# Л.Н. Толстой "Детство"

Наталья Александровна Королева

Глава XV. ДЕТСТВО


Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не

любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти

освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником

лучших наслаждений.

Набегавшись досыта, сидишь, бывало, за чайным столом, на

своем высоком креслице; уже поздно, давно выпил свою чашку

молока с сахаром, сон смыкает глаза, но не трогаешься с места,

сидишь и слушаешь. И как не слушать? Maman говорит с

кем-нибудь, и звуки голоса ее так сладки, так приветливы. Одни

звуки эти так много говорят моему сердцу! Отуманенными

дремотой глазами я пристально смотрю на ее лицо, и вдруг она

сделалась вся маленькая, маленькая - лицо ее не больше

пуговки; но оно мне все так же ясно видно: вижу, как она

взглянула на меня и как улыбнулась. Мне нравится видеть ее

такой крошечной. Я прищуриваю глаза еще больше, и она делается

не больше тех мальчиков, которые бывают в зрачках; но я

пошевелился - и очарование разрушилось; я суживаю глаза,

поворачиваюсь, всячески стараюсь возобновить его, но напрасно.

Я встаю, с ногами забираюсь и уютно укладываюсь на кресло.

- Ты опять заснешь, Николенька, - говорит мне maman, - ты

бы лучше шел на верх.

- Я не хочу спать, мамаша, - ответишь ей, и неясные, но

сладкие грезы наполняют воображение, здоровый детский сон

смыкает веки, и через минуту забудешься и спишь до тех пор,

пока не разбудят. Чувствуешь, бывало, впросонках, что чья-то

нежная рука трогает тебя; по одному прикосновению узнаешь ее и

еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко, крепко

прижмешь ее к губам.

Все уже разошлись; одна свеча горит в гостиной; maman

сказала, что она сама разбудит меня; это она присела на

кресло, на котором я сплю, своей чудесной нежной ручкой

провела по моим волосам, и над ухом моим звучит милый знакомый

голос!

- Вставай, моя душечка: пора идти спать. Ничьи равнодушные

взоры не стесняют ее: она не боится излить на меня всю свою

нежность и любовь. Я не шевелюсь, но еще крепче целую ее руку.

- Вставай же, мой ангел.

Она другой рукой берет меня за шею, и пальчики ее быстро

шевелятся и щекотят меня. В комнате тихо, полутемно; нервы мои

возбуждены щекоткой и пробуждением; мамаша сидит подле самого

меня; она трогает меня; я слышу ее запах и голос. Все это

заставляет меня вскочить, обвить руками ее шею, прижать голову

к ее груди и, задыхаясь, сказать:

- Ах, милая, милая мамаша, как я тебя люблю! Она улыбается

своей грустной, очаровательной улыбкой, берет обеими руками

мою голову, целует меня в лоб и кладет к себе на колени.

- Так ты меня очень любишь? - Она молчит с минуту, потом

говорит: - Смотри, всегда люби меня, никогда не забывай. Если

не будет твоей мамаши, ты не забудешь ее? не забудешь,

Николенька?

Она еще нежнее целует меня.

- Полно! и не говори этого, голубчик мой, душечка моя! -

вскрикиваю я, целуя ее колени, и слезы ручьями льются из моих

глаз - слезы любви и восторга.

После этого, как, бывало, придешь на верх и станешь перед

иконами, в своем ваточном халатце, какое чудесное чувство

испытываешь, говоря: "Спаси, господи, папеньку и маменьку".

Повторяя молитвы, которые в первый раз лепетали детские уста

мои за любимой матерью, любовь к ней и любовь к богу как-то

странно сливались в одно чувство.

После молитвы завернешься, бывало, в одеяльце; на душе

легко, светло и отрадно; одни мечты гонят другие, - но о чем

они? Они неуловимы, но исполнены чистой любовью и надеждами на

светлое счастие. Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче и его

горькой участи - единственном человеке, которого я знал

несчастливым, - и так жалко станет, так полюбишь его, что

слезы потекут из глаз, и думаешь: "Дай бог ему счастия, дай

мне возможность помочь ему, облегчить его горе; я всем готов

для него пожертвовать". Потом любимую фарфоровую игрушку -

зайчика или собачку - уткнешь в угол пуховой подушки и

любуешься, как хорошо, тепло и уютно ей там лежать. Еще

помолишься о том, чтобы дал бог счастия всем, чтобы все были

довольны и чтобы завтра была хорошая погода для гулянья,

повернешься на другой бок, мысли и мечты перепутаются,

смешаются, и уснешь тихо, спокойно, еще с мокрым от слез лицом.

Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность,

потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве?

Какое время может быть лучше того, когда две лучшие

добродетели - невинная веселость и беспредельная потребность

любви - были единственными побуждениями в жизни?

Где те горячие молитвы? где лучший дар - те чистые слезы

умиления? Прилетал ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы эти

и навевал сладкие грезы неиспорченному детскому воображению.

Неужели жизнь оставила такие тяжелые следы в моем сердце,

что навеки отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели

остались одни воспоминания?