# Бывают странные сближенья

Михаил Лезинский

Этот очерк принадлежит перу Ирины Петровой в нём она рассказывает обо мне... Это из серии, которую я начинаю публиковать - "Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся"

Чем дольше живу, тем больше поражаюсь сплетению в моей жизни фактов, событий, встреч и знакомств. Как будто кем-то давно поставлен многосерийный фильм по тщательно выверенному сценарию, в котором я - один из персонажей. Наберитесь терпения и прочитайте то, что дальше написано. Сразу скажу, что написано здесь о том, как в последние пять-шесть лет периодически "пересекаются" с процессом моего труда над серией "Крым в зеркале Российской словесности" работы известного на полуострове прозаика Михаила Лезинского, хотя встречаться мне с ним не пришлось и именно в эти годы Крым он покинул.


1. "Бело-синий город мой далекий"

рошло пять лет, как я в 1991 году сменила "амплуа" научного работника, физика, на литературно-краеведческую деятельность. Из печати вышла моя книжечка-миниатюра "По Крыму - Пушкину вослед". Положительные отзывы вдохновляют на продолжение поисков и уже придумано заглавие: "Вся просвещенная Россия сто лет жила под капель звон Бахчисарайского фонтана".

Конец лета 1997 года. Побывавшие в Феодосии родственники презентуют первый мне выпуск нового издания: "Крымский альбом". (Москва-Феодосия: Издательский дом "Коктебель", 1996). Всё в нем мне нравится: дизайн, напутственное слово академика Дмитрия Сергеевича Лихачева, редакционные материалы создателя и издателя альманаха феодосийца Дмитрия Алексеевича Лосева, продуманные и поэтические заголовки помещенных материалов. Как человек, родившийся в Севастополе и всю жизнь с ним связанный, начинаю чтение со страниц, посвященных родному городу. Глаза наталкиваются на эффектный заголовок: "Прощальные гудки над Графской пристанью". Автор - Михаил Лезинский. Почти сразу же идет фрагмент, посвященный неизвестному доселе мне (нам) поэту Лидии Алексеевой. Становится понятным, что в руки автора статьи попала книжечка ее стихов, прочитав которую он поразился родством ее души с Анной Ахматовой и посетовал, что в роковом 1920-м, ей, девочке, пришлось покинуть родной город. Заинтересовавшись творчеством Л.Алексеевой (тем более, что А.Ахматова мне очень близка), отправилась в Российскую Национальную библиотеку, где обнаружила три книжечки ее стихов. Начав их читать, поразилась не только чистоте ее души, ее тонкому ощущению прекрасного в простом, но и тому, что все ее книги пронизаны... Севастополем, воспоминаниями о нем и детстве, там прошедшем. "Дом" для нее - это место в Севастополе, где в саду работал дедушка. А кто такой дедушка? Один из сборников стихов Л.А. имеет посвящение матери: Клавдии Владимировне Девель (такова фамилия Лидии Алексеевны до замужества), урожденной Горенко. Уж нет ли с Ахматовой не только духовного, но и кровного родства?

Вскоре к печати была подготовлена книжечка ""Солнцем позолоченное детство". Севастополь в стихах Лидии Алексеевой". А поскольку "Бахчисарайский фонтан" был тоже почти готов, и ждала своей обработки толстая папка материалов о Севастополе (прежде всего, стихотворных о Крымской войне и обороне Севастополя, много лет собираемых), то и родилась идея создания серии "Крым в зеркале российской словесности". Сколько с тех пор воды утекло: просмотрены, прочитаны, осмыслены и определены по своим "ячейкам" сотни книг, статей, документов. Вышло уже 12 сборников, и десятый снова посвящен теме родства крови, душ, характеров, судеб двух поэтов: Анны Ахматовой и Лидии Алексеевой, у которой общий предок - герой Обороны Севастополя 1854-55 годов, полковник Антон Андреевич Горенко. Книга называется: ""Бело-синий город мой далекий". Севастопольские корни двух поэтов из рода Горенко". И "дедушка" теперь известен - это Владимир Антонович Горенко, ряд лет преподавший в Севастополе математику, родной дядя Анны Андреевны. Вот так, одна зацепившая меня строка М.Лезинского потянула целую цепь. И как же я рада, что теперь в Севастополе Лидию Алексеевну многие знают. Ведь она так тосковала по своему единственному "бело-синему городу" и больше всего желала, чтоб ее "в бутылку запечатанное слово достигло берега родного".

После выхода первого сборника, хотелось мне передать его Лезинскому. Навела справки, узнала, что Михаил Леонидович переехал в Хайфу (Израиль), и его адрес неизвестен. Что ж, решила, значит не судьба узнать ему как "отозвалось" его "слово". Но...


2. "Белеет парус одинокий"

е знаток я литературы, каюсь, не знаток. Еще в 1990 году появился у меня том избранных произведений одного из самых читаемых прозаиков 30-х годов Бориса Пильняка, в 1937-м репрессированного, в 1856-м посмертно реабилитированного, но все равно мало кому известного. Приобретя, прочитала "Повесть непогашенной луны", про которую много писали как о причине его ареста и гибели (вероятно, так и было), и... том был поставлен на полку. Оправдание - слишком много в тот год на нас нового обрушилось: и в книгах, и в журналах. Но вот спустя 13 лет рука моя потянулась именно к этой книге ("Борис Пильняк. Повесть непогашенной луны". М.: "Правда", 1990). Начала читать подряд, и уж не могла оторваться: Россия, настоящая, провинциальная, поволжская, такая, какой она вышла после всех революций, встала передо мной в его повестях и рассказах: "Красное дерево", "Старый дом", "Целая жизнь" и др. Многое осветилось, осмыслилось по-другому, и понятной стала вера честных, работящих людей в "светлое будущее", ибо без этой веры, погибла бы тогда разоренная, в пепле и пыли лежащая Россия.

Как интерлюдия, которую в старом театре наигрывали музыканты в антракте между актами длинной трагедии, выглядела в этой подборке, составленной сыном прозаика Б.Б.Андроникашвили-Пильняком, повесть "Штосс в жизнь" о последнем годе жизни Михаила Юрьевича Лермонтова, в котором он, якобы, испытал романтическое увлечение француженкой Жанной Гоммер де-Гэлль, "которой посвящал свои стихи Альфред де-Мюссе":

"И действительно Лермонтов скакал по октябрьским степным грязям две тысячи верст на телеге, без разрешения начальства, вопреки стихиям, чтобы пробыть несколько часов около Жанны де-Гэлль. Вот желтые страницы ее дневника:

Тэбу де-Мариньи доставил нас на своей яхте в Балаклаву. Вход в Балаклаву изумителен. Ты прямо идешь на скалу, и скала раздвигается, чтобы тебя пропустить, и ты продолжаешь путь между двух раздвинутых скал..."

И далее у Пильняка: "Тэбу де-Мариньи, владелец военной шхуны "Юлия", был французским генеральным консулом в России. Лермонтов приезжал в Крым, чтобы пробыть несколько часов с Жанной Гоммер де-Гэлль" (С. 244). Я считала общеизвестным фактом, что в Крыму Михаил Юрьевич, к сожалению, не бывал. На всякий случай, заглянула в еще раз в его подробные биографии и удостоверилась, что в эти дни он пребывал на северном Кавказе. Что ж, решила я, это - художественное произведение Пильняка, в котором любой вымысел вполне допустим. На этом и успокоилась.

Каково же было мое удивление, когда спустя всего несколько дней сын, производя очередную "ревизию" в Интернете на предмет нового крымского передал мне материалы М.Лезинского, напечатанные в интернет-версии журнала "Простор" (2003, ╧1, Алма-Ата). Одна называется: "Тайная миссия графини де Ла Мотт". Она - об известной авантюристке XVIII века, волею судьбы скончавшейся и захороненной в Старом Крыму (очень интересная работа, как детектив читается). А вторая - "Крымская любовь Лермонтова". Здесь Лезинский подробно, цитирует "письма" Адель Омер де Гелль, писанные неизвестно где находящейся подруге, в которых есть и эпизоды, приводимые Б.Пильняком: (прогулка на яхте в Балаклаву, гроза в Кучук-Ламбате), и многое еще. Однако, в отличие от Пильняка, М.Лезинский в конце публикации, такой интригующей и манящей, выливает на доверчивых читателей ушат холодной воды, сообщая, что эти "письма", которые "перевел" и опубликовал в "Русском архиве" за 1887 год Павел Петрович Вяземский, сын друга А.С.Пушкина П.И.Вяземского, - мистификация. "Уже полвека прошло, как литературоведы разгадали, что сам он придумал эти письма", - пишет Михаил Леонидович. И объяснение его поступку приводится: он пошел на "ложь во спасение" имени Лермонтова, которого многие годы в XIX веке стремились предать забвению. Раз нельзя было писать о нем в открытую, так он сделал это словами "писательницы". Павел Вяземский своим трудом напомнил обществу, что Лермонтов был "по смерти Пушкина величайшим поэтом России", "Прометеем, прикованным к горам Кавказа".

Несомненно, что и раньше были публикации на эту тему, но первой мне попалась статья Лезинского. Пару недель спустя нашлась в интернете статья Владимира Орехова на эту тему в "Крымской правде" (╧189, 13 октября 2001). Из нее узнала, что впервые доказательства фальсификации представил в конце 1933 года известный пушкинист Н.Лернер. И это было очень своевременно, ибо к этому времени "письма" де Гелль стали очень известны, благодаря трудам другого известного историка литературы П.Щеголева. Последний обнаружил в архиве П.П.Вяземского еще целые пачки "писем". Используя их, он в 1929 году выпустил "Книгу о Лермонтове", куда включил ту их часть, которая касалась Лермонтова, а затем подготовил к печати "Письма и записки Омер де Гелль" в полном объеме ("Academia", 1933). М.Лезинский в своей публикации поясняет, зачем он возвращается к известному: к сожалению, известно-то это далеко не всем, и работы на тему "крымские свидания Лермонтова" продолжают появляться. Вот тут он, я тут же убедилась, совершенно прав. Одновременно с упомянутой статьей В.Орехова нашлась в интернете и публикация Марины Щукиной "Поэта я и не приметил" о выпущенной в 1999 году издательством "Аграф" ("Москва") книге: Павел Щеголев "Лермонтов. Воспоминания. Письма. Дневники", где она сообщает, что "издатели не сочли нужным указать начальное название книги и не делают никаких комментариев к "письмам Омер де Гелль"". Вот так. И это спустя даже не 50, а ровно 70 лет после разгадки мистификации! Значит, они ничего об этом не знают. А сколько доверчивых, кинувшихся на эту книгу, введут в заблуждение?!

Задумавшись о мотивах поступка князя Павла Вяземского, решила подробнее познакомится с его личностью, тем более, что самые полные и авторитетные старые Российские издания: Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона и Большая энциклопедия под ред. С.Н.Южакова и проф. П.Н.Милюкова уделили ему много внимания. Прожив 68 лет (1820-1888), он успел после окончания Санкт-Петербургского университета поработать в министерстве иностранных дел, преуспеть на ниве просвещения (был помощником попечителя Санкт-Петербургского учебного округа и попечителем Казанского округа). Был крупным специалистом по древней русской истории и литературе, известным библиографом, автором многих научных трудов. Побыв в 1881-1882 годах начальником главного управления по делам печати, он, возможно, именно тогда узнал закулисные способы забвения и умолчания неугодных и понял, что только "в обход" можно напомнить о значении и месте Лермонтова в русской литературе. А поскольку он был блестяще образован, то ему не трудно было вписаться в язык и в эпоху своей "героини", с подлинными произведениями которой он был, скорее всего, хорошо знаком. Ну, а его авторитет в научном мире позволил ему поместить свой труд в такой солидный, основанный на фактах и документах журнал, каким многие годы являлся "Русский архив". Примечательно, однако, что отдал он туда свой труд (неизвестно когда написанный) в конце своей жизни. Дескать, пусть история и потомки разбираются и судят, а я свой долг перед Михаилом Юрьевичем хоть так, да выполнил. Разумеется, самой мне захотелось взглянуть на этот труд. Он называется "Лермонтов и госпожа Гоммер де-Гелль в 1840 году" ("Русский архив", 1887, Т. XXV, кн. 3, С. 129-142). Да, так и есть: Павел Петрович, как он сам пишет в "примечаниях переводчика", "был с ним (с Лермонтовым) очень дружен в 1839 году". Кстати, это - мистификация, что он, по-моему, не очень пытался скрыть. Например, на стр.132 г-жа де-Гелль "пишет": "Лермонтов по секрету говорил, что он торопится в Анапу", а на стр. 139 - "Лермонтов торопится в Петербург" (приехав тайно из Пятигорска, где он находился на военной службе!). Есть в тексте и еще одна фраза о значении Лермонтова для русской культуры, вложенная в уста самому господину Де-Геллю: "Величайший поэт, каких в России еще не бывало".

А госпожа де-Гелль, судя по публикациям, действительно была незаурядной женщиной, оставившей след в литературе (Лезинский пишет: он лично убедился, будучи в Париже, что она до сих известна во Франции как поэт), и в России она побывала, путешествуя со своим мужем-геологом Омером де-Геллем, но с Лермонтовым знакома не была... Да, мистификация, да, придумал младший Вяземский. Но для чего придумал и, главное, как придумал! Читали ли вы у кого-нибудь более поэтичное описание вплытия в Балаклавскую бухту? И можно ли так написать, не испытав на себе восторга движения на скалу, которая пред тобой раздвигается? А значит, и Павла Петровича надо бы включить в число лиц, в Балаклаве бывавших. Когда? Одна разгадка рождает другую загадку, и это прекрасно. Но что непреложно, как аксиома, - "вход в Балаклаву изумителен". Изумителен, даже когда входишь в нее на "утлом челне" с привязанным к нему тарахтящим бензиновым мотором, и вид тебе закрывают сидящие впереди незнакомые люди. А каково войти туда под бесшумно скользящим парусом, стоя на носу в одиночку (или вдвоем)! Это можно только вообразить...


3. "Сторона ты моя Корабельная"

Корабельной стороной Севастополя тесно связана история моей семьи. Здесь выросла моя бабушка, здесь родилась и прожила многие годы моя мама, здесь и я жила, здесь школу на Лазаревской с золотой медалью в 1949-м окончила. Ныне я бываю здесь ежегодно и, кажется, знаю неплохо. Естественно, что в своих трудах по созданию серии "Крым в зеркале российской словесности" я обратилась и к истории Корабельной. Сейчас - этап сбора материала. Как обычно, сын активно подключился к поискам. Тут и интернет, и справочники, и библиотеки, в том числе наши семейные, которые столь обширны, что можно "заблудиться". А тут - весна, "посевная" на нашем садовом участке. Поехали мы туда в первое майское воскресенье нынешнего года, но дождь со снегом загнали нас под крышу (Ветер, дождь и снег - в подарок!). Занялись уборкой в доме, сын - на книжной полке. Неожиданно, почти сразу он наткнулся на забытую книгу, которую читал в детстве. Это вышедшая в Симферополе в 1966 г. повесть М.Лезинского и Б.Эскина "Мальчишка с бастиона". Опять Лезинский - как неожиданно и как кстати!

Через пару дней, уже находясь в городе, нашла место абзацу из нее в своей композиции "Есть в Севастополе сторона Корабельная". Введя в текст, поместив на нужное место сведения об авторе, поставила книгу на "севастопольскую полку" и успокоилась. Не тут то было! Уже через несколько дней - звонок сына: "Есть запись в Гостевой книге твоего сайта" (выход в интернет у него) и знаешь откуда послание? - из Хайфы". "От Лезинского?", - спросила я, не сомневаясь. "Да". Вот так! В кратком письме Михаил Леонидович пишет, что видел мою работу со ссылкой на его публикацию "Прощальные гудки над Графской пристанью", за которую ему был вручен знак "Крест Бизерты", и благодарит меня за корректность. Круг замкнулся, вместив столько времен и событий!