# Биограф

Вадим Петрович Ларин

Это - отрывок из задуманной мной книги о Кроше, том самом герое Анатолия Рыбакова. Не знаю, сочиню ли я ее по причине многих других дел, от которых желание писать просто испаряется, да и от сомнений, нужно ли это вообще. Однако Крош был нашим современником, и было бы правильно написать о нынешнем времени, к чему я и попробовал приступить. Такая попытка - не дань моде писать ремейки, а своего рода философская тетрадь, мои давние и нынешние впечатления. В этом отрывке я пишу от себя, Крош еще не появился.

БИОГРАФ


Свою книгу я решил назвать "Биограф". Чей биограф? О том вы узнаете немного погодя. Впрочем, книга уже началась. Конечно, лучше, чтобы начало ее, страниц сорок, было бы скучным, знакомым, словно один долгий день в деревне, от которой скоро останутся одни развалины. Да, развалины: молодежь разъехалась, покосившиеся дома заколочены, сады заброшены, кругом растут крапива и лопухи. И, кажется, что солнце освещает эту пастораль только случайно, по долгу службы, чтобы поскорее укатиться за тучу или за синеющие вдали деревья. Что здесь может быть интересного? Когда-то вот там... шли войска Наполеона, а вот по этой дорожке, по которой иду я, шли немцы. А сколько с тех пор прошло лет? От поколений, что родились тут, не осталось и следа. Все уехали, не хотят выкапывать из земли ржавые штыки и винтовочные гильзы. Это только из города решится человек вдруг приехать. Да и то, я сильно сомневаюсь в этом факте.

В какой-нибудь энциклопедии вы отыщите гораздо больше сведений об этом клочке земли, сидя нога на ногу дома. Зачем вам ехать сюда? Река обмелела и заросла, под камнями нет налимов, а у берега в зарослях - окуней. Куда уплыли они? Бог знает. Нет кувшинок и лилий, нет белок, и только одна кукушка считает кому-то его года. И я стараюсь представить, кто бы мог появиться здесь. Искатель милых сучков, чтобы сделать из них человечков, или древних икон, или тот, кто просто захочет лечь на эту землю и умереть, глядя в небо или уткнувшись лицом в пожухлую траву. Единственный, кто заставит его очнуться, будет червяк, дождевой червяк, вылезший вдруг, быть может, потому, что почувствовал в этой сухой земле запах слез. И он, этот странник, вспомнит, как ловил когда-то рыбу на удочку из ветки орешника, встанет, отряхнет пыль, грустно улыбнется и спустится к реке, как сорок лет назад. О...о...о! Неужели он все еще стоит, тот древний деревянный идол, в километре вниз по реке? Пыльная тропинка бежит по косогору к берегу, где был когда-то деревянный мост из двух кривых досок и веревки, уносимый каждый год весенним ледоходом, и кто-то вновь строил новый, а теперь уже такой, не построит никто.

Вы скажете, что это ты придумываешь все. Если вообще кому-то нужна дивная фотография, вы можете приехать сюда сами. Газетные фотографии пестрят перед глазами. И от этого становится еще скучнее и мрачнее. И можно лишь порадоваться за того путника, кто встал и пошел к реке, а, может, перешел ее босиком и отправился полем, а потом через лес на автобус, чтобы вернуться домой, если этот путник - не странник во Вселенной, ждущий ночи в предвкушении полета вон на ту звезду! Ах, да... сейчас день. Но я и так знаю, где она, эта самая звезда.

После последней войны, тут была еще одна: здесь нет больше кузнечиков, громадных, с палец, взлетающих из высокой травы, красных, зеленых, с саблями и стрекочущих крыльями. Я наловил их в стеклянную банку и закрыл крышкой. Через секунду от всего этого веселого войска, после вспыхнувшего вдруг сражения, неистовой бури, осталась труха из ножек и крылышек. И только один, красный кузнечик, остался среди этого мусора, победитель или просто случайный счастливец, с круглыми черными глазами и длинными усами. Я не обрадовался за него, а пошел куда-то по новым своим делам.

Вот в тех кустах... я нашел гнездо малиновки. В нем сидели и открывали желтые рты птенцы, их было четыре или пять, а родители летали над головой и хотели, чтобы я ушел поскорее из этого зеленого тогда, свежего куста. И я ушел, а когда пришел опять, птенцы уже не открывали своих желтых ротиков, а сидели, поникнув своими серенькими головками. Они умерли. Умерли, наверное, лишь только потому, что я испугал их родителей. Кто ведает? Не знаю, почему они стали вдруг не нужны этому миру, Богу. Они нужны были мне, хотя бы на минуту. Но кому-то они стали не нужны. И только кукушка на другом берегу реки, кажется, могла ничего не бояться и кричать свое ку-ку, ку-ку, ку-ку еще тысячу лет.

Собственно, что еще сказать. Должно быть, нечего. Если кто-то мечтает быть коллекционером или режиссером, то окажись он невзначай здесь, ему будет просто невозможно не уехать отсюда. Как модельеру и строителю, да и таксисту. И кем можно быть здесь?

Художником! Нет, я не льщу себе мыслью, что могу сказать лучше. И, если вам захочется вдруг захлопнуть книгу на этом месте, словно вернуться домой к горячей кофеварке на вашей кухне из ярко красной плитки, то захлопните ее, и я не смогу вам помешать.

Ну а пока я продолжаю бродить здесь, глядя на чей-то облупившийся деревянный забор. Новым, пахнущим свежей голубой краской ему уже не быть никогда. Я знаю об этом верно, точно пророк.

Таковы наши родные места. Я родом из этих мест, вон оттуда, из-за леса. То есть потомок местных крестьян, уехавших в город еще век тому назад. Как проделать этот путь, длиной в сто лет. Тот, кто сидит сейчас с удочкой на берегу, чья спина в темном пиджаке виднеется вдали, он старше меня. Мы не знакомы и даже не испечем картошки вечером на берегу, потому здесь нечего делать. Потому, что ничего не происходит, кроме движения ветра, что рвет паутину на калитке, нить за нитью, как это бывает всегда со свежим, вдруг возникшим ветром. И уж если что и происходит, то за 20 километров отсюда, в районном центре, когда молодая, полненькая секретарша местного главы пойдет бросить в почтовый ящик письмо. Внучка местных обывателей, в сереньком в клеточку платьице, она привыкла носить в своей круглой головке с круглым носом и косичками всякие новости и небылицы городской жизни. Между тем, эти места принадлежали множеству знатных родов... Да всем уж и наплевать на это в знойный день, когда нужно выкопать картошку, а если и не наплевать, то неизвестно о том ничего и не нужно никому.

Но взгляд поворачивается опять к реке и падает на мгновение на спину далекого незнакомца, который так и сидит, глядя на бегущую вдаль воду и колебание длинных тонких водорослей. Вряд ли найдешь здесь потерянный кем-то блокнот с подобными же мыслями, чтобы вдруг вздрогнуть, как это бывает при совсем необычной мысли в чьем-нибудь повествовании. А он, пожалуй, пригодился бы, чтобы не выдумывать все заново, а взять эти мысли за свои и со скрипом начеркать эти 30 или 40 обещанных страниц.

А то уже и пора. Забыл, совсем забыл! Там, за поворотом, тот старый колодец. Нужно трудно крутить ворот, чтобы поднять из глубины свое отражение и увидеть себя, какой ты во чреве земли, выпить ледяной, сводящей зубы воды и опрокинуть остатки своего отражения вниз, навсегда. Я тороплюсь домой, пока мое разбитое на капли отражение успокоится и исчезнет в бездне, пока кто-то другой не поднимет свое лицо в обрамлении звезд, я буду уже лежать на диване и читать "Среди милых москвичей" Чехова или слушать Лепса "Самый лучший день", или просто смотреть в потолок.

Но немногим раньше увижу новостройки и вырастающие вдали небоскребы. Они долго-долго кажутся недосягаемыми, маленькими, и вдруг поднимаются до небес, они - эти вывернутые наизнанку колодцы, в стеклах которых плещется вода вместе с отражениями облаков, Луны и белых лучей прожекторов. Я не одинок в нашем беспокойном мире. Где же тот рыболов? Он ждет утра? А я вернулся, чтобы сделать кого-то чуть-чуть несчастнее, того кто забудет уже завтра о своих маленьких бедах, чтобы стать счастливее.