# В Остии, что под Римом

Эрнст Давидович Мендельсон

А вы бывали в Остии?

Страшное слово. Особенно для тех, которые ее пережили, перенесли. И еще более для тех, кто в ней потерял своих родных, близких, друзей. Та война забрала много жизней, почти нет семьи, у которой не было бы жертв войны...


Все родные отца погибли в Минском гетто. Всю жизнь он искал хоть какие-нибудь следы, память. Так и не нашел. Я продолжал эти поиски после его смерти, и тоже - безрезультатно.

Для меня война началась неожиданно. Внезапно поползли какие-то страшные слухи. Отец с матерью срочно приехали в детский лагерь и срочно увезли с собой...

Сборы, слезы, слухи, отдаленные взрывы, отзвуки канонады, проносящиеся над нами в небе самолеты. Потом отец в военной форме с ружьем на ремне. Мой отец военный - герой. Но почему же он оставляет нас? Как военный, он прошел без очереди и среди массы узлов, чемоданов, людей, кричащих, мечущихся и рыдающих, провел нас на огромную баржу из-под соли. Мы с трудом расселись на наших узлах в душном и пропитанном испарениями соли трюме баржи в ожидании, когда нас тросом присоединят к буксиру.

Отец стоял на берегу пристани. Стройный, сильный, красивый с выбивающимся из-под пилотки чубом.

-Мой отец, когда я еще увижу тебя?

Я очень гордился, что нас провожает настоящий солдат: собранный, решительный. Он-то уж покажет этим проклятым немцам!


Что и как было с отцом, я точно не знаю, он очень мало говорил об этом. И ни слова о своем пленении у немцев. Все воспоминания собраны отрывочно, большей частью уже после его кончины.


На почтамте в Остии


Пожилой, седой, бритый мужчина пристально смотрит на обернувшегося к нему бородатого человека в очках. Они, как в оцепенении или как в замедленной киносъемке, оценивают друг друга. Непонимание, удивление и в то же время предчувствие чего-то необычного отражается на напряженных лицах. Легкое движение: один к другому, и опять - остановка.

-Он или не он? Не может быть!... Но до чего же знакомое лицо... Неужели это все же он?!.


В 1980 году поехал от Сохнута в Италию работать с "прямиками". Прямики - советские евреи, которые через Вену, а потом через Италию, по израильским визам пытались проникнуть в разные страны: Америку, Канаду, Южную Африку, Австралию и пр. Эти ожидание на разрешение въезда занимали до года и более. А пока они жили в Италии: Ладисполи и Остии. Я был в Остии, курортном приморском пригороде Рима, и в отличие от других посланцев из Израиля, вообще не пробовал даже их соблазнять Израилем. Читал им лекции, рассказывал о жизни, проводил массовые сеансы гипноза, рисуя им живые картины моего прекрасного Израиля.

Но вот, что там начало происходить. Вначале я случайно встретил семью наших бывших соседей по Речице. Кажется, Дубровские. Я встретил Нину, их вторую дочь, с семьей: муж и двое высоких крепких парней. Радость была неподдельной.


Мы много вспоминали о Речице, о наших родных, о той жизни.


Получал письма на адрес какой-то приморской гостиницы, а отсылал их с почтамта Остии. Я захватил с собою кое-какие врачебные инструменты: для измерения артериального давления, градусники, стетоскоп, неврологический молоточек, отоскоп и пр. Все это было у меня всегда под рукой в большом кожаном портфеле.

Так вот я стоял на почтамте в очереди, чтобы наклеить марки и отослать накопившиеся письма. Вокруг в основном были "русские" люди, разговаривавшие на родном им языке. Меня некоторые из них знали. Вдруг подходит какой-то бухарский еврей, и начинает рассказывать, что его жена в очень тяжелом положении, чрезвычайно высокое давление. Итальянские врачи не облегчили ее состояния, и, может быть, я соглашусь осмотреть ее и помочь. Моя очередь приближается к окошечку кассы, мужчина все объясняет мне, я находился в большом напряжении.

И вдруг сзади из очереди крик: "Додик!"

Я был мужчина 43-х лет, довольно стройный и с окладистой, тогда темной бородой. На голове была вязаная кипа, по поводу которой офицер безопасности из Израиля убеждал меня сменить ее хотя бы на каскет из-за множества террористов-палестинцев, заводнявших русско-арабский базарчик на берегу моря. Простые итальянцы из-за этой кипы принимали меня за какого-то важного представителя Ватикана. Те тоже носили розовые вязаные кипы, только лица их были начисто выбриты...


И вдруг сдержанный крик из почтовой очереди: "Додик!"


Так всегда звали моего отца. И даже уже взрослым дети его звали "дядя Додик". По спине у меня пробежали мурашки. Я понял, что кто-то зовет именно меня именем отца. Я обернулся и увидел в очереди седого человека среднего роста, который был мне незнаком. Все это происходило в доли секунды. Когда я повернулся к нему, на его напряженном лице вдруг выразилось облегчение и он, бросившись ко мне, продолжал: "Эрик! Ты же Эрик... Как же ты похож на отца. Я вначале страшно испугался. Ведь Додик давно уже умер, а я его вижу сейчас наяву, правда, в очках и с бородой..."

-Зяма!..

Мы бросились друг к другу, крепко обнялись, расцеловались у всех на глазах, и слезы застлали наши глаза. Это оказался речичанин Зяма Дриц, друг моего отца, с которым они долго работали в деревне, в столовой, чтобы содержать свои семьи.

Я разрываюсь на части: там беда, надо помочь женщине в гипертоническом кризе, а тут - я встретил друга отца. Зяма слышал обращение ко мне мужа больной и тут же сказал, чтобы я продолжал делать то, что мне нужно, он же будет со мною. Скорым ходом, бросая отдельные фразы на ходу, мы добрались до какой-то съемной квартиры. На низкой тахте лежала пожилая женщина в полусознании. Когда я ей измерил давление: 240 на 140. У меня никаких медикаментов не было. Я туго перетянул ей обе ноги жгутами из полотенец и иглой стал выпускать венозную кровь...

Короче, с Б-жьей помощью мне удалось ее спасти. Зяма все время был возле меня.

Они с женою ждали разрешения на въезд в Австралию к дочери...

Встреча с Зямой была уготована мне В-вышним только для одной цели. Я ничего не знал о военном прошлом отца, как-то мимоходом услышал, когда они шептались с матерью, что, вроде бы, отец был в плену.

Еврею, побывавшему в плену у немцев, обычно был один конец через СМЕРШ (Смерть Шпионам!) - расстрел. Как отец попал в плен, как выжил, как потом остался в живых в советских лапах, все это было покрыто туманом.

Оказалось, что Зяма тоже был в плену. С отцом они были друзьями, несколько лет работали вместе в деревенской столовой, единственные там евреи. Немало чарок выпили вместе, немало чего вспоминали из общей судьбы.


2