# Два рассказа из Вьетнама

Вадим Петрович Ларин

ПЛАТАНЫ


Может быть, мое воображение домыслит сегодня то, что происходило двадцать и тридцать лет назад, подобно тому, как сорвавшийся вдруг сухой лист платана дополнит картину спокойного летнего дня. Эти деревья в три обхвата возносятся к небу, вечно зеленые, однако теряющие, словно минуты вьетнамской зеленой зимы, один усохший лист за другим. Скажите, был ли когда-нибудь легендарный платан, могущий достать до небес? О, если бы такой был, наш самолет должен был бы знать о нем. Но он летел, не меняя пути.

Он готовился совершить посадку под Ханоем, в грохочущей грозой тропической ночи. Вспышки молний за окнами прорезывали тьму, и лайнер, казалось, вопреки сопротивлению бури, но в исполнение наших желаний ступить на землю, упрямо накренившись, шел вниз. Наше волнение усиливалось совсем недавним впечатлением от Калькутты, где мы ожидали ремонта вышедшего из строя шасси...

Глухой удар прервал на мгновение дрожь самолета так, словно он ударился своим шасси о бетонку, но вдруг снова пошел вверх, на новый круг. Еще один тревожный виток или еще два, и самолет приземлился, доставив нас на этот вьетнамский, окруженный далекими горами аэродром. Однако в ту давнюю ночь эти горы скрывались, наверняка, за стеной ливня, невиданного мной досель.

Как раз из этого дождя, впитывая влагу, точно губка, и растут великаны-платаны. Когда я увидел их впервые, они и казались мне такими, насквозь пористыми, способными напитаться тонной воды за один глоток дождя.

Теперь же, когда их срезанные ветви лежали поленницей на траве близ толстого шершавого ствола, открылось их розовое, крепкое, как железо, дерево. Что из него могло получиться? Фантазия в силах нарисовать Шоу-сина, Лу-сина или нищего с посохом. Но нет, это были не ветви, да, да, того самого исполина - прародителя всех платанов, а застывшие молнии! Должно быть, это - так.

Отсохший по своему времени бурый лист падает на дорожку со стуком и чудится в руке кусочком кожи, из которой можно сделать заплатку на старую котомку или на велосипедную камеру, или прикрыть им ослепший от яркого солнца глаз. В Москве платаны не растут. Разве - в ботаническом саду, где можно было бы поднять и рассмотреть такой листик.

Я шел по Ленинградскому шоссе, перенесшись в снежную Москву только что из вечного вьетнамского лета. Елка, стоявшая тут, вдруг сбросила уже раскрывшуюся, кинувшую в землю свои семена, шишку. Она ударилась об утоптанный снег и, отпружинив своими чешуйками, преодолев земное притяжение, подскочила над мостовой. Но, да. Да, это была не молния, а самая обычная-преобычная московская шишка.


МУРАВЕЙ


Кто знает, с кем он встретится однажды на самом краю Cвета? Именно я, и именно этот рыжий муравей, обитатель клочка вьетнамской земли. Он живет и до сих пор и выполняет свою многотрудную солдатскую работу среди опавших листьев платанов, и кто разглядит его, готового сражаться с любым обитателем Земли.

Если бы он не забрался мне на палец, я не оценил бы его мощи, когда выгибая свою, тоньше человеческого волоса, талию, все свое янтарное тело, он изо всех сил жалил завитки на кончике моего пальца. Каллиграф Востока когда-то давным-давно уже запечатлел иероглифом его усы, шесть ног и весь его решительный облик.

Так бывает, что раздавив жука на дорожке, мы наблюдаем секунду хаотическое, беспомощное нагромождение всех его лапок, усиков и осколков панциря. Но муравей не был беспомощным созданием даже теперь, в одиночку, показывая пример отваги.

Я стряхнул его в траву, где он, думаю я теперь, начал жизнь с чистого листа, ибо жизнь солдата на войне бывает коротка. Но он победил, он не мог не победить, защищая свою землю, как это было здесь и все века тому назад.