# На лениградском еврейском кладбище

Эрнст Давидович Мендельсон

Мы оставили в русской земле самых близких...

НА ЕВРЕЙСКОМ КЛАДБИЩЕ


Только железнодорожное полотно разделяет еврейское и христианское Преображенское кладбище. И значимым символом на еврейской стороне прочно обосновался монументальный 3-х метровый железный крест... "И здесь вы под нашей сенью, и здесь мы следим за вами" - молчаливо провозглашает он.


И администрация еврейского кладбища, и уборщики, и даже камнетесы, высекающие тексты еврейским шрифтом на надгробиях, все русские люди...

Никуда не уйти нам. И те евреи, которые нашли свой покой в сырой русской земле, на бывшем еврейском кладбище, не будут иметь покоя. Ибо еврейское кладбище ждет только определенный срок, чтобы на его месте организовали парк культуры и отдыха.

И что думаете: преспокойно будут веселиться на еврейских костях.

И все же ленинградское еврейское кладбище было одним из немногих мест, где еврей, хотя бы на минутку мог почувствовать себя евреем. Восточный купол старой кладбищенской синагоги естественно и красиво вписывается в густую зелень старой части кладбища. Богатые дореволюционные надгробия и памятники и ограды, с любовью ухоженные цветники, еврейские лица на портретах, еврейские слова, написанные еврейскими буквами и... Моген-Довиды... Дорогая память о нашем народе, древние и такие юные Моген-Довиды. Только здесь мы могли смотреть на вас, не страшась, только здесь вы высечены "навечно" не позорным желтым пятном. И мы смотрели на вас, белых и золотых, гранитных и мраморных, и перед взором вы вдруг начинали колыхаться голубой звездой на развевающемся белом с синими полосками моря полотнище*...


Я часто приходил на кладбище, чтобы подышать еврейским воздухом, увидеть красивые еврейские лица на памятниках и среди живых посетителей кладбища. И только здесь мы чувствовали себя равными среди равных, могли перекинуться понимающим взглядом или короткими репликами. И, не глядя на все запреты, это все же была еврейская земля. Я приходил к тебе, отец, чтобы сказать, что не пускают нас еще в Эрец Исраэль, что многие товарищи мои отдают лучшие годы за счастье твоего народа, но что мы верим в ИСХОД, и никто не убьет в нас этой великой веры...

И я никогда не забуду, дорогой Зеев, мой незнакомый американец, как два еврея, не имея общего языка, понимали друг друга по взглядам, жестам, по неслышной музыке еврейских душ. И я всегда буду помнить, как ты сидел на фоне черного гранита и белого снега и старательно выводил на блокнотном листке замерзшими, посиневшими пальцами еврейские буквы, первый еврейский алфавит в моей 28-летней жизни...

Помню, какая ярость и лютая ненависть ко всем антисемитам мира застлала мне глаза, когда я однажды на черном граните памятника рядом с фотографией самого дорогого мне человека увидел жирный фашистский знак, с необычайной тщательностью выведенный чьей-то грязной рукой. А на стоящем неподалеку белом мраморном постаменте, рядом с портретом юной красавицы, погибшей в застенках гетто, той же рукой была начертана черная свастика...

Я стирал эти страшные знаки ногтями, я плакал, проклинал, страдал и клялся... Директор кладбища, стараясь успокоить меня, все твердил: "Мы не ответственны за деяния хулиганов, не все русские люди такие".

И только, когда своей ногой наступил в кучу испражнений на могильной траве, то, потеряв спокойствие, выругался "по-русски" в адрес осквернителей еврейских могил. Ну, что же, спасибо и на этом, товарищ русский директор еврейского кладбища...


В один из погожих весенних дней, когда ярко светило солнце, и молодая зелень кладбищенского сада набирала силу, я пришел полить цветы на могилке. Было покойно и мирно кругом, и тихая радость наполняла сердце. Кого-то из долголетних отказников обещали выпустить...

Я взял старый бидончик и пошел за водой, чтобы полить цветы. Единственный кран на новом участке кладбища не работал, и все вынуждены были ходить за водой за ограду кладбища, где в 25-и метрах была уличная водопроводная колонка, которой пользовались и жители одинокого железнодорожного дома, сложенного из красного кирпича. Был будний день, и никого вокруг не было видно. Издали я заметил у колонки одиноко стоящую седую старушку, которая набирала воду в пластиковый мешочек, за неимением другой посуды. Старушка выглядела очень древней и немощной, руки ее дрожали, и вода проливалась мимо мешочка. Только я хотел ей помочь, как увидел, что из дома вышла пожилая женщина. Она вдруг резко оттолкнула старушку и со словами "Нечего ВАМ здесь делать, эта колонка не для ВАС", взгромоздила корыто с бельем под колонку и начала полоскать там белье. От неожиданности вначале я просто опешил. А дрожащая старушка, бормоча какие-то извинения, заспешила, затопала маленькими шажками к кладбищу, проливая остатки воды. И еще долго были видны сверкающие на солнце капли воды, выливающиеся из дрожащих рук старенькой еврейской мамы, удалявшейся вглубь поселения мертвых.

Придя в себя, я спросил у нее, что же такое сделала ей эта старушка, и разве не хватило бы ей воды, если бы та набрала в пакетик какой-нибудь литр. Видимо, много ненависти накопилось в ее сердце, да, вероятно, и сама чувствовала, какую мерзость совершила, ибо она тотчас же набросилась на меня с ругательствами и проклятьями, крича: "Надоели ВЫ нам здесь, как горькая редька, но - скоро ЗАКРОЮТ ВАС!"

Двумя неслышными зловещими тенями приблизились ко мне с обеих сторон двое молодых парней, по-видимому, загоравшие на солнышке поблизости. Один из них на ходу бросил реплику: "Да что с НИМИ говорить. Сегодня-то этот здесь один, без кагала..." Хотел я им ответить, но благоразумие взяло верх, ведь я уже добивался возможности подачи документов на выезд в Израиль. Любая случайная провокация могла помешать. И я "спокойно" стал объяснять им, что та старушка не совершила никакого преступления, и буду официально жаловаться в органы.

"А что вам сделал мой отец, который в войну столько крови пролил за эту землю и за то, чтобы вы, молодые и сильные, могли сейчас счастливо жить. Посмотрите только на ордена и медали на его фотографии, укрепленной на могильном памятнике"

Женщина, видя, что молодые готовы уступить "жидовской" логике, цинично заявила солидному врачу: "А пошел бы ты, жид, вместе со своим отцом... СЕЛИ НАМ НА ГОЛОВЫ ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ"...


После моего письма в "Ленинградскую правду" с подробным описанием события я получил ответ: "Вы сами пишите, что кроме незнакомой старой женщины никаких свидетелей не было. А если бы это даже было доказано, то наша газета частными вопросами не занимается"...

И больше ни слова. Кибуц "Ашдот-Яаков", 1972г.


Как без тебя мы осиротели.

И нет защиты, и нет тут друга.

Пускай земля тебе подстелит

Большое тело лебяжьим пухом.

Со мной ты вечно в делах горячих,

И потому не паду я духом.

Спи, мой сердечный,

земли пусть мячик

Постель твою устелит пухом. Май 1964г.


2