина дожидается 18-летия Лены и начинает решать проблему их выезда к Саше. Каким-то образом они устроили, что в Сашином паспорте не было штампа о том, что он женат. Это давало ему возможность выехать без дополнительных тормозящих проблем. Так и произошло. Достаточно гладко Саша выехал из страны и оказался в США, где стал профессором в университете, занялся преподавательской и научной деятельностью. Не забыл он там и спорт.

План был вроде бы продуманный, но без учета многих жизненных факторов. Главные из них - окружающая советская среда, в которой должны были развиваться события.

В Советском Союзе крайне ненадежно было планировать что-либо в расчете на то, что все административные органы будут действовать в соответствии с законами. Из всех такого рода проблем Нине удалось решить только одну - она через суд смогла обжаловать свое увольнение из НЭТИ, когда ее оттуда уволили из-за подачи заявления на выезд из СССР. Да и то - по решению суда ее восстановили на работе в НЭТИ, но не в должности старшего преподавателя, а в должности лаборанта на той же кафедре, с большим понижением не только в статусе, но и в зарплате. В новом качестве она была отстранена от обучения студентов. Их, взрослых людей, получающих высшее образование, ограждали, как малолетних несмышленышей, от "тлетворного влияния" элементов, чуждых советской идеологии. (Напомню: по этой причине Валя ушла из НЭТИ до подачи нами документов на выезд.)

Веха совершеннолетия Леночки успела давно миновать. Она поступила в институт и окончила его по технической специальности. Похоже, что она могла стать и неплохим инженером, но ей захотелось научиться рисовать профессионально. Для такого желания у нее были природные данные. Она дополнительно получила соответствующее образование и стала художницей. Во время одной из своих летних поездок в Одессу она написала для нас с Валей этюд - вид одесской синагоги (той самой, которая через какое-то время обрушилась). Этот этюд и сегодня у нас. Перед нашим отъездом Леночка и ее друзья (все - неевреи, кстати говоря) подарили нам на память несколько своих работ.

Лена давно уже взрослая замужняя дама, мама двух очаровательных дочек и профессиональная художница. Она с семьей живет в Петербурге, куда впоследствии переехала из Новосибирска и Нина.

Нина стала самой близкой и надежной Валиной подругой и принимала в наших делах искреннее активное участие, в какой бы помощи мы ни нуждались (вплоть до того, чтобы "организовать" ящики для упаковки наших вещей и т.п., когда мы уезжали).

А что касается личных дел Саши и Нины, то факторы пространства (почти половина земного экватора) и времени (многие годы, которые забрала советская власть на борьбу с ее действительностью) сделали свою разрушительную работу: за прошедшие с тех пор двадцать с чем-то лет Нина и Саша, насколько нам известно, больше не встретились.


КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ КНИГИ

Опубликовано в газете "Мост". Материал предоставлен редакцией.

Продолжение следует.