# Параллельный мир

Борис Александрович Кривелевич

Впечатления от поездки в Израиль, в гости к бывшим сокурсникам. Возникшие ассоциации. Попытка провести некоторые параллели.

Кривелевич Борис Александрович


Параллельный мир


Далеко не всегда наш жизненный путь пролегает именно в том направлении, в котором мы рассчитываем его проложить. Повороты бывают крутыми, совершенно внезапными, неожиданными, непредсказуемыми. Путь этот расположен не в том, привычном для нас, пространстве состояний, которым мы, по привычке, ограничиваем свою жизнь, размерностями которого являются этапы карьеры, семейного положения, состояния здоровья. Реальное пространство состояний имеет гораздо более сложную структуру, чем мы можем себе представить. И одно из подпространств этого пространства -- это подпространство взаимоотношений с окружающими нас в этом мире людьми. Пусть даже эти люди находятся достаточно далеко от нас -- все равно они оказывают какое-то влияние на общую атмосферу нашего существования, на определение вселенских координат точки жизненного пути, в которой мы в текущий момент находимся. Эзотерические учения эту точку называют точкой сборки, а изменение ее координат в пространстве состояний -- перемещением точки сборки. Всякое перемещение нашей точки сборки, в свою очередь, влияет на нас, делая нас иными.

И так уж получилось, что, попав в другую страну, в другой мир, я оказался совершенно не готов к тому, что живущие в этом другом мире мои бывшие однокурсники стали другими людьми. Совсем другими. Ведь координаты их точек сборки изменились существенно, вплоть до того, что переместились в иные подпространства состояний.

Совершено неожиданно для самого себя, я стал объектом неприязненного отношения некоторых сокурсников. Оказывается, восприятие окружающего, обусловленное новым положением их точки сборки, ни в коей мере не допускает критического отношения к их жизни на новой родине, и я просто-таки обязан был восхищаться всем, что их окружает. И, попытавшись выразить отношение ко всему этому, пусть вовсе не негативное, но всё-таки отличное от восхищения, я получил в ответ порцию неприятия и отчуждённости.

Среди сокурсников, уехавших в Израиль, есть и такие, которые стали недоброжелательными в своих воспоминаниях, которые порой винят граждан покинутой ими Родины даже в том, к чему те вообще не имеют никакого отношения.

Так, во время нашего пребывания в Израиле, нам рассказали, как сотрудникам КГБ странным образом стало известно о том, что некоторые из жильцов студенческого общежития, среди которых были и мои однокурсники, собираются по вечерам в одной из комнат и тайком изучают иврит. Это было истолковано, как подготовка к отъезду в Израиль. "Заговорщикам" пригрозили исключением из университета, но отчислять не стали. Тем не менее, мы обязательно почувствовали бы себя каким-то образом ответственными за происшедшее с ними, если бы мне, по воле случая, не стало известно, что не кто иной, как один из членов их кружка поставлял информацию в КГБ.

На третьем курсе меня выбрали старостой учебной группы. После окончания второго курса мы были скомпонованы в новые группы, в соответствии с избранной специализацией, и мои сотоварищи по новой группе неожиданно оказали мне такое высокое доверие. Да еще получилось так, что нашей группе присвоили первый номер. И, оказавшись старостой группы номер один, я автоматически стал старостой всего курса. Должность оказалась довольно-таки противной, поскольку главной обязанностью старосты курса было отмечать студентов, отсутствующих на лекциях. Однако я нашел выход из этой неприятной ситуации. Отмечал отсутствующих чуть заметными точками в журнале. И только в случае, если проверяющие из деканата внезапно приходили, чтобы провести перекличку, я оперативно превращал эти точки в полноценные отметки об отсутствии. Таким образом мне удавалось минимизировать потери в наших студенческих рядах.

Как-то раз один из студентов - кибернетиков, которые учились в соседнем учебном корпусе, зашел в наш корпус по каким-то своим делам и, столкнувшись со мной в коридоре, сообщил, что в их корпусе, в одной из ячеек почтового ящика, в который обычно кладут приходящую на адрес университета корреспонденцию, лежит письмо, адресованное старосте третьего курса мехмата.

-- Наверное, это тебе прислали,-- сказал он, -- ты ведь староста третьего курса мехмата. Правда, прислано откуда-то из-за границы.

Но когда я пришел, чтобы забрать это письмо, его уже не было на месте. Пожилой отставник-вахтер, сохранивший былую выправку и не потерявший бдительности, подробно описал мне внешность человека, который, стараясь остаться незамеченным, забрал письмо из ячейки. Он описывал так хорошо, что я без труда узнал похитителя. Но решил, что тот взял письмо просто для того, чтобы отдать его мне. Однако время шло, а он даже не вспоминал о письме. А потом я и сам забыл о нем.

Но однажды некий человек в штатском разыскал меня в читальном зале университетской библиотеки, сунул мне под нос удостоверение сотрудника КГБ и предложил следовать за ним. Как только мы с ним вышли из подъезда, к нам подъехала черная "Волга", доставившая нас в областное управление КГБ. Там я попал в руки следователя, который тщательно допросил меня на предмет причастности к разглашению информации об инциденте с письмом. Некто, прикрывшись чужой фамилией, написал для университетской многотиражки заметку о патриотическом поступке студента (при этом открытым текстом были названы его имя и фамилия), обнаружившего в почтовой ячейке письмо из-за границы и отнесшего его в КГБ.

Когда, наконец, выяснилась моя непричастность, я был отпущен. Содержание письма осталось для меня неизвестным. Тем не менее, с меня была взята подписка о неразглашении.

С тех пор прошло много времени и я стал уже забывать об этом происшествии. Но, приехав в Израиль, встретил там похитителя письма. И разговоры о преследованиях со стороны КГБ заставили меня всё вспомнить. Но, помня о данной мною подписке, я, на всякий случай, так ничего никому и не сказал. Тем более, что он, не подозревая о моей осведомленности, изображал из себя ревностного патриота своей новой родины. Хотя, может быть, он вовсе и не кривил душой, а искренне следовал путём, обусловленным новым положением его точки сборки.


Получилось так, что меня никогда, ни разу, не пытались завербовать в секретные сотрудники КГБ. Думаю, что за это я должен благодарить своего владимирского дядьку, Анатолия Сергеевича Калямова, который проработал в КГБ всю свою сознательную жизнь. Когда началась Великая Отечественная, он, будучи матросом Балтийского флота, служил на острове Сааремаа, том самом, где находился аэродром подскока, с которого советские бомбардировщики бомбили в 1941 году Берлин. Как известно, после этого остров был подвергнут жесточайшему нападению немцев и из всего гарнизона в живых осталось только три человека. Одним из этих троих и был Анатолий Сергеевич.

После госпиталя его наградили орденом и перевели служить в СМЕРШ. А после войны назначили во Владимир, в областное управление КГБ, которое было расположено в одном из красивейших мест города, в старинной крепости. И когда я и мои родители во время отпуска гостили во Владимире, мы с двоюродными братьями, Серегой и Женькой, часто играли там, внутри крепостной стены. Нас, пацанов, часовые хорошо знали и пропускали беспрепятственно. Мне запомнилось, как мы бегали в эту крепость, посмотреть на американского летчика-шпиона Пауэрса, который некоторое время содержался именно там, во владимирской крепости, и допросы которого проводил, в этот период, Анатолий Сергеевич.


Лишь позднее, примерно через год после возвращения из Израиля, я почувствовал, что созрел, наконец, для того, чтобы начать работу над повествованием об этой поездке. Только к этому времени я, проведя достаточно много времени в Интернете, начал понимать, что люди, в гости к которым я ездил, это совсем не те ребята, вместе с которыми я шутил в студенческих капустниках, ездил на "картошку" и, под руководством преподавателей военной кафедры, постигал основы военного юмора.

Но когда я начал это понимать, было уже поздно. Я всё испортил. И как-либо поправить ситуацию было уже невозможно.


1


Московская тетушка. - Сокурсники.- Математик, футболист и машинист. - Михаил.- Боинг из Китая. - Один туалет на три вагона.- Два часа в очереди. - Праздничный Иерусалим . - Ортодоксы. - Восточный базар. - Дороги Израиля. - Дмитрий, Ирина и Катя. - "Купить бабушку".- Сделанного не воротишь.- Освобожденные территории. - Блокпосты.- Разгильдяи. - Поселение на холме.- Дом Соломона.- Вид на Тель-авив. - Защитить монахиню.- Пистолет поселенца. - Праздники.- Ночной патруль.


Московская тетушка моей жены, окончившая когда-то МВТУ им.Баумана и всю свою сознательную жизнь занимавшаяся проблемами освоения космоса, выйдя на пенсию, стала вдруг чрезвычайно набожной. Все свободное время она проводила в молитвах, не пропуская, практически, ни одной церковной службы.

А потом решила совершить паломническую поездку. Поехала, в составе группы таких же, как она, чрезвычайно набожных прихожанок, в Израиль, чтобы поклониться тамошним христианским святыням.

Вернулась она оттуда в настроении совершенно восторженном, возвышенном, прямо-таки сияя вся, словно святые на иконах. Только нимба не хватало.

И чего-то такого понарассказывала моей жене о своей поездке в Израиль, что та буквально загорелась желанием тоже съездить туда.


Несмотря на то, что эта страна представлялась мне воплощением ближневосточной экзотики и библейской святости, я почему-то не стремился туда съездить. Что-то удерживало. Может быть, боялся разочароваться. Но вынужден был уступить жене.

Задача упрощалась тем, что в Израиле живет несколько моих университетских однокурсников. Я написал одному из них, и тотчас же получил приглашение.

В Израиле мы жили по очереди у двух моих однокурсников -- у Михаила, доброжелательного, круглолицего и улыбчивого служащего страховой компании, расположенной в центре Тель-Авива, на набережной, возле самого Средиземного моря, и у Соломона, предпринимателя с Западного берега реки Иордан.

Соломон, невысокий, но широкоплечий и массивный мужичок -- бывший профессиональный футболист, оставивший, из-за травмы, футбол и поступивший, после того, как проработал пару лет машинистом пригородного электропоезда, в университет . Машинисты зарабатывали, в те застойные времена, очень даже неплохо и многие не понимали причин его ухода на скудные студенческие харчи с сомнительной перспективой получать впоследствии зарплату советского инженера или младшего научного сотрудника. Однако Соломон объяснял всё очень просто:

-- Надоело, что каждый день люди под колеса попадают.

-- Неужели каждый день? -- ужасались любознательные.

-- Да, почти что каждый. -- отвечал Соломон, с искренней грустью глядя в глаза собеседнику.


Летели мы туда на стареньком Боинге-737, выкупленном компанией "Белавиа" у китайских авиалиний. Самолет был полон. Заняты были все полторы сотни мест. Бизнес-класса в этом самолете не было. Один салон без каких-либо перегородок, плотно, от кабины летчиков до хвоста, заставленный креслами. Если кто-то из пассажиров опускал свой столик, то оказывался плотно прижатым к спинке сиденья. Когда стюардессы выкатывали в проход между креслами свои четырехколесные подносы, пассажирам можно было даже не пытаться встать со своего места.

Из трех имеющихся в самолете туалетов два всё время были заперты, и экипаж пользовался ими исключительно в своих интересах. Полет длился около четырех часов, два из которых пассажиры, поднявшись со своих мест, терпеливо стояли в очереди у дверей единственного доступного для них отхожего места (представьте себе ситуацию, когда на три плацкартных вагона пассажирского поезда приходится не шесть, как обычно, а всего лишь один туалет).

При всем этом, мы, уже находясь в Израиле, с удивлением узнали, что стоимость полета до Тель-Авива от Минска почти в два раза выше, чем от Москвы. Хотя расстояние примерно одинаковое.

Обратный полет проходил в таких же условиях.

Нужно все-таки, справедливости ради, отметить, что, по рассказам тех, кто летал в Израиль на самолетах израильской авиакомпании "Эль-Аль", также обслуживающей эту линию, там ничего подобного не наблюдается и уровень обслуживания вполне соответствует европейскому.


В Тель-авивском аэропорту Бен-Гурион, поражающем своими размерами по сравнению с полузаброшенным Минским аэропортом, который когда-то являлся едва ли не лучшим на беспредельных просторах Советского Союза, а теперь постепенно приходит в негодность, нас никто не встретил. Даже знаменитые израильские таможенники, вошедшая в легенды бдительность которых заставляет заранее дрожать от страха даже безвинных, не обратили на нас никакого внимания, выхватив из колонны приехавших какого-то неприметного худощавого мужчину, скромно везущего метрах в пятнадцати от нас свой среднего размера и неброской расцветки чемодан.

Побродив среди встречающих, никто из которых не показался мне знакомым и не обратил на меня внимания, я пошел к обменнику, где, сунув в окошечко кассы стодолларовую бумажку и сказав, с умным видом, удивленно смотревшей на меня из этого окошка девушке волшебное слово "шекель", получил тонкую пачку разноцветных пестрых бумажек, напоминающих скорее фантики от конфет, чем деньги.

Наконец, среди встречающих я увидел Соломона. Я узнал его сразу, хоть мы и не встречались уже много лет. Обнялись. Он представил нам приехавших вместе с ним супругу, Цилину, которую он коротко называл Линой, и своего брата Валерия. Лицо Валерия показалось мне знакомым. Позже выяснилось, что он учился на нашем же факультете, только на другом курсе.

Они стали оправдываться. Задержались, мол, потому, что неправильно рассчитали время нашего появления из недр аэровокзала. Обычно таможенники "трясут" прибывающих гораздо дольше.

Потрепанный микроавтобус Соломона ждал нас на большой подземной стоянке, вход в которую находился рядом. Мы с женой, в силу постсоветской темноты своей, даже не подозревали, стоя рядом с ней, о ее существовании.

Сразу понятно стало, что автомобиль этот является "рабочей лошадкой" Соломона. Вдоль стен были развешены жгуты проводов, гроздья клемм, выключателей и различных электротехнических "прибамбасов". Сиденья были потерты и даже изношены. Но места в машине было много и, свободно разместившись, мы отправились в свою первую поездку по Израилю.

Поехали через Иерусалим. Это был не самый короткий путь от аэропорта, но Соломон решил показать нам, как выглядит этот город во время праздников. Узкие кривые улицы, заполненные транспортом, живописная публика, теснящаяся на тротуарах, чрезвычайно экзотический колорит всего окружающего, жаркое солнце субтропиков -- все это, конечно, поражало наше воображение. Особенно впечатляли важно разгуливающие по улицам многодетные семьи прибалтийских ортодоксов, напоминающих, в своих, несуразно выглядящих на жаре, меховых шапках, длинных белых рубашках, похожих на фраки лапсердаках и белых гетрах некие причудливые пингвиньи стайки, во главе которых в таких же пингвиньих нарядах и с такой же пингвиньей важностью шествовали главы семейств. Рядом с ними бледновато, хотя и несколько похоже, выглядели выводки других ортодоксов -- в шляпах, напоминающих английские цилиндры. Из под шляп, как у детей, так и у взрослых, живописными кудряшками свисали пейсы.

Заехали на расположенный в центре города базар, весьма напоминающий те восточные базары, которые все мы видели в кино. Многие представленные здесь фрукты и овощи уже встречались нам ранее на прилавках нашего городского рынка, но кое-где попадались и удивительные, никогда не виданные нами ранее плоды.

Слегка загрузившись плодами субтропиков и постояв в пробках праздничного Иерусалима, мы выбрались, наконец, на шоссе. Через некоторое время свернули на другую дорогу, поуже, немного напоминающую горный серпантин. Скорее даже она напоминала дорогую мне с детства колымскую трассу. Только сопки там несравненно солиднее, мощнее и выше, чем желто-серые холмы Израиля.

Приятно удивляло то, что по мере удаления от Иерусалима уменьшалась только ширина дороги. Качество дорожного покрытия нисколько не ухудшалось. И подумалось мне, что я, может быть, хорошо знаю одного человека, который строит такие хорошие дороги здесь, в Израиле.


Мы дружили когда-то семьями. Дмитрий был художником, директором художественной школы. Может быть, кое-кто считал, что для этой должности он слишком молод, и пытался "подсидеть" его. Но "копать" под Диму было сложно. Его отец, Народный художник Белоруссии, старался оберегать его как от многочисленных злопыхателей, так и от не менее многочисленных доброжелателей. Сейчас я думаю, что эта опека сделала Диму слабым.

Нет, слабым не в том смысле, в каком мы обычно это понимаем. Он был высок ростом, крепок физически. Занимался карате, запрещенным в то время в нашем эсэсэсэре. Причем занимался не просто, как многие, отработкой приемов и ударов, а бился в полный контакт. Иногда, бегая "трусцой" по глухим тропинкам парка , я натыкался случайно на него и его "соратников", азартно дерущихся друг с другом на спрятанной среди зарослей небольшой поляне.

Но, с детства привыкнув к помощи отца, он не смог впоследствии найти свое место, занять достойную нишу в другом обществе, вдали от родной земли.

Из-за того, что их с Димой дочка, Катя, росла очень болезненной, Ирина, жена Димы, вынуждена была оставить работу. Но деятельный характер не позволял ей просто сидеть дома. Она постоянно заключала контракты на надомную трудовую деятельность, шила, вязала, ей привозили и устанавливали в квартире какие-то станки и приспособления, и она все время работала на этих станках, производила нечто.

Одновременно Ирина боролась за укрепление Катиного здоровья. Боролась упорно. В то время широко пропагандировался метод оздоровления детей холодом. Она вычитала в книгах приемы такого оздоровления, которые многим казались прямо-таки садистскими, и упрямо укрепляла с помощью этих приемов Катино здоровье. Так, например, когда Катя в очередной раз заболевала и у нее была высокая температура, Ирина по нескольку раз за ночь будила ее и ставила под ледяной душ.

Как ни странно, это начинало помогать -- Катя стала болеть гораздо меньше. И всё, казалось бы, было уже хорошо, но надвигалась алия -- так называют массовое переселение евреев в Израиль. Эта алия была уже не первой -- первая пришлась, если не ошибаюсь, на конец сороковых годов двадцатого столетия.

Дело в том, что фамилия и отчество у Ирины были еврейские. Ее отец -- курносый и конопатый бульбаш, выросший в детдоме и никогда не знавший своих родителей, был, в младенческом возрасте, брошен на улице. Его нашел и принес в детдом старик-еврей, по счастливой случайности проходивший мимо. Дурной бабе, воспитательнице, дежурившей в этот вечер по детдому, не пришло в голову ничего лучшего, как записать в журнале, где регистрировались вновь поступившие дети, в графе, в которой фиксировались имя и фамилия ребенка, фамилию, имя и отчество нашедшего его старика. Так она предопределила судьбу их всех -- Димы, Иры и Кати.

Ирина, как только появилась возможность уехать в Израиль, стала уговаривать Диму сделать это. Она надеялась, что в южном климате Катя перестанет, наконец, болеть. Дима ехать никуда не хотел, долго упирался, но, в конце концов, поддался на уговоры. И они, как это тогда называлось, "купили бабушку", то есть заплатили паспортистке за то. чтобы в их паспортах, в графе "национальность" появилось слово "еврей".

Помню, как Дима укладывал багаж, аккуратно паковал холсты, краски, альбомы. Он не предполагал даже, что все это больше ему никогда не понадобится. В Израиле он, как художник, оказался невостребован.

В один прекрасный день, года через два после их отъезда, в нашу дверь позвонили. На пороге стоял Димка. Мы с женой были рады ему, накрыли стол, стали его потчевать и расспрашивать о жизни. Но чем больше расспрашивали, тем больше понимали, перед нами уже совсем не тот Димка -- веселый и уверенный в себе, дружелюбный и всегда готовый по первому зову прийти на помощь. В нем как будто сломалось что-то. Непонятно было, зачем он приехал -- на два дня, по какой-то странной туристской визе. Как будто стало вдруг человеку невмоготу, и сорвался он с места, приехал проститься с нами и всей своей прошлой жизнью. И уехал так же неожиданно, не оставив ни телефона, ни адреса.

Потом, от каких-то бывших общих знакомых, нам стало известно, что Кате переезд не пошел на пользу. Южные фрукты вызывали у нее аллергию, она с трудом привыкала к новой обстановке и снова начала болеть.

Ирина, осознав, очевидно, необратимость того, что сотворила, впряглась в работу. Устроилась на работу в фирму, которая строит в Израиле дороги, начала работать с утра до вечера, не щадя себя. А отношения в семье стали портиться. На горизонте замаячил развод.

Димины родители умерли. Сестра Димы, с которой у него были не очень хорошие отношения, продала и родительскую квартиру в доме Союза художников и мастерскую отца.

И ничего у них не осталось. Получается так, что стали они жертвами сионизма. Хоть и сами во всем виноваты. Ведь никто не заставлял их уезжать. Просто они поехали туда, куда уехать было проще.

В итоге Белоруссия потеряла талантливого художника.

А в Израиле появилось много хороших дорог, в строительство которых вложен труд Ирины.


Шоссе пересекло сплошную бетонную стену. Некое подобие ворот охранялось вооруженными солдатами. Мы проехали в эти ворота. В стороне от дороги стали появляться участки сплошных бетонных стен и массивных заграждений из колючей проволоки. В некоторых местах дорога с обеих сторон была ограждена колючей проволокой и бетонной стеной.

-- Мы теперь едем по освобожденным территориям. -- сказал Соломон. Я молча кивнул в ответ, не поняв толком, что это значит. Лишь позже до меня дошло, что "освобожденные территории" -- это не что иное, как Западный берег реки Иордан. Когда он сказал мне по телефону, что живет в собственном доме, в поселке, расположенном в сорока километрах от Иерусалима, я представил себе нечто вроде коттеджного поселка в пригороде столицы. Мне и в голову не могло прийти, что возможно такое, как здесь, причудливое переплетение.

Несколько раз проезжали через блокпосты. Дорога в этих местах была перегорожена так, что для проезда оставалась только одна узкая полоса с парой поворотов под прямым углом. Солдаты, юноши и девушки, изнемогающие от жары, в расстегнутой почти до пупа форме песочного цвета, живописно привалившись к стенам блок-поста, с висящими как попало, на животе, на плечах, на спине или просто прислоненными к ноге огромными М-16 смотрели на нас равнодушно. Очевидно, мы не вызывали у них подозрений.

-- Что-то непохоже на высокий уровень бдительности, -- сказал я Соломону, -- если кто-нибудь нападет, вряд ли они отобьются.

-- Нет, ты не подумай, что всё так запущено. Это они с виду разгильдяи. А на самом деле многие из них уже успели побывать в переделках, повоевали. Знают, почем фунт лиха. Да и там, наверху, -- показал Соломон на возвышающийся над дорогой склон, -- наверняка один из них сидит с пулеметом, подстраховывает.

Покрутив по серпантинам и уведя нас почти на самую вершину одного из холмов, дорога уткнулась в многослойный высокий забор из колючей проволоки. Металлические ворота, шлагбаум, постовой в форме цвета хаки с автоматом "Узи" в руках. Впечатление было такое, словно мы въезжаем в военный лагерь. Соломон опустил боковое стекло , постовой заглянул в кабину и махнул рукой, чтобы проезжали.

Дома Соломона и Валеры стояли рядом и были похожи, как близнецы. Да и все остальные дома в поселке были похожи друг на друга. Отличие заключалось в каких-то пристройках, надстройках, дополнительных сооружениях на участке. Домов было около сотни. Они были построены финской строительной организацией по заказу правительства Израиля. Дома небольшие, но довольно-таки вместительные. На первом этаже располагаются гостиная, просторная кухня, кладовая, туалет, ванная комната, кабинет и спальня. Витая лестница ведет на второй этаж, где расположены еще две спальни и ванная комната, совмещенная с туалетом. Нас разместили в одной из спален на втором этаже. Я обратил внимание на то, что на окнах комнаты установлены специфического вида металлические жалюзи, позволяющие плотно закрыть оконные проемы даже в случае, если сами окна, состоящие из двух сдвигающихся половинок, открыты.

Внизу, у подножия холма, был расположен другой поселок. Дома там были с плоскими крышами, разной этажности. Позже мне объяснили, что мусульмане сначала строят дом в один этаж. Позже, когда женится кто-либо из сыновей, для его семьи надстраивается второй этаж. И так далее. Среди этих разноэтажных домов возвышалась белая игла мечети.

Вдали был виден идущий на посадку самолет. Казалось, что он спускается прямо в город, белые здания которого просматривались там, за холмами.

-- Это Тель-Авив. -- сказал Соломон. -- Он отсюда хорошо виден.

Впервые я удивился тому, как спрессовано воедино всё в этой непонятной стране -- мир и война, ненависть и любовь, вера и лицемерие, наивность и хитрость, высокомерие и унижение. Стране, где отверженные много лет искали, а некоторые и до сих пор продолжают искать свое счастье.


Вспомнилось, как однажды вечером мы, вдвоем с сыном, возвращались домой после тренировки в бассейне.

Обычно мы шли пешком, а тут, чтобы успеть к началу трансляции хоккейного матча, который нам хотелось посмотреть, решили проехать пару остановок на трамвае. Народу в вагоне было немного. Поскольку нам скоро надо было выходить, садиться мы не стали, а встали у окна. Поблизости от нас стояла, тоже не пожелав сидячее место, монахиня православного монастыря, который был расположен неподалеку. Она была худенькой, небольшого росточка. Но внешность ее портил довольно-таки большой нос.

Здоровенный парень, который вошел в трамвай одновременно с нами и уселся на соседнем сиденье к нам лицом, начал демонстративно приглядываться к монахине. Потом встал и, подойдя к ней, сказал:

-- Что, жидовка носатая, монахиней нарядилась? Всех обмануть хочешь? Не бывает монахинь с такими носами.

Оторопевшая от неожиданности монахиня растерянно хлопала глазами и молчала. А парень продолжал глумиться над ней, весело поглядывая по сторонам, словно ища поддержки у окружающих, приглашая остальных пассажиров повеселиться вместе с ним.

-- А ты сам в зеркало смотришь иногда? -- спросил я его ласково.

И добавил, в ответ на его недоумённый взгляд:

-- Твой-то нос не в пример больше.

Пассажиры заулыбались. Симпатичная девушка, сидевшая в обнимку со своим кавалером, и,казалось бы, не обращавшая ни на кого внимания, неожиданно для всех тоненько хохотнула. Детина опешил. Неизвестно, чем бы всё обернулось, но тут трамвай завизжал тормозами, остановился и со скрипом открыл двери. Парень постоял немного, потом, резко дернувшись, вышел.

На следующей остановке вышли и мы, сопровождаемые благодарным взглядом монахини.


Когда моя жена высказала пожелание выйти за пределы колючей проволоки, погулять немного по холмам в окрестностях поселка, на нее посмотрели очень странно. И дали понять, что это было бы неосмотрительно с ее стороны.

Соломон показал нам свой пистолет. Здоровенный такой, скорее всего американский. Что-то вроде "Парабеллума". Раньше, сказал он нам, был еще и автомат "Узи", но его пришлось сдать. С автоматом много хлопот. Правила хранения и безопасности строже, чем для пистолета. Регулярно приходят специально обученные люди из администрации, проверяют, аккуратно ли соблюдаются эти правила.

-- Сдал бы и пистолет, -- сказал он нам, -- но совсем без оружия нельзя. Разные бывают ситуации...

Праздников в Израиле много. У меня сложилось впечатление, что люди там все время что-нибудь празднуют. Но праздновать --это вовсе не означает для израильтян, как, например, для нас, что нужно срочно бежать в магазин, покупать алкоголь и продовольствие в огромных количествах, чтобы затем, провозглашая тост за тостом, затолкать все купленное в свою утробу.

Нет, там люди празднуют иначе. Если наступил праздник, то ты не имеешь права ничего делать. Абсолютно ничего. Доходит до крайностей. Порой считается, что нельзя даже снимать телефонную трубку или нажимать кнопку лифта. А уж о том, чтобы поехать куда-нибудь на машине вообще не может быть речи.

И с этим нельзя шутить. Нарушая запреты, человек должен быть готов к тому, что его накажут. Побьют камнями, например. Наказание зависит от того, в каком месте он позволил себе пренебречь праздностью. От того, насколько строго соблюдают религиозные каноны жители региона, на территории которого это произошло.

Мы приехали в Израиль во время праздников. Была у них как раз целая череда праздников. Один из них, суккот, отмечается построением шалашей. Шалаши были везде -- на крышах домов, на балконах, во дворах, возле подъездов и вообще где попало. Верующие шли туда с мисками, наполненными всяческой едой ,чтобы в шалаше всю эту снедь уничтожить, помянув при этом добрым словом предков, строивших подобные шалаши во время своих скитаний по пустыне. Неукоснительно соблюдается шабат -- субботнее празднование, требующее строжайшего "ничегонеделания" с вечера пятницы до вечера субботы. Вплоть до того, что в это время бедному еврею не разрешается даже комара прихлопнуть, можно только отпугнуть его.

И, поскольку прилетели мы в четверг, то, переночевав у Соломона на холме, должны были уехать вниз, в город Бейт-Шемеш, заселенный, в значительной степени, переселенцами из бывшего Советского Союза. Там не настолько жестко требуют соблюдать Шабат. А тут мы, по неведению, могли подпортить Соломону отношения с соседями. Ведь поселение, в котором живет его семья, считается религиозным. То есть его жители не только сами строго соблюдают все ритуалы и предписания, но и от всех окружающих требуют этого. Но об этом мы узнали позже. А пока воспринимали все свежо и непосредственно.

Ночью, когда еще только начало светать, внизу, в мусульманском ауле, громко и пронзительно закричал муэдзин. Кричал он протяжно, нараспев. Непонятные арабские слова поднимались к небу, заполняли пространство между холмами, прогоняли сон. Позже нам объяснили, что муэдзин таким образом напоминает единоверцам, что утром им предстоит молиться Аллаху.

Разбуженный, я смог уснуть не сразу. Лежал, думал. Не верилось, что находимся мы в вдали от родного дома, за Средиземным морем, в другом мире, почти что в Африке... Слышно было, как мимо дома медленно проехал автомобиль. Я еще не знал, что это ездит по улицам поселения вооруженный крупнокалиберным пулеметом патруль, охраняющий по ночам жителей поселения от грозящей им опасности.


2


К мертвому морю. - Валера и Люба.- Мусульмане могут напасть.- Песчаные горы Иудейской пустыни. - Ниже уровня моря. - Бедуины. - Побережье.- Билеты уже есть. - Пляж.- Иордания на том берегу. - Разгильдяи в другом измерении.- Намазаться погуще. - Подарок от мусульманина. - Православные монахини.


Утром встали пораньше. Нам предстояло путешествие к Мертвому морю. Соломон выбросил из машины все лишнее, загрузил туда сумку с продовольствием. Валера с женой, Любой, вышли из дома, чтобы проводить нас. Валера, когда жил в нашем эсэсэсэре, работал в каком-то оборонном научно-исследовательском институте. Люба профессионально занималась спортом, была мастером спорта по плаванию, входила в сборную команду страны, которая называлась в то время Советским Союзом. Хотя сейчас она располнела и выглядит уже не очень спортивно, однако с наслаждением плавает, когда ей, вместе с мужем конечно же, удается поехать на море.

Валера за время жизни тут, в Израиле, стал очень религиозым. Регулярно ходит в синагогу. Никогда не пропускает занятий по изучению Торы -- Моисеева пятикнижия, первых пяти книг Ветхого Завета, особенно почитаемых иудеями, поскольку их автором считается сам пророк Моисей.

В Любе большого религиозного рвения не чувствуется. Но она, как и полагается настоящей еврейской жене, поддерживает мужа во всех его устремлениях и начинаниях. Когда у него стало необратимо портиться зрение, она без колебаний поехала вместе с ним в Израиль. Они надеялись, что здесь Валерины глаза удастся вылечить. Но пока не удается.

В то время, когда Валера с семьей собрался переезжать в Израиль, Соломон давно уже был здесь. Он успел поработать таксистом в Тель-Авиве и перейти на работу в финскую фирму, ту самую, которая строила поселок, в котором они теперь живут. Он и застолбил для Валеры участок рядом со своим. Так они и живут рядом, в соседних домах, на холме, у подножия которого расположилось мусульманское поселение.

Валера с Любой всегда учтивы и доброжелательны. Оба получают какие-то пособия от правительства, но в то же время оба работают. Валера, в меру своих возможностей, помогает Соломону выполнять заказы на работы по электрификации домов и хозяйственных построек в поселениях, расположенных на близлежащих холмах. Люба каждый день уезжает утренним автобусом в Иерусалим, где присматривает за какой-то престарелой, немощной женщиной. Их дети, сын и дочь, живут в разных городах, но, поскольку, по нашим меркам, Израиль -- страна совсем маленькая, неподалеку от них. Оба они -- и сын и дочь -- неплохо устроены в жизни, являются специалистами по компьютерам и программированию, создали свои семьи, воспитывают детей.

-- В Мертвом море вода исключительно полезная. Целебная. -- говорит Валера. -- Один день там поплаваешь и весь год потом не болеешь.

Я понимаю, что Валера и Люба с удовольствием съездили бы вместе с нами на Мертвое море. Но Валера не может себе этого позволить в силу своей нынешней религиозности, а Люба -- в силу того, что должна, выполняя семейный долг, во всем поддерживать мужа.


Тронулись в путь. Дежурный на воротах молча махнул рукой, пропуская машину. Опять серпантин сложился змеевидными кольцами посреди нагромождения серо-коричневых холмов, сплошь изрезанных небольшими террасами, покрытыми редкими посадками оливковых деревьев. Это растение абсолютно неприхотливо. Оно растет как бы само по себе, не требуя, практически, никакого ухода. Изредка можно увидеть на склоне машину и небольшую группу людей неподалеку. Это палестинцы собирают на своих участках урожай. Работают они не спеша, сосредоточенно, не обращая, казалось бы, никакого внимания на проезжающих. Однако Соломон, при виде одной такой группы, находящейся ближе остальных к дороге, поправляет пистолет, висящий у него под курткой, на поясе.

-- Что, могут напасть? -- спрашиваю я.

-- Да всякое бывает, -- не сразу отвечает он, -- могут, конечно, напасть, -- и добавляет, помолчав еще немного, -- а могут и не напасть.

-- Нападают иногда. -- говорит негромко Лина. -- Если поедешь куда-нибудь не туда.

-- Да, -- говорит Соломон, -- это сейчас всегда можно проехать в обход мусульманских поселений. А раньше приходилось иногда ехать прямо через них. Едешь и не знаешь, чем это для тебя кончится. Я вот, например, ехал как-то через мусульманское селение. Вдруг подскакивает к моей машине мусульманин и начинает колотить по машине здоровенной палкой. Я, конечно, разозлился и начал вылезать из машины. А на боку у меня, как и сейчас, пистолет висит. Уже почти что вылез, как вдруг вижу краем глаза -- идет в нашу сторону палестинский полицейский. С автоматом. Хорошо, что хватило у меня ума сесть быстренько обратно в машину и уехать. А то вот был случай -- два солдата, возвращаясь с побывки в свою часть, заехали, по ошибке, в мусульманское поселение. Так их там живьем на куски разорвали. Сбежалась толпа озверелая и разорвала обоих.

Миновав Иерусалим, повернули на дорогу, безудержно извивающуюся среди высоких, с неправдоподобно острыми вершинами, песчаных холмов. Местность чем-то напоминала даже не те, хорошо знакомые по поездкам в альпинистский лагерь, предгорья Кавказа, а именно горную местность. Только горы эти -- от подножия и до самой вершины -- сделаны из песка и многократно уменьшены в размерах. Когда едешь среди этих песчаных вершин, начинает казаться, что находишься в какой-то совершенно безлюдной местности, на достаточно большой высоте. Но где-то видна хорошая дорога, уводящая вглубь безжизненного пейзажа, где-то торчит среди песка большой ярко-красный кран водопровода. Внезапно появившийся на обочине указатель с написанным большими цифрами числом 300 сообщает, как выясняется, что вы находитесь на высоте (правильнее, наверное, было бы сказать "на глубине") 300 метров ниже уровня моря и вам, прежде, чем вы, наконец, доберетесь до Мертвого моря, предстоит еще углубиться (так и хочется, по старой альпинистской привычке, сказать "спуститься вниз") более чем на сто метров.

Основные обитатели этих мест -- бедуины. Время от времени с дороги видны их жилища. Жилища бедуинов поражают воображение своим совершенно непрезентабельным видом. На наш непросвещенный взгляд это что-то вроде тех жилищ, которые складывают для себя из всяческих обломков, листов фанеры и жести, бомжи, обитающие на наших городских свалках. Однако те, кому доводилось бывать внутри этих сооружений, утверждают, что там всегда чисто и прохладно. Бедуины знают какие-то секреты, позволяющие им сооружать свои дома так, что им не страшна даже сорокаградусная жара.

Удивительным показалось еще и то, что около каждого из этих корявых, нескладных жилищ, стояло, как правило, несколько верблюдов а рядом с верблюдами -- несколько супердорогих автомобилей, причем не только внедорожников.

Мы, после того, как пересекли Иудейскую пустыню, повернули направо и поехали по шоссе, идущему вдоль побережья Мертвого моря, несколько поодаль от него. Справа от нас ровными рядами стояли пальмы -- это была пальмовая плантация. Рядом с шоссе стояли заброшенные здания казарм Иорданской армии, пустующих после произошедших здесь военных действий.

Лина, обнаружив вдруг, что место, где она хотела бы повернуть к морю, уже осталось позади, набросилась с руганью на Соломона. Он молчал и смущенно улыбался, старательно следуя получаемым целеуказаниям. Развернулись, проехали немного в обратном направлении и повернули направо, к морскому берегу. Соломон нашел свободное место на автомобильной стоянке, мы выгрузились и направились к проходной с небольшой вертушкой, где дежурный проверял входные билеты. Стало понятно, почему Лина требовала, чтобы мы ехали именно к этому месту. У них, около года тому назад, гостил кто-то из родственников, и с того времени остались неиспользованные билеты , которые Лина и решила использовать сейчас. Как ни странно, контролер спорить с Линой не стал, согласился пропустить нас по прошлогодним билетам, приветливо улыбнулся и открыл перед нами свою вертушку.

Вниз, к берегу моря, вели ступени длинной, крутой лестницы. Склон зеленый, заросший кустами и деревьями, с многочисленными площадками для палаток. К Мертвому морю едет большое количество людей, в том числе и множество молодых людей с палатками, которые разбивают тут бивак на несколько дней, укрепляя здоровье и отдыхая в сих экзотических местах.

По всему, достаточно большому, пляжу расставлены большие зонты от солнца, пластмассовые столы и стулья. Две раздевалки представляющие собой некое подобие шатров, внутри которых, по периметру, расположены лавки без спинок, на которые можно, переодеваясь, положить одежду. Метрах в семидесяти от кромки воды -- круглая душевая стойка, чем-то напоминающая детскую карусель, у которой вместо сидений -- ручки на цепочках. Выходит человек из воды, весь в грязи, хоть и целебной, но очень насыщенной, едкой, встает под душ, тянет за ручку над собой и смывает с себя эту грязь. Ходит потом чистый до следующего захода в море.

Хотя море это больше похоже на озеро, уже потому, что прекрасно виден противоположный гористый берег.

-- Там Иордания, -- говорит, показывая в ту сторону Соломон. -- Раньше, до войны, здесь тоже была Иорданская территория. Они сами на нас напали, а теперь просят, чтобы им обратно этот берег отдали...

Когда мы пришли на пляж, почти все столы, стулья и зонты были заняты, но, пока переодевались, освободился стол со стульями под зонтом у самой воды. Там мы и расположились со всеми, можно сказать, удобствами.

Небо было безоблачным , солнце светило вовсю, но не обжигало. Над морем висела какая-то легкая дымка. Она хорошо чувствовалась, хотя и была практически невидимой.

По пляжу, лениво лавируя среди отдыхающих и оздоравливающихся, ходили два солдата с автоматами М-16 наперевес. С виду такие же "разгильдяи", как и те солдаты, что дежурят на блокпостах Западного Берега. Мятые, надвинутые на нос, панамы цвета хаки, расстегнутые, обвисшие форменные тужурки, на ногах какие-то шлепанцы. Они, казалось, были настолько измучены жарой, что им даже лень было отвести в сторону ствол своего М-16, когда он, в процессе дефиле, случайно оказывался направленным на отдыхающих. И пляжники, словно бы стремясь ответить взаимностью, тоже не обращали на этих солдат никакого внимания. И те и другие как будто существовали в разных измерениях, перемещаясь одни сквозь других и не замечая одни других.

Когда мы с женой собрались зайти в воду, Соломон сказал нам:

-- Старайтесь купаться так, чтобы вода не попадала вам ни в рот или нос, ни в уши, ни в глаза. А если, вдруг попадет, бегите сразу вон к тому мусульманину, -- он показал на смешливого симпатичного парнишку, сидящего под установленным возле самой кромки моря навесом, возле большой бочки с пресной водой, -- он вас смоет соль.

Без привычки зайти в воду было непросто. Глинистое дно было очень скользким. Оно было неровным, изрытым, не дающим никакой возможности удержаться на ногах. Мы попытались зайти в море, держась за специально сделанные перила из тонких жердей, однако это тоже оказалось делом непростым, так как возле перил дно оказалось изрытым еще сильнее, поскольку каждый купальщик норовит намазаться как можно гуще взятой со дна целебной грязью.

Наконец нам кое как удалось отойти недалеко от берега и дно стало ровнее. Глубина была совсем небольшой и появилась возможность двигаться на четвереньках. Однако, как только удалось переместиться чуть дальше, вода стала выталкивать и переворачивать меня на спину. Лежать на спине тоже не получалось. Нижняя часть тела -- ноги и таз почему-то поднимались выше, а голова так и норовила опуститься ниже, в мутную, насыщенную солями, воду. С трудом удалось, встав на колени, найти более или менее устойчивое положение. Однако, пытаясь, так же как все окружающие, набрать со дна жирной коричневатой целебной грязи, я поневоле терял с таким трудом найденное равновесие, снова обретал неустойчивость и валился в мутную жижу, рискуя тем, что она попадет на лицо, проникнет в рот, уши, начнет разъедать глаза...

Недалеко от берега, для таких же, как и я, беспомощных перед натиском этой жижи, купальщиков, был натянут в воде канат. За него можно было ухватиться и попытаться сохранить равновесие. Мало кто рискует забираться (тут невозможно использовать слово "заплывать") дальше этого каната. Только несколько крепких парней-мусульман, на удивление свободно перемещающихся в этой агрессивной среде, резвятся достаточно далеко за канатом, где глубина достигает полутора метров и куда никто, кроме них, даже не пытается проникнуть. Они возвращаются оттуда с полными пригоршнями грязи, черной, как гуталин. Один из них, проходя мимо нас и заметив, что мы смотрим на его добычу, приветливо улыбается и дает нам с женой по целой горсти этого богатства. Мы, потрясенные его щедростью, киваем с благодарностью. Он машет в ответ рукой -- не стоит, мол, благодарности -- и поворачивает обратно, за новой порцией грязи.

Мы обмазывали себя, стараясь поэкономней расходовать этот, словно свалившийся с неба, бесценный дар. Окружающие смотрели на нас с нескрываемой завистью. Ведь там, куда они могли добраться, грязь была гораздо хуже -- коричневая и жидковатая.

Лина купалась весьма активно, показывая нам пример. А Соломон даже не разделся, провел все время, что мы пробыли на Мертвом море, на своем пластмассовом стуле. Только перемещался вместе с тенью от зонта. Оказалось, что он не любит купаться в Мертвом море. Я подумал, что его вполне можно понять.

Когда мы, направились обратно к автостоянке, нас догнала группа православных монахинь. Мы с женой сразу узнали их-- они летели до Тель-Авива в одном с нами самолете, намереваясь, очевидно, посетить Святые Места.

-- Скажите, пожалуйста, -- обратились они к нам, -- это правда, что если здесь один раз искупаешься, то потом целый год болеть не будешь?

Я вспомнил, что говорил нам перед отъездом сюда Валера, и решил их обнадежить:

-- Да, есть такое мнение. Но теперь вы имеете возможность проверить это на себе.

-- Нет, -- ответила одна из монахинь, скромно потупившись, -- нам батюшка не позволил раздеваться на людях.

Я вспомнил священника, который руководил этой группой. Маленький и толстенький, он производил забавное впечатление, что, на мой взгляд, должно было бы мешать ему в исполнении Святых Таинств. Я даже подумал тогда, что для того, чтобы поддерживать на должном уровне набожность прихожан, священникам, склонным к полноте, необходимо строгое воздержание.

-- А где же вы его оставили? -- спросил я, оглядываясь по сторонам. -- Что-то его не видно нигде.

-- Он на берегу задержался, -- смиренно, но с едва заметной улыбкой, отвечали монахини, -- велел нам подождать его возле автобуса.


3


Опять холиы. - Белый город. - Юные футболисты из Марокко. - Бабульки из России. - Откуда они, евреи? - Матвей. - Смешанный брак. - Стоянка на Голубых озерах. - Ветка. - Глазная клиника. - Пираты. - Будущие библиотекари. - Евгения. - "Я ведь тебя люблю." - Ну хоть женись! - "Женись лучше на мне." - Чукчаночки лучше?- Шабат по-советски.


Вокруг опять холмы. Но это уже совсем другие холмы. Не коричневато-серые и голые, а поросшие чем-то вроде привычного, родного для нас, хвойного леса. А может, он только кажется нам таким в сумерках, предвещающих по-южному быстро наступающую темноту. Но вот холмы словно бы расступаются и мы въезжаем в белый, красивый город. Красиво подсвеченные газоны на улицах, аккуратные современные здания. Удивительный контраст с окруженными рядами колючей проволоки поселениями на Западном Берегу. Как будто бы попали из окопов, прямо с линии фронта, в глубокий тыл, в такие места, где люди живут, словно бы не ведая, что где-то идет война.

Через некоторое время Соломон свернул вглубь уютного тихого квартала и остановился возле многоквартирного дома этажей в шестнадцать, втиснув свой микроавтобус между стоявшими там автомобилями. Возле подъезда, на асфальтированной площадке, с азартом гоняли в футбол темнокожие кучерявые мальчишки, кажется марокканские. Или йеменские. А рядом с этой площадкой, на скамеечке, как будто взятые из советского кинофильма о колхозной жизни, сидели вряд, повязавшись платочками, и грызли семечки типичные российские деревенские бабушки. Я чуть было не сказал "рязанские", но выяснилось, что нет -- не рязанские это были бабульки, а воронежские. Оказывается, в старые, крепостные еще времена, некий помещик Воронежской губернии принял иудаизм. И, соответственно, все принадлежащие ему крестьяне приняли иудаизм тоже. Так и возникла на воронежских просторах иудейская, а, следовательно, еврейская деревня. И, как только закончилась эпоха развитого социализма, вся эта деревня, во главе со своим раввином, взяла да и переселилась на свою "историческую родину". Встретили их радушно, поселили всех в одном доме. Благо, что деревня была небольшой, а дом -- большой. Так что заняли переселенцы менее, чем два этажа этого дома. Вот и сидят теперь бабульки, поплевывая семечками и обсуждая израильские новости, рядом с юными марокканскими (йеменскими, эфиопскими) футболистами. Удивительный такой симбиоз. ...А может быть и нет здесь ничего удивительного?

Так кто же все-таки такие они -- евреи? Я, заинтересовавшись вопросом о происхождении этого народа, был буквально сбит с ног, накрыт с головой обрушившейся на меня лавиной информации. Где-то слышанная мною шутка о том, что в Израиле живут евреи 70 национальностей, вовсе не была шуткой.

Оказалось, что еврейский ареал включает в себя огромное количество стран и народов. Тут и ашкенази -- европейские евреи, выходцы из Германии, которых порой считают потомками лужичан -- живущих в Германии западных славян. Тут и сефарды -- выходцы из Испании, караимы, кавказские евреи, крымские евреи, среднеазиатские евреи. Тут и избравшие своей религией иудаизм, хазары, которых когда-то подхватила волна татаро-монгольского нашествия и выбросила на просторы восточной европы. Тут и йеменские, марокканские, эфиопские евреи-фалаши -- потомки библейского царя Соломона и царицы Савской, которые считают себя самыми чистокровными евреями на планете. Оказывается, даже японские самураи -- это евреи, пришедшие в Японию через Китай. Среди евреев имеется и большое количество потомков русских крестьян, которые, считая, что греческое православие силой внедряется на Руси, целыми деревнями принимали иудаизм. Более того, некоторые ученые из Иерусалимского университета пришли к выводу, что палестинцы тоже являются потомками древних евреев. И так уж сложилось, что они, приняв, в силу исторических пертурбаций, ислам, стали злейшими врагами нынешних евреев.

Немного полюбовавшись на самозабвенно лускающих семечки бабулек, мы вошли в просторный подъезд и, поднявшись на лифте, позвонили в дверь одной из квартир. Дверь сразу же открылась.

На пороге нас радушно встретил невысокий, полноватый, седой мужчина. Он был настолько похож на Валеру, что не возникало никаких сомнений -- перед нами его старший брат -- Матвей. Матвей приехал в Израиль последним из братьев. Заядлый рыболов, большой любитель побродить по лесу, он никогда не собирался уезжать из России. Всю жизнь прожил в Вятских Полянах -- небольшом городке Кировской области. Дослужился там до должности какого-то небольшого начальника районного масштаба. Писал неплохие рассказы, которые, правда, складывал, в основном, в ящик своего письменного стола. Да и жена его, Римма, была русской. А я уже знал, что смешанные союзы очень нежелательны в еврейской среде. И, чтобы вступить в смешанный брак, человек должен найти в себе силы для того, чтобы преодолеть достаточно сильное противодействие соплеменников. Был у меня в жизни случай, который позволил мне понять это.


Это произошло внезапно -- вспышка в глазу и боль.

В тот день я, в качестве инструктора, привел на Голубые Озера группу туристов. Поход на Голубые Озера представлял собой переход от турбазы до плановой стоянки и последующие однодневные радиальные выходы с этой стоянки в разные уголки этой озерной группы. Там заказник и, поэтому, запрещено разбивать бивак. Только для турбазовских групп отведено было две плановых стоянки -- два места, где туристам разрешалось ставить палатки и жечь костры.

Когда мы пришли, нижняя, более удобная стоянка, была занята. На ней разбила лагерь группа, которая пришла несколько дней назад. Пришлось разбить бивак на верхней стоянке, на плоской вершине холма, обрывающегося одной стороной в озеро Болдук и полого спускающегося другим своим, поросшим лесом, склоном параллельно берегу.

Пока распаковались, поставили палатки, собрали дрова и приготовили ужин, стемнело. Я знал, что туристская группа, стоящая на нижней стоянке, уже выполнила программу выходов и на следующее утро должна уходить обратно на турбазу. Поэтому решил сходить на нижнюю стоянку, нанести визит вежливости Олегу, инструктору той группы.

Я вырос на Колыме. И с детства начал ходить на охоту и рыбалку. Потом занимался альпинизмом, ходил в походы. Случалось такое, что приходилось идти через лес ночью. И я никогда нее считал это опасным занятием. А тут потерял бдительность. Может быть, устал за день. Тем более что пришлось весь тот день тащить сразу два рюкзака -- свой и симпатичной толстенькой студентки консерватории, непонятно зачем купившей туристскую путевку, потащившейся в этот поход и обессилевшей буквально через пару километров после выхода с турбазы.

Короче, когда сквозь заросли уже забрезжил огонек костра нижней стоянки, я налетел в темноте глазом на острую ветку дерева.

Сначала я не придал этому большого значения. Решил, что обойдется. Вернулся не спеша на стоянку своей группы, попросил туристок заварить чаю покрепче. Остудил этот чай до теплого состояния и промыл хорошенько раненый глаз.

Глаз беспокоил меня, и я долго не мог уснуть. Заснул под утро. Когда проснулся, соседняя стоянка была уже пуста. Группа рано утром ушла на турбазу. Оставить своих туристов мне было не на кого. Поэтому я, не придавая большого значения полученной травме, повел свою группу обратно на турбазу только после того, как полностью выполнил программу похода.

Таким образом, попал я в глазную клинику достаточно поздно. Ранение оказалось серьезным, а поскольку прошло уже достаточно много времени, края раны успели зарубцеваться, и при этом зарубцеваться неправильно. Первая операция прошла неудачно. Когда хирурги сняли швы, края раны опять разошлись. Пришлось опять идти на операцию -- опять одевать белую робу и специальную шапочку, опять идти в операционную, где стояло в те времена три стола, на двух из которых уже, обычно, шли операции. То есть взору входящего открывалась захватывающая картина двух групп хирургов, каждая из которых дружно работала, склонившись над лежащим на носу их пациента оперируемым глазом.

Мне эта картина была уже знакома, поэтому я молча прошел к свободному столу, взобрался на него и улегся как нужно. Так же молча терпел, пока врачи сделали мне в глаз обезболивающий укол, вставили в глазницу рамочку с винтами и стали эти винты крутить с треском, похожим на треск втулки заднего колеса у спортивного велосипеда. Расперев глазницу так, чтобы глаз проходил свободно, они вынули его из глазницы и положили мне на нос, придав мне такой же вид, какой имели пациенты на соседних столах, и принялись за дело, которое они называли "ревизией раны".

Но когда один из врачей, решив, очевидно, что все, что нужно было сделать, они сделали, сказал что-то вроде " Ну вот, сойдет теперь", я не сдержался и возразил:

-- Нет, никаких "сойдет"! Как следует делайте!

Наверное, я был смешон в этот момент, с висящим на носу глазом, потому что мне показалось, что кто-то из врачей хмыкнул негромко. Тем не менее, они не стали возражать, и еще некоторое время, соблюдая, очевидно, требования профессиональной этики, делали что-то с моим глазом. Затем вставили его на место, опять потрещали винтиками и, вынув распорку, наложили повязку.

Обитатели больничной палаты, похожие, из-за того, что у каждого из них один глаз был забинтован, на банду киношных пиратов, встретили меня весело. За время, которое я провел вместе с ними, у нас сложилась хорошая компания, эдакий сплоченный коллектив азартных картежников, а без меня им недоставало игрока.

Однако утром, во время обхода, мой лечащий врач отправил меня домой. Велел придти только для того, чтобы снять послеоперационные швы. Сначала я был удивлен его поступком, но потом понял, что это решение было правильным. Если бы я продолжал сидеть в душной больничной палате, дуясь в карты с утра до вечера, то неизвестно, чем все могло бы кончиться. Не исключено, что шов разошелся бы опять.

А дома я как-то сразу расслабился, обрел душевное равновесие, поверил, что все закончится хорошо, и зрение мое сохранится.

В те старые добрые времена, я был холостяком, учился в аспирантуре, летом, во время каникул, водил походы, и у меня было огромное количество друзей и просто знакомых. Так довелось мне однажды сводить в поход группу, в состав которой входили несколько подружек -- студенток библиотечного факультета. После этого похода у меня с ними остались очень даже хорошие отношения. И тут, узнав, что произошло, они взяли надо мной своеобразное шефство -- заходили ко мне, наводили порядок, готовили еду и даже стирали. Как-то так получилось, что, если бы не они, я оказался бы в одиночестве. На дворе было лето и многочисленные мои знакомые разъехались. Кто жил на даче, кто ушел в поход, кто отправился на отдых в теплые края... А эти девчонки оказались здесь. Кажется, у них была в это время практика.

Особенно заботливо относилась ко мне одна из них, невысокая, ладненькая и курносенькая, по имени Евгения. Я, конечно, не сомневался, что она, так же, как и ее подружки, была влюблена в меня, но не придавал этому большого значения. Так уж устроены эти девчонки, что им обязательно нужно влюбляться -- школьницам в учителя, студенткам в преподавателя, спортсменкам в тренера, а туристкам в инструктора.

Но когда все, наконец, закончилось, швы сняли, меня окончательно выписали из больницы и отправили под надзор участкового окулиста, девушки, скорее уже по инерции, чем по необходимости, продолжали заботиться обо мне.

Однажды Евгения зашла ко мне вместе с Томой -- новой своей подружкой, с которой я не был знаком. Это была очень даже симпатичная, милая в общении девушка, которой я сразу же, по туристской своей беспардонности, назначил свидание.

Однако на свидание Тома не пришла. Более того, она стала избегать встреч со мной. Когда зашли их подружки, пони оулыбались в ответ на мои расспросы, и признались, что все дело в Евгении.Оказывается, что, когда Тома стала расспрашивать ее обо мне, она расплакалась и призналась, что давно ко мне неравнодушна и мечтала о взаимности с моей стороны. А тут я возьми, да и начни оказывать Томе знаки внимания.

Тому глубоко тронули эти переживания и она тут же дала Евгении нерушимую девичью клятву, что уступает ей меня, и на свидание ко мне не пойдет.

Когда я, встретив Евгению, спросил у нее, что это за фокусы она выкидывает, она сначала смутилась, а потом, искренне глядя мне, снизу вверх, в глаза, сказала, приведя меня в состояние полного замешательства:

-- А что же мне делать, я ведь тебя люблю.

Я даже не нашелся, что сказать ей в ответ.

После этого Евгения стала с удвоенной силой проявлять заботу обо мне. И вот, однажды, под напором этой лавины любви и заботы, я сказал, полагая, что шучу:

-- Ну все, Евгения, придется мне теперь на тебе жениться.

-- Почему это? -- спросила она.

-- Потому что я теперь без тебя никуда. -- продолжил я свою неудачную шутку, -- Ведь ты меня и кормишь, и поишь, и носки гладишь...

Я увидел вдруг в тот момент в глазах Евгении что-то такое, что заставило меня замолчать.

После этого случая Евгения пропала куда-то. Не заходила, не звонила. Если я звонил ей, мне отвечали, что ее нет дома. Потом она появилась опять, но какая-то другая, молчаливая. Я уже успел забыть о своей дурацкой шутке. А она помнила. Вдруг, безо всякого повода, сказала мне:

-- Ты знаешь, я не смогу сейчас выйти за тебя замуж.

Я не сразу сообразил, о чем это она. Потом вспомнил свою идиотскую шутку, но в тот момент не осознал всего ее идиотизма. Более того, позволил себе, с облегчением, пошутить снова:

-- Что, еще не созрела?

-- Да, не созрела еще. -- грустно улыбнулась она мне в ответ.

Все объяснила Лариса, ее однокурсница. Встретив меня однажды в городе, она сказала мне:

-- Ты зачем Евгению сбиваешь с толку? Она ведь и в самом деле замуж за тебя собралась.

-- Нет, ничего подобного, -- отмахнулся я, -- это мы с ней шутим так.

-- Ну, ты, может быть и шутишь, а она-то все всерьез воспринимает. Родители с ней уже две недели не разговаривают.

-- Из-за чего?

-- Так ты что же, не знаешь, что Женька еврейка?

-- Нет, не знал. А причем тут ее национальность?

-- А притом, что ей можно выходить замуж только за еврея.

-- Первый раз слышу.

-- Говорят, что у них это в Священном Писании написано. Так что не трать зря время, а женись лучше на мне. -- У меня стало складываться впечатление, что Лариса не шутит.

-- Уговорила. -- сказал я, чтобы завершить этот рискованный разговор. -- Как только созреешь, приходи. Начнем подготовительные мероприятия.

-- Вот и славно, -- сказала она, -- договорились! Готовься и жди.

Я понял, что опять попал в сложную ситуацию. Отец Ларисы был начальником одного из управлений республиканского КГБ. А в то застойное время эта организация была не просто могущественной, а чрезвычайно могущественной. Но, к счастью, все обошлось. К тому моменту, когда меня проверили, и Лариса, получив "добро", пришла ко мне сказать, что она созрела, я получил от министерства направление в Москву, на годичные курсы повышения квалификации преподавателей ВУЗов. И за то время, пока я прятался в Москве, нашелся претендент на Ларисину руку, который, по своим анкетным данным, устраивал ее папу. Опасность миновала.

А с Евгенией мы иногда видимся. Ее любовник, по странной случайности, живет в соседнем со мной доме. И я, бывает, сталкиваюсь с ней нос к носу в то время, когда она, пользуясь отсутствием дома жены этого любовника, незаметно поглядывая по сторонам, идет к нему на свидание.

Она успела уже выйти замуж и развестись, родить и вырастить сына. Ее сын живет в Израиле. Он отслужил в израильской армии, окончил израильский университет и женился на девушке из семьи йеменских евреев. Евгения показывала мне фотографию. С виду ее невестка -- типичная арабская девушка, худая и некрасивая. Я бы, например, на такую не позарился. Предпочел бы какую-нибудь чукчаночку, которые, кстати, бывают иногда очень даже симпатичными. Правда, для сына Евгении этот вариант неподходящ -- чукчаночки до сих пор еще не начали принимать иудейскую веру.


Так вот, Матвей был далек от религии. И ничто не помешало ему не только полюбить русскую девушку Римму, но и прожить с ней жизнь.

И прожили они ее, как и все простые советские люди -- трудно и счастливо, горько и радостно, среди других таких же простых советских людей, которые терпеть не могли евреев и дружили с ними, горько обижали их и заступались за них, если кто-то пытался их обидеть. И ничего не изменилось в их жизни после того, как советская власть окончилась естественным образом, отгнила и отвалилась.

Но случилось так, что их дочка вышла замуж неудачно, развелась, потом потеряла работу и вынуждена была уехать в Израиль. В их городке было два завода, которые были эвакуированы туда во время войны с Германией, да так и остались, никто не стал переводить эти заводы обратно. И во время всеобщего распада, когда заводы, как и всё вокруг, стали разваливаться, найти хоть какую-нибудь работу стало невозможно.

Вскоре их сын тоже вынужден был, вместе с женой и детьми, уехать в Израиль. Матвей с Риммой затосковали без детей и внуков. Потом собрались и уехали вслед за ними.

Конечно, им было непривычно и трудно здесь, в Израиле. Это была совсем другая страна, ничуть не похожая на ту, в которой они родились и выросли. Но все-таки здесь рядом с ними были дети и внуки. Здесь они чувствовали себя нужными, помогали дочери возвращать банку кредит, взятый для покупки квартиры.

Мы приехали к ним в пятницу вечером, когда начинался Шабат. Но оказалось, что они так и не научились правильно отмечать израильские праздники. Римма накрыла праздничный стол, Соломон прочитал какую-то молитву, и все отдали должное ее удивительным кулинарным способностям. А мы с Матвеем, по сформировавшейся у нас еще в том, двадцатом веке, вредной привычке, пропустили, под эту великолепную закусь, пару-тройку рюмочек беленькой. Соломон в этом не участвовал, поскольку ему с утра нужно было садиться за руль своего "пепелаца". Матвей, солидарно со мной, выразил ему, по этому поводу, свое сочувствие.

А утром мы пустились в обратный путь, унося в душе такое ощущение, словно бы никуда из дому не уезжали, а просто были в гостях у старых добрых знакомых.


4


Субботнее утро. - Герцль и сионизм. - Путь на Герцлию. - Почти как в Гомеле. - Средиземноморский пляж. - Сборы в Мордовии. - Скучно. - Миазмы. - Получить на всех. - Щенок. - Лина и ее родители. - Судьба замполита. - Макдональдс.


Каждое утро, кроме субботнего, по дорогам Израиля, в направлении двух его столиц -- Иерусалима и Тель-Авива движутся сплошные потоки автомобилей. Много автобусов, легковушек, мотоциклов, мотороллеров, скутеров. То и дело возникают пробки. Скутеристы находятся в наиболее удобном положении. Они ловко лавируют между машинами, свободно проникают сквозь любую автомобильную пробку и стремительно уносятся вперед. А пробок в это "пиковое" время хватает, несмотря на высокое качество дорог и множество "развязок". Все обычно по утрам куда то спешат.


Но была суббота. И дороги были пустыми. Все праздновали Шабат, который начался ещё в пятницу вечером, и за руль не садились. Лишь микроавтобус Соломона бодро бежал по дороге. Несмотря на свой непрезентабельный вид, бежал он по дороге резво, почти бесшумно. Утренний воздух, врывающийся через открытые окна, был прохладен и свеж.

До Тель-Авива доехали быстро. Но тут возникла проблема -- нужно было найти выезд в направлении Герцлии, города-спутника, названного в честь Теодора Герцля -- человека, который придумал сионизм. Он, во время суда над Дрейфусом, которого французский военный суд признал виновным в шпионаже только из-за того, что тот был евреем, подумал, что если бы у евреев было свое государство, никто не посмел бы так неуважительно относиться к гражданину суверенного государства. И стал бороться за реализацию своей идеи.


Сионизм -- это, конечно, не совсем то, что привыкли понимать под этим названием жители нашего бывшего СССР. Никто ведь толком и не знал, что это такое, но все были уверены, что нечто плохое, поскольку словосочетание "израильский сионизм" всегда употреблялся в паре с таким "отвратительным" словосочетанием, как "американский империализм". Советские люди клеймили "сионизм", даже не догадываясь, что это всего лишь стремление собрать на территории еврейского государства всех евреев.

Не иссякает поток евреев, стремящихся сюда со всех уголков света. Но приезжают в Израиль люди очень разные. И не всем им нравится жить в этой стране. Несмотря на то, что минимальная заработная плата здесь эквивалентна тысяче американских долларов. На сколь низкой должности человек ни работал бы.


Пока Соломон пытался найти дорогу на Герцлию, Лина пыталась сохранять спокойствие. Но ей это плохо удавалось. Она все больше и больше выходила из себя. Ее уже не смущало наше присутствие. Она начала орать на Соломона, называть его дураком и бестолочью. Соломон сносил всё это молча, но начинал путаться еще больше, снова и снова сворачивал не туда, куда нужно. Процесс шёл лавинообразно. Чем больше путался Соломон, тем сильнее расходилась Лина. И чем сильнее расходилась Лина, тем больше путался Соломон.

Я поймал себя на мысли о том, что мне не впервой уже наблюдать подобную картину. Мы с женой гостим иногда в Гомеле у ее тетки, сестры моей тёщи. Тёткиному мужу, полному кавалеру Ордена Славы, военкомат, за заслуги перед Отечеством, выделил легковой автомобиль. И каждый семейный выезд на этом автомобиле превращается в такой же аттракцион руководящей деятельности. Тётка кричит на мужа, почти что визжит, всячески обзывается, а полный кавалер сидит тихонько, испуганно крутит руль, жмет некстати на педали, дергает невпопад рычаги, вызывая ответную реакцию тетки, содержащую все новые и новые нелестные оценки того, что он делает.

Каждый раз после такой поездки мы зарекаемся садиться с ними в машину. Но проходит время, мы снова приезжаем в гости, снова принимаем приглашение куда-нибудь съездить... И всё повторяется опять.


Наконец, над крышами замаячил профиль некого джентльмена. Это было установленное на одном из высотных домов изображение Теодора Герцля, именем которого был назван тот самый город, в который нам нужно было попасть.

Лина немного успокоилась. Цель поездки была близка.


Герцлия -- один из самых красивых городов Израиля. Здесь есть целые кварталы миллионеров, большая искусственная бухта, называемая мариной, в которой можно увидеть яхты любых размеров и каких угодно конструкций. Рядом, между мариной и пляжем, очень аккуратным, прибранным и хорошо обустроенным, расположен большой торговый центр, который, как и все торговые центры в Израиле называется каньоном. Под каньоном -- очень большая подземная автостоянка в несколько ярусов.


Это было как в сказке -- Средиземное море, пляж с чистым желтым песком, изумительно чистая вода, оказавшаяся гораздо более солёной, чем черноморская, стайки рыб у самого берега.

И почему-то здесь, в этом земном раю, мы с Соломоном начали вспоминать армейские сборы, которые мы, как слушатели университетской военной кафедры, должны были пройти прежде, чем нас допустят к государственному экзамену на получение офицерского звания.

Было это в Мордовии, вдали от цивилизации, посреди бескрайних хлебных полей. Всех нас переодели в солдатскую форму с погонами рядовых. Правда, Соломон успел, до поступления в университет, отслужить срочную службу и имел звание старшего сержанта, но командовать нами он не хотел и поэтому, скрыв свое звание, тоже нацепил погоны рядового.

Воинская часть, в которой проходили наши сборы, была расположена неподалеку от небольшой мордовской деревни, состоящей из двух-трех десятков крытых соломой приземистых крестьянских домов. Между частью и деревней, через поле, была протоптана широкая тропа. Тропу эту протоптали солдаты, которые бегали по ночам в самоволку, находя у грудастых мордовских девушек, всегда готовых угостить военного кружкой самогона и согреть его истосковавшуюся по ласке военную душу своим девичьим теплом, не только искреннее понимание насущных солдатских проблем, но и готовность оказать бескорыстную помощь в их разрешении. Вокруг колосились бескрайние мордовские поля, которые, словно аллея просторную парковую лужайку, рассекала бесконечно-прямая грунтовая дорога, густо обсаженная деревьями.

Жизнь наша солдатская шла скучновато. В самоволки мы не ходили. Сборы длились один месяц, и за этот срок мы мы не успевали настолько соскучиться по женской ласке, чтобы кинуться в гостеприимные объятия местных красавиц. Днем мы уходили за пределы территории части, легко проникая сквозь дырявый забор из колючей проволоки, и дулись в карты, уютно расположившись среди густых ржаных колосьев. Офицерам, попечению которых мы были вверены, это нравилось, поскольку мы, болтаясь на пункте наведения, нарушали неспешный ритм жизни удаленной "точки" и мешали военным спокойно заниматься основным своим делом, которым они начинают заниматься сразу после окончания военного училища - дожидаться пенсии. Если нам надоедало дуться в карты и мы оставались на территории части, нас всячески старались выпроводить за забор. Даже суточные наряды - дежурства на кухне или в карауле - были для нас своего рода развлечением, поскольку они хоть как-то разнообразили наше монотонное существование.

Места в казармах для нас не нашлось, поэтому жили мы в больших брезентовых палатках, расставленных между довольно высокими насыпями, на которых были установлены вертушки радиолокационных станций и качели высотомеров. Проснувшись ночью, мы ленились идти в солдатскую уборную, расположенную в дальнем углу, за казармой, и справляли свою нужду прямо на эти насыпи. Поскольку нас было довольно много - сборы проходили слушатели военной кафедры с двух факультетов, - то вскоре и радиолокационные станции и высотомеры оказались плавающими в зловонном облаке миазмов, обретающих убойную силу к полудню, когда степное солнце жарило особенно усердно.

Высоконадежная военная техника не стала от этого работать хуже, но когда случайным порывом ветра аромат студенческих испражнений был занесен в штабную форточку и у командира части, некстати зевнувшего именно в этот момент, захватило дух, воздух был сотрясен словоизвержениями такой силы, что электроника не выдержала и зашкалило показания высотомеров.

Студенты строевым шагом ходили весь день, от рассвета до заката, к песчаной куче и обратно, нося в ладонях перед собой песок, которым им велено было засыпать следы своего бескультурья. На следующий день, как только солнце осветило эту свежепосыпанную желтенькую красоту, командир был уже тут как тут. Он внимательно осматривал склоны насыпей, стараясь обнаружить хоть какие-нибудь следы ночных посягательств. Но, поскольку студенты, гулявшие с песком в руках весь световой день, крепко спали этой ночью, обнаружить ему ничего не удалось и он удалился в сторону штаба, недовольно бурча что-то себе под нос.

Солдаты срочной службы, отбывавшие в этой части воинскую повинность, тоже скучали. Конечно, самоволки и шашлыки из диких степных голубей, пойманных на чердаке казармы, скрашивали солдатский быт. Но не настолько, чтобы заставить их не искать других развлечений.

В народе широко известен самодеятельный жанр солдатских шуток. Тех шуток, которые требуют для своей реализации наличия некого объекта, терпеливого и безответного. Таким вот объектом солдатских шуток стал один из новобранцев, крупный, неуклюжий и добродушный. Он производил странное впечатление. Казался беззащитным и безобидным. А скорее всего, не просто казался, а именно таким и был. Однако, странным образом, те, кто пытался шутить над ним, сами зачастую оказывались в неловком положении.

Так, как-то раз, желая позабавиться, сержант послал его к командиру части за получением личного оружия. Зная крутой нрав командира, сержант рассчитывал, что тот, не разбираясь, наорет на солдата и с позором выгонит из штаба.

Но когда Гриша (новобранца звали Гришей), громко, как учил сержант, постучав десять раз в дверь командирского кабинета, подошел строевым шагом, держа у виска руку в бравом воинском приветствии, к столу и четко выговаривая слова, громким голосом доложил, что явился за получением личного оружия, командир части, уже открыв рот для того, чтобы заорать, что являются только привидения, и что с каких это пор привидения ходят к нему требовать личное оружие, которое полагается только офицерам, вдруг задумался, посмотрел внимательно в честные Гришины глаза и спросил его ласковым голосом:

-- Скажи-ка, кто это тебя послал?

Затем, выслушав ответ ничего не заподозрившего Гриши, еще более ласковым голосом, приказал:

-- Иди, скажи ему, пусть зайдет быстренько ко мне...

И, секунду помолчав, добавил:

-- Он у меня сейчас сразу на всех получит.


Вспомнили мы и охотничьего пса, еще щенка, очень породистого, которого кто-то из солдат украл в деревне, во время самоволки, у заезжего охотника. Пес был всеобщим любимцем, но жалко было смотреть, как породистая собака превращается в дворнягу, болтаясь целый день по территории части и выпрашивая подачки. Мы решили, в свою очередь, стащить щенка. И, когда сборы закончились, ночью, перед отъездом из части, мы втроем -- я, Соломон и Серега Антонов, с которым мы вместе тренировались в городской альпинистской секции "Буревестника", отчаянный парень из небольшого владимирского городка Вязники, отправились "на дело". Это потом, когда уже заведовал кафедрой в университете, Серега стал важным и толстым. А тогда, пока мы с Соломоном лежали "на стрёме" в неглубокой канаве, он проник, через маленькое окно, на охраняемый часовым объект и забрал щенка. Благо, что тот уже хорошо знал нас и не гавкал, а только вилял хвостом. Вывезли мы пса за пределы территории части в большом пустом чемодане, а потом Соломон отвез его в свои родные Вятские Поляны.


Лине, видно, надоело слушать наши воспоминания, и она сменила тему разговора. Стала рассказывать о своей жизни. Училась она в сельскохозяйственной академии. Но не потому, что любила работать на земле, а потому, что с ее "пятой графой" в другие ВУЗы трудно было поступить. Но после окончания ВУЗа устроилась неплохо. Работала экскурсоводом на сельскохозяйственной выставке, потом стала профсоюзным активистом, а затем и председателем профсоюзной организации.

В советские времена профсоюзная "школа коммунизма" позволяла своим деятелям жить неплохо -- и даже очень неплохо. Во всяком случае, мать Лины имела возможность каждое лето проводить в санатории по три смены подряд. Отец ее всю жизнь проработал шофером. Но не просто шофером, а водителем в НКВД - КГБ. И в сталинские времена ездил по ночам на печально известной черной "Эмке". Правда, он говорил Лине, что никогда не заходил в квартиры арестовываемых, а оставался сидеть за рулем своей машины.

Сейчас родители Лины похоронены вместе на очень престижном кладбище в Иерусалиме. Лина специально летала на бывшую родину за урной с отцовским пеплом, чтобы подзахоронить эту урну на могиле своей матери. Когда таможенник спросили ее, что это такое она везет, она сказала, что везет с собой родную землю. Тот, очевидно, уже сталкивался с чем-то подобным, потому что понимающе улыбнулся ей в ответ и пропустил на посадку в самолет.


Волею судеб, там же, в Израиле, находится могила дядьки, , ветерана ВОВ, одного из братьев моего отца. Если остальные братья, пройдя войну, уволились из армии, то этот остался в ее рядах. Он, еще в сорок первом, в 16 лет, поступил на ускоренные офицерские курсы и прошел всю войну, получив множество различных наград -- орденов и медалей.

После войны какое-то время продолжал служить артиллеристом, потом поступил в Военно-политическую Академию имени Ленина и, окончив ее, стал замполитом. Служил на Дальнем Востоке. Делал нормальную военную карьеру. И был уже подполковником, замполитом десантного полка, когда жене его, тете Броне, захотелось переехать в Минск.

Она оформила множество медицинских справок, утверждающих, что дальневосточный климат вреден для ее здоровья, а минский очень полезен. Работала тетя Броня всю жизнь медсестрой, так что проблем с получением нужных справок у нее никогда не возникало. И заставила дядьку подать рапорт о переводе. Он, как и многие бравые вояки, был подкаблучником. Сделал, как жена велела. Его не отпускали. Но он, подталкиваемый супругой, подавал всё новые и новые рапорта и добился, наконец, перевода замполитом в пехотный полк, расположенный поблизости от Минска.

Хотя этим переводом был поставлен жирный крест на дядькиной военной карьере - в армии не любят подобных штучек, и он остался навсегда подполковником, - тетя Броня была очень довольна. Оказывается, она всю жизнь почему-то мечтала жить в Минске.

Я в то время служил лейтенантом в авиации Белорусского военного округа. Наша воинская часть находилась в лесу, километрах в пятнадцати от Минска, но относилась к Минскому гарнизону. Однажды, когда я приехал в гарнизонный дом офицеров на какие-то занятия, сотрудник политотдела спросил меня -- не родственник ли мне замполит полка из Уручья? Но я тогда еще ничего не знал об их переезде.

Шло время, дядька ушел в отставку. Они обзавелись хорошей квартирой в Минске, и у общительной тети Брони появилось большое количество подруг. Она работала в районной поликлинике процедурной сестрой, вела занятия по лечебной физкультуре и ухитрялась подружиться со многими из своих подопечных.

Всё, вроде бы, было хорошо, но Бронислава Евсеевна решила, что им нужно уехать в Израиль и начала добиваться этого. Дядька сопротивлялся. Однако тетя Броня начала закатывать ему домашние "концерты", обзывала "большевиком" и прочими плохими словами. И, конечно же, дядькино сопротивление было сломлено. Они уехали.

Со своими ветеранскими регалиями дядька в Израиле стал чрезвычайно уважаемым человеком. Имел фантастическую пенсию и массу каких-то льгот. Но увы, климат Израиля не оказал на здоровье Брониславы Евсеевны какого-либо благотворного воздействия. Скорее наоборот. И, однажды, она, выйдя во двор дома, вдруг закричала, что ей плохо. Когда к ней подбежали, все было кончено.

Дядька, оставшись без нее, затосковал. От него стали приходить какие-то сумбурные, полные пронзительной тоски письма, которые невозможно было даже читать без боли. И вскоре он тоже умер.

Когда солнце стало клониться к закату, мы стали собираться в обратный путь. Но предварительно зашли перекусить в Макдональдс, расположенный в каньоне. Тут я впервые обратил внимание на то, что маленьким детям в Израиле разрешается всё. В ресторане, например, они могут целой компанией залезть на стол и преспокойно там играть. В Макдональдсе малышня, не получая абсолютно никаких замечаний, залезала на стойку, ползала по ней, поворачивала мониторы компьютеров, на которых работал персонал, и тыкала в них пальцами. Глядя на всё это безобразие, я подумал тогда, что, может быть, так оно и должно быть. Ведь это всё-таки дети!

Аппетит мы нагуляли хороший и поели с удовольствием. Заметно было, что Соломон и Лина считают, будто бигмак для нас в диковинку. И мы постарались их не разочаровывать.


5


Ненависть интеллигента. - Вступить в Союз. - Укрепить кадровый состав. - Стать, по знакомству, поэтом. - Новая встреча. - Собрание сочинений в кейсе. - Поиски спонсора. - Невозможно читать. - Член двух союзов. - Премия. - Огорчить успехом. - Чьи "штучки"? - Вырасти в собственных глазах. - В Яффу. - Нет оправдания?.


Стало ясно, что он ненавидит меня. То, что я услышал, не давало ни малейших оснований сомневаться в этом.

И это сказал Виллерий, названный так, очевидно, в честь Владимира Ильича Ленина, всегда старавшийся казаться интеллигентом -- таким, что аж до мозга костей? Это сказал тот самый человек, который всегда предупредительно поднимался из-за стола и с радостным выражением на лице спешил мне навстречу, едва лишь я входил в его кабинет?


В тот день я почти до вечера просидел дома, за компьютером. Творил, по мере сил. Устал изрядно. И решил, что надо бы отдохнуть, отвлечься. Позвонил Виллерию. Подумал, что должен хотя бы позвонить, поскольку последний раз разговаривали с ним более года назад, когда вступил в Союз писателей.

Как-то всё получилось, неожиданно, нечаянно. Я уже и забывать стал о своих литературных опытах. А тут случайно встретил на улице писателя знакомого. Поговорили о том, о сём, о пустяках разных. Хотели уже расходиться, каждый по своим делам, а он вдруг возьми да и скажи:

-- Почему в Союз не вступаешь?

-- Да не соберусь никак, всё дела какие-нибудь мешают, -- ответил я, а сам подумал: "И в самом деле, почему?".

Придя домой, вытащил из дальнего угла секции свои запылившиеся творения. Все, когда-либо опубликованные. Прилично набралось. Довольно-таки большая пачка. Газеты, журналы, книжки... Достаточно, чтобы вступить в Союз писателей.

В общем, через две недели я был уже писателем. И позвонил Виллерию, чтобы он порадовался вместе со мною. Но он отреагировал как-то странно. Вяло как-то отреагировал. Не порадовался за меня.

Мы были с ним на "ты", несмотря на разницу в возрасте. Он старше меня лет на десять. Работали в одном программистском институте. Он и сейчас часто говорит, что был прислан в Белоруссию из Новосибирского Академгородка для повышения уровня белорусской науки. Тогда проводилась как раз кампания по укреплению кадрового состава белорусских институтов специалистами из других регионов СССР. И Виллерия прислали к нам.

Однако Виллерий специалистом был, что называется, никаким. Непонятно, как попал он в Академгородок, в научно-исследовательский институт, занимающийся проблемами ядерной физики? Ведь ранее работал на Украине, учителем в одной из сельских школ.

Как объяснили мне впоследствии, когда в Новосибирский Академгородок пришла разнарядка, Виллерия отправили к нам сразу и с удовольствием. Направили его к нам в качестве специалиста по АСУ, хотя всё, что он умел делать -- это оформлять бумажные документы. Но деваться было уже некуда, и его вынуждены были принять на работу. Нашли ему должность заведующего бюро нормоконтроля. То есть, ему нужно было изучить правила оформления и проверять затем, правильно ли программисты оформили описание своих программ.

В те годы я, кроме программ для компьютеров, писал стихи и рассказы -- в основном для души, хотя иногда публиковался. Когда один из старых, заслуженных поэтов предложил мне попробовать себя в сфере поэтического перевода, я попробовал, и получилось, судя по отзывам, неплохо. Меня даже, в качестве поэта-переводчика, направили на совещание молодых писателей.

Виллерию, по непонятным для меня причинам, тоже захотелось стать поэтом-переводчиком. И он начал всячески обхаживать меня, считая, очевидно, что сможет, с моей помощью, достичь этой цели. А я просто не мог понять, каким образом человеку, не написавшему за всю свою жизнь ни одного стихотворения, может прийти в голову подобная мысль. Но, тем не менее, уступая неослабевающему напору с его стороны, брал его с собой на встречи с литераторами, знакомил с людьми, которые могли бы оказаться ему полезными в достижении цели, которую он вожделел.


Однако прошло какое-то время и Виллерия всё-таки уволили. За ненадобностью. "Отгнила" естественным образом система, требующая навешивать на каждую компьютерную программу целый ворох бумажной документации, и специалисты его профиля стали никому не нужны. Он всячески старался устроить так, чтобы и я уволился вместе с ним. Чуть ли не скандалы закатывал, утверждая, что я обещал ему это. Кончилось тем, что я не на шутку рассердился и прекратил с ним общаться.

Встретил я его через несколько лет, совершенно случайно, на каком-то, проводимом Союзом писателей, вечере поэзии. Я к тому времени практически совсем забросил занятия литературой и попал на этот вечер случайно. Жене дали на работе пригласительные билеты, а одной ей идти не хотелось.

Когда мы вошли в зал, меня кто-то окликнул. Это был Виллерий. Оказалось, что он так и не оставил попыток стать поэтом-переводчиком. Кто-то посоветовал ему использовать знание украинского зыка. И он последовал этому совету. Стал переводить на украинский язык классиков белорусской поэзии. Эта ниша оказалась свободной. Почему-то никому раньше даже не приходило в голову заняться чем-то подобным.

У него был с собой небольшой кейс. Виллерий с гордостью открыл его, и мы увидели с десяток каких-то листочков. Оказалось, что это собрание его произведений. Он уже успел кое-что опубликовать. Правда, бесплатно его публиковать никто не хотел, и он был озабочен поисками спонсоров. Узнав, что моя жена работает в крупной частной фирме, он начал активно уговаривать ее организовать ему встречу с хозяином фирмы, представив его, при этом, поэтом, который трудится на ниве сближения литератур братских народов. Он рассчитывал, что найдутся бизнесмены, которые пожелают заплатить за издание его творений ради эфемерной надежды, что это поможет им, назвавшись спонсорами, внедриться на украинский рынок.

-- Послушай, но ведь это невозможно читать! -- сказала мне жена, когда мы, расставшись, наконец, с Виллерием , направились домой.

После этой встречи Виллерий снова начал меня обхаживать. Звонил, заходил в гости. Он намерен был вступить в Союз писателей, и я мог оказаться полезным ему в этом. Мне пришлось вспомнить всех своих старых знакомых, имеющих хоть какое-то отношение к литературе, а особенно вхожих в какие-нибудь окололитературные тусовки. Виллерий подготавливал почву и передавал от меня приветы всем, кто мог хоть как-нибудь повлиять на ситуацию. Одновременно он готовил почву для вступления в украинский союз писателей. Вступать сразу в два союза было даже проще. И там и там полагали, что раз другая сторона считает Виллерия достойным вступления, то они просто обязаны поддержать братьев-славян. В результате развернутой кампании, Виллерий, буквально в течение одного года после той нашей встречи, стал членом сразу двух союзов писателей. Более того, он просочился в число тех, кого украинское посольство называло украинской диаспорой, и получил, не зная толком ни одного из языков и не владея даже основами стихосложения, украинскую литературную премию за сближение литератур братских народов. И это при том, что он за всю свою жизнь не написал, да и не смог бы написать, ни одного стихотворения.

Превратившись в маститого, если можно так выразиться, литератора, Виллерий стал заходить ко мне чаще. С видимым удовольствием, похлопывая по плечу, он советовал мне не опускать рук, стараться, писать. Тогда, мол, и я смогу чего-нибудь добиться.

Я не обращал внимания на это, поскольку занимался иным, в тот момент более интересным для себя делом. А жену мою эти его новые замашки прямо-таки выводили из себя.

Но прошло некоторое время и коньюнктура изменилась. Произведения Виллерия стали терять свою политическую привлекательность, а художественные их достоинства и раньше вызывали сомнения.

А тут еще я со своими телефонными звонками. На сей раз я, не думая, что так сильно расстрою человека, сообщил ему, что мою новую повесть опубликовал один из известных московских журналов.

-- Это потому, что ты пронырливый очень, -- сказал Виллерий, приведя этим меня в полное замешательство -- везде пролезешь.

-- Что ты такое говоришь? -- спросил я его, -- С чего это ты взял? Я никого там, в редакции, не знаю даже. Просто послал им текст по электронной почте. И даже не сразу узнал, что он опубликован.

-- Нет, ты везде пролезешь, -- повторил он, -- ты и тогда, когда мы вместе работали, очень ловко пролез в переводчики. И неприкрыто гордился этим, прямо-таки кичился. Как же, поэт-переводчик! Всем в нос тыкал этим. И передо мной воображал всё время.

-- Виллерий, как же так? Ведь я и занимался-то переводами между делом, для души...

-- Не ври! -- почти закричал он. -- Помнишь, как я у тебя спрашивал, получится ли у меня переводить стихи? А ты мне что сказал?

-- Ну, что?

-- Ты меня спросил, писал ли я когда-нибудь стихи. А когда я тебе ответил, что не писал, ты сказал, что ничего у меня не получится.

-- А ты считаешь, что получилось?

-- Оставь свои жидовские штучки! -- Злобно прошипел он в трубку.

Только в этот момент я понял, что он меня ненавидит. Завидует и ненавидит. С самого начала. С нашей встречи. И эта ненависть заставляла его прикидываться моим другом. Ненавидя, он старался использовать меня, мои знакомства, для того, чтобы отомстить, доказать мне, а главное -- унизив меня, самому себе доказать, что чего-то стоит.

Я то, глупец, помогал ему, вместе с ним радовался его успехам. Снисходительно относился к его потугам стать литератором, считая, что для человека, несостоятельного профессионально, естественным является стремление самоутвердиться, добиться хоть чего то в какой-либо другой сфере человеческой деятельности. Старался быть предельно деликатным с ним, не обидеть нечаянным словом.

А он, оказывается, еще сильнее ненавидел меня за это.

-- Как же тогда мне твои-то штучки называть? -- спросил я его в ответ. -- Ты же мне задницу лизал, бегал приветы от меня передавать. Красиво бегал, на задних лапках.

-- Ничего я тебе не лизал! -- Виллерий не желал вспоминать былое.

-- Лизал, дорогой! Так усердно лизал, что она у меня и до сих пор ещё, кажется, блестит.

Этот разговор становился всё более неприятен мне. Омерзение, смешанное с чувством жалости к Виллерию заставило меня прекратить разговор и нажать кнопку отбоя.


Теперь и Лина начинает меня ненавидеть. И опять виноват в этом я сам. Я почувствовал перемену в ее отношении ко мне, но не сразу сумел разобраться в причинах этой перемены. А дело-то было в том, что я повел себя недостаточно умно, и своим неумным поведением лишил Лину возможности самоутвердиться. Она уезжала в Израиль за счастьем, а уехав, потеряла всё. Тут ей не удалось занять в обществе положение, которое хотя бы приближенно соответствовало тому, которое она занимала в СССР. И я должен был, просто обязан был понять, что, работая помощником воспитателя в детских яслях, не имея никаких шансов повысить свой социальный статус, человек будет использовать любую возможность вырасти в собственных глазах.

Соломон пытался подготовить нас к тому, что нас ожидало, он, совсем не просто так, рассказывал, что она до отъезда из СССР работала экскурсоводом.

-- Лина вам все покажет и очень хорошо обо всём расскажет, -- говорил он нам, -- она ведь раньше профессионально водила экскурсии.

И Лина многообещающе кивала в ответ.

Мы поехали в Яффу. Этот город, практически целиком состоящий из исторических достопримечательностей, более всего известен тем, что, согласно легенде, именно здесь библейский Ной строил свой ковчег.

Опять быстро доехали до Тель-Авива, опять Соломон начал плутать по улицам в поисках нужного поворота, опять Лина начала скандалить. Да еще вдобавок оказалось, что чем дальше мы ехали, тем плотнее были заполнены автомобилями извилистые городские улочки. Наконец, когда пробиться оказалось вовсе невозможно, мы оставили Соломона с его машиной посреди уличной пробки и отправились пешком вслед за Линой. Оказывается, нам достаточно было пройти пару кварталов, чтобы попасть в Яффу, которая давно уже стала частью Тель-Авива.

Отойдя метров двести от того места, где Тель-Авив превращается в Яффу, мы остановились у большого плаката. На английском языке и на иврите там была подробно изложена история Яффы. Подведя нас к этому плакату, Лина стала переводить то, что написано. А написано было много. И мы вынуждены были стоять на солнцепёке и, изнывая от жары, слушать медленную и невыразительную речь Лины. Я, несмотря на то, что не выношу экскурсий, особенно, если они проводятся в жаркую погоду, терпел всё это довольно-таки долго, не менее получаса. Но потом понял, что больше не выдержу. Сначала попытался применить старый испытанный способ, сообщив Лине, что мне необходимо сходить в туалет. Однако она уже вошла в роль и только посмотрела на меня строго, словно учитель на нерадивого ученика, который пытается отпроситься у неё посреди урока.

Подождав ещё немного, я повторил попытку и, получив от Лины сдержанный кивок головой, а от жены укоризненный взгляд, удалился вверх по улочке, туда, где виднелись деревья какого-то сквера, вселяющие надежду найти под ними хоть какую-нибудь тень.

Но долго прятаться в этом сквере у меня не получилось. Лавочек в нем не оказалось, да и тени растущие там деревья почему-то почти не отбрасывали. Мне пришлось вернуться. Лина уже почти что дочитала облюбованный ею плакат моей жене и мы двинулись по улицам Яффы вперед. Однако плакатов, подобных тому, что попался нам вначале, больше не попадалось. Но по дороге нам попался указатель, стрелка которого приглашала зайти в музей, вход в который был спрятан в отходящем влево узком переулочке. Лина повела нас туда. Я опять сделал попытку ускользнуть. Сказал Лине, что буду ждать их на пляже, который находится там, где начинается Яффа. Однако Лина не желала отпускать меня на свободу. Я даже попытался сыграть на ее бережливости, сказав, что пусть лучше она сэкономит на билетах. Но ничего не помогло. Она сказала, что они с Соломоном заранее отложили денег на то, чтобы сводить нас в музей.

И мы пошли в музей. Мне так и не удалось понять -- какова же тематика экспозиции. Древностей там не было никаких -- всё сплошной новодел. И всё вразброс. Были там статуэтки, были какие-то насекомые, ящерицы, посуда и мебель. Я вышел из этого музея с ощущением, что провёл время впустую. А пляж был так близок...

Однако Лина повела нас не в сторону пляжа, а на причал, где уже набирал пассажиров для экскурсионной поездки вдоль Тель-Авива небольшой теплоход. Очередная моя попытка побега вновь была умело пресечена Линой. Я покорно поднялся по трапу, и мы отправились в путешествие.

Теплоходик сильно качало. Через проход от нас сидело вокруг большого деревянного стола многодетное израильское семейство. Дети с энтузиазмом ползали по столу среди стоящих на этом столе больших бутылок с газировкой, а я с тоской смотрел на виднеющуюся вдали длинную желтую полосу средиземноморского пляжа, коим и является, по сути дела, набережная Тель-Авива.

Соломона мы нашли почти на том же месте, где и оставили. Прижав микроавтобус к обочине, он спокойно подрёмывал в кабине на сквознячке, созданном приоткрытыми с двух сторон дверями. Увидев, что Лина чем-то недовольна, Соломон вопросительно посмотрел на нас.

Тронулись в обратный путь. Когда, наконец, выбрались на шоссе из уличной толчеи Тель-Авива, я попытался хоть как-то оправдаться перед Линой за своё безобразное поведение:

-- Понимаешь, Лина, -- говорил ей я, -- я вырос на севере, и для меня средиземноморский пляж - это гораздо большее чудо, чем все, вместе взятые рукотворные чудеса. Свыше моих сил быть рядом с морем и не подойти к нему. Тем более, что все достопримечательности я могу увидеть в Интернете, а когда я опять попаду на Средиземное море -- неизвестно.

Но уговоры мои оказались напрасны. Отныне прощения мне не было. Лина много раз заставит меня пожалеть о том, как неправильно я вел себя во время экскурсии по Яффе.


6


Религия для евреев. - "Это не наш". - Подняться над всеми. - Атеисты от науки. - Небо и горы. - Сосед по номеру. - Первый прыжок. - Пнуть в зад. - Ощущение полета. - Хрен моржовый. - Празднмк Торы. - Гости на чужом празднике. - Танцы с пистолетами. - Празднуют дети. - Процессия. - Холокост. - Капа. - Иван Иванович. - В родные места. - Люди в черном. - Расстрел.


Пока мы с Линой были заняты формированием наших непростых взаимоотношений, правоверные иудеи готовились отмечать очередной религиозный праздник.


Жизнь их государства устроена таким образом, что всё в ней пронизано иудаизмом -- государственной религией Израиля. Это религия не для всех. Это религия только для евреев. В Торе -- Моисеевом Пятикнижии, священном писании иудеев, настойчиво проводится мысль о том, что евреи являются божьими избранниками, что Всевышним отведена им особая роль -- они должны учить другие народы, нести им мудрость бытия.


Получилось так, что среди моих родственников есть представители самых разных национальностей. Тут русские и татары, поляки и белорусы, молдаване и латыши. Есть среди них и евреи. В силу этого я рос интернационалистом, всегда заступался за людей, которых кто-либо пытался обидеть из-за их национальной принадлежности. Часто заступался и за евреев.

И меня весьма удивило событие, произошедшее на свадьбе у одного из родственников, еврея по национальности. В силу ряда обстоятельств, я опоздал к началу свадебной церемонии. И когда пришёл, меня первым делом подвели к какой-то старой женщине, величественно, словно на троне, восседавшей в высоком кресле, установленном в торце банкетного зала. Она свысока, даже презрительно как-то, посмотрела на меня и сказала:

-- Это не наш!

Я ничего не мог понять. Родственник вдруг засмущался, засуетился и начал сбивчиво объяснять этой старухе, какие родственные связи существуют между ним и мной. Но она не пожелала даже слушать его и, полуотвернувшись, безапелляционно повторила:

-- Это не наш!

Этот случай заставил меня задуматься. Происшедшее совершенно не укладывалось в ту модель межнациональных взаимоотношений, которую я к тому времени успел для себя выстроить.

Думаю, тем и сладок для евреев иудаизм, что позволяет им, опираясь на эту самопровозглашённую богоизбранность, как бы подняться над остальными людьми, посмотреть на них свысока. Хотя однажды мне попалась на глаза статья, автор которой, американский профессор, заметил, что, евреи по происхождению, которые становились великими учёными, например Фрейд, Маркс, Эйнштейн и т.д., являлись, как правило, атеистами.

Признаюсь, что доводилось и мне смотреть на других людей свысока. Чувство превосходства приходило ко мне, например, когда я, возвращаясь домой после очередного восхождения, спускался с гор в долину. Помните, у Высоцкого: "В суету городов и потоки машин..."?

Но особенно сильно я ощутил превосходство над другими, "обыкновенными" людьми в юности, когда начал прыгать с парашютом. В то время практиковались облёты северных территорий Советского Союза самолётами ДОСААФ (Добровольного общества содействия армии, авиации и флоту) с группами московских парашютистов-инструкторов на борту. Инструктора занимались подготовкой парашютистов для Советской Армии. Военные комиссариаты были заранее извещены, и собирали, ко времени прилёта этих самолётов, допризывников, желающих попрыгать. Прилетел такой самолёт и в Магадан. Поскольку аэродромы в колымских посёлках строились в расчете на приём маленьких самолётов типа АН-2, а инструктора прилетели на Ли-2 (бывший американский "Дуглас", впоследствии Ил-14 -- основной самолёт полярной авиации), то вылеты для выброски парашютистов осуществлялись с магаданского аэродрома.

Парашютистов поселили в единственной на то время гостинице Магадана. Лишних мест там, естественно не было. Поэтому расселили нас как придётся, вразброс. Я попал в двухместный номер, где уже жил один командировочный. Это был излучающий доброжелательность бесхитростный чукча, снабженец из какого-то райцентра Чукотки, которая в то время являлась частью Магаданской области.

Заметно было, что в этой гостинице ему приходилось бывать часто, он был завсегдатаем и чувствовал себя здесь как дома. . Обычно для него резервировали отдельный номер, но в этот раз, ввиду наплыва москвичей, с отдельным номером ничего не получилось. Днём он обделывал какие-то свои снабженческие дела, а по вечерам приходил в гостиницу пьяный и с проституткой

Конечно, я ему мешал, мешал одним только своим присутствием. Однако он не держал на меня за это зла. Сначала пытался вовлечь меня в сферу своих развлечений -- предлагал вина и пытался подложить под меня какую-нибудь из посещавших его проституток. Но я отказывался, ссылаясь на то, что утром мне предстоит прыгать с парашютом. Тогда он стал уговаривать меня, чтобы я пошел куда-нибудь погулять, пока он развлекается со своими подругами. Но, поскольку он возвращался в гостиницу, как правило, достаточно поздно, а уезжали на прыжки мы рано утром, мне приходилось отказывать ему и в этом.

Он не обижался. Дело в том, что чукчи смотрят на сексуальную сторону жизни, как на абсолютно естественное проявление жизнедеятельности человеческого организма. И православным миссионерам, приобщавшим народ Чукотки к христианству, так и не удалось привить этим людям отношение к сексу, как к чему-то такому, чего следует стыдиться. Не знаю, как сейчас, а ещё в середине двадцатого века для чукчи было совершенно естественным стремление положить гостя, ночующего в его яранге, спать со своей женой.

И просил он меня погулять всего лишь потому, что моё присутствие всё-таки смущало некоторых дам из тех, кого он укладывал в свою гостиничную койку. А ему моё присутствие совершенно не мешало. Он охотно входил в моё положение. Говорил мне только, чтобы я выключал свет, ложился спать, отвернувшись к стенке, и не шумел. После этого он приводил свою даму, не включая света раздевал её и укладывал её в свою постель. А потом долго возился с ней, пыхтел сопел и даже попискивал -- от удовольствия, наверное. Под эти звуки я и засыпал.

А рано утром, когда мои соратники-парашютисты приходили меня будить, в его постели уже никого не было, и сам он крепко спал, не обращая ни на что, происходящее вокруг него, никакого внимания.

Мы рассчитывали управиться с прыжками за три дня и, выполнив требования нормативов третьего спортивного разряда, уехать домой. Однако вышло все не так гладко. Сначала метель спутала наши планы и на несколько дней сделала невозможной выброску. Потом, когда погода, наконец, исправилась и организаторы выехали на лёд бухты Нагаева, куда предполагалось бросать парашютистов, для того, чтобы произвести разметку площадки для приземления, они, неожиданно для себя, оказались под дулами автоматов. Пограничники отконвоировали их в свой штаб для выяснения обстоятельств. Оказывается, нарушили режим приграничной зоны -- не согласовали свой выезд с пограничными властями.

Когда, наконец, наступил день первого прыжка, погода была как на заказ. Ярко светило весеннее апрельское солнце и празднично сверкал снег, весело похрустывая под ногами на очень лёгком, по колымским масштабам, пятнадцатиградусном морозце.

Когда самолет зашел на первый круг, инструктора открыли дверь и бросили дымовые шашки. Это нужно было для того, чтобы лётчики по дымовому следу точно определили, куда будет сносить ветром парашютистов, и окончательно скорректировали курс самолёта и точку выброски. Дверь оставалась открытой. Один из инструкторов, коренастый смешливый парнишка, стал, посмеиваясь, рассказывать нам, новичкам, что тех из нас, кто, испугавшись, остановится в дверях, они выкинут из самолёта пинком под зад. Теперь я, конечно, понимаю, что это был миниспектакль, сыгранный специально для нас. А тогда мы были потрясены случившимся. Коренастый, насмехаясь над нами, будто бы нечаянно оказался между старшим инструктором и открытой дверью. Тут же последовал умелый пинок и насмешник, кувыркаясь, вылетел из самолёта. Парашют, конечно, был на нём.

Нужный эффект был достигнут. Дело в том, что неопытный парашютист, задержавшись в двери самолёта, подвергается большой опасности. Он может, например, с перепугу дёрнуть, прямо в дверях, кольцо парашюта, и подхваченный мощным потоком воздуха вытяжной парашютик выдернет бедолагу из самолёта и побьёт его о корпус и стабилизатор. А если он ещё и зацепится стропами за хвостовое оперение, то будет долго-долго лететь следом за самолётом, под его хвостом, и достать его оттуда будет практически невозможно.

Самолёт зашёл на следующий круг и раздался сигнал подготовки. Этот низкий вибрирующий звук, которого мы ждали, прозвучал совершенно неожиданно. Ощущая противную слабость в коленках, мы начали нехотя вставать с железных боковых скамеек, на которых сидели вдоль бортов, спиной к иллюминаторам, и готовиться к прыжку.

Гудок, означающий, что самолёт находится в нужной точке, и нам пора прыгать, оказался таким же неожиданным и таким же противным. Я, как и учили нас инструктора, медленно продвигался за тем, кто находился впереди меня в нашем строю, глядя на его ноги. И когда эти ноги исчезли в проёме самолётных дверей, не поднимая глаз, не заглядывая в открывающуюся передо мной безграничную и бесконечную прорву, оттолкнулся от металлического бортика и бросился вперёд, в ждущую меня там бесконечность.

Не было ни ощущения падения, ни ощущения полёта. Я словно бы лежал, выпучив глаза и широко открыв рот, на огромной упругой подушке, которая крутила и вертела меня во всех направлениях, сама крутясь и переворачиваясь вместе со мной.

Потом я почувствовал сильный рывок. После громкого хлопка меня понесло куда-то в сторону и я оказался висящим под куполом парашюта. Первым делом устроился поудобнее, усевшись на специально приспособленную для этого лямку. Затем посмотрел, куда падает чехол моего парашюта. Ведь после приземления мне необходимо было его найти. У современных парашютов вытяжной парашютик прикреплён к основному парашюту и просто болтается сверху, пока парашютисты опускаются на землю. У старых армейских парашютов, с которыми мы тогда прыгали, вытяжной парашют не был соединён с основным. Он, после того, как, выдернув кольцо, мы освобождали пружину, выстреливался в сторону и стягивал чехол с основного парашюта. А затем, вместе с чехлом, падал на землю.

Огляделся кругом. Вокруг -- и подальше от меня и поближе -- летели на крыльях-куполах наши ребята. Да, именно летели. Было ощущение полёта, простора, счастья. Хотелось петь. И я запел во весь голос. Летел в небе, словно птица, и пел арию из какой-то оперетты. Что-то вроде "Фонари-фонарики". Не знаю, почему именно это. Никогда раньше и никогда после не пел я этой песни.

Время словно остановилось. Солнце и радость вокруг.

И вдруг мелодия, которую я самозабвенно выводил, оказалась беспардонно прерванной громкой матерщиной. Состояние эйфории, в котором я пребывал, могло сыграть со мной плохую шутку. Земля была уже совсем близко, а летел я спиной вперёд. Внизу, чуть наискосок от меня, стоял какой-то инструктор и вовсю материл меня через мегафон.

В спешке я засуетился и не успел развернуться. Приземлился как-то неуклюже, упал боком, но удачно, без травм. Инструктор подбежал ко мне, продолжая материться. Но, увидев мою счастливую физиономию, спросил:

-- Первый раз, что ли?

-- Да, -- ответил я ему, -- в первый.

Он махнул рукой, прекратил материться и ушёл.

Мы обратили внимание на то, что самолёт, выбросив парашютистов, не улетел в сторону аэродрома, а пошёл ещё на один круг. Потом ещё на один. И тут из него вывалился парашютист. Как оказалось, один из нашей группы отказался прыгать. Даже к двери не подошёл. И тут-то на помощь инструкторам пришёл метод, который они продемонстрировали нам ранее. Живописно обрисовав отказчику, как стыдно будет ему выходить на аэродроме одному из самолёта, они убедили его хотя бы подойти к двери и взглянуть вниз. Но как только он, поддавшись на уговоры, приблизился к двери, последовал тот самый пинок в зад и доверчивость его была наказана.

Но он, зато, тоже получил возможность смотреть свысока на других людей, никогда не прыгавших с парашютом.

Когда мы, отпрыгавшись, стали готовиться к отъезду и я пришёл в гостиничный номер, чтобы собрать свои вещи, сосед решил открыть мне секрет своей сексуальной неутомимости. Он поманил меня в угол, где, возле кровати, стояла его тумбочка, и с таинственным видом достал оттуда странное сооружение, похожее на гладкую кость, снабжённую системой креплений из тонких кожаных ремешков. Оказалось, что это был искусственный пенис, сделанный из пениса моржа, который, как известно, является костяным и поэтому всегда находится в состоянии готовности. Таким, оказывается, был секрет фантастической мужской силы моего гостиничного соседа. Не знаю, получал ли он удовольствие от такого секса, но прославился своей неутомимостью и был горд этим.


Так вот, в Торе провозглашается превосходство евреев над остальными людьми. Нет, там ни в коем случае не говорится о том, что ко всем остальным надо относиться плохо. Наоборот, Тора призывает евреев нести мудрость, дарованную им Всевышним, в массы других людей, которым эта мудрость пока недоступна.

И все правоверные иудеи постоянно изучают Тору, всё глубже постигая заключённую в ней мудрость. Они занимаются этим круглый год, каждую неделю посвящая изучению одной из глав Торы. И вот наступает день, когда заканчивается этот годовой цикл постижения божественной мудрости. И этот день является государственным праздником Израиля. Но для того, чтобы всякие там злопыхатели не могли сказать, что иудеям надоело изучать Тору и они радуются тому, что наконец-то закончили это изучение, они в этот же день начинают изучать Тору снова, с первой главы.

Когда наступил этот праздник, мы гостили у Соломона, в религиозном поселении, обнесённом многослойной оградой из колючей проволоки, на вершине одного из холмов Западного Берега. Каждый раз, когда я вспоминаю это поселение, в мозгу моем возникает вопрос: "Неужели для того, чтобы помочь людям, далёким от иудаизма, постичь, наконец, всю мудрость и глубину этого учения, нужно забраться вглубь территории, населённой враждебно настроенными мусульманами, залезть на вершину холма и поставить вокруг себя забор из колючей проволоки?"

Как и полагается иудеям в праздник, Лина с Соломоном даже не выходили из своей комнаты. Потом, где-то часов в одиннадцать, дверь их спальни отворилась, появился сонный Соломон, поставил для нас на стол какое-то печенье, двухлитровую бутылку газировки и опять скрылся за дверями спальни.

После обеда зашёл Валера и пригласил нас поприсутствовать на празднике. Мы с удовольствием приняли приглашение. Всё это воспринималось нами как нечто экзотическое. Поинтересовались лишь, как нам нужно одеться, чтобы соответствовать моменту.

Когда стало смеркаться, за нами зашли жена Валеры, Люба, с дочкой, приехавшей, вместе с мужем, к ним на праздник в гости. Валера с зятем ушли на праздник раньше. Соломон с Линой на праздник не пошли, сказав, что будут ждать нас дома. Мы с удивлением узнали, что мужчины и женщины не только на этом празднике, но и вообще в синагоге, должны находиться в разных помещениях, или, в крайнем случае, должны быть отделены друг от друга сплошной перегородкой.

Мы с женой не стали заходить внутрь, в большой зал синагоги. Встали снаружи. С улицы, через широко открытую двойную дверь, всё было хорошо видно. Идти внутрь, в зал, мы отказались, поскольку жене пришлось бы уйти за ту перегородку, где находились женщины, а ей идти туда не хотелось. Кто-то, проявив о нас, как о гостях, заботу, принёс нам стулья. И мы очень удобно устроились, словно зрители в ложе.

А ритуал уже начался. Мы не понимали ни единого слова, но это было мистическое песнопение, насыщенное какой-то внеземной силой. Это нельзя было назвать песней. Это было больше похоже на танец папуасов, на ритуальный танец чукотских шаманов. В белых рубашках, пиджаках и лапсердаках, в ермолках и шляпах, танцоры, тем не менее, напоминали дикарей, исполняющих некий танец войны. Войны за власть божества, обещавшего им власть над душами. Войны против тех, кто, вместо того, чтобы поклоняться им, подвергают их унижениям. Может быть, этот танец производил впечатление танца войны ещё и потому, что на поясе каждого танцора болтался внушительных размеров пистолет. И среди всего этого грозного великолепия резвились дети. Они бегали, прыгали и смеялись среди этих вооружённых, в любой момент готовых к войне, мужчин, превращая всё происходящее в некую весёлую жизнерадостную игру. Словно бы внизу, у подножия холма, не затаились, в непроницаемой темноте субтропического вечера, ненавидящие их мусульмане.

Когда танцы и песнопения на какое-то время прекратились, к нам подошёл Валера. Он был несколько возбуждён и тяжело дышал.

-- Отдохну, пока музыки нет, -- сказал он, улыбаясь.

Около него, держа его за руку, весело приплясывала внучка. Её абсолютно не смущало отсутствие "музыки".

Потом всё продолжилось. Опять вооружённые пистолетами мужчины начали приплясывать и прыгать, сопровождая эти танцы непонятными для нас гортанными воинственными криками. При этом они носили на руках, передавая друг другу большой, больше человеческого роста, свиток. Позже мы узнали, что это был, специально к празднику переписанный от руки, текст Торы.

Поскольку это продолжалось достаточно долго, и мы устали сидеть возле двери на пластмассовых стульях, решили немного размяться, пройтись по вечерним улицам поселения. На улицах было пустынно, тихо. Даже света не было в большинстве домов. Когда мы вернулись к синагоге, празднующие мужчины уже вышли на улицу и, всё так же распевая и пританцовывая, двинулись по ней, неся в руках свиток. Женщин и детей уже не было видно. Мы постояли на обочине. Процессия прошла мимо нас. Время от времени всё замолкало и, немного присев, некоторое время участники процессии стояли молча. Затем движение продолжалось. Валеры среди участников процессии не было видно. Оглядевшись, я заметил его на противоположной стороне улицы. Он медленно шёл по тротуару и вид у него был какой-то грустный. Наверное, заскучал без внучки, которую забрали домой.

Надо сказать, что в Израиле относятся к Торе очень серьёзно. Это тот стержень, который превращает евреев в сплочённое общество, в нацию. И все они очень строго относятся к выполнению заветов, которые даны в Торе. А заветов этих несколько сотен. Более того, многие верующие считают, что Всевышний послал холокост европейским евреям в наказание за то, что они перестали строго соблюдать заповеди.

Однако, когда заходит речь о холокосте, который в Израиле часто называют Катастрофой, я вспоминаю человека, для которого, рожденного в мирное время, много позже этих событий, он всё-таки обернулся жизненной катастрофой. Через много лет после второй мировой войны эта война настигла всё-таки Капу.

Капа. Так мы звали между собой этого неуклюжего, дружелюбного мальчишку, нашего соученика. Просто потому, что фамилия его была Копелевич. Он был сиротой. Родители бросили его ещё в младенческом возрасте. Но ему повезло. Его забрал из детдома и усыновил Иван Иванович, наш учитель труда. Иван Иванович был прекрасным учителем и, кроме того, что у него самого были золотые руки, умел научить любого, даже самого бестолкового ученика. Девчонки изучали "на труде" что-то вроде домоводства, а мы, мальчишки, осваивали столярное мастерство.

Это был тот редкий случай, когда уроки труда становятся интересными. Иван Иванович был всегда спокоен, терпелив, ровен со всеми, мог и объяснить и показать. Если я и умею что-то делать из дерева, то это именно он научил меня это делать. До сих пор помню то чувство постижения волшебства, которое я испытал, глядя на только что сделанную мной, под его руководством, табуретку.

Иногда мне доводилось заходить к Капе в гости. И дома у них с Иваном Ивановичем было хорошо. И отношения между собой у них были какие-то товарищеские, а не такие, какие бывают обычно у отца с сыном.

Отчётливо помню, как однажды, в середине зимы, у нас в школе появились какие-то странные люди, все, как один, одетые в утеплённые чёрные кожаные пальто. Они сначала зашли в кабинет директора, а потом направились к зданию мастерских, которое находилось через дорогу от школы. Через некоторое время они, вместе с Иваном Ивановичем вышли на улицу, сели в подъехавшую к ним машину и уехали.

Оказалось, что Иван Иванович в войну был немецким полицаем и принимал участие в массовых казнях. Когда немцы отступили, он сумел скрыться. Уехал работать на Колыму. И вот, по прошествии многих лет он, находясь в отпуске, решил всё-таки посетить родные места. Видно, тянуло его туда. Думал, что всё забыто уже.

И надо же было такому случиться, что, выходя из поезда, он, нос к носу, столкнулся с женщиной, которая, чудом выжив после казни, одним изисполнителей которой он был,запомнила его на всю жизнь. Он тоже не забыл её, узнал сразу. Испугавшись, тут же прервал отпуск и вернулся на Колыму. Но его уже начали искать. И через полгода нашли.

Капу на следующий же день увезли обратно в детдом. Я хотел проводить его, но он не стал ни с кем разговаривать. На него просто больно было смотреть.

Суд над Иваном Ивановичем широко освещался в прессе. Приговор был очевиден -- расстрел.


7


Снова "пепелац". - Месть Лины. - В Иерусалим за путевкой. - Книжный магазин. - Компьютерная безграмотность. - Лина торжествует. - На экскурсию. - Утренний автобус. - Упала винтовка. - Место сбора. - Металлические лавки. - Экскурсовод Сергей. - Полосатый зонтик. - Магазин церковной утвари. - Бизнес на религии. - Симбиоз. - И у нас такое есть. - Внести свой вклад. - Настоящий пионер. - Фаня. - Выпить Умеет. - Место красит командира. - Болодачев. - Разрушая идиллию. - Из Фани полезло. - "Придавлю!" - Новая работа. - Плагиаторы. - Без мусульманки спокойнее? - Что запомнилось. - Ресторан. - Хорошо живут экскурсоводы. - Купить билет на автобус. - Всё, как у нас.


Опять мы, рассевшись поудобней в соломоновом "пепелаце", миновали вооруженный пост на выезде из поселения, и спустились с холмов по извилистой и узкой, но абсолютно гладкой, без единой выбоинки, дороге. Едем в Иерусалим. Время уходит, а мы так и не удосужились ещё побывать ни в одной из довольно-таки большого набора экскурсий, который предлагают здесь русскоязычным гостям Израиля.

Хотелось бы, конечно, успеть на море, однако Лина до сих пор не простила меня. Мы поднялись в семь утра, тем не менее она вышла из спальни только после восьми, не спеша умывалась. Соломон давно уже сделал бутерброды и чай, но она демонстративно долго чем-то занималась на кухне, гремела кастрюлями. Потом, так ничего и нее приготовив, переоделась и села за стол. Ела не спеша, много говорила. Мы уже давно закончили трапезу, а она всё ела и ела, говорила и говорила. Я какое-то время терпел эту бессмыслицу, потом моё терпение иссякло. Я поднялся из-за стола и, вслед за Соломоном, терпение которого иссякло гораздо раньше, вышел на улицу. А жена моя долго еще терпеливо сидела и молча слушала.

Потом, когда Лина, с затаённым злорадством, скажет нам, что попасть на море мы уже не сможем, потому что, если мы хотели попасть на море, надо было раньше просыпаться, настанет уже моя очередь молчать.

Когда мы приедем в Иерусалим, будет уже за полдень. Потом Соломон, как водится, под аккомпанемент оскорблений со стороны Лины, поплутает по Иерусалимским улочкам и окончательно встанет где-то квартала за три от того места, куда нам нужно было попасть. Оставив машину и пройдя пешком эти три квартала, мы пришли в небольшой книжный магазин. Книжные магазины в Израиле, это небольшие уютные оазисы русской культуры. Зайдя в такой магазин ты забываешь о том, что находишься в "дальнем зарубежье". Продавцы говорят между собой по-русски, большинство посетителей -- тоже. Много книг на русском языке. Есть художественные, -- в основном старые, комиссионные, которые были привезены ещё оттуда, из бывшего СССР, многократно прочитаны и сданы, наконец, в книжный магазин. Много книг по работе на компьютере, изданных в России и на Украине.

В магазине, в который мы пришли, был отгорожен небольшой закуток, где женщина, тоже русскоязычная, продавала путевки на экскурсии по достопримечателносм Израиля. Пока жена выбирала путёвки, я, в силу своего равнодушия к экскурсиям, решил посмотреть книги, стоящие на полках. Полистал книги по программированию и работе с пакетами прикладных программ. К полкам с книгами, возле которых я стоял, подошла миловидная молодая женщина. Я обратил внимание, что книги, которые она листала, были все на русском языке.

Завёл с ней разговор. Она оказалась преподавателем компьютерных курсов. Поскольку мне довелось создавать информационно-вычислительные службы в нескольких крупных организациях и, кроме того, я преподавал время от времени,-- в ВУЗе и на коммерческих курсах по компьютеризации бизнес-процессов -- мне было чрезвычайно интересно узнать, как поставлено обучение компьютеру в Израиле.

Должен признаться, -- я был несколько разочарован. Наш компьютерный век примечателен тем, что почти каждый ( а особенно каждая), желающий найти приличную работу, должен уметь как-то использовать в работе компьютер. Этим вызвано появление огромного количества курсов, проучившись на которых человек получает удостоверение об их окончании, которое, по логике вещей, должно свидетельствовать о том, что его владелец "на ты" с компьютером. Однако, к большому сожалению, это далеко не так. Большинство окончивших курсы как ничего не умели делать с помощью компьютера, так и продолжают ничего не уметь. Ведь компьютер в офисе -- это инструмент для работы с информацией. И учить нажиманию кнопок на клавиатуре человека, не понимающего, что такое деловая информация и с чем её едят, как её организовать и каким образом связать её с документом -- компьютерным или бумажным -- это такое же бестолковое занятие, как и попытка превратить, например, швею в электромонтажницу, научив её только завинчивать винтики с помощью отвёртки. Необходимо, чтобы она хоть немного понимала, что же это такое она делает, закручивая эти винтики.

Ситуация усугубляется ещё и тем. что преподаватели -- а это, в основном, женщины, не имеющие ни малейшего опыта разработки информационных систем , проштудировавшие одну-две книжки для "чайников" -- тоже ничего не смыслят в том, что должны делать люди с помощью компьютера. Как водится, кто не умеет делать, тот учит, как надо делать.

И оказалось, что в Израиле дело обстоит так же, как и у нас. И преподаватели (то бишь преподавательницы) точно так же ничего не понимают в том, для чего человек должен использовать компьютер, и очень плохо знают, чем компьютер отличается от печатной машинки. И умный вид они делают с такой же многозначительностью.

Моя собеседница, как выяснилось, использовала в своей работе книжки для начинающих, изданные в России и на Украине. На полках стояло достаточно большое количество таких книжек. Я полистал некоторые из них. Они тоже ничем не отличались от тех, которые продаются в книжных магазинах нашего бывшего СССР.

Тем временем моя жена завершила, при помощи Лины, процедуру выбора экскурсий и покупки путёвок на них. Лина подошла к нам и поздоровалась с преподавательницей. Оказалось, что они были уже знакомы. Лина недавно ходила записываться на курсы и вскоре должна была приступить к занятиям. Хотя результат этих занятий был предопределён, я не стал отговаривать Лину. Скорее всего, я был бы неправильно понят.

В отличие от Лины, которая никогда раньше не имела дела с компьютером, Соломон потерял свою компьютерную невинность ещё во время учёбы в университете. Более того, работая после окончания университета на одном из Ижевских заводов, он написал на языке программирования С++ программу управления станком, изготавливающим, в автоматическом режиме, некую весьма важную для народного хозяйства деталь. Ссылки на эту программу и создавшего её Соломона были даже размещены в несколько научно-технических сборниках. Соломон хранит сейчас эти сборники у себя дома и с гордостью показывает их всем своим гостям. И он собирается когда-нибудь потом, когда у него появится достаточно много свободного времени, организовать продажу этой программы.

Но за те годы, что отделяют сегодняшний день от того наивного времени, очень многое изменилось. Давно уже существуют станки с числовым программным управлением и языки программирования, предназначенные специально для создания систем управления этими станками. И программа, которую написал когда-то Соломон, теперь никому не нужна. Я не стал говорить этого Соломону, хотя до сих пор не уверен, что поступил правильно.

Чувствуя себя без вины виноватым и пытаясь хотя бы отчасти загладить эту свою вину, я предложил Соломону позаниматься с ним в свободное время. Поскольку он когда-то программировал, думал я, научить его чему-то конкретному будет проще, а поскольку я имею неплохой опыт преподавания как в ВУЗе, так и на коммерческих курсах, то смогу преподнести ему знания в объёме, позволяющем получать ощутимую пользу от использования в работе компьютера.

Компьютер у Соломона дома был. И, хоть компьютер этот был старым и маломощным, его возможностей должно было хватить для того, чтобы провести курс обучения. Мы начали заниматься, и уже после двух занятий я понял, что поставленная цель вполне достижима.

Но тут вмешалась Лина. Её, почему-то, очень задевало то, что я учу Соломона, и она старалась любыми средствами помешать нашим занятиям, придумывала какие-то нелепые дела, которыми Соломон, бросив всё, должен был в срочном порядке заниматься. Каждый момент, когда меня не было рядом, она использовала для того, чтобы объяснить моей жене, что Соломон прекрасно разбирается в программировании и терпит мои попытки научить его чему-то только из вежливости. Соломон, уступая её давлению, стал, под различными предлогами, отказываться от занятий, и я не стал настаивать. Наши с ним занятия закончились безрезультатно.

Лина торжествовала. Для того, очевидно, чтобы полнее насладиться своей победой, она всё чаще заводила разговоры на тему "и как это вы там у себя живёте в такой нищете?". Постоянно рассказывала, что соседи удивляются тому, что мы, не будучи Соломону даже родственниками, взяли и приехали в гости.

Находиться в её доме становилось для нас все труднее. Мы стали подумывать о том, чтобы перебраться на оставшееся время к Михаилу, другому моему однокурснику, который живёт в Лоде -- небольшом городе неподалеку от Тель-Авива. Но Соломон обижался, едва лишь услышав от нас какой-нибудь намёк на эту тему. И мы старались смириться.

Мы купили путёвки на экскурсии по Иерусалиму, его религиозным достопримечательностям, и по Галилее, с посещением Назарета, озера Киннерет и реки Иордан.

Экскурсия начиналась в 9 часов утра. Чтобы попасть к месту сбора, неподалеку от центрального автовокзала, нам нужно было проехать на автобусе километров 40, отделяющих нас от Иерусалима, перейти улицу и, спустившись по грязным ступенькам узкого, с обшарпанными стенами, подземного перехода, выйти потом из него возле какого-то сквера

Однако Соломону в этот день с утра предстояла срочная работа по электрификации одного из близлежащих поселений. Поэтому он договорился с Любой, что, отправляясь в Иерусалим, где она подрабатывала, ухаживая за какой-то немощной старушкой, она захватит нас с собой и покажет место сбора участников экскурсии. И нам пришлось подниматься в 5 часов утра, поскольку Любе, по странному совпадению, в этот день надо было выехать пораньше.

В силу раннего часа, народу в автобусе было немного -- человек десять. Заняли места поудобнее. Я усадил жену рядом с Любой, полагая, что женщинам всегда найдётся о чем поболтать а я могу просто подремать или посмотреть в окно. Однако смотреть в окно мне не пришлось. Почти ничего нельзя было разглядеть, поскольку стёкла были очень мутными. Люба, заметив моё недоумение, объяснила, что на этот маршрут часто выходят автобусы, оснащённые бронированными стёклами. Бывает, что мусульмане бросают, с помощью пращи, камни. А иной раз, под настроение, могут и выстрелить в окно.

Поэтому мне ничего другого не оставалось, кроме как задремать под ровный гул двигателя, коротая время в пути. Однако вскоре моя сладкая дрёма была прервана каким-то грохотом. Разлепив глаза, я увидел, что сидевший впереди солдат полез вниз из своего кресла, стараясь дотянуться до автомата М-16, упавшего, видимо, из его рук в глубокий проход между креслами, когда он тоже задремал. Меня в очередной раз удивило то, что израильские солдаты, когда едут из части домой на побывку, берут свои автоматы (иногда М-16 также называют винтовками) с собой.

По мере продвижения число пассажиров понемногу увеличивалось. Я снова задремал. Солдат больше уже не ронял свою М-16 и я благополучно проспал до самого Иерусалима.

Люба отвела нас к месту сбора и, торопясь, ушла к своей подопечной. А мы, поскольку идти нам было некуда, а до отправления было ещё два часа, остались на месте.

Время тянулось медленно. Но постепенно народ стал собираться. Оказалось, что с этого места в одно и то же время отправляется примерно полдесятка экскурсий. Бросалось в глаза, что практически все экскурсанты говорили между собой по-русски. Все, в основном, ждали автобусы стоя. Дело в том, что лавочки, достаточно аккуратные и симпатично сделанные, были каменными. Я попытался было усесться на одну из них, но мой альпинистский радикулит вскоре напомнил мне о тех безрассудных временах, когда я ещё мог позволить себе присесть на выступ скалы, чтобы немного отдышаться во время восхождения.

Да и вообще в Израиле скамейки везде -- и на вокзалах, и в аэропортах, и на улице -- сделаны либо из камня, либо из металла. Наверное, среди его обитателей совсем немного бывших альпинистов, которым свойственно тщательно беречь свой радикулит, благоприобретённый в процессе совершённых некогда горных восхождений.

Наконец подошли автобусы. Большие, блестящие, разноцветные. Экскурсоводы начали оглашать списки экскурсантов и все они довольно быстро расселись по автобусам. Нам достался немолодой, худощавый, интеллигентного вида экскурсовод с выразительной, профессионально поставленной речью. Правда, несколько удивляло то, что в руках он держал ядовито-зелёный, в широкую белую полоску, дамский зонтик. Однако несколько позже его назначение стало нам понятно, и мы смогли оценить, насколько полезным может оказаться этот странный предмет во время экскурсии по святым местам.

Наш автобус некоторое время медленно ездил по улицам. Экскурсовод, которого, как он сказал нам, повторив это несколько раз, звали Сергеем, довольно интересно рассказывал о достопримечательностях, мимо которых мы проезжали. Однако через некоторое время я обнаружил, что забыл всё, что он рассказывал. Не знаю, забывают ли все остальные содержание рассказов экскурсовода так же быстро, или это особенность именно моего мозга, приспособленного к созданию программ для компьютеров. Сомнения мои обусловлены тем интересом, с которым слушают экскурсоводов многие экскурсанты. Я же, зная, что всё равно вскоре всё забуду, обычно даже не слушаю ничего, а просто хожу в сторонке, разглядывая привлекшие моё внимание экспонаты.

Когда, наконец, автобус остановился и экскурсовод, ещё раз напомнив, что его зовут Сергеем, предложил нам выйти на улицу, мы оказались на территории настоящего восточного базара. Поражали обилие товара и так хорошо знакомая нам по кинофильмам экзотическая пестрота всего окружающего. Глаза наши просто разбегались. Вот тут-то и проявил свои чрезвычайно полезные качества зонтик, так удививший нас в начале экскурсии. Без него экскурсовод просто-напросто растерял бы на этом базаре всю группу. А тут достаточно было ему раскрыть свой зонтик и поднять его над головой, как экскурсанты, ориентируясь на это, очень хорошо заметное среди разноцветной базарной толчеи, ядовито-зелёное пятно, собирались вместе.

Экскурсовод собрал всех у входа в довольно-таки большой магазин, где в двух просторных торговых залах шла бойкая торговля иконами, свечами и прочей утварью, в том числе и церковной. Перед тем, как запустить нас вовнутрь, ещё раз напомнил, что его зовут Сергей.

Все продавцы в магазине были мусульманами, однако они обрадовались приходу Сергея и громкими голосами несколько раз объявили нам, чтобы мы внимательно слушали то, что говорит нам наш экскурсовод. А он говорил нам, будто всё, что продаётся в этом магазине, освящено в храме и многое из того, что мы видим на прилавках понадобится нам в храме Гроба Господня, куда мы и направимся сразу после того, как купим здесь всё необходимое. Из уважения к вам, говорил он, цены на все товары снижены, и вы можете купить здесь за полцены всё, что вам понравится.

-- Цены, которые указаны на ценниках, здесь такие же, что и в других местах, -- убеждал он нас, -- но вы смело можете делить их пополам.

И все поверили ему, и бросились к прилавкам, и стали скупать всё, что на них лежало.

Подъезжали другие автобусы, в магазин приходили новые экскурсанты и другие экскурсоводы говорили им, почти слово в слово, то же самое, что говорил нам экскурсовод Сергей. И вновь приехавшие тоже устремлялись к прилавкам и тоже скупали всё то, что там лежало, думая, что покупают всё это за полцены.

Лишь позже, прогуливаясь по улицам Тель-Авива, посещая тамошние магазины и магазинчики, мы поняли, что на самом-то деле всё было наоборот -- все товары в том магазине продавались по ценам, в два раза более высоким, чем в остальных магазинах Израиля. Да, цифры на ценниках были те же. Но это были цены в шекелях, которые в четыре раза дешевле американского доллара. Поскольку на ценниках в тех магазинах, куда приводят людей экскурсоводы, денежные единицы не указаны, наивные экскурсанты верят и экскурсоводам и продавцам, утверждающим, что цены указаны в долларах. И, продавая товар, якобы, за полцены, торговцы, на самом деле "впаривают" им всё это по цене двойной. В головах у людей даже не укладывается, как беспардонно их обманывают здесь, рядом с Храмом, являющимся всемирной Святыней, по пути в этот Храм. Могут ли они поверить, что человек способен, спекулируя именем Христа, лгать и, ничуть не опасаясь кары небесной, извлекать прибыль с помощью этой лжи?

Таким образом, на чрезвычайно питательной почве, состоящей из смеси человеческой доверчивости, безбожия экскурсоводов-евреев, выходцев из бывшего СССР, с молоком матери впитавших пренебрежение ко всему нематериалистическому, и уверенности мусульман в том, что обмануть "неверного" -- это не грех, возникает этакий специфический симбиоз. Причем обе стороны этого, казалось бы, противоречащего здравому смыслу союза -- и мусульмане-торговцы и евреи-экскурсоводы -- строго соблюдают некие неписанные соглашения, понимая насколько выгодны им это объединение.

Продавцы, взимая плату, обязательно спрашивают у покупателя имя экскурсовода и аккуратно записывают и это имя, и вырученную сумму.

Похоже, что "дружить" с экскурсоводами очень выгодно для торговцев, и те из них, которым не удалось стать членами этого содружества, стремятся обрести это членство. Мы обратили внимание на то, что, когда у нашего цифрового фотоаппарата разрядились батарейки и мы вынуждены были, в поисках лавки, где эти батарейки продавались, отойти довольно-таки далеко от магазина, где экскурсоводы были уже "прикормлены", хозяин лавки, продав нам батарейки, тоже спросил имя экскурсовода и записал его.


Нельзя, однако, сказать, что подобные взаимовыгодные "объединения" характерны только для Израиля. Мне пришлось, однажды, столкнуться с чем-то подобным. И было это не где-то там, за южными морями, а вдали от израильских субтропиков, в дорогих нашему сердцу умеренных широтах, в одном из отделов нашего вычислительного центра.

Я работал в то время начальником отдела проектирования отраслевого АСУ Министерства лёгкой промышленности. Наша лёгкая промышленность была в то время, наравне с электронной промышленностью, ведущей отраслью народного хозяйства. Работы было много. Работа была интересной. Но в моей дурной башке сидела мысль о том, что я до сих пор не создал ничего значимого, такого, что сделало бы меня известным хотя бы в масштабе цивилизованного человечества, что позволило бы мне уважать себя в дальнейшем.

И я, осознав, что рутинная работа по руководству отделом помешает мне внести достойный вклад в историю нашей цивилизации, решил всего себя посвятить высокой цели. И стал просить руководство, чтобы оно перевело меня на должность ведущего программиста в отдел системного матобеспечения отраслевого вычислительного центра. На меня посмотрели с удивлением, какое-то время отмахивались, не понимали меня и даже не хотели слушать. Ведь с моим приходом отдел преобразился. Мне удалось значительно повысить уровень компьютеризации министерства и добиться существенного улучшения работы аппаратчиков.

Но, в то же время, мне очень мешали старые сотрудники отдела, проработавшие здесь много лет. Они не хотели и не могли даже пытаться повышать свой квалификационный уровень, бегали жаловаться на меня за то, что я требовал от них работы над собой, стремления заниматься самообразованием. Поскольку все они являлись активными общественниками и ветеранами труда, к ним прислушивались, их жалобы зачастую являлись результативными и осложняли моё существование.

Поэтому, не сомневаясь в своих творческих возможностях, я продолжал настаивать на понижении в должности. Как говорится, кого бог хочет наказать, того он лишает разума. Наконец, начальству моему надоело меня уговаривать, и я был отправлен ведущим программистом в системный отдел.

Вляпался я, конечно, по полной программе. Нельзя сказать, что такое произошло со мной впервые. Вследствие того, что вырос я на Колыме, среди и сопок и населяющих их медведей, я умудрился, даже достигнув зрелого возраста, сохранить определённую "свежесть",то есть наивность по отношению к окружающему миру людей. Так, например, когда я был пионером, то регулярно читал газету "Пионерская правда" и верил всему, что было там написано. Поэтому был убеждён, что на "материке" живут настоящие пионеры, а не та шантрапа, что учится вместе со мной в колымской школе.

Так вот, будучи таким "свежим", я не сразу разобрался в ситуации, в которую попал. А ситуация оказалась незавидной.

Начальник отдела, в который я пришёл, носил фамилию Файнбер. За глаза и сотрудники и знакомые называли его Фаней. Однако, несмотря на такую ласковую, казалось бы, кличку, был он руководителем жёстким, безапелляционным. Поскольку подобный стиль руководства предполагает высокий уровень профессиональной квалификации, а Фаня таковым не располагал, ему необходим был человек, который толково консультировал бы его по профессиональным вопросам, не представляя собой, при этом, ни малейшей угрозы для Фаниной власти.


Некое семейное подобие этой формы управления было реализовано в воинской части, где я, будучи призван в армию после окончания университета, отдавал Родине свой лейтенантский долг. Меня удивило тогда, что командиром части, обеспечивающей функционирование чрезвычайно сложных, уникальных систем управления авиацией, был офицер со средним образованием. В те времена существовали не только высшие, но и средние военные училища -- нечто вроде военных техникумов. Нагрудный знак, свидетельствующий об окончании такого училища, носить который нужно было обязательно, представлял собой овал, в середине которого находились две большие буквы -- "В" и "У" (военное училище). В офицерской среде этот знак получил гордое название "Выпить Умеет".

И такой вот "Выпить Умеет" украшал грудь нашего командира. Это в то время, когда остальные офицеры этой элитной части являлись выпускниками военных академий или, как минимум, высших военных училищ. Поразил меня также и диапазон высказываний нашего командира -- они могли быть как откровенно глупыми, так и весьма умными. Когда я осторожно, опасаясь показаться неделикатным, стал интересоваться этим феноменом, выяснилось, что глупые высказывания -- это продукт собственной мыслительной деятельности командира. Умные же мысли принадлежат его жене -- кастелянше из находящегося недалеко от части, на берегу большого водохранилища, профилактория Совета министров.

Хоть и гласит народная мудрость, что не место красит человека, тем не менее, командира нашего очень даже красило место, которое он занял лишь благодаря тому, что жена его прислуживала членам Совета министров. Была она женщиной умной и смогла поэтому использовать свою близость к постелям Членов с пользой для карьеры мужа. Все в нашем военном городке знали, что по вечерам наш командир подробно рассказывает своей жене обо всём, что произошло за день, кто что сказал, кто что сделал. Она, внимательно выслушав его, подробно объясняла ему, что он должен объявить на утреннем построении, как "разрулить" ту или иную ситуацию, кому и какие приказания он должен отдать. Таким образом, нашей частью уверенно руководила кастелянша. И с этим ничего нельзя было поделать.

Более того, иногда к ней, этой кастелянше, приезжали на персональных автомобилях генералы и полковники, занимающие важные посты в штабе военного округа. И на глазах у всех (а в военном городке невозможно ничего скрыть) командир уходил из дома на всё время, пока важные гости находились у его супруги, сидел в своем штабе или просто болтался по территории части.

Зато потом, когда гости уезжали, он имел возможность получить от супруги новые полезные советы.


Жена Фани не была кастеляншей и поэтому не могла, как это ни грустно, быть столь же полезной для Фаниной карьеры. И Фане пришлось искать другой вариант. Без использования брачных уз, которые он заменил мутуализмом -- разновидностью симбиоза, выгодной для обеих сторон этого союза.

Второй стороной выступал Болодачёв, тихий программист с очень сильными дефектами речи, который в отделе Файнбера числился заведующим бюро программирования. Именно числился, потому что, в силу упомянутых уже дефектов речи, отрицательно сказавшихся на формировании его характера, сделавших его тихим и нерешительным, руководить кем-либо был неспособен.

Фаня взял на себя руководство сотрудниками его бюро, оградил его от каких-либо дел и забот, обеспечивал книгами и журналами по программированию, создавал вокруг него некий ореол чрезвычайно высокой квалификации. И всё это ради того, чтобы Болодачёв держал его в курсе всех дел, объяснял кто что делает, что делает хорошо, а что не очень, что и как должен делать тот или иной сотрудник. От тех бесед, которые проводила вышеупомянутая кастелянша с нашим командиром, эти беседы отличались тем, что проводились они не дома, а в Фанином кабинете, не по вечерам, а по утрам, не Болодачёв инструктировал Фаню, а Фаня, по-возможности незаметно, выспрашивал его обо всём том, что его интересовало, что могло бы помочь ему казаться толковым специалистом.

Таким вот образом они вдвоём руководили отделом, получая обоюдную пользу. Болодачёв помогал Фане казаться хорошим специалистом и руководителем, а Фаня создавал Болодачёву славу "крутого" специалиста, прикрывая его недостатки, обеспечивая ему хороший заработок и уважение окружающих.

Я же своим появлением в отделе нарушил их идиллическое сосуществование. Я мог, не замечая того, что наношу вред искусственно созданному авторитету, написать программу, которую неспособен был сделать Болодачёв, походя подсказать кому-либо решение проблемы, которое, после очередной длительной утренней беседы, готовился триумфально продемонстрировать Фаня.

А когда у меня стали появляться первые результаты и обрисовались контуры программы, позволяющей автоматически строить прикладные задачи на основе описывающего их фрейма, эта "сладкая парочка" почувствовала нависшую над ней опасность и пошла на меня в атаку.

Действовали они по старой своей, испытанной схеме. Болодачёв поставлял Фане информацию, рассказывал, что у меня получается, что не очень, какие трудности возникают у меня в процессе реализации разработки. А я, по наивности своей, ничего не скрывал от Болодачёва, считая искренними его интерес к моей разработке и показную доброжелательность, не придавая значения их утренним "посиделкам". А Фаня старался использовать полученную информацию для того, чтобы помешать мне.

Однако у него это не получалось, он, понимая, что теряет свои позиции, начинал злиться, устраивал совещания, на которых старался дискредитировать меня, как специалиста, очернить мою разработку. Тем временем, разработка моя близка была к завершению и я позволил сотрудникам отдела, которые явно не успевали закончить в назначенный срок плановую прикладную задачу, использовать свои наработки. Эффект был потрясающий. Они не только успели всё сделать вовремя, но и заказчику реализация задачи очень понравилась.

Фаня был в экстазе. Из него полезло всё дерьмо, которое он успел накопить за свою жизнь. Вместо того, чтобы радоваться успеху своих подчинённых, он старательно искал, к чему можно придраться, находил какие-то огрехи в оформлении задач, начал предъявлять нелепые требования к дисциплине. И я, наконец, разозлился. Зашел к нему в кабинет, аккуратно закрыл дверь и сказал Фане:

-- Ну, гнида, ты меня, наконец, допёк. Достал до самых печёнок. И я тебя сейчас придавлю.

Видно было, как сильно Фаня перепугался. Он видел, что я не шучу и понимал, что ему необходимо срочно покинуть кабинет. Но для того, чтобы выйти из кабинета, ему нужно было пробраться, каким-то образом, мимо меня, а приближаться ко мне он боялся. Наконец, страх придал ему сил и он, вдоль стены, протиснулся мимо меня. Давить его я, конечно, не стал, хотя очень сильно хотелось это сделать.

Добравшись, наконец, до двери, Фаня распахнул её, выскочил в коридор и начал со всего своего страха орать, чтобы я немедленно покинул кабинет. Я улыбнулся и ушел.

После этого события Фаня больше меня не трогал, но ясно было, что мне надо увольняться. Да и цель, ради достижения которой я пришел в этот отдел, была уже достигнута -- моя программа показала свою работоспособность.

Как раз в это время мне предложили неплохую работу -- надо было создать информационно-вычислительную службу в одной крупной фирме, специализирующейся на оптовой торговле. Предложение это оказалось очень кстати.

Когда я занимался выбором программного инструментария для создаваемого подразделения, на рынке появился программный пакет фирмы "Семантек", который позволял делать то, что можно было делать с помощью созданной мною программы. И, кроме того, среди его возможностей были и те, которые я еще только собирался реализовать. Я переключился на этот пакет и стал меньше уделять внимания доработке своей программы и попыткам вывести её на рынок программных средств.

Позже я узнал, что Фаня с Болодачёвым, без моего разрешения, переписали для себя мою разработку и неплохо зарабатывают на ней. Проконсультировавшись с юристами, я понял, что какие-либо попытки отстоять свою интеллектуальную собственность будут, скорее всего, безрезультатными. Наше авторское право находилось тогда в совершенно неразвитом состоянии, и я впустую потерял бы время и деньги.


Покинув, наконец, магазин, мы опять уселись в автобус и, поездив кругами по Иерусалиму, направились в сторону Храма, который католики называют Храмом Гроба Господня , а православные -- Храмом Воскресения Христова. Первое, что сделал Сергей после того, как высадил нашу группу из автобуса, -- вежливо, но безаппеляционно посоветовал женщине из нашей группы, выделявшейся тем, что была одета явно по-мусульмански, пойти одной, без группы, осматривать мусульманские святыни. И даже объяснил ей, какие мечети находятся поблизости и каким путём ей удобнее будет идти. Объяснялся он с ней по-русски, то есть она, скорее всего, приехала из какого-либо мусульманского региона России. Мусульманка спорить не стала, внимательно выслушала его, молча кивнула в знак согласия и ушла. Заметно было, что экскурсовод, проводив её взглядом, вздохнул с облегчением.

Хоть экскурсия и называлась "Иерусалим -- город трёх религий", ни одной из мусульманских святынь мы не посетили и за всё время о мусульманах не было сказано ни единого слова. Только в самом конце экскурсии Сергей показал нам с обзорной площадки стену, разделяющую еврейские и палестинские кварталы.

Экскурсоводом Сергей, надо отдать ему должное, является прекрасным. Весьма эрудированный, с хорошо подвешенным языком, он умеет подать материал и заинтересовать слушателей. Я сам ловил себя порой на том, что слушаю его с интересом. Но увы, мой математизированный ум отбросил всё, что счёл малоинформативным и несущественным. Да, конечно же нелепо забивать голову той информацией, которую я в любой момент могу извлечь из безбрежных информационных просторов интернета. В памяти остались только долгое стояние в очередях -- одна во дворе храма, ко входной двери, другая уже внутри, -- ко входу в пещеру, в которой воскрес Иисус, третья -- на Голгофу, которая похожа больше не на гору, а на балкон, расположенный над пещерой. Запомнился крест, на котором был распят Христос. Он установлен на неком подобии большого стола, и посетители, отстояв ещё одну огромную очередь, лезут на четвереньках под этот стол, чтобы поцеловать землю у основания креста, куда, как считается, капала кровь распятого Иисуса. Запомнилось мягкое, даже какое-то ласковое, прикосновение к моей голове ладони священника, который стоял у входа в пещеру и следил за тем, чтобы никто из посетителей не ударился о верхнюю кромку этого входа. Запомнилось мрачное выражение лица бородатого иудея с пейсами и в шляпе, неистово молившегося у входа в помещение, где стоит гроб Царя Давида, и старавшегося не обращать внимания на членов нашей группы, беспардонно разглядывающих и фотографирующих иудейскую святыню. Запомнилась, почему-то и Геена Огненная, похожая больше на какой-то неопрятно выглядящий, неприбранный овраг. Странное впечатление, оставленное Стеной плача, к которой трудно подойти, поскольку почти невозможно найти свободное место возле нее, и еще труднее оставить там свою записку, так как все щёлки и щёлочки в стене плотно забиты оставленными ранее записками. И все эти впечатления насквозь пронизаны ядовито-зелёным мельканием зонта, открывая и закрывая который, Сергей управлял группой.

А потом мы опять уселись в автобус и поехали куда-то за пределы города, в большой ресторан, хозяевами которого были палестинцы. Вдоль стен были расположены прилавки со снедью. Проголодавшиеся экскурсанты быстро выстроились в очереди к этим прилавкам, разметая всё, что на них было выставлено, набирая целые подносы еды. Экскурсоводу же нашему и водителю автобуса, на котором мы приехали, был моментально накрыт на почётном месте стол с дорогими блюдами и хорошим вином. Водителю, поскольку ему пить вино было нельзя, принесли минеральной воды.

Здесь наш экскурсовод тоже был хорошо прикормлен. Он вёл себя по-хозяйски, сидел развалясь, принимал, как должное, повышенное внимание к себе со стороны рестораторов. Когда он увидел, что некоторые из экскурсантов достали взятые с собой бутерброды, то даже прикрикнул на них и заставил их пересесть за столик в дальнем углу зала.

Невооружённым глазом видно, что хорошо живется экскурсоводам, выходцам из нашего эсэсэра, в уютном взаимовыгодном единении с палестинскими предпринимателями.

Возвращались мы поздно. Народу на автовокзале было много, однако никак не удавалось отыскать кого-то, кто мог бы говорить по-русски. Пришлось пойти на хитрость. Я взял лист бумаги, латинскими буквами написал на нём название поселения, а потом , в следующих строках, слова Time и Peron N. Подошёл к стеклянному окошечку и молча сунул эту бумажку в руки сидящей внутри девушке. Та, естественно, тоже ничего не понимала по-русски, но, быстро сообразив, что от нее требуется, написала на моей бумажке время отправления и номер перрона, от которого должен был отправиться наш автобус.

Автобус долго ехал по Иерусалиму, останавливаясь, как это принято в Израиле для автобусов междугородных маршрутов, на всех, попадавшихся по пути следования, остановках общественного городского транспорта. Вырулив на загородное шоссе, водитель, наконец, прибавил газу, и мы устремились в сторону холмов Западного Берега. Время от времени автобус сворачивал с шоссе, заезжал в какие-то поселения, пассажиры -- в основном женщины, выходили, растворялись в темени субтропической ночи. Мы двигались дальше.

Потом женщины в автобусе вдруг закричали, загалдели что-то по-своему, резко и громко. Оказалось, что водитель пропустил поворот в сторону очередного поселения. На ближайшем же перекрёстке ему пришлось развернуться и направиться в обратную сторону. Когда он высадил, наконец, кричавших женщин, в автобусе стало удивительно тихо. Так, в тишине, мы и доехали до нашего поселения. Часовой на воротах хорошо, видимо, знал водителя, потому что пропустил автобус, не заглянув даже в салон и не задавая никаких вопросов. На улицах было тихо и пусто.

На следующее утро я обнаружил, что мои светлые брюки безнадежно испорчены жевательной резинкой, которую кто-то выплюнул на автобусное сиденье перед тем, как я на него уселся.

"Всё как у нас!" -- думал я, безуспешно пытаясь привести брюки в порядок.


8.


Там прошло детство Иисуса. - В Тель-авив без Лины. - "Русскме" в Израиле. - Солдаты помогают. - Лучше перебдеть. - Однажды на учениях. - Пакет не опечатан. - Лысый полковник. - Почему не опечатан? - "Красная шапочка". - Все будет нормально. - Как будто не узнал. - Проспал коров. - Креститься в Иордане. - Храм монахов-францисканцев, а потом магазин. - Рубахи для крещения. - Едем креститься. - Сначала нужно заплатить. - Вода священной реки. - Прозрачные рубахи. - Место другое, река та же. - Озеро Кинерет. - Рыба Святого Петра. - Ресторан. - Разглядеть рыбу. - Рассердил палестинца. - Обратно к началу маршрута. - Вы же ничего не понимаете. - Переселенка из Казахстана. - Утешить нечем. - Бывший гонщик. - Ночью без паспортов. - Быстро ехали.


Через день намечена была экскурсия по местам, где провел свое детство Иисус Христос, где он крестился, где люди слушали его проповеди. Это город Назарет, окрестности озера Кинерет, река Иордан.

Начиналась эта экскурсия в Тель-Авиве. Соломону как раз нужно было съездить по делам в Хайфу и он решил по дороге подвезти нас к месту отправления нашего экскурсионного автобус.

Лина на сей раз с нами не поехала. Однако от этого Соломон не стал увереннее перемещаться по улицам Тель-Авива. Он точно так же путался, поворачивал не туда, потом останавливался и спрашивал у прохожих, куда он попал.

Судя по выражениям лиц этих прохожих и по тому, что они часто его переспрашивали, можно было сделать вывод, что говорит он на иврите плохо, с сильным русским акцентом. Таких евреев в Израиле называют "русскими". И относятся к ним все остальные евреи почти так же, как к мусульманам. И никого в Израиле не удивляет, что зарплата у "русских", в среднем, в полтора раза меньше, чем у всех остальных.

То ли Соломон не очень понятно изъяснялся, то ли не мог понять то, что говорили ему прохожие, но он никак не мог разобраться, куда же нам всё-таки нужно ехать.

-- А вот, я сейчас у солдат спрошу! -- вдруг обрадованно сказал он, остановился у обочины, вылез из машины и направился к двум солдатам, которые охраняли небольшие ворота, перекрывавшие какой-то неприметный проулок. Солдаты отнеслись к Соломону с уважением, отвечали на его вопросы, несмотря на то, что он, очевидным образом, мешал им. К воротам время от времени подъезжали дорогие легковые автомобили. Я обратил внимание, что во всех этих машинах сидели коротко постриженные, аккуратно выбритые мужчины в штатском. Почти во всех этих машинах на вешалках над задним сиденьем висели еще какие-то костюмы. Почти все эти костюмы были в чехлах. Но не все. В некоторых автомобилях костюмы висели без чехлов, и хоть они и были задвинуты подальше вглубь автомобиля, всё равно видно было, что это военные мундиры. И поэтому каждый, кто имеет хоть какое-то отношение к военной службе, сразу догадался бы, что сидящий за рулем человек в штатском -- вовсе не штатский.

Постовые у некоторых из подъежавших проверяли документы, а некоторых пропускали без проверки, отдавая честь. Внешним видом постовые эти весьма отличались от тех разгильдяев, которых мы могли наблюдать на блокпостах Западного Берега и пляжах Мёртвого моря. Чем-то даже они напоминали мне наших солдат, дежуривших на проходной штаба воздушной армии, в которой я когда-то служил.

Стало очевидным, что за этими воротами находится армейский штаб достаточно высокого уровня или какая-нибудь другая засекреченная военная организация. Странно было, что на нас, иностранцев, сидящих в Соломоновом пепелаце поблизости от проходной, никто не обращает внимания. У нас такое невозможно. Помнится случай, когда были арестованы иностранцы, несколько раз объехавшие на своём автомобиле квартал, внутри которого находится несколько институтов Академии наук. И оказалось, что арестовали их не зря. У них в автомобиле была установлена аппаратура, регистрирующая электромагнитное излучение, исходящее от этих академических институтов.

А тут налицо абсолютное равнодушие к продолжительному присутствию возле военной организации автомобиля с иностранцами, которых привез сюда человек с сильным русским акцентом и, оставив их в автомобиле рядом с проходной, пошёл беседовать с часовыми.

Мне приходилось иметь дело с секретностью, и поэтому я прекрасно знаю, что в нашей стране такое возможно только в случае, если люди, сидящие в машине возле проходной, находятся под колпаком у спецслужб.


Однажды, во времена моей офицерской юности, в процессе широкомасштабных учений, я был прикомандирован к штабу армии в качестве начальника пункта фельдсвязи. Пункт фельдсвязи обеспечивает доставку документов высшего уровня секретности, которые запрещено пересылать любым другим способом, включая даже электронные средства связи, обеспечивающие кодирование информации. Это, конечно, не имеет никакого отношения к автоматизации, но в тот момент в распоряжении командующего не оказалось другого офицера, имеющего допуск к работе с документами нужного уровня секретности.

Штаб армии был, на время учений, расположен в лесу на территории одного из полигонов. Работы было много. Мои фельдъегери едва успевали доставлять документы -- на самолетах, вертолетах, автомобилях с красными флажками на капоте и вооруженным автоматчиком на заднем сиденье.

И вот, в один прекрасный момент, когда все фельдъегери были в разгоне, поступил приказ срочно доставить в Штаб руководства учениями пакет. Пришлось отправляться мне самому.

Когда я зашел за пакетом в КУНГ, где находилась в тот момент секретная часть штаба, оказалось, что пакет представляет собой длинный рулон. К моему удивлению, рулон этот не был даже опечатан. В ответ на мой вопрос, почему документ не опечатан, начальник секретной части заявил, что поскольку на рулоне отсутствует гриф секретности, то и опечатывать его не надо.

Я внимательно осмотрел рулон. Грифа на нем действительно не было.

Рулон этот был настолько длинным, что даже не помещался в штабном УАЗике. Мне пришлось открыть кузов сзади и всё время, пока мы ехали по лесной дороге к вертолетной площадке, удерживать рулон, стараясь, чтобы он не выпал и не задел где-нибудь на повороте за ветви деревьев.

Мне повезло. За мной прислали вертолёт командующего -- большой, с двумя рядами мягких кресел, в проходе между которыми как раз и поместился мой рулон.

Секретная часть, куда я должен был сдать документ, находилась в одноэтажном здании на углу аэродрома, неподалёку от которого приземлился вертолёт. Я аккуратно вытащил рулон из салона и, поскольку доставить его нужно было срочно, почти бегом, так быстро, как только позволяли его размеры, направился к этому зданию.

Крыльцо было изогнуто под прямым углом и для того, чтобы втащить рулон в дверь, мне пришлось зайти сбоку и перекинуть его через перила. На крыльце стоял какой-то лысый полковник и молча смотрел на мои ухищрения. Он мешал мне, но даже и не подумал подвинуться. Я всё-таки протиснулся в дверь, но, при этом задел его рулоном по лысине. Однако, в помещение секретной части лысый полковник вошел сразу же следом за мной. Там он предъявил мне удостоверение офицера особого отдела Генерального штаба.

Особые отделы в то время были во всех воинских частях и являлись армейскими подразделениями КГБ. Их сотрудники следили, кроме всего прочего, и за тем. чтобы офицеры свято блюлю военную и государственную тайну. А за нарушение режима секретности грозило очень строгое наказание, вплоть до тюремного заключения.

Первым делом он потребовал, чтобы я предъявил своё офицерское удостоверение и долго изучал его, медленно перелистывая страницы.

-- Почему пакет не опечатан? -- спросил он у меня, продолжая держать моё удостоверение в руках.

-- Потому что на нём грифа секретности нет, -- ответил я, -- посмотрите сами.

Он уверенным движением поднял рулон и немного развернул его. На внутренней стороне, в самом верху, жирным шрифтом было написано: "Совершенно секретно". Сначала я буквально оторопел. Потом посмотрел внимательнее. Но нет, всё было как полагается. Присутствовали и подпись начальника секретной части и соответствующая печать.

-- Но я ведь не должен был заглядывать внутрь рулона, -- начал оправдываться я, -- более того, я даже не имею на это права!

Однако этот лысый особист не хотел меня слушать. Он достал из внутреннего кармана записную книжку и начал меня допрашивать, делая при этом какие-то пометки. Он выведал у меня всю мою подноготную, достал до самых печенок. Надо отдать ему должное -- он умел допрашивать. Искусно вывел меня из равновесия, заставил волноваться, сбиваться и путаться. И это при том, что все экстрасенсы, с которыми, случайно или по необходимости, мне приходилось иметь дело, отмечали мою устойчивость к гипнотическому воздействию.

Как ни крути, выходило, что я, стремясь узнать военную тайну, сорвал печать с засекреченного документа и ознакомился с его содержанием.

Это сейчас всё произошедшее кажется несерьёзным, а тогда мне было не до шуток. То, в чем он обвинял меня, грозило трибуналом. Видно было, что полковник этот получал удовольствие даже от самого процесса допроса. Закончив, этот лысый аккуратно закрыл свою записную книжку, положил ее обратно во внутренний карман и приказал мне срочно вернуться и доложить обо всём начальнику особого отдела армии.

Когда я ехал с вертолётной площадки обратно в расположение штаба, то увидел на полянке, неподалеку от лесной дороги, начальника особого отдела армии, собирающего землянику. Его можно было безошибочно узнать издали. Это был, я думаю, единственный офицер во всей воздушной армии, который носил форму с красными просветами и фуражку с красным, пехотным, околышем. Поскольку особистам можно было носить форму любого рода войск, он выбрал ту, которая была ему роднее. Это сейчас красный цвет соответствует пехоте , а когда-то ...

Я остановил машину и, подойдя к особисту, начал:

-- Товарищ полковник! Разрешите доложить...

Он посмотрел на меня с улыбкой, и мне показалось, что он уже обо всём знает. Однако он сказал:

-- Ну-ну, докладывай. -- И терпеливо выслушал всё, что я хотел ему рассказать.

-- Ладно, не расстраивайся, всё будет нормально. -- добродушно сказал он мне, когда я завершил свой рассказ.

И действительно, всё было нормально. Больше мне об этой истории никто никогда не напоминал.


Как ни странно, Соломону удалось найти, всё-таки, место, откуда отправлялась экскурсия. Это была площадь возле городского железнодорожного вокзала. Соломон с видимым облегчением высадил нас там и, довольный, уехал.

Экскурсанты уже начали собираться. Отсюда отправлялось сразу несколько экскурсий. Сергей, экскурсовод предыдущей нашей экскурсии, тоже был там. Он узнал меня и, даже, почему-то, обрадовался нашей встрече. Однако, мне очень не понравилось то, как высокомерно он вел себя в иерусалимских магазине и ресторане, и я сделал вид, что его не узнал, чем, похоже, его обидел.

На сей раз экскурсоводом нашим была молодая женщина по имени Марина. Она пересчитала нас, сверилась со списком, и мы тронулись в путь. Автобус наш, после того, как мы выехали за пределы Тель-Авива, первым делом подъехал к большому загородному ресторану. Многим пришлось вставать рано, чтобы вовремя добраться до Тель-Авива, и они успели проголодаться. Прием пищи проходил организованно, чувствовалось, что контакт у Марины с рестораторами налажен. Однако она, в отличие от Сергея, старалась вести себя так, чтобы это не бросалось в глаза окружающим.

Двинулись дальше. День выдался пасмурный, нежаркий. На сытый желудок хорошо дремалось. Так хорошо, что я даже не заметил пасущихся недалеко от дороги коров. Хоть я их и не видел, но со слов тех, кто видел, знаю, что в Израиле коровы совсем не такие, как у нас. Они низкие,белые, квадратные. Похожи, говорят, на вымя с рогами. Марина рассказывала по дороге что-то интересное, но я, по своей плохой привычке, быстро забыл всё, что она рассказывала. Помню только, что она пообещала нам посещение того места на реке Иордан, где был крещён Иисус Христос. И сказала, что те, кто пожелает, может совершить в этом месте крещение, но для этого надо будет обязательно приобрести специальную крестильную рубаху, потому что в трусах туда не пускают.

В Назарете, прежде чем пойти в магазин, мы посетили христианский храм. Хозяевами храма были монахи-францисканцы. Внутрь храма они нас не пустили, поэтому Марина долго водила нашу группу по двору этого храма и опять рассказывала что-то интересное.

От храма до магазина -- этой, похоже, неотъемлемой составляющей каждой экскурсии для гостей из бывшего СССР -- было недалеко и мы прошли этот отрезок пешком. В основном, ассортимент товаров был здесь тем же, что и в иерусалимском магазине. И цены, так же как и там, были в шекелях, а нас убеждали, что это в долларах. Здесь нас тоже уверяли, что продают нам товар за полцены, а на деле выходило, что в два раза дороже Но, кроме всего, что лежало на прилавках там, здесь был еще и большой выбор крестильных рубах. И все мы, помня слова Марины-экскурсовода о том, что нас отвезут, во время этой экскурсии, к месту крещения Иисуса, бросились покупать себе эти рубахи. Но, покупая крестильные рубахи, мы не знали ещё, что рубахи эти -- с сюрпризом.

Марина убеждала нас покупать крестильные рубахи, рассказывала о чудесных свойствах, которые обретет такая рубаха после того, как мы, облачившись в нее, погрузимся в волшебные воды реки Иордан -- там, где крестил Иисуса святой Иоанн Креститель. Она была весьма убедительна, и мы ей поверили.

После магазина, обзаведясь рубахами, поехали креститься на реку Иордан. Крестильная выглядела весьма цивилизованно. Большое одноэтажное здание современной архитектуры, просторная автостоянка, ресторан, комфортный душевой павильон и купальня. Однако ничего похожего на христианский храм или хотя бы часовню, которые естественно выглядели бы в таком месте, не было.

Переодеться в крестильную рубаху для того, чтобы войти в купальню, сооруженную тут же, на берегу реки Иордан, можно было только в душевом павильоне. Билеты для посещения этого павильона были на удивление дорогими, но не было никакой другой возможности совершить омовение в святых водах. Обслуживающий персонал строго следил за соблюдением порядка. Двое мальчишек, лет 12-14, которые попытались переодеться, спрятавшись за углом здания, были с позором выдворены за пределы огороженной высоким металлическим забором территории.

Приняв душ и переодевшись, я спустился по бетонным ступенькам к реке. Течение было довольно-таки быстрым, но с ног не сбивало. Река оказалась прохладной, однако не холодной, мутной, почти совсем не прозрачной. И это было очень кстати, потому что рубаха, едва только я вошел в воду, стала подниматься кверху. Вода совсем не была солёной, но, тем не менее, была на удивление плотной, выталкивала вверх, не давая окунуться в нее с головой. Чтобы погрузиться, необходимо было сделать гребок руками снизу вверх, однако при этом рубаха опять же поднималась кверху. Я, кое-как ,сумел, наконец, погрузиться с головой и направился к ведущим из воды ступеням. И вдруг увидел. что рубаха на выходящей из реки впереди меня женщине стала прозрачной, облепила ее фигуру. Она шла как будто голая.

Перевел взгляд на другую выходящую из реки женщину -- с ней происходило то же самое. Я осмотрелся -- моя рубаха тоже прилипла к телу и стала прозрачной. Я, сконфузившись, быстро обдернул её, чтобы не так сильно прилипала к телу, и поспешил в душевую.

Лишь значительно позже, уже вернувшись из Израиля домой, мы узнали, что Иисус крестился, на самом деле, совсем в другом месте. Нам осталось утешаться тем, что река была всё-таки той же самой. Это был Иордан.

После омовения в священной реке наш автобус направился к озеру Кинерет. Марина объяснила нам, что в том месте, где апостол Петр, который, как известно, был рыбаком, ловил свою рыбу, которая и сейчас водится в озере Кинерет, и называется она Рыбой Святого Петра, сейчас стоит ресторан, в котором нас накормят этой знаменитой рыбой. А также будут предлагаться разнообразные салаты, которые, сколько бы мы их ни съели, обойдутся нам всего лишь в тридцать пять шекелей.

Ресторан нам понравился. Чистенький туалет, обходительный персонал, просторный зал, белые скатерти, прилавок с набором салатов, которые мы сами накладывали себе в тарелки. Однако второе блюдо было только одно. Это блюдо называлось "рыба". Первых блюд не было совсем.

В ожидании второго мы начали есть салаты. Они оказались непривычно острыми. Тем временем официанты начали уже разносить свою рыбу. Жена приглядевшись к тому, что лежало на тарелках, сказала мне:

-- Ты знаешь, что-то совсем неаппетитно выглядит эта Рыба Святого Петра. Да она у них и на себя-то непохожа. Я видела как-то ее в интернете.

-- Ладно, -- сказал я, -- сделаю вид, что пошёл в туалет, а сам пройду рядом со столами и попытаюсь разглядеть, как следует, эту рыбу.

-- Иди, -- посоветовала она, -- постарайся пройти ближе к тому краю, с которого официанты начали её разносить.

К ресторану, один за другим, подошли еще два автобуса и зал начал наполняться людьми. Я подождал, пока поток вновь прибывших стал иссякать, и двинулся к выходу предписанным маршрутом. Знаменитая рыба и в самом деле выглядела неказисто.

Зайдя в туалет, был потрясён произошедшей там метаморфозой. В помещении стоял неприятный резкий запах, унитазы были запачканы фекалиями, кругом валялись грязные обрывки бумаги. Захотелось помыть руки, но воды в кранах уже не было. Вода в Израиле стоит достаточно дорого, её экономят, и поэтому, видимо, когда прибыло сразу несколько автобусов с экскурсантами, эта экономия полезла наружу обилием грязи.

Вернувшись из своего разведывательного рейда, я сказал жене, что рыбу брать не стоит. Когда мы сообщили об этом своём решении подошедшему к нам официанту-палестинцу, который, как и остальные официанты в этом ресторане, знал по-русски только три слова -- "салат", "рыба" и "да", тот посмотрел на нас свысока и с нескрываемым презрением бросил на стол немного денег, что должно было означать сдачу.

Я, рассердившись на него за такое поведение, решил потребовать, чтобы он вернул мне сдачу полностью. Указал ему на брошенные им на стол деньги, потом на тарелку с салатом и, глядя ему в глаза, твёрдо сказал:

-- Тирти файф!

Он разозлился и, не скрывая этой злости, добавил немного денег. Мы не стали ещё раз пересчитывать сдачу.


Обратно в Тель-Авив мы вернулись уже затемно. Марина вышла где-то посередине пути -- ей нужно было возвращаться в поселение на Западном берегу, где она жила постоянно. А нам предстояло еще добираться от Тель-Авива до городка посреди холмов Западного Берега, где должен был встретить нас на своём автомобиле Соломон. Водитель нашего автобуса наотрез отказался подвезти нас по дороге в такое место, откуда нам добираться было бы удобнее. Он тоже был выходцем из нашего бывшего СССР, причём относился к той части этих выходцев, довольно многочисленной, кстати, которая культивирует в своей душе злобу по отношению к бывшим согражданам, словно считая их виноватыми в том, что не всё удалось в жизни.

Таким образом, нам пришлось ехать до конца маршрута, который находился там же, где и начинался утром -- на площади около железнодорожного вокзала. Там, осмотревшись, мы направились к находящейся неподалёку остановке городского автобуса. Там уже находилась одна из экскурсанток нашей группы. Мы попытались узнать у неё, как нам добраться до городского автовокзала. Однако, она не могла нам помочь, поскольку ничего не знала сама.

Неподалёку от остановки стоял автобус, в кабине которого водитель готовился к отправлению в рейс.

-- Знаете что, -- предложила наша собеседница, -- иврита я, конечно, не знаю, но неплохо владею английским. Давайте я у этого водителя по-английски спрошу, как вам проехать, он ответит мне тоже на английском языке, а я вам потом переведу его ответ на русский.

Так и поступили. Водитель долго пытался понять, чего же от него хотят. Потом, наконец, понял и на чистом русском языке сказал:

-- Садитесь в мой автобус. Он, конечно, идет медленно и будет много раз поворачивать в разные стороны, но в конце концов привезёт вас к городскому автовокзалу. А иначе не доберётесь. Вы же совсем ничего не понимаете...

И действительно ехали долго, более сорока минут, много раз куда-то поворачивали, иногда начинало казаться, что вообще ездим по кругу. Но всё-таки, в конце концов, приехали к городскому автовокзалу. Прямо ко входу.

Мы успели только к последнему рейсу в нужную сторону. На перроне народу почти не было. Услышав, что мы разговариваем по-русски, и угадав в нас туристов, к нам подошла невысокая стройная женщина, тоже ожидающая автобус. Разговорились. Она рассказала, что приехала в Израиль несколько лет назад, из Казахстана. Следом за ней переехали сюда и её родители. По образованию учительница, но в Израиле работу ей найти невозможно, приходится подрабатывать сиделкой - присматривать за престарелой женщиной. Ездит каждый день в Тель-Авив и обратно. Очень хотела бы уехать отсюда, но не может оставить стариков - родителей.

Чувствовалось, что ей плохо в Израиле, что она одинока и несчастлива. Было жалко ее, но слов для утешения не было.

Автобус отправился полупустым. Еще пока ехали по Тель-Авиву, автобус останавливался на всех остановках городского транспорта, пассажиры входили и выходили. Но, выехав на шоссе, машина стала набирать скорость. Водитель -- крупный, стриженый наголо, мужчина лет сорока -- был, похоже, гонщиком в прошлом. Особенно заметно это стало позже, когда мы свернули с широкого, прямого шоссе на дорогу, петляющую среди холмов. Водитель не только не сбросил скорость, а даже увеличил её. И лихо рулил только одной рукой, а во второй держал большое яблоко, которое интенсивно грыз. При этом он громко обсуждал что-то, часто оборачиваясь, со своим знакомым, сидящим позади него на пассажирском сиденье. Иной раз, на крутых поворотах, у нас прямо-таки перехватывало дух.

Но нам всё же удалось благополучно добраться до конца маршрута. Вновь набирая скорость, автобус скрылся за поворотом, а мы остались ждать Соломона, который, почему-то задерживался. По дороге мы позвонили ему по старенькому "пелефону", как в Израиле называют мобильники. Когда ехали в Израиль, собирались купить сим-карту, но оказалось, что пелефоны работают по другому стандарту и сим-карт не имеют. Соломон выручил нас в этой ситуации, выделив в наше распоряжение один из своих старых пелефонов.

Улицы были пустынны, света в окнах не было. Неподалёку находился блокпост, перекрывающий въезд в городок. Солдаты несколько раз лениво обернулись в нашу сторону и потом потеряли к нам всякий интерес. Только тут мы обнаружили, что, уезжая утром на экскурсию, забыли взять с собой паспорта.

Однако, всё обошлось. Появился Соломон на своём "пепелаце" и забрал нас.

-- Что-то вы сегодня добрались быстрей, чем обычно, -- сказал он, -- дороги, наверное, пустые?

-- Да, -- ответил я ему, усмехнувшись, -- и водитель опытный попался. Очень быстро ехал.


9.


Приехали в праздники. - Соломону надо работать. - Ещё раз в Герцлию. - Религиозность. - Что-то знакомое. - Меры предосторожности. - Разучились говорить по-русски. - Израильское ГАИ. - Небо, солнце, рыбки. - Какой станет Лия? - Не люблю заграницу. - Угощение на обратном пути. - Стоило ли уезжать? - "Хороший парень, хоть и еврей". - Велено было дружить. - "Боцман" из Тбилиси. - Степан Айрапетович. - Жалко, что не всё съел. - Надо мыть руки. - Одни в чужой стране. - Вооруженные солдаты. - Пришел автобус. - Толкнуть женщину. - Мест не хватило. - Водитель с пистолетом. Секретная служба. - Нормально доехали. - Наши русские парни. - "Вэрэ такси намба фор?" - Доехать до "ям". - Пешком по Тель-авиву. - "О-о Гад!"


Когда мы прилетели в Израиль, здесь была как раз полоса праздников -- праздники следовали буквально один за другим. Но и праздники тоже имеют свойство иногда кончаться. Соломону надо было работать. Он не мог позволить себе отказываться от заказов -- это было чревато для него потерей клиентов, а такая потеря в буржуазном обществе невосполнима.

Соломон был деликатен и старался обходить эту проблему молчанием. Но мы, тем не менее, оказались в курсе дела. Разобраться в ситуации, со свойственной ей беспардонностью, помогла нам Цилина. Мы, правда, сами уже всё поняли и вовсе не собирались мешать Соломону в делах, но она всё-таки успела нам несколько раз не очень прозрачно намекнуть. Типа "пора и честь знать", "Соломону надо не гулять, а деньги зарабатывать", "мы и так не очень-то богато живём".

Но прежде, чем отпустить нас в "свободное плавание", Соломон решил свозить нас ещё разок в Герцлию, пляжи которой считаются лучшими на средиземноморском побережье Израиля. Вместе с нами поехали Валера и внучка Соломона, Лия, худенькая быстроглазая девочка, с длинными, вьющимися волосами, похожая на на своего отца, выходца из Турции. Дочь Соломона, вместе со своей семьёй, живет в расположенном на соседнем холме так называемом нерелигиозном поселении. Уровень религиозности населенного пункта в Израиле определяется, в основном, тем, насколько строгими являются требования к его жителям в части соблюдения ритуалов и религиозных праздников. Но это вовсе не значит, что обитатели нерелигиозных поселений могут совсем не отмечать иудейских праздников. Иудаизм -- государственная религия Израиля, и поэтому все религиозные праздники являются одновременно и государственными.

Согласитесь -- в этом есть что-то знакомое. Удивительно знакомое. Еще совсем недавно всеобщей религией граждан СССР был марксизм-ленинизм, и все коммунистические праздники являлись государственными. В те времена мы, точно так же, как иудеи обязаны соблюдать свои праздники и выполнять свои ритуалы, обязаны были строго выполнять марксистко-ленинские ритуалы, ходить на демонстрации, послушно ликовать напоказ, носить плакаты, транспаранты и выкрикивать лозунги.

Мы выехали часов в восемь утра, пока еще не начало припекать субтропическое солнце и ветерок холмов Западного Берега не растерял накопленной за ночь свежести. Соломон, не отрывая взгляда от дороги, получал по мобильному телефону очередное ценное напутственное указание из череды указаний , имеющей пределом своим некое такое указание, которое будет удостоено, наконец, титула Чрезвычайно Ценного Указания.

Как только дорога спустилась с холма, Соломон попросил нас закрыть окна. Мы обратили внимание на то, что и сам он, и севший на переднее сидение рядом с ним, Валера, приподняли края своих рубах так, чтобы можно было быстро выхватить пистолет, висящий на поясе у каждого из них. Оказывается, их перед выездом предупредили, что на этой дороге мусульмане недавно совершили нападение на один из проезжающих автомобилей. Поэтому потребовалось принять дополнительные меры предосторожности. Несмотря на то, что свои атаки на Западном Берегу палестинцы, как правило, осуществляют без использования огнестрельного оружия, праща, которой все они искусно владеют, смертельно опасна в их руках.

Лия, внучка Соломона -- типичное дитя алии, массового переселения евреев в Израиль. Её мать, отпрыск выходцев из СССР, не только на иврите плохо говорит, но и по-русски говорит с сильным, приобретенным уже здесь, в Израиле, акцентом. А сама Лия уже совсем не умеет говорить по-русски, хоть и понимает русскую речь. Они с моей женой удивительно быстро нашли общий язык и стороннего наблюдателя могло создаться впечатление, что жена прекрасно понимает то, что говорит ей эта девочка, совсем не говорящая по-русски. И они оживлённо болтали о чем-то, сидя в глубине автомобиля, там, где опасность была поменьше.

Благополучно преодолев "Освобождённые территории", как называют иногда израильтяне территорию Западного Берега, мы облегченно вздохнули. Девочка стала засыпать. Валера предложил моей жене сесть на переднее сиденье, а сам перебрался назад. Соломон немного расслабился и прибавил скорость. Однако терять бдительность ему не следовало. Включив свою сирену, нас догнала и остановила машина дорожной полиции. Я обратил внимание на то, что Соломон не вылез из машины, как это делают обычно наши водители. И подошёл полицейский к машине со стороны обочины. Подошёл и постучал в окно правой передней двери. Жена, сидевшая на правом переднем сиденье, послушно открыла дверь. Однако, поскольку Соломон, по старой советской привычке, остановился вплотную к обочине, открыла она ее неудачно, толкнув при этом полицейского. Тот качнулся назад, наткнулся на турникетную загородку и едва не свалился в кювет. Настроение его заметно испортилось.

Я, поскольку они, естественно, разговаривали на иврите, ни слова из их разговора не понял. Лишь потом, когда полицейский (так и хочется назвать его "гаишником"), забрав у Соломона документы, удалился в свой автомобиль, где, не вмешиваясь в происходящее, сидел его напарник, Валера с Соломоном объяснили мне ситуацию.

Оказывается, нарушение правил дорожного движения, которое совершил Соломон, состояло в том, что он ехал в левом ряду со скоростью, меньшей, чем та, с которой ехали автомобили в правом ряду. Соломон оправдывался, говорил, что нарушил случайно, и больше никогда не позволит себе ничего подобного. Полицейский же, в свою очередь, сказал, что пойдет в машину и проверит всё через компьютер. И, если Соломон действительно не является злостным нарушителем, то он отпустит его без штрафа.

Он удалился в свою машину, долго копался там с ноутбуком. Потом взял лист бумаги, ручку и что-то не спеша старательно писал. Я обратил внимание на то, что внешность его была совсем не заморской, и если выпустить его на наши дороги, то, скорее всего, никто даже не заподозрил бы в нем иностранца. Но, тем не менее, избежать разоблачения ему всё же не удалось бы. Разве найдется среди наших гаишников такой, который будет подходить к остановленной им машине не со стороны дороги, а по обочине, не будет заставлять водителя выходить из машины на проезжую часть и принуждатьть его садиться в служебную машину ДПС для "составления протокола"?

Вернувшись, полицейский что-то сказал Соломону и вернул ему документы. Затем вручил еще какой-то заполненный лист бумаги. Соломон, потупившись, молчал. Валера нервничал, пытался спорить, но Соломон не поддержал его в этом, а мы не могли ничем помочь, поскольку не понимали ни одного слова. Полицейский же просто не обратил на Валеру никакого внимания.

Когда полицейский усевшись, наконец, за руль своей машины, нажал на газ и скрылся за поворотом, выяснилось, что штраф он Соломону всё-таки выписал. Валера прямо-таки кипел от негодования, но Соломон успокоил его , сказав, что ничего страшного, заплатит он этот штраф и всё забудет

Больше правил движения Соломон в этот день не нарушал, и мы без приключений добрались до Герцлии.

Нас опять ждал чудесный день на Средиземноморском побережье, с высоким синим небом, чистой прозрачной водой, стайками рыб на фоне песчаного желтого дна, красивыми бухточками, защищёнными массивными угловатыми волноломами от натиска морской стихии.

Лия так искренне восхищалась морем, рыбками, прибоем, что становилось ясно,-- этой девочке не часто приходится бывать на побережье. Весь день мы с женой посвятили ей. Она была в восторге, а мне почему-то было её жалко. Наверное потому, что, глядя на неё, я поневоле вспоминал Катю, -- дочку наших бывших минских знакомых, которые увезли ее, в поисках лучшей жизни, в Израиль. Когда Катя подросла, она превратилась в необщительную, даже замкнутую, некрасивую девушку. Она была нездорова и непривлекательна,

Какой станет Лия потом, когда вырастет? Превратится ли она в одну из этих еврейских женщин, типичных жительниц холмов, невзрачных и скучных, лишённых даже намёка на то, что называют в наше время сексуальностью. Или, всё-таки, не погаснет в её душе искра, наличие которой отличает девушек, прибывших сюда из стран бывшего СССР? Из этой-то искры и разгорается пламя сексуальной привлекательности, которое ласково обжигает истосковавшуюся по любви мужскую душу. Пусть даже это душа иудея.

Однако в израильских средствах массовой информации всё чаще обсуждается ситуация, складывающаяся в молодёжной среде. Девушки из бывшего СССР, особенно те из них, кто жил ранее в мусульманских республиках, с детства привыкли к товарищескому, -- и даже дружескому, -- общению с мусульманскими юношами. Приехав в Израиль, они далеко не сразу начинают понимать, что здесь такое недопустимо. Иудейские юноши, которые и без того не слишком-то склонны к любовным утехам с "русскими", начинают смотреть на них с презрением, и тем самым подталкивают этих девушек в ласковые объятия молодых мусульман, умеющих завлечь их в любовные сети.

Вспоминается, как однажды, в альплагере, мы, вернувшись с восхождения, стали невольными свидетелями того, как Ахмат, парень из близлежащего высокогорного селения, который подрабатывал в столовой нашего альплагеря грузчиком, обольщал вечером, в кустах за нашей стационарной палаткой, молодую альпинисточку. Очевидно, пока мы были на восхождении, он облюбовал это место для своих любовных утех.

Из-за палатки сначала послышался шорох, потом началась какая-то возня, пыхтение и сдавленный голос Ахмата спросил:

-- Моя лапотшка, ты меня уже хотшеш?

Потом опять возня, опять пыхтение и снова тот же вопрос:

-- Моя лапотшка, ты меня уже хотшеш?

И так раз за разом, снова и снова. Наконец, терпение мое кончилось, и я, когда Ахмат в очередной раз задал свой вопрос, громко сказал:

-- Да хочет она, хочет! Сказать только стесняется.

Слышимость была прекрасной, ведь меня отделяла от них всего лишь матерчатая стенка палатки. Девица от неожиданности пискнула, Ахмат фыркнул, и они ломанулись, почти бегом, через кусты, подальше от нашей палатки.

-- Ты извини, Ахмат, что я помешал, но спать очень хотелось. Мы ведь с восхождения только что вернулись... -- сказал я ему, встретив утром около столовой.

Он, слегка смутившись, отвел в сторону глаза и ответил:

-- Не знал, просто, что вы вернулись уже.

Он не держал на меня обиды за эту, может быть и неудачную, но все-таки вынужденную шутку.


Может быть, судьба Лии всё-таки сложится счастливо. Надеюсь, что моё сочувствие к ней окажется напрасным. Оно и возникло, скорее всего, лишь оттого, что сам я не способен и двух недель находиться за границей, пусть даже эта заграница -- всего лишь Прибалтика. Помню, когда, еще без оформления визы, ездил, в начале 90-х годов, в командировку в Министерство промышленности Латвии, то уже через несколько дней пребывания в Риге почувствовал глухое раздражение. Начинало раздражать то, что многие латыши, превратившись в начальников, стали делать вид, будто ничего не понимают по-русски. А русскоязычные специалисты, с которыми и приходилось, в основном, разговаривать, потому что именно они являлись настоящими специалистами, разговаривая с нами по-русски, испуганно посматривали по сторонам и клали на стол, на самое видное место, латышско-русский разговорник.

На обратном пути Соломон свернул с шоссе, въехал в небольшой, тысяч на 20 жителей, городок и остановился неподалёку от ресторанчика, расположенного в центре.

-- Сейчас я угощу вас таким блюдом, какого вы никогда в жизни не пробовали, -- сказал он нам.

-- Что за блюдо такое? -- поинтересовался я.

-- Сейчас увидите, --хитро улыбнулся в ответ Соломон. Видно было, что он получал самое настоящее удовольствие от того, что имел возможность угостить нас.

Он отправился в ресторанчик делать заказ, а мы пошли катать Лию на детских автоматических игрушках. Это были хорошо знакомые всем нам лошадки, верблюды и другие зверушки, которые, если в прорезь на их мордочке бросить монетку, несколько минут трясут и покачивают своего юного седока.

Наконец, Соломон позвал нас к столу. Не знаю, удалось ли мне скрыть разочарование. Ведь человек от всей души стремился угостить нас удивительным, очень вкусным блюдом. И никак не хотелось, чтобы он догадался, что блюдо это, оказавшееся столь безжалостно раскритикованной нашими журналистами и санитарными врачами шаурмой, продаётся у нас во множестве ларьков и отнюдь не является предметом нашего вожделения.

И Лия, и Соломон, и Валера ели эту шаурму с удовольствием. Мы делали вид, что и нам она очень нравится. Но, как мне показалось, обмануть Соломона нам не удалось.

В поселение на холме мы вернулись уже в сумерках. Я задержался возле машины, чтобы помочь Соломону выгрузить вещи и отнести их в дом. Мы остались вдвоем и я решил задать, наконец, ему тот вопрос, который мучил меня всё это время.

-- Послушай, Соломон, -- сказал я, -- вот сейчас, по прошествии времени, как ты считаешь, правильно ли ты поступил, уехав сюда? Ведь ты был неплохо "упакован", у тебя была престижная, хорошо оплачиваемая работа. У тебя, наконец, была даже собственная "Волга", а это в те времена было очень даже "круто".

-- Ты знаешь, -- ответил он мне, помолчав немного, -- однажды я случайно услышал, как один из моих хороших знакомых, говоря обо мне, сказал: "Хороший парень, хоть и еврей". И вопрос об отъезде был решён для меня раз и навсегда.

Я сделал вид, что понял его, а про себя подумал, что нечто подобное могли услышать о себе почти все евреи в России. В том числе и те, которые впоследствии достигли невиданных высот в науке, бизнесе, медицине и искусстве. И кому было бы лучше оттого, что они, обидевшись на кого-нибудь, тоже собрались бы и уехали жить в удалённое поселение на холме?

Ведь даже в советские времена, когда всем национальностям в СССР приказано было крепко дружить, не всё было гладко у нас в этом вопросе.

Помню, однажды, во время водного похода по Нарочанской группе озёр, неподалёку от нашей стоянки расположилась на днёвку другая туристская группа, шедшая встречным маршрутом. Я пошел к ним, чтобы поприветствовать и узнать обстановку на маршруте.

Удивил порядок, который царил на стоянке. Несмотря на то, что группа пришла недавно, всё было прибрано, палатки стояли ровненько, амуниция была аккуратно сложена.

-- Обратил внимание? -- спросил у меня Сергей, инструктор группы. -- Боцман у меня в этой группе -- лучше не бывает.

-- Группа наша, местная?

-- В том-то и дело, что группа всесоюзная, из Грузии. А боцман -- так даже из Тбилиси.

-- Тяжелый случай. Кавказские люди, при всех их достоинствах, для водного похода абсолютно не годятся. Ты же знаешь -- их практически невозможно обучить гребле.

-- Согласен. Но вот на сей раз всё наоборот.

-- У меня тоже группа всесоюзная. Сформирована в Москве. Но, тем не менее, и в этой группе есть человек из Грузии, из Тбилиси.

-- Слышишь, Варлам, -- крикнул он широкоплечему парню кавказской внешности, занятому чем-то на дальнем краю поляны-- у соседей в группе земляк твой есть, из Тбилиси.

-- О, -- обрадовался тот, --как хорошо! А где его найти?

-- Пойдём со мной, -- сказал я ему, -- я сейчас как раз туда иду.

Когда мы, пройдя тропой вдоль берега озера, вышли на поляну, где расположилась наша группа, Гурген -- так звали моего тбилисца, посреди поляны возился с костром.

-- Повезло тебе, -- сказал я Варламу, -- даже искать не надо. Вот он земляк твой, возле костра.

Варлам молча повернулся и пошел в обратную сторону.

-- Куда ты? -- спросил я, ничего не понимая.

Тот даже не обернулся.

Мне объяснили, что Гурген, хоть и жил в Тбилиси, вовсе не был грузином. Он был армянином по национальности,.

Это был не первый случай, когда я столкнулся с межнациональной рознью грузин и армян.


В бытность мою лейтенантом авиации, жил по соседству со мной лётчик, полковник Степан Айрапетович Сукосьян со своей женой. Он был в то время начальником отдела безопасности полетов в штабе воздушной армии. Работа у него была -- совсем не сахар. Ему приходилось вылетать на место летного происшествия каждый раз, когда что-то случалось, проводить расследование. Помню, что особенно часто разбивались вертолёты. Разбивались они, обычно, оттого, что у них заклинивало винт. В таком случае вертолёт просто падает вертикально вниз, и у лётчиков нет ни малейшего шанса спастись.

Несмотря на это, Степан Айрапетович оставался приветливым человеком, умным и приятным собеседником. Невозможно было не улыбнуться, когда ты видел, что навстречу тебе с доброй улыбкой идет этот маленький носатый толстячок-полковник в огромной папахе и в шинели до пят.

Я обожал ходить к нему в гости. Его жена, русская по национальности, за годы скитаний по гарнизонам и аэродромам огромной страны в совершенстве освоила тонкости кулинарии. А блюда кавказской кухни она умела готовить так, что даже привычная к кулинарным изыскам ереванская родня Степана Айрапетовича приходила от них в восторг. Когда я впервые побывал у них в гостях, то был просто потрясен тем, как вкусно всё было приготовлено. Угощение было обильным, и я не смог съесть всего, чем меня потчевали. А потом проснулся среди ночи с чувством горького сожаления о том, что не смог всё доесть и столько вкусной еды оставил в тарелке.

А еще Степан Айрапетович всегда угощал гостей чудесным коньяком. Брат регулярно присылал ему посылки с армянским коньяком ереванского разлива. За всю жизнь мне никогда больше не довелось даже попробовать ничего подобного.

В связи со всем этим ярко отпечаталось в памяти то, как полковник Сукосьян отмечал свой уход на пенсию. Столы в ресторане ломились от кавказских блюд. Коньяк был только армянский ереванского, естественно, разлива.

Уже начали собираться гости. И вдруг Степан Айрапетович спохватился. Он попросил одного из прапорщиков быстренько сбегать в магазин и купить грузинского коньяка. Лучшего, который там был. Не менее пяти звёздочек. Но чтобы обязательно грузинского.

Потом он встал с откупоренной бутылкой этого коньяка в дверях и каждому кто пытался пройти к столу, говорил:

-- Подожди, дорогой, не спеши. Сначала руки помой! -- И наливал тому в ладони грузинский коньяк.

Если учесть, что многие исследователи весьма доказательно считают грузин семитами, можно сказать, что полковник Сукосьян совершил тогда акт антисемитизма.


На следующий день мы с женой решили совершить самостоятельный выезд в Тель-Авив. Поскольку это был для нас первый самостоятельный выезд, Валера вызвался проводить нас. Тем более, что ему всё равно надо было съездить к сыну и внукам в Ашдод.

Соломон довёз нас до соседнего городка, откуда можно было без пересадок доехать до Тель-Авива, развернулся и и уехал по своим делам.

Автобуса до Тель-Авива долго не было. Валера начал волноваться, сказал, что его ждут и он должен уже спешить. Потом, несмотря на то, что обещал проводить нас до Тель-Авива, сел в какую-то маршрутку и уехал. Мы остались одни на автобусной остановке посреди чужой страны, языка которой совсем не знали.

Народу на остановке собиралось всё больше. Среди ожидающих автобуса было большое количество солдат, которые возвращались к месту службы с побывки. Все они были вооружены американскими автоматическими винтовками М-16 разных модификаций и разных размеров. Винтовки свои они носили как попало -- у некоторых солдат они висели на плече, у некоторых болтались на животе, другие небрежно таскали оружие за ремень. Солдаты, буквально задевая людей своими винтовками, слонялись, в ожидании автобуса, по остановке, один из них, коротая время, флиртовал с ждущей автобуса девушкой.

Я попытался представить себе, что будет твориться на наших улицах, если выпустить туда солдат с автоматами, и понял, что представить себе такого не смогу. Наши солдаты, если они едут куда-то с оружием, перемещаются группой, ходят строем, а оружие носят в разобранном виде, сложив его в чехлы.

Но вот, наконец, подошел автобус. Солдаты, отталкивая друг друга и расталкивая пассажиров кинулись на посадку.

Для нашего бывшего эсэсэра такое совершенно неприемлемо. Понятия воинской чести не позволят нашему солдату толкнуть женщину. Более того, он пропустит ее вперед и вдобавок поможет ей войти в автобус.

А тут солдаты ломились в автобусные двери, расталкивая окружающих локтями. Тот, что только что любезничал с девушкой, моментально забыл о ней и тоже стал протискиваться в автобус. И делал это он так рьяно, что девушка, пытавшаяся сначала протиснуться следом за ним, оставила эти свои попытки и испуганно отошла в сторону.

Однако, когда все солдаты забрались, наконец, в автобус, оказалось, что сидячих мест для них всё равно не хватило. Несколько человек разместилось на ступеньках возле средних дверей автобуса, зажав свои винтовки между ног. И тут наступил черед водителя автобуса. Он не стал закрывать дверей автобуса, вышел из кабины и стал кричать на сидевших в проходе солдат. Как я понял, он требовал, чтобы те, кто сидит в проходе, вышли из автобуса. Те, в ответ, тоже стали что-то кричать.

Страсти накалялись. Даже не зная языка, можно было понять, что водитель отказывался ехать до тех пор, пока они не выйдут, а они отказывались выходить. Водитель кричал всё громче, солдаты тоже перешли на повышенный тон. Поскольку у солдат были винтовки, а водитель, как и все водители на маршрутах, проходящих по территории Западного берега, был вооружен пистолетом, спор становился опасным.

И тут в кармане водителя неожиданно зазвонил пелефон. Разговор длился недолго. Водитель прекратил спорить, молча уселся в кабину, двери закрылись и автобус уехал.

Я незаметно осмотрел людей, находящихся на остановке. Очевидно, кто-то из них либо остановил конфликт, либо подал сигнал другому, кто его и остановил. А может, этот человек находился в автобусе.

Позже мне объяснили, что в Израиле многие военнослужащие засекречены. Они никогда и нигде вне территории своей воинской части не появляются в военной форме. И никто даже не догадывается, кто они на самом деле. Таковыми являются, например, лётчики и офицеры спецназа.


Следующего автобуса ждать пришлось недолго. Свободных мест в нем было много. Хоть мы и не знали, сколько стоит билет, но решили этот вопрос просто. Сказали водителю: "Тель-Авив" и дали деньги. Он выдал нам билеты и отсчитал сдачу. Так мы отправились в нашу первую самостоятельную поездку по Израилю.

Израиль -- маленькая страна. И мы довольно скоро доехали до Тель-Авива. Зато по городу ездили долго, останавливаясь на каждой попадающейся на нашем пути остановке общественного транспорта. Наконец, остановились у перрона центрального автовокзала. Несколько строгих полицейских, мужчин и женщин, прежде, чем впустить приехавших в здание автовокзала, старательно проверяли магнитными рамками содержимое их сумок. У нас не было с собой сумок, только полиэтиленовые пакеты, однако и они были тщательно проверены.

Теперь нам нужно было добраться до набережной. Первое, что нужно было сделать, это найти кого-нибудь, кто смог бы на русском языке объяснить нам дорогу. Поднявшись на торговый ярус мы начали последовательно обходить находящиеся там многочисленные магазины и магазинчики в поисках подходящего человека. И вот, наконец, когда мы, войдя в очередной магазин, сказали: "Добрый день!", белый и пушистый, словно одуванчик, старичок-еврей, стоявший за прилавком, на чистом русском языке ответил нам: "Здравствуйте! Чем могу быть полезен?"

Он подробно объяснил нам, как пройти на тот перрон, откуда отправляются маршрутные такси. Это мы поняли. А потом он стал объяснять, как найти там то место, откуда отправляются маршрутки в сторону моря. И тут уже понять что-нибудь нам никак не удавалось. Тогда старичок-одуванчик решил пойти другим путём.

-- Ладно, не мучайтесь, -- сказал он нам, -- просто выйдите на перрон. Там работают грузчиками наши русские парни, -- тут мы не смогли не улыбнуться, но он не обратил на это никакого внимания. -- Спросите у них, где производится посадка на такси номер четыре. Оно и довезет вас до моря.

Поблагодарив его, мы спустились на эскалаторе и вышли на перрон. Грузчиков там было довольно-таки много, но все попытки заговорить с ними по-русски заканчивались ничем. Пройдя весь перрон дважды, и ничего не добившись, мы поняли, что нужно идти другим путем.

Собрав воедино всё своё умение, все свои знания английского языка, я спросил у одного из грузчиков:

-- Вэрэ из такси намва фор?

Он почти сразу понял, что мне нужно, и сказал, показав рукой в нужном направлении:

-- Стрэйт энд ту зэ райт.

Мы так и сделали -- пошли прямо в ту сторону, куда он нам показал, и, повернув затем направо, оказались возле микроавтобуса, на маршрутной табличке которого стояла цифра 4. Я в очередной раз ощутил гордость за ещё ту, советскую, педагогическую науку, сумевшую добиться того, что почти каждый человек в нашей стране много лет старательно изучает иностранный язык.

Итак, мы успешно решили первую из стоящих перед нами задач. Теперь нужно было выяснить, на какой остановке нам следует выходить, и заплатить за проезд до этой остановки. Мы знали, что море на иврите называется "ям". Но этого оказалось недостаточно. Как выяснилось позже, непосредственно на набережную это такси не выезжает, а маршрут его пролегает параллельно берегу моря.

Никак не удавалось объяснить водителю, куда же мы хотим ехать, и мы уже готовы были выйти из маршрутки, но на помощь пришла, сидевшая в середине салона, приятной внешности молодая женщина. Она сказала что-то водителю на иврите, а потом, на русском языке, обратилась к нам:

-- Выйдете вместе со мной. А там я объясню, куда вам нужно идти.

Ехали мы недолго. Оказалось, что спасительница наша направлялась в посольство России, которое расположено совсем недалеко от средиземноморского побережья.

Когда мы вышли из микроавтобуса, то, чтобы попасть на набережную, нам оставалось пройти всего лишь два квартала.

Там нашему взору открылись безбрежное синее море, бесконечная полоса субтропического пляжа вдоль всего берега, изящные пальмы, красивая широкая современная улица, на которой стояли высокие белые современные здания отелей и офисов.

На этом пляже мы провели все те дни, которые нам осталось находиться в Израиле.

Вволю позагорав и накупавшись, мы двинулись в обратном направлении. Когда ехали на пляж, то обратили внимание на то, что ехали мы недолго, и такси сделало по дороге всего каких-нибудь пару-тройку поворотов. Поэтому решили пешком пройти от пляжа до автовокзала. По дороге зашли в одну из многочисленных пиццерий, где улыбчивый мусульманский парень угостил нас исключительно вкусной пиццей.

Хоть нам и казалось, что мы прекрасно запомнили путь, всё же удалось разок заблудиться. Пришлось спросить дорогу у двух симпатичных молодых мам с колясками, которые, на углу небольшого сквера, бойко обсуждали на русском языке текущие свои дамские новости.

Народу на автовокзале было довольно-таки много, хотя солдат, лениво таскающих за собой свои автоматические винтовки, было уже значительно меньше, чем утром. Ко мне подошла пожилая супружеская пара, и дама, у которой я, почему-то, вызвал доверие, стала что-то спрашивать у меня по-английски. Поскольку я не понял ни одного слова из того, что она мне говорила, то не смог придумать ничего лучшего, кроме как сказать ей на чистом иностранном языке:

-- Ай-м раша!

-- О-о гад! -- испуганно отшатнувшись воскликнула она.

И повлекла за рукав своего мистера в сторону -- подальше от меня. А мы пошли искать перрон, от которого автобусы отправлялись в нужном для нас направлении.


10.


Приятно быть большим. - Жизнь с удобствами. - Палестинцы рядом. - Дети устроены. - Поездка в кейсарию. - Аналог колхоза. - Как я был "на картошке". - "Темный лес". - Блюдо под названием "Бульба". - Колымский рацион. - Осенний поход. - "Капитан" на байдарке. - "Космическая" диета. - Яйца из-под курицы. - Пункты питания. - Пристроил студенток. - Инструктаж. - "Они такие скромные!" - Уладил конфликт. - Поздний гость. - Потерял пистолет. - Достал нож. - Помог председатель. - Колхоз из сказки. - Коровы Израиля. - Коровы Кавказа. - Народный Артист. - Романтика. - Траверз. - Битва Народного Артиста с коровами. - Гроза в горах. - Один из способов подоить корову. - Место для пикников.


Мы распрощались с домом на холме и перебрались на несколько дней, которые нам осталось пробыть в Израиле в город Лод, к моему университетскому сокурснику Михаилу.

Миша и его жена, Дора, оба маленькие. Такие маленькие, что я, сам далеко не выдающихся размеров, чувствовал себя в их обществе высоким и крупным мужчиной. Их небольшая четырехкомнатная квартира с двумя санузлами и маленькой, аппендиксом отходящей от гостиной, кухней , показалась мне удивительно уютной.

Дом, в котором находится квартира, -- это девятиэтажный многоквартирный дом. Территория вокруг дома огорожена высоким металлическим забором. Тут и автостоянка для жильцов дома, и лимонный (или лимоновый ?) сад, в котором всегда можно сорвать фрукт к чаю. Миша является старшим по дому, и возведение этого забора считает одной из главных своих заслуг. Пока забора не было, живущие вокруг мусульмане ходили везде, где им хотелось, в том числе и напрямую через двор их дома. А теперь всё иначе. Никто посторонний к дому подойти не может. У подъезда, по инициативе Доры, жильцы посадили красивые цветы и старательно ухаживают за ними. В общем, дом выглядит очень даже симпатично.

И вопросы безопасности решены. Забор высокий и надёжный, дверь подъезда закрывается на ключ, под домом оборудовано просторное бомбоубежище. В бомбоубежище, для того, чтобы скрывающиеся там люди не скучали, установлены тренажёры.

Правда, не всегда удаётся предусмотреть то, что является следствием так называемого "человеческого фактора". Так, например, заходим мы с Михаилом в лифт, а там едут два строительных рабочих. Невысокие оба, худощавые, смотрят скромно. Только вижу -- Михаил возбудился, разговаривая с ними, перешел на повышенные тона. А они нет, ничего, всё также скромно и негромко с ним говорят.

-- Что случилось? -- спрашиваю у него после того, как мы вышли из лифта.

-- Ты представляешь, -- отвечает, -- живет у нас в доме, на девятом этаже, одна дурная старуха. Так она постоянно, когда ремонт в квартире делает, или починить ей что-нибудь надо, нанимает палестинцев. Мне, говорит, так дешевле. И ключ им дает от входной двери. Ведь страшно даже подумать, чем это может обернуться...

Сразу вспомнились всякие истории с взрывчаткой в мусорных урнах, с бульдозерами, давящими прохожих, с террористами-самоубийцами, которые носят под одеждой пояса шахидов. Ничего не скажешь, мирная жизнь в Израиле весьма специфична.

Дети у Михаила нормально пристроены. Живут в хороших квартирах, получают неплохую зарплату. Оба -- и сын, и дочь отслужили по призыву в израильской армии.

Сын, Володя, служил в спецназе и теперь убеждал меня, что израильский спецназ -- самый сильный в мире. Я не пытался его переубедить, но, поскольку мне приходилось видеть в деле спецназ ГРУ, в душе был с ним не согласен. По сравнению с бойцами нашего спецназа, бойцы израильского спецназа лучше оснащены и более изобретательны, но, в случае прямого силового столкновения, являются гораздо менее мощными и напористыми.

А Мишина дочь несла службу в качестве оператора ЭВМ и, отслужив срочную, осталась в армии на той же должности в качестве вольнонаёмной.

На следующий день Михаил с Дорой повезли нас на экскурсию в Кейсарию. Назван так этот город был в честь Римского Императора (кесаря). Во времена Римского владычества здесь располагалась резиденция Прокуратора Иудеи. Первое, с чем ассоциируется название этого города, это амфитеатр. Практически во всех кинофильмах о житии Иисуса Христа амфитеатр -- это то самое место, где Понтий Пилат решал судьбу Христа.

В настоящее время город этот знаменит ещё и тем, что здесь находится музей семьи Реканатти, тот самый, в котором выставлены статуи Сальвадора Дали.


На обратном пути заехали в кибуц, расположенный в стороне от основного шоссе. Михаил хотел показать нам, что это такое.

Мне говорили раньше, что кибуц -- это израильский аналог советского колхоза. Однако в колхозах мне приходилось бывать многократно.

Помню, как-то привез я группу студентов в колхоз. В советское время практиковались поездки студентов на уборку урожая. Чаще всего студентов использовали для уборки картофеля, поэтому это мероприятие и носило название"поездка на картошку".

Поселили нас в отдаленной деревне, куда вела разбитая лесная дорога. Осенью и весной дожди превращали эту дорогу в абсолютно непроезжую. Был, правда, еще од ин путь. В сорока километрах от деревни проходила ветка железной дороги. Одноколейная. Раз в день по этой ветке проходил поезд, на котором можно было доехать до райцентра. Название ближайшей к леревне станции -- "Темный лес" -- поразило меня тогда своим абсолютным соответствием ситуации.

Помещения, мало-мальски пригодного для общежития, в деревне не было. Пришлось расселить студентов по домам колхозников. Столовой не было тоже. Пришлось, из денег, выделенных на питание студентов, доплачивать хозяйкам за то, чтобы те готовили еду и кормили своих постояльцев.

Казалось, что все насущные проблемы решены, и я могу вздохнуть с облегчением. Однако это только казалось. Через пару дней в местном магазине кончились запасы печенья. Я не сразу понял, каким образом причастны к этому мои студенты.

А ларчик просто открывался. Оказалось, что в этой деревне испокон веку готовят и едят только одно блюдо. Это блюдо, которое называлось "бульба", представляло собой варёную картошку, в которую, перед варкой, крупными кусками нарезали свиное сало. Варилось это блюдо, которое, при употреблении внутрь, тряслось и хлюпало, до тех пор, пока картошка не разварится полностью, превратившись в пюре.

Если парни ещё могли, зажмурившись, заставить себя проглотить такое, то девчонкам этот подвиг оказался не под силу. И они перешли на печенье.

Сам я с детства не ел сала. Даже из колбасы выковыривал "жирявки". Дело в том, что вырос я на Колыме. Не знаю, как сейчас, а в те времена свинины на Колыме не было. Не водились там свиньи. Даже самый старательный свиновод не смог бы ничего вырастить в этом климате. А вот оленей было много. Очень много. В Магаданской области, которая в те времена включала в себя и Чукотский национальный округ, был почти миллион оленей. Так что мясо, которое мы употребляли в пищу, было, как правило, олениной. А в отпуск, на "материк", мы ездили всего лишь раз в три года, как и основная масса колымчан. Правда, отцу ежегодно оплачивали дорогу на "материк" и обратно, но он, как правило, без семьи в отпуск не ездил.

Начал я есть сало гораздо позже, во время одного из байдарочных походов. Пошли мы в этот поход поздно, в первой половине ноября. Было уже холодно, часто шёл снег. И времени у нас было в обрез, приходилось спешить..

Шел я "капитаном" на байдарке-тройке. То есть, сидел я в байдарке сзади, и меня старательно поливали ледяной водой, хлюпая веслами, двое сидящих передо мной новичков. Штормовка моя быстро обледеневала, и когда мы приходили к месту стоянки, я, словно космонавт, втиснутый в блестящий скафандр, стоял, растопырившись, пока кто-нибудь из туристов не помогал мне избавиться от обледеневшей одежды.

Светало поздно, а темнело рано. Поэтому остановка на обед была сокращена до предела, костер не разжигали. Обед состоял из куска хлеба с салом и нескольких глотков чаю из крышки металлического термоса. Поскольку при таком режиме движения возникал буквально волчий аппетит, выбирать мне не приходилось. И я впервые узнал, каким вкусным бывает кусок хлеба с салом.


Однако поедать варево, которое готовили деревенские хозяйки, мне было всё-таки не под силу. И пришлось искать выход из положения. Научил свою домохозяйку готовить яичницу со шкварками. Это было непросто, потому что жители приютившей нас деревни ели яйца только сырыми, стараясь при этом доставать яйцо из-под курицы сразу, как только она его снесет. Услышат, что курица закудахтала, и тут же бегут, ориентируясь на звук, спеша быстренько съесть еще тепленькое яичко.

Но студенткам моим оказалось не под силу уговорить хозяек "портить" яйца, а заставить себя глотать эти яйца сырыми прямо из под курицы им тоже никак не удавалось.

Я не знал, что делать. Положение казалось безвыходным. И вдруг всё решилось само собой. Согласно указанию свыше, для занятых на уборке механизаторов были организованы пункты питания. Поскольку комплектовались эти пункты мобилизованным, на время уборки урожая, персоналом городских и поселковых столовых, то и блюда в этих пунктах были вполне привычны для слегка тронутого урбанизацией советского человека, привыкшего съедать на обед нечто напоминающее котлету с макаронами.

Мне, с большим трудом, удалось договориться с председателем колхоза о том, чтобы мои студентки, безудержно стройнеющие на "бульбовой" диете, были прикреплены к пункту питания для механизаторов. Поскольку я прекрасно понимал, какую опасность представляет собой общение студенток с местными, пришлось, перед первым посещением пункта питания, провести с девушками инструктаж, во время которого я строго-настрого запретил им не только разговаривать, но даже смотреть на механизаторов. Особенно на молодых парней.

Однако я обратил внимание, что вернувшиеся из столовой после обеда студентки о чем-то перешептываются и хихикают. У меня появилось недоброе предчувствие.

-- Я же сказал вам, чтобы даже не глядели ни на кого, -- сказал я им. Неужели так трудно было удержаться?

Да что Вы! -- захихикали они в ответ, -- там ребята были такие скромные, забавно так краснеют, когда смущаются...

А вечером эти скромные ребята, хорошенько выпив, смущаться и краснеть перестали, начали ходить по избам, оказывать девушкам свои, специфически-деревенские знаки внимания. Те, естественно, бросились искать защиты у сокурсников. Я успел вовремя. Драку предотвратить почти удалось. Всего лишь парочка студентов получили по синяку, да один из колхозных отхватил хорошенько по уху.

Механизаторы ушли. Казалось бы, конфликт был улажен. Уже смеркалось. Я решил, на всякий случай, постоять еще немного с ребятами на улице, удостовериться, что инцидент и в самом деле исчерпан. И оказалось, что поступил правильно. Минут через тридцать в огороде за домом послышалась какая-то возня. Мы насторожились. Возня продолжалась, постепенно усиливаясь. Послышалась матерщина. Через некоторое время из темноты показалась пьяная морда того самого механизатора, который схлопотал по уху.

Заплетающимся языком он сообщил нам, что из-за нас он потерял свой пистолет. Обиделся за то, что дали ему по уху, и решил нас всех напугать хорошенько. Сходил домой за пистолетом. Но, подкрадываясь к нам огородами, споткнулся, упал и уронил пистолет.

Он был весь в грязи, -- измазался, пока искал в огородах пистолет, -- и очень зол. Поскольку никто из нас не выразил желанияпомочь ему, он разозлился еще сильнее, почти до истерики, и вытащил из-за пояса нож. Я поднял лежащий на земле кирпич, кто-то из ребят, -- а среди них были и уже отслужившие в армии, -- выдернул из забора кол. Механизатор начал размахивать ножом и потом бросил его в нашем направлении. Однако нож ни в кого не попал и, скользнув по кольям забора, улетел куда-то в сторону.

Оставшись без оружия, молодой механизатор резко повернулся и зигзагами побежал куда-то за дома, в поле. Мы еще немного постояли. Всё было тихо. Я проследил за тем, чтобы все мои студенты разошлись по домам, и тоже пошел спать.

Спал чутко, прислушиваясь во сне к тому, что происходит на улице. Поднялся рано, как только начало светать. Нож нашёл сразу, он лежал недалеко от забора. Потом, пройдя по следам, оставленным механизатором среди борозд, нашел и пистолет. Это был старый ТТ, в обойме которого было несколько патронов.

Когда народ стал собираться в правление колхоза на утреннюю планерку, я положил нож и пистолет на стол перед председателем и попросил его принять меры для того, чтобы жизни моих подопечных ничего не угрожало. Не знаю, что он предпринял, но этого механизатора я больше не видел.

Оказывается, в той местности, во время Великой Отечественной, шли бои, и местные жители часто находят в окрестных лесах старое оружие -- и советское и немецкое.


Так вот, кибуц -- это если и колхоз, то колхоз из сказки. Всё тут удивительно чисто, аккуратно и красиво. Дома, дорожки, спортивные площадки для детей и взрослых. В центре, почти как Дом Культуры в образцово-показательных советских колхозах, расположено внушительно-красивое здание синагоги. Аккуратные газоны, пальмы, между которыми, словно маленькие дворцы, стоят жилые дома израильских колхозников.

Затем Михаил повез нас на животноводческую ферму. Мне уже доводилось слышать о коровах Израиля, которые дают просто фантастическое количество молока -- в два раза больше, чем коровы знаменитой голландской породы. А тут довелось увидеть их в натуре. Действительно, как и говорили мне раньше, их можно сравнить с ходячим выменем, у которого есть рога. Двигаются они медленно, степенно, не спеша, полные уважения к себе и осознания своей значительности.

Глядя на них, сытых и важных, я поневоле вспомнил совсем других коров, кавказских, -- маленьких, худых и шустрых. Они бродят, в поисках корма, по предгорьям и ущельям Кавказа, забираясь на довольно-таки значительные высоты.

Однажды вместе с нами пошел в горы очень известный артист. Он был Народным Артистом СССР, а это звание было в те времена чрезвычайно высоким. Конечно, и сейчас неплохо быть Народным Артистом, но то, что было тогда -- это, как минимум, в десять раз "круче" того, что мы имеем сейчас.

Он приехал к нам в альплагерь погостить, подышать чистым горным воздухом, полюбоваться неповторимыми горными пейзажами. Он находился в приятельских отношениях с главным инструктором нашего альпинистского лагеря, и тот, по простоте душевной, предложил артисту сходить с нашей группой в горы. Приобщиться, так сказать, к романтике. Нет, не на вершину сходить, а дойти только до бивака -- последнего, предвершинного. И отдохнуть там, пока мы сходим наверх. В тот раз мы шли траверз, который включал в себя восхождение на одну вершину, спуск с этой вершины на скальный гребень, и затем восхождение с этого гребня на вторую вершину. Возвращаться мы должны были на тот же предвершинный бивак, откуда и начинали траверз.

Мы ушли, как обычно, ночью, где-то часа в два. Это время является удобным для выхода на восхождение уже потому, что светать начинает вскоре после выхода, а солнце начинает пригревать гораздо позже. К тому моменту, когда оно начинает пригревать и начинают просыпаться горы, альпинистам нужно пройти уже все камнепадные и лавиноопасные участки. Артист наш безмятежно спал в своей палатке и мы не стали его будить. Зашнуровали свои палатки и ушли.

Когда мы по гребню подходили ко второй вершине траверза, перед нами открылся вид на наш бивак. Картина была настолько впечатляющей, что мы остановились и довольно долго любовались ею. Далеко внизу, между крошечными палатками, метался крошечный Народный Артист. Он пытался отбить нападение на наш бивак небольшого, особей из десяти, стада коров. Тот, кому не приходилось попадать в подобную ситуацию, даже представить себе не может, насколько безнадежна такая попытка. Эти коровы, словно тараканы, проникают даже в наглухо застегнутые палатки и ухитряются при этом не только сожрать все съедобное, что неосмотрительно оставили альпинисты, а еще и накакать там, прямо посредине. Полюбовавшись битвой Народного Артиста с коровьим стадом, мы отправились дальше, на ждущую нас вторую из вершин траверза. Когда, завершив траверз, вернулись на бивак, уже стемнело. Над скальным гребнем по другую сторону ущелья бушевала гроза. Любуясь этой незабываемой, изумительной картиной, я вспомнил, как однажды, когда я был еще новичком, наша группа, расположившись на ночевку во время одного из выходов в горы, попала в грозу, в самую ее середину. Мы опустили вниз, обвязав альпинистскими веревками, все имевшиеся у нас металлические предметы, включая обитые триконями альпинистские ботинки и ледорубы, старательно застегнули свои палатки и провели в этих палатках, стараясь не прикасаться к их мокрым стенкам, незабываемую ночь, наполненную летающими вокруг нас электрическими разрядами и разрывающими пространство на части ужасающими взрывами грома.

Но на сей раз нам повезло и гроза не задела нас. Кое-как устранив последствия коровьего налета, улеглись спать. Утро было чудесным, ясным. Однако терять бдительность было нельзя. Гроза ничуть не испугала привычных ко всему коров, и они плотной группой держались неподалеку, готовя очередное нападение на наш бивак.

И тут девчонкам нашим пришла в голову гениальная идея, которая, конечно же, оказалась впоследствии бредовой. Они решили подоить этих коров. Однако коровы все время размахивали своими хвостами, и подоить их не удавалось. Девчонки пришли ко мне и попросили дать им запасной репшнур, вспомогательную альпинистскую веревку. Они привязали репшнуром хвост одной из коров к ее ноге, и им удалось, наконец, подоить ее. Но молока они надоили очень немного, меньше половины кружки. Пить это молоко никто не решился. А репшнур они принесли мне обратно, держа его двумя пальцами на отлете, потому что он был весь обкакан коровой. Поскольку все снаряжение необходимо было сдать на склад, выбросить этот репшнур я не мог. Вымыл его в ручье, завернул в несколько слоев бумаги и засунул в дальний угол рюкзака.


Вот такие воспоминания вызвал у меня осмотр израильских коров -- лучших коров в мире. А в завершение экскурсии мы поехали на место, специально отведенное для проведения пикников. Если ранее меня поражало абсолютное равнодушие израильтян к газонам, на которых они совершенно спокойно могли и посидеть, и полежать, и поиграть с детьми, и которые у них, несмотря на такое отношение, всегда выглядят очень ухоженными и чистыми, то пикники в Израиле устраивают только в местах, которые специально для пикников предназначены.

Место, куда мы приехали представляло собой участок довольно-таки редкого леса с утоптанной частыми посетителями землей и установленными порознь, метрах в тридцати друг от друга, столами и скамейками. Посетители приносят из своих машин скатерти, подстилки, снедь, которую аккуратно раскладывают на столах. Мне, привыкшему к пикникам на склонах сопок, берегах таежных рек и лесных озёр, на лесных полянах, такое мероприятие не могло не показаться странным. Но нельзя было не заметить, что Дора и Михаил старались сделать нам приятное, что им хотелось, чтобы нам всё понравилось - и место, где устраивался пикник, и само угощение. Поэтому я, в свою очередь, старался делать вид, что мне всё нравится. Тем более, что Дора действительно приготовила всё очень вкусно.


11.


Офис на набережной. - Кем бы ни работать. - Вдоль пляжа. - Херсонес Таврический. - Две мусульманки. - Вымыть обувь. - Бомжи Тель-авива. - Наши бомжи. - Жрицы любви. - Завершающие дни путешествия. - День отъезда. - Таможенный досмотр. - Опять Боинг из Китая. - А напоследок -- злобненькая старушка. - Все зависит от Вас.


Мы едем вместе с Михаилом. Он едет на работу и берет нас с собой. Его офис находится прямо на набережной Тель-Авива, через дорогу от средиземноморского пляжа, окаймляющего город. Прежде всего Михаил ведет нас в свой офис на экскурсию. Это типичный буржуазный офис -- большой зал, разделенный на части невысокими, в человеческий рост, перегородками. В каждом из образовавшихся таким образом помещений сидят за своими компьютерами сотрудники. Они встречают нас приветливыми улыбками, задают ничего не значащие вопросы. Русским языком владеют немногие. В одном из помещений Михаил знакомит нас с довольно-таки высокой, стройной и симпатичной женщиной. Она говорит, что приехала в Израиль из Молдавии. Чувствуется, что между ней и Михаилом существуют добрые, даже дружеские, отношения. Её улыбка кажется мне более искренней, распросы - более непосредственными, чем у остальных. Хочется произвести на нее хорошее впечатление, чтобы случайно не помешать их дружбе с Михаилом.

Проходя по коридору, обращаем внимание на вид, открывающийся из окна. Море, пальмы, пляж - красиво, прямо как в кино. Михаил говорит, что первое время каждый день ходил купаться во время обеда. А потом привык. И перестал ходить на пляж.

Когда мы уже собирались уходить, к нам подошла женщина с простым русским лицом. Увидела новых людей и захотелось познакомиться. Работает в офисе уборщицей. Приехала в Израиль погостить и осталась здесь. Работа нетяжелая, зарплата хорошая. Теперь выписала сюда мужа. Ведь всё равно, кем бы он ни работал, меньше тысячи долларов в месяц не заработает. В общем, ей тут нравится.

Выйдя из офиса, мы пошли вдоль пляжа в сторону центра. Шли мимо морского клуба. В большой искусственной бухте, образованной длинными массивными волноломами, взлетали и падали, кружили и кувыркались в полете крепкие, загорелые парни и девушки на водных досках под парашютами. Навстречу нам, игнорируя наличие тротуара, прямо по проезжей части, шла высокая мусульманская девушка, национальную одежду которой, словно бы преднамеренно подчеркивая её гордый и независимый вид, развевал морской ветер. Шла она легко, стремительно, и выглядела в своем, казалось бы, мешковатом наряде, на удивление красивой. При этом она смотрелась отдельно от всего, что ее окружало, словно бы выделяясь из этого окружения.

Я вспомнил эту девушку позже, года через полтора года после нашей поездки в Израиль, в Севастополе, где мы гостили у родственников.

Тем утром мы с женой купались в Херсонесе на диком пляже. Собралось там довольно много любителей поплавать в чистой воде и позагорать среди береговых камней. Территория Херсонеса является заповедной и для того, чтобы попасть туда, необходимо приобрести входной билет. Охрана очень бдительно следит за тем, чтобы в течение всего рабочего дня никто не проник на территорию без билета. Строжайшим образом пресекаются любые попытки. Невозможно пробраться ни морем, ни по суше. Однако контролеры и охранники работают только с восьми утра до восьми вечера. И возле проходной к восьми вечера собираются желающие бесплатно посетить Херсонес. Довольно много людей собирается. Охранники, не обращая на собравшихся никакого внимания, продолжают бдительно нести свою службу.

Но минуты за три до конца рабочего дня они вдруг, как-то даже неожиданно, оставляют свои рабочие места, быстро собираются и уходят, не запирая ворот. Люди. собравшиеся у проходной в ожидании их ухода, уверенно направляются внутрь. Кто идет осматривать места раскопок, которые постоянно ведут здесь археологи всего мира, кто идет к расположенному здесь православному храму св.Владимира, а кто идет сюда просто для того, чтобы искупаться на "диком", не загаженном курортниками, пляже.

Примерно то же, но только в обратном порядке, можно наблюдать здесь по утрам. Персонал приходит в восемь утра. Все, кто успел пройти на территорию до этого момента, а это не только любители утренних прогулок, херсонесского солнца и морских ванн, но и многочисленные владельцы севастопольских собак вместе со своими питомцами, находятся на территории Херсонеса Таврического совершенно бесплатно. Но с появлением на рабочих местах персонала всё начинается сначала. Охрана старательно ловит нарушителей, пытающихся проникнуть через забор или со стороны моря, а кассиры старательно продают входные билеты. И так до вечера.

Так вот, в тот день мы пришли в Херсонес Таврический пораньше, чтобы поплавать в прохладной и чистой воде дикого пляжа. Пляж этот представляет из себя нагромождение камней, по которым лишь с трудом можно пробраться к воде. До восьми часов утра, пока не пришёл на работу персонал, здесь собралось уже довольно много народа. Люди, выбирая на камнях места поудобнее, заполнили береговую полосу почти до самой воды.

И тут, словно бы посланцы извне, отдельные от окружающего мира и неподвластные ему, в том месте, где начиналась спускающаяся к пляжу тропа, появились две худые, черные от загара женщины в мусульманской одежде. Они, молча, не обращая никакого внимания на окружающих, спустились вниз, прошли, словно просочились сквозь скопление загорающих, к воде, разулись и стали мыть в том месте, где купалось больше всего людей, свои сандалеты. Затем обулись и, ни на кого не глядя, ушли, сопровождаемые молчанием и ничего не выражающими взглядами присутствующих. Я тоже смотрел им вслед и думал о том, что персонал заповедника давно уже приступил к выполнению своих обязанностей. Неужели эти мусульманки купили совсем не такие уж дешевые входные билеты только для того, чтобы демонстративно помыть обувь там, где купаются люди.


Нынешнее лето выдалось у нас чрезвычайно жарким. Бомжи повылезали из своих убежищ и перебрались ночевать на лоно природы, которое они обнаружили, в частности, совсем недалеко от меня -- в кустах, растущих под моим балконом. Оказалось, что бомжи плохо спят по ночам, и, когда не спится, любят беседовать друг с другом. Разбуженный, в очередной раз, хриплыми, пропитыми, голосами, перемежаемыми визгливой матерщиной украшающей это избранное общество бомжихи, я вспомнил про других бомжей, тех, которых мне довелось увидеть на набережной Тель-Апива. Помню, как был я удивлен, когда впервые увидел там бомжа. Он отдыхал на скамейке возле фонтана, в одном из самых красивых мест города.

По внешнему виду израильские бомжи очень похожи на наших постсоветских бомжей. Да и по происхождению они наши. Это люди, которые, женившись на еврейках, уехали в надежде, что в Израиле будут жить лучше, чем у себя дома. Однако вписаться в израильское общество, найти свое место в нем, им не удалось.

Тель-авивские бомжи -- это, в основном, мужчины. Женщин среди них почти нет. Женщины-бомжи обитают в мусульманских кварталах Иерусалима.

А вот если Вы увидите на тель-авивском пляже молодых женщин, спящих вповалку, не раздеваясь, прямо на песке под каким-нибудь из навесов, то можете не сомневаться -- это не бомжи. Это прилетевшие в Тель-Авив на заработки жрицы любви. В основном тоже наши, постсоветские Ночью они выходят на улицы города в поисках добычи. При этом им совершенно всё равно, кому придется доставлять удовольствие -- юноше или старику, мусульманину или иудею. Стоимость сеанса для всех одинакова. Всего лишь несколько раз раздвинув ноги, они окупают расходы на перелет. Ночью они трудятся на ниве международного секса, а днем совершенно бесплатно отдыхают на городском пляже. Так что за каких-нибудь пару-тройку недель они зарабатывают приличную сумму и, довольные, улетают домой.

Однако далеко не так уж безоблачна ситуация на сексуальных фронтах Земли Обетованной. Недавно я обнаружил в информационных просторах Интернета сообщение о том, что правительство Израиля приняло решение бесплатно лечить от СПИДа проституток, приехавших в Израиль из Болгарии. Почему такой высокой чести удостоены именно болгарские жрицы любви, в сообщении сказано не было.


Итак, последние дни нашей поездки в Израиль мы провели в Тель-Авиве. По утрам Михаил ехал на работу и мы, поскольку его офис находится в центре города, через дорогу от пляжа, ехали вместе с ним. А потом, вдоволь накупавшись, позагорав и побродив по магазинам, возвращались к концу рабочего дня на автостоянку его фирмы.

Наступил день отъезда. Наш самолет отправлялся в 11 вечера, поэтому последний день нашего путешествия был, как две капли воды, похож на предыдущие. Вечером, после того, как Михаил привез нас из Тель-Авива, мы нее спеша упаковали вещи и, после тихой заключительной трапезы, обнявшись на прощанье с Дорой, двинулись в сторону аэропорта.

Процедура досмотра превзошла все наши ожидания. Хотя, казалось бы, -- ну что можно у нас найти? Да и летели мы самолетом компании "БелАвиа". Тем не менее, "трясли" нас от души, на всю катушку. Еще когда мы стояли в очереди на досмотр, к нам подошел молодой мужчина в форменной рубашке и, глядя нам прямо в глаза цепким взглядом, начал что-то говорить на иврите. Он прекрасно видел, что мы ничего не понимаем, но это его не останавливало, заметно было, что его цель -- выбить нас из колеи, вывести из себя, заставить нас путаться в показаниях. Хорошо, что нас провожал Михаил. Он взял на себя функции переводчика, помог нам ответить на вопросы. А вопросов было много и были они все с подвохом. Его интересовало и то, почему мы решили поехать в Израиль, и то, зачем мы сюда поехоли, и какие цели преследовали. Отвечая на все эти, бьющие, практически, в одну и ту же точку, вопросы, я все в большей и большей степени начинал чувствовать себя каким-то шпионом. Действительно, зачем попёрся сюда? Ведь любой нормальный человек предпочел бы съездить в Турцию или Египет. И комфортней и дешевле. Судя по всему, нам не удалось убедить бдительного служащего в отсутствии у нас злого умысла в отношении бдительно охраняемых им интересов государства Израиль. Но подошла наша очередь на досмотр, и ему пришлось отцепиться от нас.

Досмотр начался с того, что, внимательно осмотрев снаружи наш чемодан, таможенники велели мне всунуть его в жерло машины, просвечивающей содержимое. Машина эта долго урчала, передвигая и переворачивая внутри себя наш чемодан, а затем выплюнула его. Чемодан, пролетев метра два по воздуху, упал на бок и перевернулся. Когда я поднял его, мне велели засунуть его в другую такую машину, более внушительную. Всё повторилось сначала. И этого оказалось недостаточно. Только после того, как третья, самая мощная, машина не смогла обнаружить в чемодане ничего подозрительного, нас отпустили.

Но радоваться было рано. Теперь нас подвели к одному из стоящих в ряд столов, на которых стояли компьютеры. Нам предложили положить чемодан на стол перед таможенниками и открыть его. Чемодан был современный, затянутый множеством ремешков, мы старались, когда паковали вещи, поэтому нам пришлось повозиться, пока удалось открыть его аккуратно. Таможенники поторапливали нас совершенно беспардонно. Дорвавшись, наконец, до внутренностей нашего чемодана, они запустили туда свои руки и, перемещая снаружи какие-то датчики, смотрели на экран своего компьютера. Если их внимание привлекал какой-нибудь предмет, они бесцеремонно вытаскивали его из внутренностей чемодана и смотрели, что это такое. Затем небрежно бросали на стол рядом с чемоданом. Обнаружив бутылку израильской водки, которую жена купила для того, чтобы угостить этим экзотическим продуктом сослуживцев, они унесли ее куда-то и довольно долго исследовали. Точно так же они поступили и с бутылкой кошерного пасхального вина, подаренной нам Соломоном.

На соседнем столе так же беспардонно потрошили чемодан двух женщин, жительниц Гродно, которые летели этим же самолётом. Мы познакомились с ними во время экскурсии в Назарет.

Наконец, так и не обнаружив в нашем чемодане ничего недозволенного, таможенники в приказном тоне велели нам сложить разбросанные ими вещи обратно в чемодан и освободить стол. Мы стали в спешке, кое-как, заталкивать в чемодан вещи.

На соседнем столе пытались сложить свой чемодан наши знакомые туристки из Гродно. Они оказались в более сложном положении, так как таможенники не только распотрошили их чемодан, но и умудрились сломать в нем замок. В конце концов туристкам удалось скрепить вместе обе половины своего чемодана, обвязав его какой-то веревкой.

Итак, досмотр, к нашему большому удовлетворению, завершился почти без потерь. Приближался момент отъезда. Мы с Михаилом тепло обнялись на прощанье. Щетина на его щеках, отросшая за день, оказалась по-мужски жесткой, что даже не вязалось как-то с его небольшим ростом, доброжелательностью и улыбчивостью.

Обратно мы летели на таком же, (а, может быть, и на том же самом) Боинге-737, что и тот, на котором мы летели в Израиль. Опять тесные сиденья, "ненавязчивый" сервис, очередь в туалет. Полузаброшенный аэропорт встретил нас равнодушно. Таможенники не обратили на нас никакого внимания. Похоже, они уже знали, что после того, как израильские таможенники в аэропорту Бен-Гурион перетряхнули всю ручную кладь, можно даже не пытаться найти в багаже пассажиров что-нибудь недозволенное.

Казалось бы, путешествие наше завершено. Но Израиль не хотел так просто отпускать меня. Ни с того, ни с сего низкорослая, злобного вида, седая женщина, с квадратной фигурой и острым носом, начала отталкивать меня в сторону, наезжая своей, до отказа набитой грузом, багажной тележкой. Когда я, прижатый к стенке, попытался оттолкнуть от себя ее тележку, она сделала какое-то странное движение и я вдруг ощутил в острую боль в руке. Пока я приходил в себя, эта ведьма быстро подошла к ожидавшему ее коричневому автомобилю, водитель которого спешно погрузил в багажник ее вещи, усадил ее в кабину и уехал.

За то время, что дежурный врач регистрировал это происшествие в своем журнале, мазал мне всю руку, до самого плеча, йодом, и накладывал тугую повязку на мою надорванную мышцу, все прибывшие уже разъехались. На пустом перроне сиротливо стояло такси, в котором ждала меня жена.

Боль в руке напоминала мне о нашем путешествии в Израиль еще несколько месяцев.


Недавно мне рассказали о семейной паре, которая уехала на постоянное место жительства в Израиль, и жизнь у них при этом совершенно не изменилась. Конечно, Вы не поверите, что такое возможно. И я не поверил. А зря.

Оказывается, муж, бульдозерист по специальности, всегда работал вдали от дома, где-нибудь на севере. Вербовался и уезжал. Зарабатывал очень много и много денег присылал жене. Он работал от души, а она жила в своё удовольствие. Вертела хвостом, мела подолом, наставляла мужу рога. До него, конечно, доходила информация о том, чем она занимается в его отсутствие. Но он всё терпел и никогда ее не попрекал.

И вдруг они уезжают. Все, кто их знал, пришли к выводу, что они, таким образом, решили изменить свою жизнь, начать всё сначала.

Однако вскоре из Израиля стала приходить информация о том, что эта пара и там, в Израиле, продолжает жить по-старому. Он завербовался куда-то в африканскую пустыню, а она, получая от него много денег, ведет разгульный образ жизни, метет подолом и наставляет ему рога. В общем, живут они там так же хорошо, как раньше жили здесь.

Так что отъезд на ПМЖ вовсе не обязательно влечет за собой какие-то радикальные перемены в жизни. А, может быть, не так уж они и нужны -- эти перемены?


Автор: Кривелевич Борис Александрович.


Почтовый адрес: ул.Красная, д.17а, кв.30, 220005, г.Минск, Республика Беларусь.


Телефоны: 8-10-375-17-2849655, +375 29 7670590


e-mail: krivelevitch@rambler.ru