# Мой Китай

Борис Семёнович Мисюк

5 лет учился с китайцами в ОИИМФе. Поездил и пожил в КНР 2 месяца

Автор Борис Семёнович Мисюк родился в Крыму 30 сентября 1939 года, с 1956-го по 1962-й учился в Одесском институте инженеров морского флота, 25 лет провёл в морях - матросом, мотористом, механиком, флагманским специалистом. С 1965-го по 1969 учился заочно (последний курс на дневном отделении) в Литературном институте им. Горького, в Москве, с 1980-го член Союза писателей СССР, в 1991-ом организовал во Владивостоке Приморское отделение Союза российских писателей и 18 лет его возглавлял. 11-й год издаёт литературно-художественный ежеквартальный журнал "Изба-читальня", недавно переименован в "Кают-Компанию". Автор 12 книг (две для детей), дважды, как большинство моряков, женат, имеет двоих сыновей, два внука. К своему 70-летию приготовил книгу "Юморские рассказы" (юмор+море = юморские), а чтобы издать - ищет мецената. За 20 лет, с 1989-го, побывал в Китае шесть раз и хочет ещё. Очень любит китайскую кухню.

И куню на кухне!


Мисюк Б.С.

"Мой Китай"


Мир встал перед необходимостью отменить непреложный закон, на котором два века стояла общественная мысль: политические свободы задают рост экономике, а рыночные механизмы в условиях авторитарной системы не работают.

Пока только две страны в мире опровергли это правило: Россия и Китай. У нас негативный опыт, у Китая - позитивный.

С. Лесков, "Известия", 2007


ПРОСТИЛИСЬ 28 ЛЕТ НАЗАД


Когда болгарка кивнёт вам сверху вниз, не спешите обниматься-целоваться: по-болгарски такой кивок означает отказ.

Язык далёкого народа, с которым свяжет вас судьба, поначалу дремучий, тёмный лес. В нём так легко заблудиться, попасть впросак. Помню, когда мы впервые встретились в 1956 году в Одессе, каждый день у нас был полон разных весёлых недоразумений.

- Ты не встречал Фам Инго? - останавливает меня в институтском коридоре мой сокурсник Сунь Яохуа.

- Кого-кого? - я смотрю на него вытаращенными глазами.

- Фам Инго, - повторяет Яша, перекрещённый уже на русский манер.

- ???

- Фам Энго, - осторожно ищет он верное произношение. Я вижу, как ему трудно, и сам напрягаюсь, силясь сделать "перевод" с китайского.

- Фоменко! - осеняет меня. - Бориса Фоменко ты ищешь?

-Да, да! - Яша радостно светится. - Ба-риса. А как правильно - Фам Энго?..

Мы были так молоды, мы только что стали студентами Одесского института инженеров морского флота. Жизнь распахивала перед нами горизонты, прямо по курсу сверкало море, моя мечта с самого раннего детства. Я рано пошёл в школу, семнадцать мне исполнилось уже в институте. Море, мне нужно было только море, и я не очень обременял себя вопросом, кем быть - механиком, матросом, капитаном? Судомеханический факультет выбрал только потому, что кто-то мне сказал: с дипломом механика, мол. Легче пойти плавать.

Совсем другое дело - ребята из Китая. Они были постарше, в среднем двадцатилетние. Кроме школы, у каждого за плечами - год учёбы русскому языку в Пекине. Китайской Народной Республике, которой в ту пору не исполнилось ещё и семи лет, крайне необходимы были инженеры. И самых способных своих молодых людей она послала учиться в Советский Союз.

На нашем курсе оказалось сразу пять китайцев, самый большой из ежегодных наборов иностранцев на факультет. И всех пятерых определили в мою, 4-ю группу первого курса.

Великая стена, хотя и незримая, весьма ощутимо в то время отгораживала и нашу страну от внешнего мира. В разгаре холодная война. Ветры свободомыслия ни с запада, ни с востока, из-за океана, ещё не в силах поколебать мощный "железный занавес". Поэтому каждый иностранец на нашей земле кажется нам чуть ли не инопланетянином. Естественно, разгорается любопытство. В перерывах между лекциями в приинститутском сквере на скамейке, в студенческой столовой, на спортплощадке - повсюду, как цыплята утёнка, мы окружаем то Бао Дунвэня, то Ян Динсюэ, то Чень Юсиня, то Яшу с Женей, то есть с Чжан Чженкуном, и говорим, говорим, расспрашиваем друг друга обо всём на свете, запинаясь на непонятных китайцам словах и силясь объяснить, что называется, на пальцах всё труднообъяснимое.

- У вас в школах учат русскому языку?

- А деревья у вас такие же растут, как здесь?

- А хлеб в Китае едят?

- Сколько же дней вы ехали сюда?.. Уй-ю-юй, почти две недели! Ну и ну-у...

- А в Мавзолее вы были в Москве, видели Ленин-Сталина? - Да, так мы и говорили в ту пору, соединяя эти имена дефисом, крошечной такой тирешкой.

- А правду говорят, что китайцы лягушек и гадюк едят?

- Чень, а ты почему только по-русски разговариваешь?.. Что, северянин совсем не понимает жителя Фуцзяня? Вот это да! Как русский казаха, значит...

Через год, на втором курсе, меня по моей просьбе поселили в "китайскую" комнату общежития. Так я стал жить в одной студенческой келье я Ян Динсюэ и Чень Юсинем, самыми скромными, вежливыми и тихими людьми из всех, кого встречал в своей жизни. И каково же было моё удивление, когда узнал я позже, что Дин сюэ в переводе на русский означает: тихо учиться!.. Воистину nomen est omen - имя знаменательно, как говорили древние.

Степенный, в очках, полный достоинства, чаще серьёзный, чем улыбающийся, Ян быстро стал признанным лидером институтского землячества китайцев. Южанин Чень, субтильный, нежный, как девушка, и даже говорящий тонким, девичьим голосом, очень живой и весёлый по натуре, всегда однако сдержанный в проявлении эмоций, выделялся скромностью и незаметностью своей даже среди земляков.

Главной же чертой, определяющей наших однокашников из Китая, было несомненно огромное трудолюбие. Великое трудолюбие! Поразительное трудолюбие! В молодости столько соблазнов - девушки, музыка, вино... Аскетизм несвойствен молодым. Разбитные, ушлые (как говорят по-русски, палец в рот не клади) одесситы называли их за глаза монахами. В чужой, неведомой стране невольно, хотя бы поначалу, будешь вести себя скромно. К одесситам, правда, это, по-моему, неприменимо. Но даже они, шустряки, записные весельчаки и хитрецы, за все пять лет совместной учёбы так и не сумели ни на грош совратить ни Яна, ни Ченя. То же самое можно сказать о Бао Дунвэне и Сунь Яохуа. Один лишь Чжан Чженкун, Женя, Джон, обладавший редкой способностью к ассимиляции, очень контактный и эмоциональный, довольно быстро "притёрся" и стал своим парнем в любой компании.

Летом, после второго курса, я пригласил Яна к себе домой. Жили мои родители недалеко от Одессы, в трёх часах езды на автобусе, в маленьком старинном городке Белгороде-Днестровском. Встретили они моего нового друга радушно и насколько позволял наш скромный семейный достаток широко. Застолье в Бессарабии (сейчас это Одесская область) немыслимо без столового виноградного вина. Но Ян, к удивлению отца, обожавшего этот прекрасный, веселящий душу и безобидный в сравнении с водкой напиток, лишь чуть-чуть пригубил из рюмки. Зато он с удовольствием бродил со мной по городу, по древней, ХII века постройки, крепости, купался в тёплом Днестровском лимане. Помню, я страшно гордился своим китайским другом и при встречах с приятелями и даже шапочными знакомыми непременно представлял его, напуская на себя непринуждённость и в то же время важность дипломата.

Через год-полтора, на какой-то праздник, кажется, это был Новый год, мы снова приезжали с Яном на пару дней к моим родителям. Он так сдружился с ними, что потом, уже закончив институт и уехав на родину, долго ещё писал им письма.

С утра до обеда - лекции, потом самостоятельные занятия в библиотеке или общежитии с учебниками и конспектами, под вечер - баскетбол на спортплощадке или пинг-понг, в котором не было равных нашим китайцам. После ужина короткая прогулка и - снова великое сидение, политзанятия. На столе - брустверы из томов Мао Цзэдуна и Сталина, а между ними выглядывают, как из окопов, склонённые к тетрадям головы Яна и Ченя. В комнате тишина, я читаю или уже улёгся спать и только слышу, как скрипят по бумаге перья авторучек да шелестят страницы. И думаю с лёгкой завистью: эх, мне бы их усидчивость, глядишь и вытянул бы на стипендию, а то вечно не вылезаю из "трояков", особенно по сопромату и математике. А если ещё и на тренировках мне такое китайское упорство, то я бы уже чемпионом Одессы наверняка стал.

Я занимался боксом, выступал за институт в сборной, и Ян часто ходил болеть за меня на соревнования. Он научил меня делать бодрящий, восстанавливающий силы массаж и самомассаж, которыми я пользуюсь и поныне, называя такой массаж китайским.

Во время экзаменов нас, русских студентов, крепко выручали... китайские конспекты. Молодость. Любовь, занимавшая наши умы и сердца с утра до ночи и с ночи до утра, разумеется, мешала занятиям. В конце каждого семестра мы обнаруживали уйму пропущенных лекций в своих конспектах по всем предметам. И - готовились по тетрадкам китайских друзей. Особенно ценились конспекты Бао Дунвэня. Талантливый парень, он преуспел и в русском языке больше других, его конспекты были полней и понятней. Готовишься, помню, к экзамену по тетрадям Яна или Ченя, зубришь формулы, вдруг - бац - целая строчка иероглифов посреди русского текста. Причём у обоих в одном и том же месте. А это, оказывается, преподаватель спешил во время лекции, ну и пришлось им - по-своему, чтоб успеть за ним. Русский язык, такой трудный для китайцев, порой подводил и Бао, даже на втором и третьем году жизни в России. Однажды он сыграл с ним такую шутку. Любил Бао курятину, пошёл за ней на базар и там до колик рассмешил торговку птицей, спросив у неё: "Сколько стоит жена петуха?"

Получая из Китая газеты и журналы (Женьминьжибао, Гуанминьжибао, Хун-ци и другие), друзья взахлёб читали новости с родины, гордились вслух планами "Большого скачка", успехами коммун, потом кампаниями по уничтожению воробьёв и мух. А мы снова, в который раз, дивились великому трудолюбию великого народа.

Да, не знали мы, что скоро грянет "культурная революция", что тяжко придётся нашим милым друзьям, с которыми мы так сроднились за пять долгих лет учёбы в Одесса. Не ведали, конечно, и того, что ожидало нас самих - почти два десятилетия отупляющей брежневщины, отучавшей народ честно трудиться и думать, причащавшей его к бутылке.

Два великих и многострадальных народа. Если поставить вопрос, кто страдал больше, то в таком "соревновании" равными китайцам могут быть, пожалуй, только мы, русские. Не зря мы, видно, пели в далёкие те пятидесятые годы и в самом начале шестидесятых:

Русский с китайцем -

Братья навек...

Прошло без малого три десятилетия! Где вы теперь, мои друзья, братья мои по студенческим летам? Ау!..


1989


ПРИКЛЮЧЕНИЯ РОССИЯНИНА В КИТАЕ

и л и

Откровения бесстыжего писателя из развратной страны Сулень


Сегодня по радио услышал: "Осень китайского патриарха. Состояние здоровья 88-летнего китайского руководителя Дэн Сяопина последовательно ухудшается. В настоящее время он общается только с женой..." И мгновенно припомнилась мне ходячая в народе китайском шутка, та самая, в которой немалая доля правды, я слышал её в Шанхае: "Китайцы боятся жён потому, что Дэн Сяопин боится своей". А ещё пословицу услыхал я в Фучжоу: жена лучше чужая, а дети - свои. И на миг представилось мне: я не в Китае, а где-нибудь на Волге. И подумал с тёплым чувством: народ с народом всегда найдёт общий язык, что бы там ни творилось на границах и в змеиных извилинах макиавеллиевых мозгов политиков...

Этим стихам харбинского поэта Валерия Перелешина более полувека:

У матери ласковой - в жёлтой я вырос стране,

И жёлтые кроткие люди мне братьями стали:

Здесь неповторимые сказки мерещились мне,

И летние звёзды в ночи для меня расцветали.

Тридцать с лишним лет назад учился я в Одесском институте инженеров морского флота вместе с группой китайцев. По окончании учёбы сперва поддерживали связь, а потом известные события надолго разлучили нас - четверть века ни слуху, ни духу: им запрещала выходить на СССР "культурная революция", мне писать за бугор - виза на загранплавание. И вот четыре года назад я умудрился за три дня стоянки в порту Дальнем-Даляне разыскать в полуторамиллиардном Китае четверых своих однокашников. Оборванная связь наладилась! Последовало приглашение...

Итогом моей встречи с друзьями стал китайский дневник. Его можно вот так и назвать - "Приключения россиянина в Китае". Итак...


ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. 25 мая 1993 г. Снялись наконец-то с якоря в бухте Золотой Рог и - курс на порт Дальний, по-китайски Далянь. Трое суток проторчали на рейде из-за того, что грузоотправители, частники, конечно, занизили в документах вес стали, отправляемой ими в Китай, а бдительные таможенники это дело обнаружили. Около десяти тысяч тонн стали. Вот уж года два как она рекой течёт "за бугор".

- Закрепить всё по-штормовому! - Объявляет старпом по спикеру. - Задраить иллюминаторы! К нарушителям будут применяться меры материального воздействия!

Какой-то немарксистский вроде пошёл уже материализм. На флоте без малого два года нет помполитов. И невольно ловишь себя на этакой призрачно-прозрачной - рабской! - ностальгии. Я замечал эти странности у русских, даже в Австралии живущих...


ДЕНЬ ВТОРОЙ. 28 мая. Огибаем Корею. Всю ночь кальмароловы ослепляли нас гирляндами галогенных ламп. Вторые сутки "пекинские утки" навстречу плывут - куски пенопласта. Вспоминаю лето 89-го, запакощенный рейд Дальнего. Уж не оттуда ли "утки"?..

А сейчас несколько подробней о моих однокашниках-китайцах. Нашлись они чисто случайно. Даляньская судоверфь ремонтирует наши суда, и там стояла как раз плавбаза, где капитаном-директором был мой друг Анатолий Иванович Твердохлеб. Он пригласил меня на банкет, который в честь наших рыбаков давал директор верфи. На том банкете, ни на что не надеясь, я взял и спросил, что называется, просто так у директора: нет ли случаем у него на верфи кого-нибудь из выпускников ОИИМФа моего года выпуска. Минут пять тот чесал в затылке. И "вычесал" мне одного, хотя и не с моего факультета. На следующий день мы увиделись, и я у знал адреса своих друзей. А потом и встречи пошли. Во Владивостоке у меня побывали уже двое, в том числе и Ян из Циньхуандао, который должен теперь встречать меня в Дальнем.


ДЕНЬ ТРЕТИЙ. Время уже на три часа сдвинулось к западу, к Москве. Пекин по старой привычке, видно, тяготеет к нашей столице. Или - к мировым стандартам часовых поясов?.. Раннее утро, корейские и китайские шхунёшки идут на рыбалку. Пять утра, а солнышко светит уже во всю ивановскую. Во Владивостоке сейчас восемь, вот нам и не спится. Стоим с соседом по каюте у иллюминатора и разговариваем. Он - бывший начальник рыбопромыслового района, потому толкуем о рыбалке. Китайцы вон ловят, как говорится, всё, что шевелится - любую рыбу, медуз, добывают водоросли, ракушки, а мы... Работал, рассказывает сосед, на промысле красной рыбы у Южных Ку-рил, в начале 80-х это было. Руководство, т.е. "Дальрыба" и минрыбхоз, требовало брать только горбушу, самую, можно сказать, ни-кудышную из лососёвых. А кижуча, кету и симу, значит, наиболее цен-ных, приходилось выбрасывать! Рыбаки для себя насолили, накоптили, конечно, лакомых рыбьих брюшков, надрали икры, но это ж мизер, а тоннами, тоннами - за борт. Начальник промрайона упрашивал по радиотелефону "Дальрыбу", чтобы прислали хоть один небольшой траулер-морозильщик, чтоб наморозить хоть десяток тонн да засолить хо-тя бы несколько бочек золотой ведь рыбки... Глухо! Пальцем никто не пошевелил, одёрнули только: не отвлекайтесь, мол, давайте план. Сделал для себя, говорит сосед, кижуча сёмужного посола, так он прямо плавал в красном масле в целлофановом пакете. И - кверху брю-хом - тоже плавал за бортом...


ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ. I июня. Прошлой ночью стали на якорь в Даляне. Сейчас идём на швартовку. На борту уже побывали власти. Таможня китайская, в отличие от нашей, заставлявшей нас карманы выворачивать, даже в каюты не заходила. Но вот пограничники в Китае куда злее наших. И бюрократы отменные. Целый день пришлось потратить на ловлю како-го-то пограничного чиновника, хранителя необходимой печати. Всё это легло на плечи Яна, встречавшего меня в порту.

В восемь утра автобусом выехали из Даляня в Циньхуандао. 14 часов в дороге. Почти всё время дождь, холодно. За окнами серо. Последние четыре часа - поездом, битком забитым, чтобы сразу, зна-чит, осознать, что попал в самую многолюдную страну в мире.

Очень общительный народ. Глазеют на меня, смеются, все как один кажут на мою лысину: "Ленин, Ленин!". У Яна то и дело спрашивают обо мне: кто такой, откуда? Он отвечает коротко: сулень, то есть - советский.

В десять вечера приехали в Циньхуандао. Поселился я в гостинице, потому что иностранцам запрещено, оказывается, селиться в китайских семьях. Дабы не лицезреть, значит, бедности, правды, не дай Бог, узнать.


ДЕНЬ ПЯТЫЙ. Тай-фын - сильный ветер - кончился, прошёл тайфун, на улице стало жарко. Ян с друзьями с утра у меня в номере. Бизнесменские разговоры. После визита Яна во Владивосток я нашёл по его просьбе деловых партнёров для его друзей. И вот заключён договор о совместном предприятии, все довольны. А я размышляю с опаской: не разочаровались бы вы, ребята, из-за наших препон да из-за ваших - достойных учеников наших - бюрократов. К вечеру мы оба с Яном уже притомились от нескончаемого делового трёпа. Хоть он и выносливее меня, жилистей, как большинство его соплеменников, а тоже признаётся время от времени: я инженер, не бизнесмен. Прибыли, бартер, рыба, металл, реактивные пассажирские самолёты, лапша, тряпки...

А город большой и красивый. И был когда-то, видимо, островом: Цинь Хуан - это имя первого китайского императора, дао - остров. Много домов современной архитектуры, в основном оригинальных, штучных проектов. Пяти-десятиэтажные белые лебеди, золотистые соты, кофейные и цвета кофе с молоком шкатулки с огромными золотыми иероглифами сверху вниз по торцу или горизонтально по фасаду. Нередки над домами трапецеидальные, квадратные или НЛО-видные с окнами кругового обзора башенки. Масса магазинов, гостиниц, харчевен, и все они с большущими, явно художником писанными синими, зелёными, красными, золотыми иероглифами. Тысячи, десятки тысяч велосипедов стоят у гостиниц, офисов, заводов и фабрик, раскатывают по улицам.

Велосипед заслеживает не только отдельного абзаца, но и отдельного рассказа, если не поэмы. В жизни китайца он занимает много больше места, чем автомобиль в жизни самого заядлого автолюбителя. На велосипеде ведь и по любой, самой узкой тропке проедешь, и по обочине тротуарной, и по рыночным рядам. Велосипед в Китае - великий многостаночник. Это и тележка спереди, и кузов сзади, гружённый, что ишак. Кстати, этого длинноухого транспортного средства в Циньхуандао тоже хватает. Это и такси-велорикша с двухместной коляской, это и целый семьевоз: муж на педали жмёт, жена с младенцем за спиной сидят, сзади, на багажнике, переделанном в сиденье, а спереди сидит ребёнок постарше. На багажнике сидят и верхом, и поперёк, как на стуле. Едут молодые в обнимку на двух (!) велосипедах.

Встречаются нередко и целые магазины на велосипедах. Это, как правило, тележка сзади, она на двух колёсах, и велосипед таким образом стал трёхколёсным, тележка высокая, бывает и двухэтажная, застеклённая, набитая товарами или продуктами: пирожки и торты, десятки разных готовых, мясных в большинстве, блюд и всевозможных полуфабрикатов. Да, велосипед тут только с ишаком и можно сравнить - по трудолюбию и грузоподъёмности. Ну а уж если кто мотороллером разжился, так это вообще, считай, грузовик - он непременно с кабиной и настоящим кузовом. Мотоциклов в городе мало. Много наших "волг" и "жигулей".

Циньхуандао очень зелёный город. Тополевые аллеи, свечи кипарисов, раскидистые акации. Вдоль широких проспектов двойными рядами идут деревья или палисадники, они разделяют центральную проезжую часть с двусторонним автомобильным движением и две боковые велосипедные дороги с движением односторонним. В часы пик они - словно две реки, полноводных, стремящих бег свой в противоположных направлениях.

Циньхуандао - знаменитый курорт. Здесь отдыхали Мао и Дэн Сяопин. Город-курорт с населением пятьсот тысяч превращается летом в четырёх-с-половиной-миллионный мегаполис. И ухитряется при сём быть относительно чистым, хотя мусорят китайцы напропалую. Такая вот традиция - не оставлять без работы дворников, уборщиц, мусорщиков. Гостиница, в которой я живу, шикарная - с красивыми, под керамику, стенами, мраморными раковинами, но краны текут, пробки из раковин повырваны, а стены - ну прямо как у нас, сирых - исписаны номерами телефонов и просто испачканы.


ДЕНЬ СЕДЬМОЙ. Суббота сегодня, а в Китае - рабочий день. Коммунизм же строят. С четырёх утра под окнами ревут оглушительные автомобильные гудки, в пять приходится вставать. До восьми наработался на пишущей машинке (до компьютеров мы ещё "не доплавались"), которую привёз с собой, - печатал списки учредителей СП, совместного предприятия (не Союза писателей) и прочие бизнес-бумаги. Много экземпляров надо, машинка портативная, не осилила, пришлось одно и то же печатать дважды. А у меня аллергия на монотонную работу. Башка очумела. И такие вот мысли в ней поползли: вожди наши знали, видно, секрет производства рабов-послушников - заставь их монотонно "молотить", они потом автоматически повернут туда, куда скажешь, да ещё и озаботятся, если объявят им повешение назавтра: "А верёвку с собой нести?"

Вчера были на швейной фабрике. Там на простейших операциях, доступных элементарной кулисе Стефенсона, стоят куни (девушки) и мотают руками - туда-сюда, туда-сюда. Зато безработицы нет!..

Несмотря на ишачий транспорт, чисто на мостовых. Спрашиваю у Яна. Он уважительно замечает:

- Ишак, хоть и зверь, но знает порядок! Туалет для него только там, где укажет человек.

Н-да, а люди... Господи, как же часто они ведут себя хуже ишаков...

Опять весь день - бизнес-говорильня и "камбэй" ("выпьем" значит по-китайски) в ресторане, принадлежащем компании, где Янов приятель работает управляющим. Компания не государственная, частная, и таких уже полно в Китае. И такси на улицах в большинстве тоже частные.


ДЕНЬ ВОСЬМОЙ. Слава Богу, воскресенье. Ян с товарищами организовали поездку в городок Саньхай-Гуань. Название которого переводится так: Гора-море-ворота. Может быть, Ворота морской горы? Чем знаменито это место - отсюда берёт начало Великая Китайская Стена. Памятник великому трудолюбию и несгибаемому целомудрию нации. Памятник длиной то ли 10 000, то ли больше километров! По Стене можно было ездить на карете - так широка. Мы походили по ней и под ней с обеих сторон. Стена снаружи опоясана рвом двухметровой глубины, заполненным водой. Местами заболочено, ряска, лягушки квакают, но рыба во рву водится, там и сям взмахивают удилища под вербами. Зелени вокруг много - деревья, кусты, травы, камыш.

С полчаса проехали от Саньхай-Гуань и попали на пляжи знаменитого курорта Камень-Тигр. Искупались в удовольствие в море. По пляжу - точь-в-точь как на черноморском побережье - расхаживает поджарый, прожаренный пляжным солнцем мужик лет сорока с небольшой сумочкой через плечо, подходит к одной компании, к другой... Подошёл и к нам. Тронул жену Яна за плечо, что-то короткое сказал, она повернулась к нему в профиль, он впился глазами и за несколько секунд сотворил чудо - профиль из чёрной бумаги-замши. Не глядя! Зрячая рука, зрячие ножницы. Мигом наклеил на картонную рамочку с готовой памятной надписью и преподнёс модели. Цена, можно сказать, символическая - один юань. Я тоже попозировал, и теперь у меня на секретере красуется это произведение талантливого мастера с курорта камень-Тигр. Присмотревшись внимательней, поражаешься: даже морщины на лбу успели изобразить его молниеносные ножницы...

Побывал я сегодня и у Яна дома. Вот какой длинный день! Дом небогатый, но уютно и чистенько, да и просторно - три комнаты на троих. На кухне газовая печь с баллоном, газовый титан для ванной, большой холодильник. Мать жены Яна, тёща, живёт с ними. Ей 83 года. Сидит на кровати, поджав под себя... Боже, я буквально остолбенел - совершенно младенческие ножки, четырёх, максимум пятилетнего ребёночка ножка! У дочери же, Яновой жены, не меньше 38-го. "Да-да, - кивнул Ян, - это мука! Была. Наших женщин освободила революция!.."

Мне послышался лёгкий упрёк в его голосе: мол, что ж вы там, у себя в России натворили, а? Где теперь все "завоевания Октября"?

Вечером в гостинице смотрю телевизор. Большие какие-то стройки показывают, гигантские стройки. И всё это с упоением. "Стройки коммунизма"? Плотины, "рукотворные моря"? Всё это мы проходили. Мы тоже понастроили плотин, обезрыбивших и заболотивших реки. Что за тяга такая к гигантизму? Вон показывают как раз колоссальное водное зеркало. А ведь через десять-двадцать лет это будет болото "площадью в три Франции"...


ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ. Велосипеды не перестают поражать меня. Сегодня видел на багажнике одного привязанный диван, а нём ещё два кресла сверху!

Обслуга гостиничная меня умиляет. Каждый вечер номер-ная развозит на тележке термо-сы с крутым кипятком. Он и утром крут, хотя термосы без крышек, только с пробками. У меня на столе Яновы дары: бан-ки с растворимым кофе, сухим молоком, моим любимым зелё-ным жасминовым чаем, варенье, печенье, пиво, вино. Господи, молюсь, помоги мне суметь отве-тить тем же, когда Ян с прияте-лями приедут ко мне во Владивосток!..

Вчера в Саньхай-Гуань мне довелось побывать у самых ног морского бога. Керамический гигант Нептун - в два человеческих роста - грозен лицом, а сви-та числом около десятка мужиков - и того страшней. У ног бога - большая копилка и циновка. Молодой человек опу-стил в копилку несколько юаней, пал на колени и стал ис-тово молиться, касаясь пола лбом. Моряк, видно, или рыбак, подумал я, он тонул, наверное, в утлой джонке, видел смерть в упор и тогда дал богу обет...

Родные, друзья и просто знакомые, узнав, что отправля-ешься за границу (любую), за-мучивают заказами. Сын же мой младший, непутёвый студент университета (вечно не в ладах с учебной программой, увлека-ющийся постоянно то Фрейдом, то Фроммом, то индуизмом), просил меня только об одном: найти ему учителя дзен-буддизма, с которым он мог бы транс-цендентально, духовно общаться. Поищу, но так, для отмазки, как говорится. Атеизм в Китае, по-моему, нашего по-сильней.

Может быть, оттого именно такие жуткие, невиданные мол-нии Зевс мечет здесь, а? Вторую ночь - сильнейшая гроза с мол-ниями километровой длины, пластающими параллельно зем-ле! Полночи из-за них и из-за грома не спал, а с четырёх утра, как обычно, машины за окном заклаксонили. День в бегах - по заводам, фабрикам, магазинам, офисам. А в шесть вечера, когда уже потянуло в сон, нас пригла-сили на торжественный ужин в лучший ресторан города. Это Ян устроил там встречу с верхов-ным городским начальством - председателем комиссии по международным связям Жень Юченем, президентом ино-странного отдела муниципали-тета Ван Цзенлином (у каждого в визитке еще по три-четыре строчки титулов) и милейшей Чжао Сяоли, генеральным сек-ретарем комиссии по междуна-родным связям. На столе - мускат, креветки, орешки заса-харенные, яйца по-китайски (чёрный желток, прозрачный янтарь-белок, красиво и, пред-ставьте, вкусно), рис вместо хлеба, свиные хрящи и мяса, мя-са, мяса - в кляре, под всевоз-можными соусами, кусками и ломтиками, варёные и жареные. Ян, бедняга, не успевает есть - работает за переводчика, нео-жиданно Жень Ючень произно-сит на чистейшем русском, даже "р" выговаривая, чего не удаёт-ся китайцам, изучающим рус-ский годами:

- Напр-рягая все силы... постр-роим социализм...

Я сражён и тереблю Яна: от-куда, мол, как?.. Оказывается, Жень в 50-х годах учился вместе с русскими в школе, и вот осталось в памяти. Он собирает-ся на днях в Гонконг в команди-ровку.

- Главное - до 1997-го ус-петь, - говорю я.

Ян переводит. Хохочут до упаду. Китайцы вообще смеш-ливы и обожают юмор в любом виде.


ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ. В Шанхае живут ещё два моих однокашни-ка, выпускника Одесского инс-титута инженеров морского флота, Чень Юсинь и Сунь Яохуа, перекре-щённый в студенчестве в Яшу. Я собираюсь и к ним. Но самолёты отсюда не летят: аэропорт на ре-конструкции, а поездом надо ехать ровно сутки, притом в об-щем вагоне, так как поезд транзит-ный "Харбин - Шанхай", и в Циньхуандао на него продают всего один билет с местом. На полумиллионный город, а сей-час уже более, чем миллионный, - один билет! Ян прилагает все силы...

Домой уже, честно говоря, хочется, к сопкам родным. И не оттого, что так быстро объелся экзотикой, а потому, что зани-маюсь не своим делом. Конечно, бизнес - "увлечение" поваль-ное. Может быть, и кавычки тут не нужны, но я-то как раз "ув-лечён" им поневоле. Мы с Яном не бизнесмены и в нынешних условиях не смогли бы даже встретиться, не говоря уже о проживании в дорогой гостини-це и пр. и пр. Правда, "увлечение" сие дарит мне характеры, типы, сюжеты, присущие только дню сегодняшнему, а потому неповторимые.

Потянуло к сопкам родным, сказал я. Да, Циньхуандао спланирован ровненьким-ров-неньким. Исходя, видимо, из ве-лосипедных и ишачьих интересов. Посему на велике-то и можно возить ишачьи и сверхишачьи тяжести.


ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ. Теплоход "Капитан Лютиков", на котором мы пришли из Вла-дивостока, грузится кукурузой в порту Инкоу, это на полпути бе-регом от Дальнего до Циньхуандао. Чтоб узнать эти "сверхсекретные" сведения о погрузке, три дня Ян и его при-ятель-бизнесмен Тхао звонили в Инкоу, в Дальний - в портнадзор и "Пенавико" (это вроде на-шего "Трансфлота" - агентство, обслуживающее суда в данном порту).

- У меня есть знакомый, - говорит Ян, - тут, в портнадзоре, он поможет узнать!

Без знакомого, оказывается, узнать даже такую элементарщину (где стоит пароход) чрезвычайно трудно.

В Даляне нас швартовал мощный буксир китайской по-стройки. Удивительно похожий на... старого, усталого китайца. У него покатые, сникшие плечи, опущенность-покорность в осанке, маленькая, как бы за-острённая, голова-рубка. Фигу-ра вообще расширяется книзу, словно врастая в землю-воду.

Устаёшь от "камбэев"-застолий. Пьют китайские мужи-ки, как и наши, в основном, водку и пиво.

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ. Ве-зёт мне на добрых людей! Ян по делам уехал из города на день, но не просто покинул меня, а сдал друзьям на поруки. Они да-ли мне велик, сопровождающую даму (тоже, разумеется, на велике), и мы поехали с ней сна-чала в бассейн, где не оказалось, правда, света и воды, потом на пляж морской. Там собралось человек двадцать глазеть на ме-ня, на белую кожу мою и лысину (вообще редкость в Китае). Они всё расспрашивали мою спутни-цу о "сулень", пока я сох, и она что-то им рассказывала с "за-конной гордостью" поводыря крыловского Слона.

Вечером - звонок. Ошиблись номером, думаю, но трубку беру.

- Вы писатель Борис Мисюк? - Это на сносном русском. - Я друг Яна, мы работали вместе. Учил я русский язык в Даляне. Мне 50 лет, а вам сколько?

Чень Вэйцай, в прошлом су-доремонтник, как и Ян, сейчас занят торговлей, работает в ча-стной фирме директором мага-зина, мечтает съездить в Россию. Наутро встретились с ним и сходили в зоосад. Света в гостинице не было, и я со своей электробритвой остался небри-тым. Чень завёл меня в парик-махерскую. Дама-брадобрей намылила меня и бритвой, тупее которой, действительно, может быть только валенок, так тща-тельно меня отделала (несмотря на то, что я извивался угрём на рисовом поле и умолял её не брить по второму разу), что те-перь под подбородком у меня сплошная ссадина. У китайцев кожа, видать, попрочнее. И во-обще они выносливей нас и жи-листее. На пляже видал я худобу-парня, который спокой-но отжался от земли сотню раз. И на великах они ездят не как мы: крутят педали непрерывно, я же, например, вертанул раза два-три посильней и еду "на ша-ру" метров 20-30. Китайцы от-личные стайеры. А впрочем, и спринтеры неплохие тоже. На редкость трудолюбивая нация!

Интересно, как правитель-ство бережёт целомудрие наро-да. Зашёл в книжный магазин и увидел американские эротиче-ские романы... без обложек. Они оборваны самым обыкновенным варварским способом - с мясом даже порой. Романы на англий-ском. Значит, прочтут их едини-цы, а чтоб прохожих-захожих не развращать, взяли и обезобложили.

Вместо светофоров на пере-крёстках - по два (редко один) регулировщика. Да и вообще нет особого стремления к меха-низации-автоматизации везде почти, дабы у всех была работа!


ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ. Земляк мой ушёл на "Капитане Лютикове" домой, во Владиво-сток. Я собираюсь в Шанхай. Чень Вэйцай обещал помочь с билетом. Не высыпаюсь тут хро-нически, в полпятого опять раз-бужен клаксонами машин и рокотом тракторишек, везущих на базар "хворосту воз" (навер-ное, для плетения корзин). Истерзав подушки-четвертушки (ровно четверть нашей обыч-ной), набитые - чем бы вы дума-ли? - шелухой проса или гаоляна (и ничего, представьте, нор-мально), я встал и пишу дневник. Говорить-то, кроме дневника, не с кем. Без языка в чужой стране - мрак, да простит меня Эллочка за плагиат. Пы-тался вчера в офисе Тхао потол-ковать с англоязычной китаянкой, но продраться сквозь китайское произноше-ние, к тому же с моим словарным запасом, неподъёмным оказа-лось делом. С тоски родил для местной газеты "Циньхуандао дейли" статейку об однокашни-ках.

Туман, небольшой дождь, плюс 24. По ТВ показывают кар-ту Китая, сводка погоды идёт. Города на карте обозначены своими самыми яркими достоп-римечательностями: Харбин, например, радугой, другие - архитектурой, китайский Байко-нур - ракетой на старте.

По "космической" ассоциа-ции замечание: в Китай, как на другую планету, попадаешь! Иные краски, иные запахи поч-ти у всего, обычного-привычно-го даже, иной, незнакомый вкус. Семечки, например, жарят с солью, сахаром, соевым соусом и... горячим песком, морским или речным. Вкус специфиче-ский, как Райкин говорил. А че-го стоят одни палочки для еды круглого сечения! Но вот я уже и к ним привык после стольких застолий-камбэев.

"Великое открытие" моё: в Китае нет леса! Есть чуток на севере, на границе с Россией. А так нет. Негде ему расти. "Где грибы собираете?" - спраши-ваю, увидев на базаре связку лисичек. А мне: "Как где, в по-мещении специальном, там, где их разводят". Во как. Пострашнее нашей урбанистической оторванности от природы.

Да, несходств столько, что, вкушая свиные хрящи (почти в каждом застолье подают), жа-реную медузу, помидор с саха-ром, время от времени удивляешься тому, что стены вокруг вертикальные и белые, что окна застеклены, а не бычь-ими пузырями, допустим, затя-нуты. Впрочем, стекло в окне (и в гостинице, и дома у Яна) - лишь посередине, а с боков - металлические сетки, закрыва-емые выдвижными стеклянными рамами.


ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ. Долго жить в гостинице наклад-но, и я перебрался к одному русскоговорящему китайцу домой. Он попросил не писать об этом. В "Циньхуандао дейли", имеет-ся в виду. А что будет, спраши-ваю, если узнают? "Будут критиковать, - говорит, - или заставят самого писать самокри-тику". Боже мой, прямо как во времена "культурной револю-ции"!.. Так что жил я, господа-товарищи, в н-ской квартире у н-ского китайца. В беседах то и дело замечаю, что Ян переводит меня очень осторожно. Всё нель-зя переводить, говорит. В об-щем, "делит на 18" меня, как сказал однажды мой приятель. Ибо не готовы китайцы внимать бесстыжему писателю из раз-вратной страны Сулень. Как не готовы и лицезреть обложки американских книжек.

Цирюльница так меня осве-жевала, что вторые сутки не мо-гу даже электробритвой пользоваться. Помню, слёзы вы-ступили после первой проходки её "золингена" по моим щекам, хотел бежать с кресла, но Моск-ва - Пекин ("идут, идут вперёд народы") слезам не верят. Впрочем, в Пекине, если пло-щадь Тяньаньмынь вспомнить, не верят даже и крови...

Взял у хозяина велик и самостоятельно съездил в дальний магазин. Купил вина (сухое очень дорого), ножнички-ку-сачки для презентов, веера и ещё по мелочи. И снова, как везде, собрались зеваки - девчата из других отделов, дети. И слы-шу: сулень, сулень. И ещё при-томили меня "Лениным", дня не проходит, чтоб не тыкали в мою лысину им. И вот придумал я новое "китайское" слово: "суленин".


ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ. Вос-кресенье, пустой, слава Богу, бездельный день. Чефаним (на-ше, дальневосточное, слово - от китайского чу-фань, т.е. ку-шать) по-семейному, телик смотрим, болтаем в своё удо-вольствие. Вечером Ван, ещё один "крутой бизнеснюга", Янов приятель, зазвал нас сна-чала в свою транспортную ком-панию, потом в кабак. Он хочет организовать СП по сборке и сбыту КамАЗов. Если получит-ся, говорит, то руководство го-рода будет в восторге (ещё бы - работа для безработных!) и от-благодарит по-царски, бунгало на курорте Камень Тигр отгро-хает, во!.. Болтая с Ваном, то есть, пардон, ведя переговоры, начи-наю чувствовать себя вороти-лой, тут же, "не отходя от кассы", от столика ресторанно-го, пишу телексы и факсы в Рос-сию, Ван бережно складывает в кейс эти салфетки, а на обрат-ном пути из кабака футболю на улице арбузную корку ("Где ваши мусорщики?"), и мне пле-вать, что обо мне подумают. Я в Россию, домой хочу, я так давно не видел маму...


ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ. "Волги", "Жигули", КамАЗы на улицах встречаешь, честное слово, как родных людей. По ТВ: "Китайские писатели перешли к работе на компьютерах". Дружно, значит, перешли, стро-ем. "Вот писатель У Е за год написал три романа и четыре повести, два миллиона слов, на что раньше ему потребовалось бы три года..." Господи, неуже-ли считал, бедняга, эти два мил-лиона, а?!

Недалеко от "моего" дома - рынок, полный зелени, рыбы, ракушек, мяса. Вот цены в юанях:

10 яиц (0,6 кг, их на вес продают) - 2, 8;

селёдка парная, мелкая, 1 кг -3;

краб (мелочь, с камчатским не сравнить), 1 кг - 30;

картошка, 1 кг - 1;

помидоры, 1 кг - 1, 5;

капуста, 1 кг - 0, 3;

фасоль молодая, 1 кг - 1, 6;

баклажаны, 1 кг - 3 (через месяц, сказали мне, будут в 10 раз дешевле);

свинина, 1 кг - 9;

говядина, 1 кг - 11;

яблоки, 1 кг - 2,5 (осенью, говорят, будут 1,6 юаня);

камбала, 1 кг - 8-10;

креветка, 1 кг - 3.

В ванной я заметил на трубе счётчик воды и узнал, что один кубометр - 0,2 юаня, то есть на один юань - пять тонн воды.


ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦА-ТЫЙ. Полдня на велике. Да-же у Яна на работе побывал, куда машина, как он сказал, целых полчаса идёт. А я и не намного дольше ехал. Маши-ны-то у них ползут-проти-скиваются, а я велосипедистов всю дорогу обставлял. Ездил я с Чень Вэйцаем, заехавшим за мной. Китайцы до того намастерились ездить на великах, что преспокойно втискиваются между двумя чуть не вплот-ную едущими собеседниками, и я невольно шарахаюсь в сторону, когда сзади-сбоку вдруг возникает велофизия, да ещё и оборачивается, обог-нав, и улыбается: ну что ты, мол, сулень, испугался?

Ура, билет в Шанхай на-конец есть, Чень Вэйцай до-был-таки. Разумеется, через знакомого, через Знакомого! Завтра в 6 утра поеду. Один через весь Китай! В 9 вечера, когда уже темным-темно, по-шли искать такси на завтра. Такси частные в большинст-ве, надо найти живущего по-близости. Народ по-южному, по-итальянски, как мы гово-рим, живёт: прямо на улице шашлыки жарят, играют в карты, в домино, стирают, болтают. "Где тут таксист живёт?" "Ла-ла-ла..." И же-стами - там, туда, за углом... Наконец нашли, пройдя зако-улками, не мощёными, гряз-ными, в лужах.


ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕР-ВЫЙ. Суббота. Вчера в 6 утра (ровно сутки в поезде) при-был в Шанхай. Тесен мир - вот впечатление первое. По-завчера в 6 утра Ян посадил меня в транзитный поезд Харбин-Шанхай, стоявший в Циньхуандао всего минуты три-четыре, помахал мне ру-кой с перрона, и вдруг мужик, китайский мужик, конечно, едущий со мной в одном купе, трогает меня за плечо, кивает в окно и говорит: "Ян Динсюэ..." А дальше - ла-ла-ла по-китайски. Я чуть не под-прыгнул: откуда, как?! Едет-то он из Харбина. Тут же на пальцах объясняемся. Они с Яном, оказывается, вместе работали в Шанхае. Лет 15 назад!..

Едем. На полях и огородах полно мужиков с тяпками-мо-тыгами. Обочь стоят велики. Проблескивают водными зер-кальцами рисовые чеки, ряды зелёных всходов аккуратно прорежены. Рис - всему голо-ва! (Это не я сказал). В вагоне с 6.30 на полную громкость - последние принудизвестия: генсек Цзян Цзэминь то-то и туда-то, премьер Ли Пэн туда же... Сянган (Гонконг, зна-чит) что-то там темнит, не очень, знацца, хочет в 1997-ом вливаться в КНР, ну и т.д. и т.п.

Кукуруза уже полумёрт-вая, озимые хлеба - видно - созрели. Поля, поля, огороды, чеки. У дороги велик стоит, вдоль рамы привязана мотыжка, крестьянин приехал (за сколько километров-то?) клочок свой обрабатывать: кукурузу, овощи - горох и фа-соль - с непременными скре-щёнными палками-тычками, чтоб не стелились стебли. Семья будет сыта. Час всего на юг от Циньхуандао, а уборка хлеба уже идёт вовсю: на полях людей полно, снопы-вязанки стоят.

В 10 утра - город Тяньцзинь, минуты три стоим, что тут ус-пеешь! Ян очень просил меня не выходить на станциях, чтоб не отстать, значит, безъ-языкому посреди Китая. Хар-чей с собой надавали на троих. И все так - со своими "тормозками". В 13 часов - Дэчжоу, Опять три минуты. В 15 - Цзиняннань, город за городом. Меж ними - плотно, безо всяких там "лишних" ландшафтов, - поля, поля. Хлеб уже убран, жгут стерню - дымина в полнеба.

Обжился в вагоне. Бесе-дую на пальцах и с примене-нием запаса китайских слов (где-то два-три десятка) с соседями по купе. Наивны ки-тайцы, простодушны в боль-шинстве и доверчивы. Коммуны их, коммунальность, коммуникабельность - одного корня ведь. Раскрыва-ются сумки, всё выкладыва-ется на столик в два этажа, все друг дружку потчуют, ра-дуются, когда твою снедь кто-то уважит.

Проплывает мимо окон глиняный карьер. На выра-ботках - на овальных да трёх или четырёхугольных клоч-ках - ухоженные грядки! На глине! И в этой глине роют мужики ирригационные канальчики-окопы, вручную роют, кирками. Земля хоть, спасибо, рожает. Стерню жгут и тут же сеют. Даже в садах, меж рядами деревьев, что-то сеют!

В 17.20 - Яньчжоу, на стан-ции маневрируют паровозы типа ИС ("Иосиф Сталин"). И на других станциях тоже. Полно их в Китае. Ископае-мых мамонтов!

Едем дальше. Галереи, ряды, целые гектары теплиц! Масса дувалообразных соо-ружений из соломы на гряд-ках. Это тоже теплицы, такие вот своеобразные. Земля за такую любовь платит взаимностью - родит дай Бог. Вон тока пошли один за другим - молотьба на полную катушку, страда уборочная. Женщины на токax в соломенных шля-пах-конусах, а через плечо - корзина с длинной дужкой, и коромысла не надо.

Вдоль железной дороги идёт лесополоса, а в ней, внутри, что бы вы думали? Грядки!..

Вышел на станции, про-гулялся но перрону, услышал гудок и - рывком в вагон. А проводники, оказывается, от-кидную крышку на ступень-ках-то и не закрепляют, как у нас делается. Рванул я за ручку, а крышка на меня. Синяк на плече лишь через полмесяца потом рассосался.

Ну а языковые нестыков-ки - вообще "туши свет". К вечеру женщины что-то дружно заматерились. Я чуть не подпрыгиваю каждый раз, слыша их уст какой-нибудь милой, целомудренной куни родное наше заборное словцо. А они, оказывается, о за-втрашней встрече на вокзале Шанхая говорили: "х-у-й" по-китайски - встреча.

В 9 вечера в вагоне гаснет свет. Опять принудиловка: дружно всем спать! Но около полуночи вдруг зажигается, ослепляет. И зачем? Суета, болтовня. Всего лишь какая-то станция, пассажиры вош-ли. В 3 часа ночи - опять. Да что такое?! "Уси!" А, сквозь окно вижу: Wuxi, ясно, город Уси. Ну и что, себе думаю, Уси в 3 часа, а спать-то всё равно хочется. И почему вме-сто обыкновенного фонарика, как это делают наши кондук-торы, китайские их коллеги, в фонариках недостатка не испытывающие как раз, врубают иллюминацию?

В вагонах вообще грязно, заплёвано всё. Но - уборка шваброй чуть не ежечасная. Наши проводницы сбежали бы с такой работы. А тут, ви-димо, местом дорожат.

В 4 утра светает. И я уже не жалею, что рано разбуди-ли. Пошли пригороды величайшего города Земли. Поля, рисовые чеки, прудовые хо-зяйства. Нет ещё пяти, а люди уже на огородах. В зелёных от ряски прудах торчат пал-ки с натянутыми меж них лесками, т.е. вентеря какие-то. Заболоченность вообще жут-кая на этих прудах и лужах. Но в каждой такой вот зелёной луже, подозреваю, садок лягушачий или устричный. В самом деле, ведь 13 миллио-нов шанхайцев кормить на-до!

Ровно в 6 утра причали-ваем к перрону. И тут же в открытое окно влетает: "Бо-рис! Борис!" За 32 года даже голос у Чень Юсиня не изме-нился. И сам он - через мину-ту мы обнялись - почти не постарел! Такой же худой, живой, весёлый, с той же мо-лодой, брызжущей чёрными искрами улыбкой. Боже мой, кажется, воскресло наше сту-денческое братство "водни-ков", как называли нас, ОИИМФовцев! Мы жили в одной комнате, в одной сту-денческой келье несколько лет. Море воспоминаний! "Смешные птицы! Что тол-ку в небе?.." - любил декла-мировать Чень Юсинь Горького. И так смешно у него это выходило, что в конце концов он сам стал Смешной Птицей, а позже - просто Птицей. Или Птичкой - отто-го, что голосок у него неж-ный, девичий почти. И вот на шанхайском вокзале раздаёт-ся: "Птичка! Родной! Здрав-ствуй! Птичка! Господи, неужели это ты?!" А вместе с Птичкой прилетели - и это в 6 утра - встречать меня его друзья: профессор Хоу из университета Тон Цзи (изве-стный в Китае университет) и другие, которых я в сумато-хе встречи не разглядел, не запомнил.

Вечером у меня уже было чувство, что я живу в Шанхае неделю. Такой длинный, та-кой огромный день в таком длинном и огромном (часа полтора ехали на джипе с вокзала) городе, таком кра-сивом и полном добрых, замечательных людей, тёплом южном городе, живом, так сам Птичка, который ведь то-же южанин по рождению. Он сохранил тот же острый и бы-стрый ум, юмор и лишь посе-дел немного. Немного! А мог много, много больше...

"Культурная революция" заклеймила его за... учёбу в СССР как "ревизиониста". Ведь КНР с СССР тогда, в 60-х, "оформила развод" именно как с ревизионистами марксизма (страшное руга-тельство считалось). Работал он тогда в научно-исследова-тельском институте мини-стерства машиностроения. После ОИИМФа имел звание "советский инженер" и лишь через два года получил зва-ние "китайский инженер", Помрёшь с них, честное сло-во...

Небольшой урок китай-ского языка. Китай по-китай-ски Чжун-го, т.е. Центральное (Срединное) государство. Минь - нация, народ. Дан - партия. Гоминь-дан (помните, очень руга-тельное слово такое было) - национальная народная пар-тия. Нормальная партия, воз-главлял которую тоже вполне нормальный вождь Чан Кайши. Сейчас его в Китае уже не предают анафеме, устали. А тогда... Отец Чень Юсиня преподавал математику в средней школе города Фучжоу, что напротив Тайваня. В самом конце 50-х, в разгар голода, усугублённого пол-итикой "большого скачка", когда люди переплавляли свои казанки-чугунки для варки риса в сталь прямо во дворах, на него донёс колле-га-учитель, тоже бывший гоминьдановец. Так это у них делалось тогда, в точности как у нас двадцатью годами раньше. Отца, бывшего года два-три в Гоминьдане до ре-волюции, тут же лишили ра-боты. Что это значит для китайца тех лет, и объяснить непросто. Коротко говоря, это был по сути приговор к голо-дной смерти. Юсинь в это время учился, со мной и ничего не знал, ибо ему о том не писали, жалея его. Отец по-кончил с собой, о чём сын уз-нал лишь через год, приехав на лето домой.

Две даты китайцы по-мнят, хоть среди ночи разбу-ди и спроси: 15 мая 1966 - начало "культурной револю-ции", 9 сентября 1976 - умер Мао Цзэдун, и через несколь-ко дней кончилась "культур-ная революция". Но сколько она жизней унесла! Никто, наверное, даже и не знает. И часто ведь такие "револю-ции" уносят лучших... В 1968-ом, пробыв в заточении в одиночке несколько меся-цев, не вынес и повесился мой однокашник Чжан Чженкун. А заточили его за то, что вы-ступал против хунвэйбинов, против их бесчинств и ванда-лизма (по отношению как раз к культуре). Инженера Чень Юсиня в том же году "во имя слияния интеллигенции с на-родом" отправили в деревню на уборку хлопка. Раз в месяц отпускали домой на четыре дня. Называлось это знакомо - школой или кузницей кад-ров. Около года провел он в этой "школе", а НИИ за это время разогнали. Был клич: интеллигенцию - на заводы и фабрики! Чень Юсиня загна-ли на самые вредные работы, в литейный цех, где прорабо-тал он почти три года!

Самым головастым из од-нокашников-китайцев счи-тался у нас Бао Дунвэнь. Он учился легко и был круглым отличником. Прочили ему докторскую степень и быст-рое профессорство. В том же "доброй памяти" 1968-ом почта выдала "компетентным органам" письмо Бао в СССР. Он писал в родной ОИИМФ преподавателю, чтобы помог тот ему решить один сложный технический вопрос. Конечно же, не по собственному авто-мобилю, которого у Бао нет и сейчас, как нет его ни у кого из инженеров, даже занима-ющих высокие посты и проработавших по тридцать лет. За это письмо Бао сослали в "гнилой угол", в западную провинцию, которую Мао, в плане подготовки к грядущим войнам (с СССР), призвал срочно укреплять. Отработал там Бао ни много ни мало ше-стнадцать лет!

Не миновал "трудовой повинности" и Яша - Сунь Яохуа, побывавший зимой у меня во Владивостоке. Не лю-бят они все об этом вспоминать, а говорить тем более...


Наособицу сложилась судьба у Яна, скромно о ней умолчавшего, несмотря на то, что я гостил у него в Циньхуандао чуть не ме-сяц. Работал Ян в те далёкие годы на крупнейшем судостроительном заводе Шан-хая. Сначала его критиковал (самое ходовое выражение вре-мён "культурной революции") какой-то заводской начальник, Ян не соглашался, упорный он и посейчас. Потом неожиданно, по ходу перипетий внутрипартий-ной борьбы Мао Цзэдуна и Лю Шаоци, у которого в провинциях авторитет в ту пору был едва ли не выше, чем у Мао, наш Ян оказался решительно прав, победил в шумном споре и взлетел, став известным человеком в Шанхае, членом ревкома завода. Вместо директора тогда был ревком. "Кузница (школа) кадров" до-верила ему укрепление нового кораблестроительного завода под Уханем, возведённого по во-енным начертаниям Мао. Но Ян там сильно заболел, едва не умер, после чего и вынужден был поселиться в городе-курорте...

Не утомил ли я, думаю, чита-теля? Самое время, по-моему, для небольшого лирического от-ступления. Государственный гимн КНР, текст которого мне повезло выудить из книжицы, изданной в прошлом году в Пе-кине на русском языке, полагаю, в качестве такого отступления и сойдёт. Итак, слова Тянь Ханя, музыка Не Эра:

Вставай, кто рабства больше не хочет!

Великой стеной отваги огра-дим мы Китай.

Пробил час тревожный, спа-сём мы родной край!

Пусть кругом, как гром, гро-хочет наш боевой клич:

Вставай! Вставай! Вставай!

Нас миллионы, мы - единое сердце!

Мы полны презрения к смер-ти...

Вперёд! Вперёд! Вперёд!

В бой!


ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ. Живу я в чудесном месте - в ог-ромном парке, среди зарослей бамбука, среди платановых ал-лей, в городке университета Тон Цэи. Профессор Хоу так перевёл мне это название: "Мы все в од-ной лодке, или Сила в единстве". Университетская гостиница мне тоже очень понравилась, хотя немцы и американцы, живущие в ней, говорят, со мной не согласи-лись бы. В трёхкомнатном номе-ре с ванной и кухней нам с Птицей достаточно уютно и ком-фортно: холодильник, телефон, телевизор, газовая плита. Что ещё нужно! Мы вовсю принима-ем гостей-фирмачей и ведём бизнес-беседы, которые к вечеру, разумеется, заканчиваются "камбэем" в ближайшем или неближайшем ресторане. Птица живёт со мной в гостинице и тру-дится в поте - переводит меня и мне, им и их. Работа, скажу вам, не из лёгких. Особенно, если учесть, что четверть века его отучали от русского. "Птичий" язык меня умиляет: безжирное мясо - это мускулы; аптека - ле-карственный магазин; мы ужи-наем за столом, а комары ужинают под столом (нашими ногами), и надо воеваться с ни-ми...

- А что такое лазумеется?

Или вот попробуйте объяс-нить им смысл слова "соответст-вует".


ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ. В Китае я пополнил свой скудный словарный запас студенческих лет, но в диалектах запутался напрочь. Национальностей в Ки-тае 56, а диалектов - что в Вавилоне, наверное. Помню, Птичка, бедняга, года два с остальными китайцами в ОИИМФе мог объ-ясняться только по-русски! Ни-кто его, южанина, не понимал. "Как русский узбека ", - объяснил мне один из сокурсников-китайцев. В конце концов он освоил пекинский диалект - там, в Одес-се. Потом, по возвращении до-мой, пришлось учиться заново - шанхайскому. Шанхайцы, гово-рит Юсинь, почти не понимают пекинцев, гонконгцы - шанхай-цев, а тем более уйгуров и прочих...


Сегодня удалось выполнить невыполнимое, как мне каза-лось, поручение младшего сына Сереги, о котором я упоминал, рассказывая о капище Нептуна в Саньхай-Гуань. Ездили мы с Юсинем в буддийский храм, дивный храм, красот внутри ве-ликих. И с великим трудом, по-сле четвёртого или пятого бесконечно долгого и нудного объяснения со всякими служа-щими, служками, служителями, никак не понимавшими, чего же мы хотим ("Учителя для учени-ка-заочника? Так нельзя."), по-знакомились в конце концов с толкователем Храма Шанхай-ского Нефритового Будды Фи Юном. Он закончил аспиранту-ру философского факультета Шанхайского университета Фудан. В миру у него было иное имя, нынче он выбрал себе это, поэтическое, его можно перевести так: Проницательное Облако. Ка-жется, Серёге моему действи-тельно повезло, ибо его Учитель говорит по-английски. Это ре-дкость в Китае. Телепатическое общение - это, конечно здорово, но возможность хоть изредка об-меняться письмами, сдаётся мне, не повредит общению. Фи Юн сказал:

- Он (сын) может писать мне. - И добавил, помолчав: - Наверное, это Судьба...

Весь день мы с Птицей лета-ли по городу - на машине, авто-бусе, пёхом - в храм, банк (приятель мой из Востокинвестбанка просил), по всяким фир-мам, где работают Птицыны друзья-товарищи. Опять - разго-воры, разговоры: рыба, металл, удобрения - бартер, валюта, шмотки, харчи, швейцарские франки, доллары, юани. Я устал. Бедный Птица, как не устал ты?! А он не устал, похоже, совер-шенно, продолжает и в гостини-це говорить, помогает мне в образовании. Вы замечали ког-да-нибудь, как китайцы споты-каются о наши большие числа - миллионы, миллиарды? А знае-те, в чём тут дело? А вот в чём. В Китае испокон веку принята числовая единица "ван", равная десяти тысячам. Так что для ки-тайца надо мгновенно делить числа на 10000 и вести счет на "ваны": 100 тысяч = 10 ван, миллион = 100 ван, 10 миллио-нов = 1000 ван. А дальше по-другому: 100 миллионов - ий... Не знаю, как "ий" в этой стране, где население измеряется мил-лиардами, а вот "ван" очень плотно вошёл в язык. Маршал Линь Бяо говорил: "Одно слово Мао равно словам вана!" То есть - словам десяти тысяч человек.

Кстати, интересная фигура этот Линь Бяо. Он считался по-тенциальным преемником Мао, но вдруг (скорее всего "вдруг") разбился в 1969 году на самолёте. Лишь сейчас (видно, как и у нас, начинают вскрывать архи-вы) стало известно о заговоре против Мао, который возглавил маршал Линь Бяо со своей секретной программой "571". Эта цифра в написании ничего нико-му не говорила, а вот произнеси её вслух - и всё всем становится ясно. Но... никто, видно, не про-износил? 571 по-китайски зву-чит: ву ци и, а это созвучно со словами "вооружённое восста-ние"! Во как политворотилы мо-гут по-детски играть в слова-звуки-цифры...

США последовательно про-водят политику экономического бойкотирования Китая, попира-ющего права человека (площадь Тяньаньмынь). "Как междуна-родная милиция!" - наивно воз-мущается Птица. И.тут же перефразирует маршала Линь Бяо: "Одно слово американцев равно десяти тысячам слов Мао ".

Мои сегодняшние впечатле-ния от поездок-походов по Шан-хаю. Недалеко от Шанхая есть город Сучжоу, который славится своими водами, как вычитал я в проспекте. А вот река Сучжоу-хэ, петляющая по Шанхаю, чер-на и зловонна. Даже жаб в ней нет! Одни комары, наверное, мо-гут в такой, с позволения ска-зать, воде размножаться. Пересекаешь речку-вонючку за день не раз, но каждый раз вы-нужден зажимать нос. А ещё до-нимают на улицах Шанхая, точно так же, как и в Циньхуан-дао, клаксоны автомобильные. К ним все привыкли, велосипеди-сты на них ноль внимания, объезжай, мол, если тебе надо, и машины, гудя истошно, объез-жают, лавируют меж великами и людьми. А в улицах-щелях, за-битых частными лавочками (там можно торговаться, и весьма ус-пешно), велики трезвонят на-пропалую, а люди на них ухитряются внимания просто не обращать. Я же шарахаюсь от каждого такого звонаря, наезжа-ющего на меня то сзади, то слева, то справа.

ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁР-ТЫЙ. Самый длинный день в го-ду! И для меня тоже. Сегодня мне в университетской клинике де-лают операцию: удаляют рако-вый нарост с носа. Фирма профессора Хоу любезно платит за операцию. На "сторублёвках" (100 юаней) - четыре портрета в ряд (справа налево): Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай, Лю Шаоци, Чжу Дэ. Порядок портретов ме-нялся уже раза три-четыре...

Вечером были в гостях у про-фессора Хоу. По темноте своей вопрошаю: "Что за дацзыбао у вас на стене висит?" Длинный свиток полуметровой ширины свисает почти с потолка, он ис-писан какими-то смазанными иероглифами нечёткого письма. Хоу улыбается и терпеливо, до-брожелательно объясняет: "Это писал художник Чжоу, лауреат Бельгийского королевского об-щества художников. Это стихи Цзя Дао, поэта эпохи Тан, VII-X век. Стихи такие: под сосной (сразу многозначительность: со-сна - символ природной мудрости и долголетия) я спрашиваю мальчика: "Где ваш хозяин?" Мальчик отвечает: "Мой хозяин собирает лекарственные травы в лесу. Как раз в этих горах. Но точно не скажу где, потому что очень облачно в горах. Он где-то там, в облаках..." Читая эти стихи, - продолжает профессор Хоу, - очень живо представляешь себе природу. Ведь посмотрите, каж-дый иероглиф - наособицу, он передаёт и смысл, и зрительный образ того, о чем написано. На-чертание таких иероглифов - большое искусство! Подпись внизу: в 1988 г. в новогодний праздник один старичок из шан-хайского пригорода Наньша (переводится: Южный песок) 83-х лет от роду Чжоу Фанбай писал это в университете Тон Цзи и поставил личную печать, свой экслибрис".

Хорошо у профессора Хоу, квартирка у него, увы, тесновата (Шанхай же, не Владивосток), но уютна. И они оба с женой очень хлебосольны, вниматель-ны к гостю, добры и ласковы. Мао, жена профессора, однофамилица Мао Цзэдуна, изобрела новое блюдо - мясо с сухими ово-щами в особом соусе. В китай-ской кухне, которая признана богатейшей и самой искусной в мире, изобрести что-либо новое - невероятно! И всё же это так, и это блюдо вкусно. Услышав в за-стольной беседе, что Конфуций, оказывается, переводится как "глубокоуважаемый (гениаль-ный) Кон", я тут же предлагаю жене Хоу новое имя: Маофуций. А Мао машет на нас рукой: ну вас, мол, проказники! Кстати, оба супруга неплохо говорят по-русски. Хоу по этому поводу рас-сказывает: года три назад был проездом в Москве и в поезде "Москва - Берлин" познакомил-ся с немцем, тоже профессором, только физиологом, Эриком Майером из Мюнхена, и вот уж действительно, в самом букваль-ном смысле, нашли общий язык - русский. "И очень хорошо, весе-ло поболтали!" - смеётся Хоу, показывая снимок в альбоме. Маофуций угощает нас тушёно-жареной медузой, она огуречно хрустит и не вызывает никаких абсолютно отрицательных эмо-ций. Лишь воспоминания. В Охотском море лет несколько на-зад я своими глазами видел, как сейнер затралил тонн 60-70 ме-дузы. Эхолот показал рыбу под килем. "Записуха отличная бы-ла, - оправдывался потом как бы сам перед собой капитан. - Ну, думаю, косяк отменный сейчас рванём!.." Подняли трал, вылили улов на палубу и долго её по-лоскали после, матерясь и отплёвываясь... Н-да, а в Шан-хае, между тем, за килограмм медузы платят 8-10 юаней, т.е. доллар, считай. И получается, рыбаки мои 70000 долларов за борт смыли. Отвези тот улов в Шанхай - и можешь новый сей-нер покупать!..


ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ. Чжао Цзыян - вот фигура самая, пожалуй, симпатичная в китай-ском правительстве. Студенты в 1989-ом стояли на площади Тяньаньмынь, и он один говорил с ними. Дэн Сяопин за это отпра-вил его на пенсию перед самой расправой с молодёжью. А те-перь зовёт обратно. Но Чжао не соглашается работать в этом правительстве, в этом именно.

Наверное, ни один народ в мире его правительство не суме-ло заставить обратить чуть не все свои творческие силы... в ку-линарию. Зато китайская кухня, можно сказать, вне конкуренции в мире. Но "зато" и другое - как пандемия пошла по Китаю прак-тика деловых разливанных за-столий. Сами китайские мои друзья признают: на одного-единственного гостя всегда сле-тается 10-15 китайцев, и пошёл "камбэй ", широко пошёл и некоротко, часами. А платит за всё, конечно же, народ... Сегодня у нас в гостях милая пара. Нети-пичные какие-то оба, тихие, застенчивые, тонкие во всем. Это мой однокашник, корабел Чжан Ченься с женой Гао Сюин. Он работает на крупнейшем судо-строительном заводе инжене-ром-конструктором высшей категории, она - старший редак-тор научной редакции Шанхай-ского радио. Да, думаю, на них глядя, не сумели хунвейбины с цзаофанями извести интелли-генцию под корешок. Хотя и по-старались крепко... У Гао интересный псевдоним - Мин Юйн, Летящая Над Облаками. И что-то такое в ней и в самом деле есть - воздушное, летящее, от эльфа. Она попросила что-ни-будь для радио, сказала, что у них хорошие переводчики. У ме-ня очень кстати нашёлся неболь-шой рассказ для детей "Колдуны" - о синоптиках, ра-ботающих на промыслах. Так что о нашем Охотоморье теперь ус-лышат дети шанхайских рыба-ков. Эх, почаще бы такой вот "товарообмен" шёл. Вместо при-граничного товарообмена, по ко-торому большинство приморцев, увы, и судит о китайцах вооб-ще...


ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ. Наньпо - восьмикилометровый висячий мост, завивающийся спиралью, транспортная развяз-ка. Мы проехали по нему рано утром на машине Шанхайского судостроительного НИИ, где ра-ботает Яша. Её за нами прислал замдиректора Ли, с которым Яша зимой был во Владивостоке. Ли предложил нам (предложение почти безапелляционное) смот-реть их институтскую гордость - видеофильм о всяких разработках, сработанных в стенах НИИ. Долго-долго на экране мелькали всякие моторы и генераторы, су-довые распределительные щиты, фланцы и патрубки, от коих меня тошнило тридцать лет назад ещё в ОИИМФе. А над телевизором на стене висела прекрасная карти-на, подаренная хорошим худож-ником этому, пардон, дурацкому институту, полному бездельни-ков, сотворённому по образу и подобию наших НИИ и ЦКТБ, в чём я вскоре убедился, когда пять человек бегали целый час по институту и не могли найти простейшей таблицы перевода марки стали с китайского на ев-ропейский норматив. На картине - в колдовской, клубящейся дым-ке - весна, высоченный, первозданный какой-то, даже альпинистами, кажется, нетро-нутый обрыв, заросший соснами. И вдруг различаешь там, под де-ревьями, беседки-пагоды! А под обрывом - море, ветер, паруса на воде. Облака вверху, облака внизу, облака, облака, кажется, и там, за картиной, тоже... Но надо смотреть не туда совсем, а на экран, потому что за реклам-ный фильм прилично заплачено (из народных денег, разумеет-ся) и, значит, надо непременно казать его гостям, тем более за-рубежным. Всё как у нас (бы-ло?..).

- У вас много танков сейчас уничтожается, - говорит Ли, ког-да лаборантка, наконец, уносит видеокассету в институтский спецхран. - Нам надо много тан-ковых изделий для наших элект-ростанций. Дизеля эти удобные, компактные, V-образные. Если дёшево, то мы много купим!

Боже, сколько раз я уже слышал и услышу ещё эту фразу: если, дёшево, то - много... Вели-кий Китай, великая Россия... Сейчас мы начинаем привыкать уже к тому, что не великая, а просто, мол, большая. Мы тоже поневоле гоняемся за дешевиз-ной, забывая пушкинскую сказ-ку, где Балда выговаривает попу: "Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной!" По телевизору каждый день идут военные фильмы. Они воспевают, да, именно восторженно воспевают военные доблести, похоже, обра-батывая мозги. И мне невольно вспоминается русский австрали-ец родом из Харбина Иван Мель-ников, года три назад в Сиднее предрекавший: "Вам ещё при-дётся воевать с Китаем. Зря вы разоружаетесь..." Я думаю, од-нако, что ошибаются и китай-ские правители, поощряющие такую обработку мозгов, и Мельников: войны не будет. Слишком много крови пролили два несча-стных и всё-таки великих наро-да. И давно поняли: лучше торговать! Революции - точки отсчёта нашего времени, на-сквозь пока ещё социалистиче-ского времени. 1917 и 1949. И эта разница в тридцать лет очень ощу-щается. Они во многом - психо-логически, в основном, - ещё там, в наших 60-х. Хотя идут стремительно вперёд, силясь до-гнать, притом уже не нас, а тех, кого догоняем мы. Я смотрю ТВ, последние известия. Три дикто-ра рядком, две женщины и мужик. Они изо всех сил стара-ются демонстрировать народу раскрепощённость. Такая, види-мо, нынче установка.


ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬ-МОЙ. Почти месяц из дому! По любимым скучаю, это ясно. Но и по нелюбимым даже, пред-ставьте себе, тоже. Любого русского на улице обнять готов.

Поздно вечером вчера гости были - Мишка и Ваня, ОИИМФовцы. Мишка - это Сюй Минци, инженер высшей категории Шанхайского судостроительно-го института, а Ваня - Ван Цунлин, бывший генеральный директор судостроительного за-вода, нашедший нынче тихую пристань - должность парторга в строительном институте. Как и Ян. Оба крепкие на вид мужи-ки. Птица им долго по-китай-ски, ну, чтоб скорей, пересказывал мою биографию, очень интересную с их точки зрения. Я понял, что им и без меня неплохо (не первый уже раз такое), и стал смотреть те-левизор, а потом и в свою ком-нату ушёл, к дневнику.

Целыми днями мы с Птицей - на улице, в транспорте. Так что кой-какие транспортные мысли можно итожить. Говорят, американцы признали китай-ских шоферов лучшими в мире. Действительно, им всё время, с утра до ночи, приходится бук-вально впритирку ехать с вело-сипедистами и машинами, объезжать их, лавировать, поч-ти соприкасаясь! Птица расска-зывает, видел недавно, как иномарка сбила трёх велосипедисток, всех насмерть. Води-тель не китаец был... В Шанхае много вообще "мерседесов", "фольксвагенов" (с этой фир-мой совместно китайцы выпу-скают автомобиль марки "сантана"). В университете Тон Цзи много иностранцев, много и машин во дворе гости-ницы. Вчера роскошный "ка-диллак" стоял. Надо будет сфотографироваться с ним ря-дом и дома пыль в глаза пускать.

Телебашню строят в Шан-хае, будет она самой высокой в Азии - 450 метров. Телепередачи шанхайские очень красоч-ные, экран по-японски шустр и изобретателен на всякие кинофокусы. И каждый день - моя любимая программа "В мире животных" (что бы я без неё, делал?!) - американские чудо-съёмки: песчаный крабик снят прямо в норе, сзади, изнутри!

У китайцев и своих кинодокументалистов талантливых хватает. Вон храмы как здорово снимают, с каких умопомрачи-тельных ракурсов! Кстати, вон тот самый Нефритовый Будда, у которого мы были в храме. Не-фритовых статуэток Будды не-мало продаётся, но цены для меня неподъёмные, увы. Бал-дею я, разумеется, и от фарфора в магазинах-салонах. Культура Китая - огромный, увлекатель-ный мир, мир настоящих чудес. Но, к величайшему сожалению, наглухо закрытый для всех, кто общается с Китаем на уровне торговцев тряпками из Суйфыньхэ или Дуннина, на уровне проходимцев, жуликов, банди-тов, впрочем, как везде почти в приграничье.

Вот ещё что поразительно - моложавость китайцев! 20 лет - как наши 15, а 40 - ну, как 25-30...

Побывали с Птицей дома у Чжан Ченься и Гао Сюин. Этот вечер - подарок мне. Впервые за месяц жизни в Китае слушал у них по приёмнику "Голос Рос-сии". Увы, против ожидания, ничего нового не услышал! А я-то возмущался, что по ТВ ничего почти нет о России... Хорошо посидели, спели втроем "Ор-лёнка", "Катюшу", "Познако-мился весной...", песню из фильма "Разные судьбы". И Чжан, и Птица знают наизусть десятки (!) русских песен. И даже украинские знают. Цели-ком. Я же часто просто мычал за компанию. Стыдно, ей-богу. Вот, например, "Дороженька" - любимая русская песня в Китае. Многие ли из нас слова её зна-ют, а?


ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬ-МОЙ. Дожди и духота. А скоро, говорят, жара навалится. Зимой в Шанхае, оказывается, не то-пят. Хочешь согреться - жги электричество, которое недавно стоило 24 фынь (копейка ки-тайская) за квт, а сейчас 40. "Очень дорого, - говорит Пти-ца, - за месяц нагорает на 20-30 юаней". В Китае такой прин-цип: зимой топят лишь к северу от Янцзы, к югу теплофикации нет. Тёплые края, благословен-ные. Но в тёплых краях много водится и грызунов тоже, и вся-ких прочих вредителей сельско-го хозяйства. А потому все овощи и фрукты очищают от ко-журы, чему я противлюсь всё время. Тем более что салатов тут, в нашем понимании, вооб-ще нет. Овощи едят только ва-рёными. Исключение делают для помидоров, которые едят с сахаром, и - изредка - для солёных огурцов. Сахаром меня уже притомили: мясо в маринаде - с сахаром, рыба тоже сладкая, соя в блинчиках - сплошное по-видло, арбуз и тот с сахаром...

Разговор идёт о еде, об уро-жае, но то и дело невольно сво-рачивает к политике. У китайской интеллигенции к Дэн Сяопину достаточно слож-ное отношение. Он ответственен за Тяньаньмынь, но и он же - после Мао, в 1978-1979 - на-чал тихую крестьянскую ре-форму, с которой и пошёл подъём экономики. Это счаст-ливо совпало с тремя подряд урожайными годами. И он же, Дэн Сяопин, дал самостоятель-ность директорам заводов и фабрик, в результате чего у лю-дей, не имевших до самого 1985 года достаточно холодильников (это в субтропиках-то!), они появились почти у всех поголов-но. Примерно с той поры как грибы пошли в рост частные ла-вочки - тоже его заслуга. Но сейчас Дэн уже тормоз. Сравни-тельно недавно он дал "цэу" резко развивать экономику юга. Это его "резко" считают от-рыжкой "большого скачка" Мао. Ведь "цэу", как водится, подхватили на лету и понесли, понесли. Бросили на юг все си-лы и средства, пошло массовое строительство, не просчитан-ное, не обеспеченное финанса-ми. А в результате - инфляция. Ибо "скачком" ничего толково-го не построишь. Резко подско-чили цены на стройматериалы, сталь, на всё, в том числе и на продукты, на яйца даже, кото-рые обычно летом дешевеют...

Финал разговора: свои на-дежды интеллигенция возлага-ет на "молодого" зампремьера Чжу Луньцзи. Ему "всего" 64...

История трагедии 1989 года на площади Тяньаньмынь (ана-лог нашей Красной площади), рассказанная человеком, побы-вавшим там через три дня после событий:

В ЦК КПК шла закулисная борьба. Прогрессивного генсека Ху Яобана ещё в начале 80-х Дэн Сяопин нещадно критико-вал и вскоре сдвинул с ведущих постов. В апреле 1989-го прямо на пленуме ЦК, доведённый Дэн Сяопином до точки, Ху Яобан умер. Через несколько дней наступил День поминове-ния мёртвых (по китайскому календарю эта дата ежегодно меняется). Пекинские студен-ты пришли на площадь митинговать. Требовали увольнения государственных чиновников-взяточников, демократических свобод. Чжао Цзыян "миндаль-ничал" со студентами, за что его ЦК подверг критике. А сту-денты живут себе на площади, разбив там палатки. Две недели живут. Говорят, богатые фирмы Гонконга и Тайваня финанси-ровали эту демонстрацию. На площади - антисанитария, а по-зже якобы и бандитизм начался: под мостом обнаружен был по-вешенный солдат, ещё двое солдат были якобы ранены студентами. К Пекину стянули танки. Народ стал их поджи-гать, пошли драки с солдатами. И тут приказ: занять Тяньаньмынь!.. И полилась молодая кровь... На третий-четвёртый день крови на площади не было, но следы винтовочных пуль на стене этот человек видел свои-ми глазами. Говорить о виден-ном живущие недалеко от площади боятся смертельно. Да и до сей поры народу вешают лапшу на уши: никого на пло-щади не давили, не стреляли, всё это "империалистическая пропаганда", студенты мирно разошлись, и площадь просто очищали...

Прошу простить мне днев-никовый сумбур, непоследова-тельность, но нарушать хронологию мне не хочется, по-тому что в ней вижу я опреде-лённую закономерность, словно бы дарованную свыше.


ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯ-ТЫЙ. Каждое утро просыпаюсь, не совсем веря в то, что это я в Шанхае, вниз по карте, вниз, почти на тысячу миль южнее родного Приморья. В легендар-ном городе Шанхае, в песнях воспетом, в блатных особо, ибо творцам российского фолькло-ра, изрядно огулаженного, люб отчего-то именно Шанхай: "Здрасьте, здрасьте, тётя Хая, вам посылка из Шанхая..."

Хлеб тут пекут почти из воз-духа. Буханку можно в ладонях сжать до размера булочки и грызануть сразу всю. Но отно-шение к хлебу, представьте се-бе, много лучше нашего. Хлебушек у них порезан ломтя-ми и упакован в красивую су-мочку-пакет из тончайшего, но прочного целлофана с нарисо-ванным зелёным самоваром и какими-то надписями, не ма-терными, чаю. Ну и безо всяких таких, разумеется, следов на нём - то ли автомобильного про-тектора, то ли башмаков пека-ря, грузчиков, просто прохожих. Да, культуры у тор-говцев из приграничной про-винции Хэйлунцзян явно маловато, они повсюду плюют-ся, громко отрыгивают, почефанив-пожрамши (в Китае это считают естественным, т.е. не зазорным), болтают-тарабарят в наших трамваях на полную громкость, в общем, не уважают чужой монастырь. Вот и кажет-ся приморцам: все они скопом - хамьё. А я вот сходил утречком за шанхайским хлебом да по пу-ти ещё увидел в парке на поляне медитирующих стариков (каж-дое утро так, это у них своеоб-разная зарядка), и не могу с земляками согласиться ну ни-как!

Сегодня мы у Яши в гостях, в далёком от нас районе Пудун (в переводе: Восточная река). Два красавца сына у Яши, 23 и 26 годов, старший женат, но Яша пока не дед. Живут тесно-вато, все вместе, в общем, по-шанхайски, хотя уют и видимость простора в квартирке ухитряются блюсти: раз-движные кровати, складные столы, складные стулья и табу-ретки.

Ехали мы с Птицей паромом через реку, троллейбусом и дву-мя автобусами. В шанхайских автобусах мало сидячих мест. Это чтобы больше влезло. Н-да, на остановках посему все стрем-глав бросаются занимать места. Молодёжь, как и у нас нынче, ни за какие пряники не уступит даже столетней бабушке. У каждого мужика на поясе - до двух десятков ключей! От квар-тиры, работы, велосипеда (на заднем колесе обязателен замо-чек-дужка), ото всех шкафов и ящиков на работе и дома. Всё запирается, воров - так считается - полно. На вокзалах, мор-ских, речных, ж/д - спекулянт на спекулянте, молодые парни в основном, они предлагают би-леты, обмен денег ("ченч ма-ни") , видеокассеты с порнухой. Они, шепчет мне Птица, рас-ширив глаза, заманивают домой и там могут убить током ("Вос-ток - дело тонкое") и ограбить - даже за пустяк, за тысячу юаней, например.

Ещё дорожные наблюдения. Проезжаем длинные ряды "про-славленных" шанхайских ла-чуг. Чёрт те из чего они слеплены! Больше всего, пожа-луй, из бамбуковых плетёнок - узких полос распиленного вдоль, толстого, в руку толщи-ной, бамбука. И даже из... на-ших контейнеров с прорезанными оконцами, по-ставленных в два этажа. Бесконечны и ряды лавчонок, соты-ниши в каменном заборе, в стене, обычные ниши - без окон, без дверей, в каждой си-дит за прилавком девка или па-рень и часами бессмысленно глазеет на прохожих.

Яшино семейство встретило нас широко, гостеприимно, рас-катав скатерть-самобранку во всю площадь раздвижного стола и уставив блюдами всю мебель вокруг. Жена Яшина и невестка - хорошие хозяйки, большие мастерицы-кулинарницы, как и все почти китайские жёны, хранительницы очага. Жарко и так, а за таким столом - вдвой-не. А кондиционер - редкая ро-скошь в шанхайских домах, даже вентиляторы есть не в каждом. Яшин вентилятор, большой, типа "подхалим", трудился вовсю. Вспоминали студенческие годы, перебрали всё смешное и грустное, потол-ковали и о будущем. Молодые, слава Богу, смотрят на него с оптимизмом.

На пути домой - подарок судьбы. Во всяком случае, я так это квалифицировал. Парень лет тридцати поднимает с земли ков-рик, складывает, стряхивает с него пыль и кирпичные крошки, кладёт в дипломат. Над ним ви-сит толпа. В чём дело? Он про-тягивает кому-то рядом с нами маленький фотоальбом, загля-дываю - там йоговские штучки: позы со сплетёнными ногами, руками, кажется, паренье над землёй и пр. Птица: "Это ци-гун! Он иголки кушает, крошит кирпичи". Словно услыхав это и разумея русский, парень под-нял с земли пару иголок, не-брежно забросил их в рот и обронил (Птица мне тут же перевёл): "Ничего не должно про-падать зря!" Видя, что народ не хочет расходиться, парень кла-дёт перед собой кирпич и, даже не поднимая его с земли, бьет ребром правой ладони, отбивая куски - один, второй, третий. Затем собирает эти куски и от-носит к урне. Народ стоит. Дабы не обмануть ожиданий, парень берёт сизый, калёный кирпич левой рукой, вытягивает его пе-ред собой, а правая его рука в это время - на отлёте - готовится к подвигу: выгибаются два пальца, указательный и сред-ний, вся кисть слегка вибриру-ет. Лицо - от него сейчас не оторваться - в страшном напря-жении, на виске предельно вздувается жила... И вдруг - крик. И одновременно с криком он бьёт двумя пальцами, теми самыми, что выгибались, торч-ком бьёт, и половина кирпича отлетает далеко вперёд, словно отстреленная. Мне показалось даже, что пальцы едва косну-лись кирпича, что не удар, соб-ственно, сработал, а - мысль.


ДЕНЬ ТРИДЦАТЫЙ. На пе-рекрестке, недалеко от гостини-цы, мы покупали у коробейников, разложивших то-вары прямо на земле, на под-стилке, дешевые, "трехрублевые" рубашки.

- Птица, узнай, сколько эта стоит? - спросил я, и вдруг меня кто-то взял за локоть.

- Здравствуйте, вы откуда?

Рослый парняга лет 35, рус-ская, типично русская, с татарской раскосиной, физиономия. Я кинулся к нему как к брату родному... Так мы познакомились с харьковчанами Игорем и Наташей Ушивец, на-шими соседями по университет-ской гостинице. Игорь уже восемь месяцев живет и работает в Шанхае, осуществляя автор-ский технадзор за каким-то обо-рудованием, приехавшим сюда с Украины Их, "надзирателей", тут человек пять. Пора уже уез-жать, но никто не хочет, потому что платят им по полтыщи долларов в месяц, а жизнь в Китае дешевая, гостиница для них бес-платная, а на еду уходит всего 30-40 долларов.

Сегодня - испытание жарой - + 35 С. При 36 градусах учреж-дения после обеда обычно не ра-ботают. При 38 градусах многие вообще работу и не начинают.


ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ПЕРВЫЙ. Вы знаете, что такое "Караоке "? Нет, вы не знаете, что такое Karaoke! Это соревнование та-лантов. Это гонка за лидером, праздник души...

Когда вы идете вечером по сиятельному Шанхаю и видите две горящие неоновые буквы ОК, не тащите из кармана свою тру-довую книжку, это не отдел кад-ров, это и есть оно - Karaoke. Если вы при деньгах, смело захо-дите и произносите одно-единст-венное слово, вот это самое волшебное "Караоке". Вас тут же проводят в отдельный каби-нет, накроют для вас и ваших друзей стол и в любой момент, по вашему желанию, включат теле-визор, скромно стоящий в углу кабинета. И поплывут по экрану чудесные пейзажи, и поплывет по речке или по морю лодка, и девушка в лодке запоет песню, как раз вашу любимую. И живая девушка, официантка, возьмет в руки микрофон, повернет рыча-жок - и экранная девушка по-слушно уступит ей песню, при этом музыка, мелодия будут зву-чать по-прежнему, а слова песни поплывут титрами по низу экрана. Девушки в китайских ресторанах, как правило, поют просто замечательно. Я бы половину официанток перевел в студент-ки консерватории.

А теперь я приведу вам два диаметрально расположенных факта, судите дальше сами.

На днях в наших газетах скользнула такая заметочка "Красоток - на алтарь экономи-ческого прогресса". Привожу полностью: "Проституция до-стигла в Китае невероятных масштабов, она проникла во все провинции страны, за исключе-нием Тибета. В 1990 году по-лиция арестовала 130 тысяч про-ституток, в 1991 - 200 тысяч, в 1992 - 280 тысяч, а в первой по-ловине 1993 - 104 тысячи. Более десяти тысяч арестованных в про-шлом году проституток инфици-рованы вирусом СПИД. Между тем некоторые местные руково-дители просят сотрудников пра-воохранительных органов не сильно беспокоить "жриц люб-ви", видя в них важный элемент привлечения иностранного ка-питала. В некоторых городах, например, разрабатываются проекты развития индустрии ту-ризма, базирующейся на разно-образных секс-услугах. Ли Чжаэнь, вице-президент Вер-ховного суда Китая, недавно за-явил, что, по мнению многих, "страна должна пожертвовать целым поколением китайских женщин во благо развития эко-номики".

А вот что рассказал мне Игорь Ушивец, проживший в Шанхае, как я уже говорил, во-семь месяцев. Служба безопас-ности Китая вовсю следит за нравственностью иностранных специалистов. На его глазах дво-их немцев - за то, что они пере-спали с китаянками - власти выдворили из страны в 24 часа. Русские спецы после этого - ни-ни, они дорожат 500-долларовым заработком.

Вчера жена Чжан Ченся, ко-торая "Летящая Над Облака-ми", приводила своего начальника, главного редактора "Шанхайской народной широко-вещательной станции" Го Цзайджина, он поэт (в июле у него выходит книга стихов), перевод-чик, даже так - потомственный переводчик Михаила Дудина (его отец начинал), член ассо-циации писателей Китая. Часа три беседовал. Он много перево-дит с русского, а говорит по-рус-ски плохо. Я осторожно подвожу к мысли об огромной ответствен-ности художественного переводчика перед двумя литературами, культурами, народами. Он долго упрямится, потом с трудом со-глашается, видя, что Летящая Над Облаками стопроцентно за меня. Я вспоминаю, впрочем, кой кого из наших доморощен-ных переводчиков, публиковав-ших в журнале "Дальний Восток" свои переводы с англий-ского, и сразу прощаю Го.

Познакомился днем с пред-ставителем Дальневосточного пароходства в Шанхае Анатоли-ем Бахматом. Офис - в центре города, в шикарном здании, на 23-м этаже, вид оттуда - закача-ешься. В офисе все говорят толь-ко по-английски. Имена китайских служащих - Майкл, Джон, Ребекка, Оливия... Узнал там, что дней через десять в Шанхай должен прийти паро-ход, который, возможно, заберет меня во Владивосток!


ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ВТОРОЙ. Ваня, Ван Цунлин, еще позавчера пообещал на сегодня встречу с большими чинами из муници-палитета. И вот полдня мы про-вели с бизнесменами от партии. Их называют здесь: чиновник-торговец. Один из них, зампредседателя экономической комиссии муниципалитета, мужик под шестьдесят, ватный, физически, похоже, не работавший (среди наших партайгеноссе таких тоже полно было), обратился ко мне с необычной просьбой: помочь найти специалистов по АЭС. Я напомнил о Чернобыле и сказал, что там плотность населения меньше, чем тут, у них. Он рас-смеялся. Думаю, высшие сообра-жения ему до лампы, потому как есть цэу партии - так что выполняй и не ломай понапрасну голову. Разговоры - о коммерции. Этот же чин похвастал при-ятельскими отношениями с на-чальством на железной дороге Китая "и даже Казахстана". Чьи-то грузы, сказал, будут ждать очереди, а его, наши - пол-ный вперед! Генеральный дирек-тор Шанхайского промснабсбытобъединения, до-вольный сим разговором, ему поддакивал. У них и в Москве есть представительство. Мы си-дим в комнате переговоров: ко-жаные диваны, ковры, телевизор, за стенкой буфетик с холодильником, кухонькой. Всё это мне напомнило дела недавно минувших дней наших, когда года три назад "наш рулевой" уси-ленно готовил для себя мягкие посадочные площадки в тылах, валом повалив в теплые, денеж-ные фирмы-конторы.

Трёхчасовые переговоры за-кончились, само собой, рестораном. Дорогие блюда были: рыба, грибы, медуза, лягушачьи лап-ки. Речи, речи, речи: вы у моря, мы у моря, надо дружить и торг-овать.

Кстати, Шанхай - не "выход к морю ", как мне перевели еще в Циньхуандао, а - "верхнее мо-ре". До 1291 года на месте города было два рыбацких поселка - Шанхай и Сяхай, верхнее и ниж-нее море. Выбрали первое. Вла-дивосток по-китайски называется Хайшеньвэй - Бухта Трепанга.


ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ТРЕТИЙ. 72 года назад, в 1921-ом, Мао создал компартию Китая. Вот по-чему сегодня "партийный день". По STV, т.е. шанхайскому телевидению, вот уж третий день разнокалиберные партайгеноссе дают корреспондентам затвер-женные интервью. С неделю уже идет реклама фильма о китай-ской деревне. Вроде нашей "Поднятой целины". Называет-ся он так: "Рассказ о двух мос-тах". Действие, как я уже сказал, происходит примерно де-сять лет назад, в деревне, кото-рая специализировалась на выращивании шелкопряда. Ко-коны сдают государству, везут их в больших плетеных корзи-нах. Червяк-шелкопряд (во весь экран) трудится на крестьян. Вот результат - баржа на речке, полная полных корзин. Но коко-ны не принимают! Опять всё - как у нас, сирых.


ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁР-ТЫЙ. Игорь Ушивец познакомил меня сегодня с немецкой парой, удочерившей двух китайских девочек. У супругов года два назад умер сын семи лет. Курт препо-дает в университете немецкий, отлично зная и английский, и даже немного китайский, а Эльза говорит по-китайски свободно - она выучила язык специально для этих крошек, которых назы-вает теперь дочками. Но, Боже, сколько ими плачено-переплачено долларов всяким чиновникам, буквально рожавшим детишкам загранпаспорта!

Игорь рассказывает: в Пеки-не есть гостиница, куда на два-три дня приезжают европейцы за детьми. Торги поставлены на конвейер: в номерах держат 2-3-месячных девочек (только де-вочки, ибо мальчики нужны, видимо, на стройках коммуниз-ма), ну и за хорошие деньги оформляют за эти два-три дня удоче-рение. Европейцы довольны: там, у них, в Европе, это намного дороже и сложнее...


ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ПЯТЫЙ. Дожди, дожди. Птица смеется: "Всё мокрое в доме. Грибы прямо на подушках растут. Бес-плат-но!"

Ван Цунлин сегодня свел нас с комсомольскими богами Шан-хая. Встреча проходила в трехзвёздном отеле "Сити", шикарнейшем (не представляю, что же тогда в пятизвёздочном деется), словно лакированном изнутри, да и снаружи тоже. Замсекретаря горкома комсомола скромно заметил, что отель этот - их, да, почти их собственность. Сам он - член правления отеля и глава многих других весьма крупных, как заверил Ван, предприятий. Вместе с замсеком было еще четверо - двое комсомоль-цев, банкир и профессор-юрист Пан. Всех волнует наша сталь, старые пароходы, лес.

Шанхайский комсомол, сда-ётся мне, лучше наших "комсомальчиков" приготовился к "эпохе перемен". Ему уже при-надлежит немало истинных бо-гатств, в том числе уникальная недвижимость. Само здание ком-сомольского горкома, например, это архитектурный шедевр. Оно построено в 1932 году и числится в первой десятке ценнейших па-мятников архитектуры Шанхая. Английский богач Мале постро-ил этот дворец в подарок дочери, увидевшей его во сне и начер-тившей потом плод своей фантазии. Лестницы во дворце очень причудливой формы, со множе-ством поворотов, отражающих сложные извивы девичьей души, неожиданные движения сердца. В каждой комнате - паркет осо-бого, штучного рисунка. Панели, перила лестниц - всё из красного дерева.

Сейчас дом стоит 200 миллионов юаней (это более 20 миллионов долларов). Его хотели купить, но комсомольцы удержались от соблазна. Перед дворцом были двухэтажные кассы аэрофлота, который, разрушив их, хочет строить многоэтажку. Но она бу-дет заслонять архитектурный шедевр, и вот идет судебное раз-бирательство, Комсомол, все уверены, победит. До 1949 года во дворце был ЦК молодежный гоминьдановской организации, "Три минь". Это идея китайско-го Ленина Сунь Ятсена: три "минь" - минь, минь-цзу, минь-сэн, т.е. - народ, народная де-мократия, народное благосостояние. Неплохая идея, а? И зачем Мао с ней сражался?

Боже, сколько подобных воп-росов ночует и в русских голо-вах! И вообще, черт возьми, как мы похожи! В Китае нынче говорят: "Всё дорожает, дешевеют лишь вторсырьё и интеллиген-ция"... А вот еще общая пробле-ма - детские электронные игры. Они сейчас вызывают большое беспокойство в Китае: дети ин-тенсивно теряют зрение. И еще: 250 тысяч наркоманов насчитали в Китае и открыли для них (ап-текарская точность!) 253 ЛТП.


ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ. Вчера, в воскресенье, мы впервые прожили день без гос-тей. Сами варили себе чефан, кофе, отдыхали у телевизора. А вот сегодня с восьми утра - в центре. В бизнес-центре аж до семи вечера болтали опять о ста-ли, о пароходах на металлолом. Голубая мечта каждого китай-ского бизнесмена - купить такой большой старый русский паро-ход, с которого можно нарезать много-много стальных бортовых листов и продать их на верфь для постройки нового китайского па-рохода. Большой - обязательно, поднимает бизнесмен указа-тельный палец, потому что в бортовой обшивке у него много ровных, негнутых листов. Види-мо, такая сделка действительно у кого-то состоялась, нашелся, значит, русский дурак, за бесце-нок продавший пароход, сотво-ренный из доброй старой стали, почти нержавейки, которой нынче цены нет. Самоедство ме-ня не оставляет ни на день: я ведь тоже лезу в этот стальной бизнес, способствуя тем самым, пусть одним лишь словоблудием пока, ограблению России, одно-временно предавая свое пред-назначение на земле. Мне подарили композицию из рако-вин, и я принял ее как тридцать сребреников...

Сегодня в шанхайской газе-те "Вэнхуйбао" мелькнула за-меточка: "Трудности выработки новой конституции России. Ме-стные власти стремятся к авто-номии". Там сказано, что Свердловская область отныне - Уральская республика. Ее при-мер - это первая кость в падаю-щей цепочке домино, говорится в заметке, вскоре Приморье объявит себя республикой...


ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯ-ТЫЙ. Китайцы просто паниче-ски боятся дождя, чуть он закапал, прячутся под крыши, раскрывают зонтики, надевают плащи. Для велосипедистов у них спецплащи - безразмерные, как квочка, плащ-накидки с длинным передом, которым при-крывают руль и руки. Детены-шей тоже прячут под плащи наглухо, рискуя удушить. Боси-ком никто нигде не ходит. Боль-ше того, без носков даже по квартире ходить считается не-приличным. Шанхай - морской город, но моря можешь годами не видеть, потому что до него надо на катере час пилить, а ведь и до катера тоже - час-два, так что дети лишены и этой радости. Я не говорю уже о зловонных го-родских речках, мимо которых и проезжать-то опасно.

Собираюсь домой, уклады-ваюсь. Профессор Хоу, видя это, приносит кучу махровых поло-тенец. Стеснительно улыбаясь, говорит: это образцы продукции швейной фабрики, где его при-ятель директором, образцы предназначены для продажи - изучения спроса в России. Н-да, само слово изучение здесь - словно в насмешку. Ученый, профессор технического уни-верситета, преподающий слож-нейшую (помню по ОИИМФу) науку "Детали машин", вынуж-ден вот заниматься черт те чем, полотенцами торговать! Впро-чем, и у нас к тому всё катится, да... Профессор Хоу побывал не-давно в Японии и познакомился с коллегой. Тот получает в месяц миллион йен, то есть около восьми тысяч долларов. А Хоу - пятьсот юаней, то есть пятьдесят долларов. В 160 раз меньше! "А он не умнее меня", - смеется Хоу, ко-торый частенько консультирует того японского профессора.


ДЕНЬ СОРОКОВОЙ. В Китае - официальная статистика - око-ло 16 процентов взрослых неграмотны. Оно и немудрено при китайской грамоте, в которой порядка семи тысяч необходи-мых сегодня иероглифов (при общем числе их - около пятиде-сяти тысяч!). Сравните с наши-ми 32 буквами...

Я задумался о том, как "много" мы вообще друг о друге зна-ем, узрев на днях вытянутые лица Птицы и Яши, впервые услыхавших от меня о гибели "Ад-мирала Нахимова" в 1986 году. Мир, так казалось нам, содрог-нулся, четыреста гробов, а тут... Тридцать с чем-то лет назад Птица с Яшей проходили на "Нахимове" плавательную практику.


ДЕНЬ СОРОК ВТОРОЙ. Чжан Ченься с женой подарили мне кусочек-голосочек Родины - крошечный приёмничек, отлич-но берущий "Голос России", семидиапазонный! И вот в семь утра: "Говорит Мурманск! В эфире радиостанция "Атланти-ка", передача для рыбаков Се-верного бассейна..." Здесь в семь утра уже + 30 С, а там, в наших ледовитых... Господи, как соску-чился по ним! Но уже сегодня должен переселяться на борт т/х "Николай Карамзин" и - домой, домой. Полтора месяца уже раз-гуливаю...


Пройдёт меньше десяти лет, и талантливый учёный профессор Хоу уедет в Америку. А буквально года через два-три после этого вот что прочту я в "Литературной газете", в статье Светланы Селивановой, собкора ЛГ в Пекине:

За 20 лет буквально на моих глазах в Китае произошли колоссальные изменения. Правда, о его экономических достижениях говорит весь мир, но как сказываются эти достижения на жизни рядового китайца, - об этом отчего-то почти не пишется. А ведь это главное.

Стартовая площадка, с которой Китай начал свои реформы, была далека от нашей: и по техническим параметрам, и по уровню образованности населения, и по многим социальным показателям. Сегодня же простому человеку жить в Китае удобно и, что важно, перспективно. Он уже не озабочен, как прежде, исключительно мыслью о хлебе насущном, перед ним (если он приложит к этому руки и голову) открывается интересное будущее. Недаром многие уехавшие в своё время на Запад или в Америку специалисты сейчас в Китай возвращаются, и власти это поощряют, создавая для их работы на родине максимально благоприятные условия...

Научным работником, преподавателем в вузе, школьным учителем в Китае быть престижно. Китайцы уважают человека с книгой, человека читающего и пишущего. Это традиция. Лаоши - учитель для китайцев является одним из самых почтительных обращений. С таким же уважением относится к своей интеллектуальной элите и государство, достойно оплачивая её труд. Даже пенсии деятелей науки, по китайским меркам, довольно приличные.

Дорогой профессор Хоу, возвращайтесь на родину, она, ну и, конечно, мы с нашим общим другом Птицей так будем рады Вам!


В заключение - ПОВЕСТЬ о том, как преодолеть в Китае 110 процентов невероятия.


ДЕНЬ СОРОК ЧЕТВЁРТЫЙ. Вместо "Карамзина" откуда-то из-за угла (если в море есть уг-лы) появился вдруг, как сооб-щили мне в представительстве Дальневосточного пароходства, теплоход "Художник Федоров-ский". И вот я с молодым китай-ским агентом-служащим нашего представительства в третьем часу пополудни поехал в порт уз-навать, что это за судно, откуда оно и куда, когда и как. Меня, признаться, несколько удивили такая неосведомленность и та-кой способ сбора информации. В России достаточно было бы вос-пользоваться для этого телефо-ном или радиотелефоном, если судно на рейде. Было известно лишь вот что: "Федоровский" идет из Европы, из Мурманска, голос которого я только вот, на-медни слушал в эфире. Судно полгода не было дома. Ехали мы через весь Шанхай и добрались аж через полтора часа, то есть в 16 часов. И что же выяснилось: "Федоровский" стоит, оказыва-ется, у причала третий уже день, заканчивает выгрузку и в два часа ночи уходит на Владиво-сток!..

Я отвесил челюсть и вспом-нил "японскую маму" и Бахмата, пароходского представителя, в офисе у которого я просидел полсубботы, высиживая именно пароход на Владивосток, в то время как "Федоровский" с утра уже выгружался у него под боком. Ну и ну! Капитан тоже за-метил по этому поводу: "Это ж он, представитель, должен меня информировать, когда мне, куда становиться, как и чем грузить-ся или выгружаться, а он шлет на борт человека узнавать все это у меня!.."

Дальше события развива-лись по минутам. В 16.40 прямо из каюты капитана по радиоте-лефону я сказал Бахмату: мол, мы с вами (мы!) немного в суб-боту протабанили, разрешите мне сейчас воспользоваться ва-шей машиной и попробовать оформиться у властей пассажи-ром. Он: "Сейчас конец рабочего дня, вы ничего не успеете. Оста-лось до конца работы меньше часа, в морагентстве "Пенавико" вы уже никого не найдете. Кроме того, я знаю, какой сейчас трафик (одно из самых ходовых слов русской эмиграции - дорож-ное движение в час пик), так что даже если вы успеете до закры-тия, то увидите лишь пустые глаза чиновников. 99 процентов за то, что вам ничего не удаст-ся... Впрочем, это я так, а точнее будет сказать: 110 процентов, что ничего не получится. Я ки-тайцев знаю..."

Уговорил я все же предста-вителя, и мы поехали. Нас всю дорогу обгоняли, и у меня сло-жилось впечатление, что агент шепнул шоферу: езжай помед-ленней, чтоб избавиться скорей от этого сулень. Скажем ему: вот, поздно приехали, не по-лучается ничего, извините, гуд бай. Агент болтает с шофером, машина ползет с пешеходной скоростью, минутная стрелка движется много быстрей. Вот уже 17 часов, вот 17.20...

Подъехали мы к "Пенавико" в 17.29. Стали за углом. Две ми-нуты шли ко входу, точнее, я бежал, а агент трусил за мной. В Шанхае третьи сутки + 37 С в тени, ощущение - ты в сауне. Взлетаем на третий этаж мокрыми. Чиновники, само собой, уже с сумками в руках и пошевеливают ключами от велосипедов, стоящих внизу. Агент с одним перекинулся парой слов, потом с другим и, обращаясь ко мне, развел руками: этого и надо было ожидать, дескать. Тут же и та-моженник нам подвернулся, они с агентом обменялись тоже двумя-тремя фразами. Агент опять ко мне с видом многоопытного кадра: я ж говорил, мол (или мой шеф говорил), так оно и вы-шло...

Спускаемся вниз, едем каки-ми-то длинными кругами к по-граничникам, которые оказываются за углом, до них пешком три минуты (потом мы с Птицей этот маршрут переме-ряем ногами трижды). С погра-ничниками агент тоже много слов не тратил, а выйдя от них, сел в машину, мило мне улыб-нулся и сказал: "Уже шесть часов, мы спешим, нам надо ехать домой, сорри, бабай!"

- Переведи ему, - попросил я Птицу, - что я уже неделю спешу домой, во Владивосток, и пере-дай спасибо ему и его шефу за "помощь", большое спасибо...

Не прощаясь, вылез я из конди-ционированной кабины ("для белого человека ") в жуткую духотень жёлтой улицы, забитой велосипедами, заполненной трезвоном и клаксонами, зали-той по маковку потом и жаждой. Машина нашего представителя разворачивалась за моей спи-ной. Птица переводил мне ответ агента: "Я уже не успею объяс-нить вам, почему мы не знали о "Федоровском"..."

Мы остались в вестибюле погранчасти. С полчаса мой роб-кий Птичка, приученный трепетать перед любым пигме-ем, облачённым в форменные одежды, символы крепчайшей в мире государственности, толко-вал-ворковал с дежурным, сидя-щим за окошком, показывал мой паспорт, таможенную деклара-цию, записку от капитана, И наконец убедил того позвонить наверх, начальству. Оно сказало ему: городской телефон, мол, не работает, так что пусть этот сулень приведёт кого-нибудь из "Пенавико", чтоб они за него попросили и поручились.

Ну всё на этом, финиш, сказал я себе, да кто ж из тех надутых чинуш из грозной, недоступной "Пьяной Вики", как называют "Пенавико" наши моряки, пойдёт со своего третьего этажа, из кондиционирован-ного кабинета, в это банно-прачечное уличное пекло ради - ха-ха-ха - какого-то суленя, куда-то там спешащего, ну кто?..

Поплелись мы с Птицей в "Пенавико", поднялись теперь уже через чёрный ход, парадный был закрыт, через какие-то склады, обойдя для этого полквартала, взошли на третий этаж, а там - никого! Один-единственный дежурный, па-рень лет под тридцать, держит прижатые к ушам сразу две трубки, а ещё два или три теле-фонных аппарата стоят на сто-ле, по одному из них греческий моряк разговаривает, лаская слух "калимерами-калисперами", с женой Элой, говорит, что идёт в Японию под погрузку, а оттуда домой. Разговор окон-чен, дежурный берёт трубку и сообщает грекам, моряку и его капитану: девять минут, мол, нагово-рили. Выписывает квитанцию, капитан подписывает, уходят. Но ещё двое ждут, когда освободится дежурный, два индуса: усатый красавец в белой чалме, мужества ничуть у него не отни-мающей, рослый, излучающий дружелюбие, оно словно пере-полняет всё его существо и изливается на вас через сияющие тёмные глаза; второй - Джагга (разбойник из кинофильма "Бродяга").

Наконец подходит наша оче-редь. Я через Птицу чуть наиз-нанку не выворачиваюсь, уговариваю дежурного. И он, представьте, тут же соглашает-ся помочь, несмотря на то, что таможенников уже на работе нет, а он один во всем агентстве ("онли ван" - палец показыва-ет), почему и не может отлучиться, чтобы идти к погранцам. Опять у меня опускаются руки. Но неожиданно телефонная связь восстанавливается, сооб-щает мне Птица радостно. Но за окном ночь, радоваться нечему, и слишком долго держал я свои руки растопыренными от жары, как петушиные крылья. Я жмусь к вентилятору, истекаю потом и хочу "домой", в гостиницу. По-следнюю визитку свою (mеmbег оf Writers Union of USSR) отдаю дежурному, он кладёт её перед собой и долго, очень долго разго-варивает по телефону. Вот он начинает улыбаться, разговари-вая, хорошо так улыбается, че-ловеческой, мудрой улыбкой. Гляжу, и Птичка мой тоже улы-бается.

- Пойдём, быстрей, он дого-ворился! - тащит меня за руку. Я не могу поверить, а он убеждает: - Всё, уже всё, пошли!

- Постой, - говорю, - дай-ка я его награжу за то, что он такой хороший, "чиновник с пустыми глазами", по Бахмату. Значок - русский медведь с прижатой к груди бочкой меда - перекочёвы-вает с моей рубашки на его. - Рашен биа, - говорю я. Он улы-бается, даёт мне свою визитку и говорит:

- Вэлкам ту "Пенавико"! Добро пожаловать в "Пьяную Вику". Всегда!

Летим мы с Птицей, и он на бегу мне рассказывает:

- Он договорился, ты пони-маешь - о! - договорился с ними, с пограничниками, чтобы дать им четыре пачки эти, ну как их, папилоски, и всё. И всё!

Мне с трудом верится в это "и всё", а вдруг поверив, хватаю Птицу за руку возле киоска - стой! Ночь, духотища смерт-ная, пот, а в ларьке мороженое, напитки, сигареты. Выбираем самые дорогие, по семь юаней, импортных, увы, нет. Возьми, говорю, протягивая пачку юаней, бутылку водки им. "Нельзя это у нас!"- машет Птица рукой в сердцах. Мы ма-ленько уже сердимся друг на друга, издёргались за последние три часа бешеной гонки. Вино он тоже отвергает. Изнывая от жажды (свой аршин), предла-гаю взять холодного напитка. "Что ты! - фыркает Птица. - Взятка - вода?!" И мы даже не смеёмся: так жарко, так устали. Я просто предлагаю другой ва-риант взятки: четыре пачки мо-роженого. Птица неожиданно соглашается. Мы несёмся с мо-роженым и сигаретами в погранчасть, снаружи похожую на нашу Петровку, 38. Дежурный заглядывает в Птичью сумку, изучая, а какими ж там такими борзыми щенками берёт взятки начальство. Потом звонит на-верх. И пропускает туда только одного Птицу. Сулень, велело начальство, пусть ждёт внизу.

Полтора часа я ждал! Рубаху на мне - выжимай. Слава Богу, днём купил шорты и прямо в примерочной надел. Впервые в жизни. Именно это помогло мне выдержать этот долгий пыточ-ный вечер.

Я стою в дверях погранчасти, надеясь хоть на какой-ни-будь дохлый сквознячок, и вдруг вижу - лозунг, натянутый меж домов поперек улицы, вроде бы парусит слегка. Бросаюсь на улицу и ловлю мокрой грудью движение воздуха, провисевше-го весь день неподвижным по-лотнищем зноя. Подставляю этому спасительному дуновению мокрую спину, бока. Вижу, как на другой стороне улицы, под фонарём, лежит на шезлонге старуха, подставив голые ноги ветерку, и тоже поворачивается так и сяк. Из погранчасти выхо-дят два солдата, деваха в шор-тах, гражданские парни - дышать, дышать...

Наконец-то, наконец! Спу-скается Птица, измученный вдрызг, и выдыхает трагически:

- Всё! - И ещё раз выдыхает, тише: - Всё...

- Что "всё"? - обречённо вопрошаю. - Не получилось?

- Всё. Всё уже. Получилось. Сейчас - опять туда, - показыва-ет рукой в сторону "Пенавико".

Пробираемся вновь через склады, где вахтёры-сторожа едят из алюминиевых мисок рис. Птица показывает мой пас-порт (с красной печатью уже!) дежурному, тот заносит меня в какой-то список, и мы проща-емся уже насовсем. 21 час.

Ловим такси. Попадается самое дорогое, по 1,60 за ки-лометр, на счётчике загорается минимальная оплата - 14,40. Нам ехать недалеко, хватило 20 юаней. По пути Птица устало рассказывает, как ели погранцы мороженое (их, оказывается, двое там было), как одно моро-женое осталось несъеденным, а сигареты им, видно, не понрави-лись, поэтому они долго не хоте-ли ставить печать, говорили, что нельзя без того, без этого, что надо Птице ещё раз сходить ту-да-то за тем-то, но потом пере-думали...

Профессор Хоу, мы с Птич-кой и Игорь с Наташей в их номере больше часа кайфовали за столом в кондиционированной комнате, прощались, вспомина-ли, делились планами, поража-лись моей удаче.

К полуночи мы на такси под-катили к трапу "Федоровско-го", Птицу с трудом, но всё же пропустили на борт. Он порадо-вался за меня - хорошая, мол, каюта, хороший пароход, сейчас вот отчалит, и скоро будешь дома. Потом мы обнялись на трапе, и я долго махал ему сверху, а он мне - мелькая между портальными кранами, пока не скрылся за пакгаузом в ночи. Один, в огром-ном ночном Шанхае... Я чуть не плакал над бедным моим, таким издали маленьким, тщедушным Птичкой, милым, умным, до-брым моим другом. Пограничник подошёл, заглянул мне в лицо и показал, что изумлён крайне - какая, оказывается, бывает дружба между китайцем и суленем! "Май френд!" - только так и смог я объяснить ему про-исходящее.

Через полчаса я уже крепко спал, а в четыре утра проснулся от дрожи корпуса, выглянул в иллюминатор и увидел жёлтую реку и уплывающий за корму Шанхай. В огнях, дымах и тру-бах, башнях и мостах. Ночью, на отходе, даже таможня меня не трогала. Спасибо, "Пенавико"! Спасибо, Птица!.. "Так и долж-но было случи-и-и-ться..."


ШАНХАЙСКОЕ ЧУДО


Три года я не был в Шанхае. И вот еду на японской "мазде" представителя Дальневосточного морского пароходства по самому центру города, листаю какие-то документы, готовясь к встрече с генконсулом России, и вдруг - поразительное ощущение: не едем, а летим!.. Что такое, в чём дело?.. По привычке - взгляд на спидометр: скорость под сотню! Боже, где я? В Шанхае же двадцать, ну тридцать километров в час можно ездить, ну от силы - рывок полстаметровый - 40 км/час, но не сто же!..

Выглядываю в окно и вижу - почти не ошибся, мы действительно в небе. Мы почти летим. Фантомас невольно вспомнился с его "тачкой", у которой выдвигались крылья по бокам. Оказывается, всё просто: мы на хайвэе. Тогда, три года назад, в Шанхае не было никакого хайвэя, и даже разговоров о нём я не слышал. И вот - пожалуйста, вот он, бетонный красавец-богатырь, окольцевавший гигинтский мегаполис. Чудо! И всего за три года!..

Я забываю обо всех впрок заготовленных вопросах к генконсулу, мысли мои поглотил этот вот чудо-хайвэй, обручивший древний город с современностью, небесная скоростная дорога со всеми её радиальными перемычками, спусками в кишащие улицы и подъёмами-взлётами.

В Китае произрастает более 500 сортов чая. Китайская кухня использует более 2000 растений (Европа + Америка - вдвое меньше), больше 400 видов фауны (пресмыкающиеся, земноводные, насекомые). Всё это и многое-многое другое в Китае впечатляет, да, но сейчас для меня всё заслонил шанхайский хайвэй, будто спустившийся на эту землю прямо с неба.

И вот молодой симпатичный вице-консул Георгий Зиновьев ведёт меня коридорами, залами, лестницами белокаменно-краснодеревного дворца, коими хаживали российские дипломаты ровно сто лет назад.

- Извините, - говорит он, минуя широченный проём, устланный коврами, - что мы не приняли вас через этот парадный вход, он у нас на ремонте.

К церемониалам не привычный, я ответил, что прибыл не в карете, так что всё в порядке. Генеральный консул России Борис Николаевич Чаплин, совершенно обаятельный человек, так хотелось сказать "мужик", но дипломата этак-то просто не обзовёшь, принял меня очень радушно, угостил каким-то незнамым царским напитком и вот что рассказал. Включаю диктофонную запись:

- Шанхай стал центром китайских реформ. Начались они на юге, в Гуанчжоу, это напротив Гонконга, а сейчас переместились сюда, в восточный Китай, в Шанхай. Здесь - полигон новейших экспериментов, витрина китайских достижений.

Я: Говорят, шанхайские власти дали слово сделать город "вторым Нью-Йорком"...

- Называют его - и Париж Востока, и Нью-Йорк, скоро он будет сопоставим с Гонконгом. Шанхай растёт очень быстро. За пять лет рост валового продукта составил более 14%. Это самый большой в Азии процент. Для сравнения: Сингапур - 7%, Тайвань, Япония - того меньше. Шанхай всех "тигров" обогнал.

Я: За три года в Шанхае построили чудо-хайвэй, метро, телевышку...

- Хайвэй возвели за один год и восемь месяцев. Телевышка - 460 метров - третья по высоте в мире: первая в Токио, вторая в Останкино. Сейчас собираются здесь, в Шанхае, в районе, который называется Пудун, строить самое высокое здание в мире и самый большой аэропорт - на сто миллионов пассажиров в год... Да, в Пудуне фактически развивается новый город. По площади он равен старому Шанхаю. Вот на этой основе они и хотят превратить Шанхай в один из крупнейших финансово-экономических и торговых центров АТР, Азиатско-Тихоокеанского региона. Там, где растёт Пудун, за рекой, были деревни. Шанхай начинался с этой стороны реки Хуанпу. Это было колониальное строительство: после опиумных войн здесь строили англичане, американцы, французы. А сейчас на новом, считайте, пустом месте строится современнейшая инфраструктура XXI века. В старом городе уже не создать этого: старые улицы, старые дома, старые предприятия - старый город не сломать, надо новое строить. Пудун называют районом развития. Вот он и даст возможность резко поднять потенциал Шанхая, модернизировать его и выйти на передовые мировые позиции.

Я: Хайвэй по Пудуну проходит?

- Да, пока на одном этаже. Кольцевая дорога идёт через два моста, спускается на первый этаж и замыкается этими мостами. А со временем здесь будет второе кольцо, более длинное. И сотни высотных зданий одновременно возводится. Бизнес-центр вот построили недавно, это порядка 700 миллионов долларов. В своё время восхищались Японией, где валовой продукт возрастал на 8-12% в год, а в Шанхае, пожалуйста - 14...

Я: "Большой скачок", о котором мечтал Мао?

- Да, но на другой основе и другим методом. На основе перехода к рыночным отношениям. В 1995 году внешнеторговый товарооборот Шанхая был 19 миллиардов долларов. У всей России - 120. Инвестировано в Шанхай иностранных капиталов уже порядка 18 миллиардов. У нас, для сравнения - порядка шести.

Я: А кто основные инвесторы - японцы, корейцы?..

- Гонконг, Япония, Южная Корея, Тайвань, США, ЕС. Видели большой завод фирмы "Фольксваген"? Немцы здесь производят всё - от булавок и пуговиц до ракет, точнейшей радиоэлектроники, средств связи, продукции химической, металлургической промышленности.

Я: Пожалуйста, немного об отношениях шанхайских бизнесменов с нашими.

- В целом отношения хорошие. Но экономические связи пока что слабые. Связи сконцентрировались на северо-востоке Китая, недалеко от Владивостока.

Я: Да, провинция Хэйлунцзян завалила не только Владивосток, а и всю Россию, пардон, дерьмовым товаром, уронили марку так...

- В том-то и дело, что здесь, в Шанхае, наиболее качественные товары. И если у Китая товарооборот с Японией и США порядка 40-50 миллиардов долларов в год, значит, что-то покупают американцы и японцы, Китай туда не посылает плохие товары. Экспорт Китая превышает импорт. А у российских деловых людей с шанхайскими пока очень слабая информированность друг о друге. По-настоящему, серьёзно никто этим не занимается.

Я: Ко мне во Владивосток несколько раз приезжали из Шанхая однокашники, я пытался помочь им, сводил с "крутыми" бизнесменами. Ну и наши "крутые" - в один голос: что, китайцы? Не-не-не! Всё! Не надо! Мы - только с японцами, с южными корейцами... Вот что натворили хэйлунцзянцы...

- А сами японцы, американцы сюда идут и вкладывают миллиарды, именно в Шанхай, не в Хэйлунцзян. Я приведу вам такие цифры: если в Шанхай за пять лет они вложили 15 миллиардов долларов, то в Хэйлунцзян, во всю провинцию - не более одного миллиарда.

Я: Хэйлунцзян расцвёл за счёт того, что завалил нас "адидасами".

- Конечно, бартерная торговля дала им много. Но сейчас бартер кончается, это устаревший вид торговли, никто в мире им не занимается. Мы на бартере очень много проиграли! Мы валютные товары - нефть, лес, минеральные удобрения - отдавали по бартеру фактически за бесценок. В обмен на кроссовки, пуховики. Пуховку можно продать за пять долларов, а мы покупали за 25. так расчёт и шёл. В Шанхае фактически не было нашего представителя двадцать с лишним лет. Генконсульство и торгпредство закрыли здесь в 1962-м, ещё до "культурной революции". И до 1986-го никого не было. А в этот период Шанхай расцвёл. История отношений с Шанхаем у нас большая. Даже это вот здание уже 80 лет существует, его в 1916-м построили по специальному Указу царя. А первое консульство России было учреждено в 1896-м, хотя нештатные русские консулы здесь были с 1860 года. Первым консулом был российский дипломат Дмитриевский.

Я: Десять лет уже как восстановили консульство, и что?..

- В 1978-79-м начались в Китае реформы, вот и целых восемь лет Шанхай развивал отношения со странами Запада, с Японией, Америкой, Гонконгом. Наши челноки сейчас по мелочам приезжают, но переориентироваться на крупные дела не так-то просто. Если он, допустим, раньше ездил в Сан-Франциско, то в Находку не очень-то и захочет ехать. Так же, как ваши знакомые только в Японию хотят да в Южную Корею. Надо устанавливать контакты, убедиться, что здесь выгоднее. Нужна планомерная, систематическая работа, которой мы сейчас и занимаемся. Но отдача пока слабая. Видимо, потребуется время.

Я: Мой приятель-бизнесмен Казимов, с которым я приехал нынче в Шанхай, золотая голова. Вот его идея: раз авторитет китайских товаров упал, как говорят моряки, ниже ватерлинии, нужно показать шанхайским деловым людям фильм об этом и открыть им глаза на то, что на нашем, дальневосточном рынке натворил Хэйлунцзян. Казимов снял такой небольшой видеофильм, минут на двадцать: на улице Владивостока, в сапожной мастерской, где пожилой мастер рассказывает, как в 1945-46 годах был в Порт-Артуре, в Дальнем, какие прекрасные товары там видел. Люди вспоминают, какие в России были отменные товары с маркой "Дружба" в 50-60-е годы, возмущаются, какую дрянь везут из Китая сейчас. В общем, у приятеля моего такая идея: навести контакты с бизнесменами тут и с помощью шанхайских товаров поднять авторитет китайского производителя у нас. Во всяком случае на Дальнем Востоке.

- Да, дискриминация китайской марки произошла благодаря бартерной торговле и нашим челнокам, бравшим товары, отбракованные китайским экспортом на Запад. Челноки отоваривались, в основном, в Пекине, в провинции Хэйлунцзян, где более низкие технологии. И здесь челноки берут что подешевле, что отбрасывают при отправке товаров в Японию, США.

Я: А при консульстве есть кто-то по коммерческой части?

- Временно нет. Мы в определённой степени сами занимаемся этими вопросами. Не чисто коммерческими, а теми, которые содействуют коммерции. Организуем встречи, семинары наших представителей деловых кругов с китайскими, помогаем завязывать контакты. Надо организовывать тут свои представительства, филиалы фирм. Постоянной должна быть работа. Нельзя торговать дистанционно, за десять тысяч километров. В 1896 году вместе с генконсульством здесь был учреждён Российско-Китайский Азиатский Банк. В его здании сейчас валютная биржа. Уже тогда купцы понимали, что для того, чтобы здесь торговать, нужно иметь свои представительства, свой банк, а наскоком ничего не сделаешь...

Засиделся я в гостях. Пора было прощаться не только с консулом, но и с Шанхаем. И напоследок рассказал Борису Николаевичу о встрече руководителей крупнейшей китайской судоверфи с представителями нашего ДВ пароходства, которую организовал мой однокашник-китаец вчера. Китайские судостроители доказали, что у них строить суда нам намного выгоднее, чем в Японии и, тем паче, в Финляндии, где наши моряки преимущественно и заказывают новый флот. Однако энтузиазма у наших, несмотря на совершенно явные выгоды, выложенные буквально на стол весьма наглядно, я не узрел. В чём дело?

На мой почти риторический вопрос российский дипломат ответил вполне конкретно:

- Ну, им же, вашим представителям, в Финляндию-то ездить интереснее, чем в Китай.

Вот! - с восторгом подумал я. - Вот он, современный наш государственный подход к проблеме!..

Прощай, Шанхай! До встречи! Цаа-джя!


--


ПОМ ОГАЙКА


РУССКИЙ С КИТАЙЦЕМ БРАТЬЯ НАВЕК!


Была такая песня в моде у нас и в Китае полвека назад: Москва - Пекин, Москва - Пекин! Идут, идут вперёд народы!.. Но что мы, пацаны, знали про какой-то далёкий, как Марс, Пекин? И потому пели: Москва кипит, Москва кипит... Это припев. А текст такой был: Русский с китайцем братья навек! Крепнет единство народов и рас. Плечи расправил простой человек. Сталин и Мао слушают нас!.. Да, здорово они нас слушали: Сталин - стоны ГУЛАГа, Мао - зубовный скрежет "культурной революции", сгубившей народу, наверное, не меньше. Тогда, в начале 60-х, отучившись в Союзе и вернувшись на родину, погиб даже один из пяти всего моих однокашников Чжан Чжен Кун (раньше писали имена так, раздельно, ибо они и состоят из разных слов с разным значением), по-русски мы звали его Женей. Мир его душе! Впрочем, я ещё вернусь к рассказу о нём...

А много позже во Владивостоке журналист Николай Манжурин написал в интересной статье "Синий дым Китая" о том, как он с друзьями в детстве пел: Любимый город... Синий дым Китая... Это значит, песню про любимый город, который в синей дымке тает. Да что там говорить, мы были - как таитяне, затерянные в океане на острове, мы готовы были распахнув объятия дружить с любым, заглянувшим к нам за наш "железный занавес", и особенно оттуда, из загадочной и легендарной Поднебесной. Чем там Сталин одаривал Мао - сталью, чугуном, углём и нефтью, нас, безразмерно широких, богатых и щедрых, не интересовало, мы сияли от восторга, расхватывая дешёвое и тёплое байковое бельё с китайской маркой "Дружба", ярко-красочные термосы и блестящие фонарики.

И вот через полвека - за скобками Афган, Чечня, дефолт, "культурная революция", площадь Тяньаньмынь-89, тайфуны и наводнения - дружба воспрянула вновь, и мы, полный автобус челноков и помогаек, несёмся ночным шоссе Владивосток - Гродеково, он же посёлок Пограничный, переход в Китай, в провинцию Хэйлунцзян, в широко известную в наших краях Суньку, то есть город Суйфэньхэ, что в переводе означает - Река Суйфун, которая на нашей стороне зовётся рекой Раздольной.

Ну, челноки они и есть челноки: снуют туда-сюда, в Китае покупают, дома продают, сами давно оделись, а вот для помогаек одеться - главная задача. Таможенная норма - 35 кг товару на человека, а челноку надо 70, вот он и берёт меня помогайкой. Я провезу его тридцатипятикилограммовый тюк беспошлинно, за это он меня поселит бесплатно в гостинице и кормить будет два раза в день. А чтобы выполнить мне главную мою задачу, я дома обулся в рваные кроссовки, которые надо было выбросить год назад, оделся в затрапезные рубаху и штаны, напялил истрёпанную джинсовую куртку, в которой только в огороде копаться, в общем, облачился в старьё-рваньё, которое там, в Суньке, выброшу и надену на себя китайские обновы. Буду возвращаться - пограничники меня не узнают: туда ехал оборванец, назад - господин.


Звучит колокольчик,

Ближе, ближе...

Сидит в коляске один,

В рваной куртке,

босой господин,

Тащит коляску другой,

Тоже в куртке и тоже босой.

Тот, кто сидит, смеётся,

Тот, кто везёт, смеётся.

Не это ли чудом зовётся?..


Это написал около века назад большой китайский поэт Лю Да-бай (1880 - 1932).


ПОТОК СОЗНАНИЯ

17 июня 2007, воскресенье, День медработника, 4 часа утра. Поспать бы, ан не спится: наш шикарный "вольво" трясёт на родных ухабах, и мы с моей "хозяйкой", у которой я помогайкой, разговариваем. Ей 26, зовут её Эля, вся семья у неё - медики, династия: мама - терапевт, отец - анестезиолог, муж - реаниматор. И вдруг в моторно-мурлыкающей сонной автобусной тишине раздаётся довольно громко песня: Помнишь, мама моя, как девчонку чужую я привёл тебе в гости, тебя не спросив... Эля судорожно выдёргивает из кармана ветровки мобильник и воркует с матерью, поздравляет с праздником, дивится, что той не спится в такую рань:

- Ты не волнуйся, мамочка, всё нормально, мы уже проехали Седанку, подъезжаем к Санаторной... Да, всё хорошо, мама, всё нормально. Да, спокойной ночи, спи.

Я рассказываю Эле о своём друге Мише, сосудистом хирурге:

- У него ноу-хау: он без операции, уколами удаляет варикоз из вен, делает женщинам красивые ножки.

- О, у меня тоже есть небольшая проблема, - хватается Эля за моего друга сразу обеими руками, у челноков хватательный рефлекс развит ого-го, - дайте мне его телефон!

Даю. Из благодарности Эля выдаёт мне чуть не саму Коммерческую Тайну семьи: у мамы в городе два магазина, бутика, мама ездит за товаром в Турцию, Таиланд, всё нормально у них, без проблем, она сама вот специализировалась на Китае.

- Таиланд... - Я невольно расширяю глаза. - Там же страшное цунами прокатилось!..

- Да, маме повезло: она была как раз на другой стороне острова, там всё нормально было. А вот я зимой ездила, и наш автобус в гололёд перевернулся, побились все, но немного, пересели потом на другой автобус и доехали нормально, без проблем.

Говорильный поток иссякает, сознание тихо отключается, дремлем - нормально, без проблем.

Кто человека спасёт от золота злой неволи?

Если бы пальцы мои обращали золото в камень,

Я бы, кусок за куском, собрал всё золото мира

И этими вот руками в камень его обратил!

Это тоже Лю Да-бай.


БЕЛЫЕ НОЧИ И СИНИЙ ДЫМ КИТАЯ

Мы живём в гостинице "Хао шен", "Хорошая жизнь", вроде бы так переводится. Живём пока ещё по своему, владивостокскому времени. 5.40 утра. Занимается рассвет. Ну да, скоро ж самый длинный день в году. Часы переводить на китайское время нет смысла: через два дня - домой. Китайская провинция Хэйлунцзян на одном с нами меридиане, но почему-то время у них на целых три часа отстаёт от нашего. Может, они хотят быть ближе к Москве, на которую китайцы молятся с 1945-го? Это когда наши разбили Квантунскую армию, оккупировавшую Северо-восток Китая. Короче говоря, у них сейчас 2.40, глубокая вроде бы ночь, а в то же время светает. Ну, прямо Питер наш, и всё тут! Белые ночи!..

Любуюсь из окна шестого этажа спящими домами, респектабельным фасадом ресторана "Максим", пустынными улицами. Светло, а улицы полуторамиллиардного Китая пустынны!!

Белая ночь продолжается. Три часа. И - первое шевеление на перекрёстке: с тачкой и метлой появляется дворник, за ним дворничиха или работница магазина, да, вон она открывает какую-то дверь, достаёт оттуда веник и шустро, ни капельки не сонно, совсем по-дневному подметает порог. Дворник, наоборот, лениво, полусонно катит тачку через весь квартал, к другому перекрёстку, откуда, значит, начинается его участок. Там уже проехала первая машина. 3.30. На пути дворника откуда-то появляется пара зевак (в самом прямом смысле - зевают по-волчьи, как воют на луну: ещё бы - ночь же, хоть и белая), они общаются с ранним трудягой. Больше сотни метров от меня до них, но слышно хорошо. Китайский язык - тональный, поэтому-то китайцы и громкие такие в разговоре, именно поэтому, а не от гордыни или от невоспитанности.

В 4 часа утра светло уже совсем как днем. Ба, скворцы летят над крышами! Всю весну ждал их, второй год не видно во Владивостоке скворцов. Почему? Знакомая учительница объяснила: "Раньше пионеры скворечники мастерили тысячами, а сейчас сами - как скворцы в скворечнях - в кампиках своих сидят с головой".

Да, светлым-светло стало, и жизнь улицы активизируется. В пекарне зашевелились, ну вот вам и Синий дым Китая - из трубы поплыл уже голубым ручьём прямо в небо и немного в моё окно. Скоро улицы пропахнут ароматами мясной, овощной и рыбной жарёхи-варёхи, и придется бороться со слюноотделением - до открытия в восемь (а по-нашему-то 11 уже) дивной харчевни с милым именем "Французская булочка".


Петух пропоёт на заре -

Крестьянин уже на дворе.

Петух пропоёт на заре -

Гуляка ещё на дворе.

"Пораньше бы нас разбудил":

крестьянин в поля уходил.

"Попозже бы, что ли, кричал, -

гуляющий франт проворчал.


И это им же написано, поэтом Лю Да-баем.


ОТДЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ

О, "Французская булочка" - это отдельная песня! Скорей вынимайте из кармана мятую десятку юаней, она хоть и в три с половиной раза дороже нашей, но столь же, если не пуще, замусолена: народу-то поболе за неё хваталось. Это ваш билет за вход в невиданный, чудесный ресторан, давно покоривший сердца и желудки моих соотечественников. Да, на входе так и написано: ресторан "Французская булочка". Хотя какой же это ресторан, смотрите сами - это, считай, столовая самообслуживания, правда, ухоженная не в пример нашим и вкусно благоухающая тоже не в пример. Взамен китайского червонца худощавый паренёк в рубашке и джинсах, ну никак не тянущий на звание метрдотеля, протягивает вам пластмассовый поднос с пятью разнокалиберными ячейками, и вы идёте туда, где собственно и начинаются самые настоящие чудеса - к райским рядам... Два или даже три десятка обалденно вкусных блюд дышат на вас из подогреваемых снизу контейнеров из нержавейки: всевозможные салаты, папоротник с мясом, тушёные баклажаны в густом соусе, курятина с картошкой, печень с луком, сазан запечённый и в кляре, варёные креветки, мясо ломтиками и мясо кусочками, с луком, картошкой жареной и отварной, да всё под таким дивным соусом - пальчики оближешь. Дальше ждут вас пирожки, вареники паровые и поджаренные, булочки (французские?), непременно варёный рис, борщ, суп. А прямо у входа в этот гастрономический рай - полки, а на них много зелёных бутылок с пивом, притом разных сортов, да бери сколько влезет, да главное-то, главное, всё - на шару! А чуть подальше - вообще невообразимое, для нас непонятное, ни в жизнь необъяснимое: водка в прозрачном ведре с краником и надписью для сомневающихся: ВОДКА. "О! Сколько стоит, где платить?.." - только и слышишь возле этой колбы. И - ответы оклемавшихся уже в этом раю завсегдатаев: "Да бесплатно, бери и наливай сколько хочешь". "Как бесплатно?! Не может быть!.." "Да, бесплатно, тебе говорят, наливай, вон стаканы, видишь?" Разовые пластмассовые стаканы - рядом, он их видит, но всё ещё не верит, что сподобился, очутился в раю, оглядывается, дрожащей рукой открывает краник и загипнотизированно смотрит на струю, дивясь тому, что водочная поверхность в колбе ну совсем, ну ни на полпальца не опускается.

Народу во "Французской булочке" всегда ползала, ну, может, чуть больше, зал просторный, так что даже в пиковое обеденное время непременно найдётся свободное местечко. Пивные бутылки красуются на всех столах, но вот что удивительно - не слышно обычного гомона нашей пивной: все заняты жевательным процессом, поглощением вкуснятины. Откуда-то из магнитофона-невидимки звучит музыка: "Миллион, миллион алых роз", "Пидманула, пидвела!" Всё здесь - для нас, для русских, украинцев.

Рассказывают наши челноки: одна дородная бизнесвумен зашла в "Булочку" и ахнула: "И это всё моё?! За червонец?!" Набрала полный поднос, села, выпила, откушала одно, другое, третье, четвёртое... и заявила товаркам: "Идите куда хотите, а я отсюда - ни ногой. Всё, мне больше ничего, никаких шопингов не надо!" И действительно просидела в "Булочке" до закрытия.

А ведь сколько она прозевала (или прожевала?)!.. Ландшафтные и архитектурные красоты города, да даже рестораны "Максим" и "Ванда", "У Ани и Сони", магазины "У Иры", "Катя", "Маша", "У Вани", "Серёжа"... Все современные русские имена использованы тут. И всё это - ах, ах, ах - мимо, мимо нашей чревоугодницы. Хотя понять её очень даже можно.

Китай... Люди здесь исчисляются миллиардами (1,35), время - тысячелетиями. Династии Цинь, Хань, Тан, Мин - тысячелетия деспотий, потом КПК (сколок с КПСС), тоже неслабо правила династия, и - как трава из-под асфальта - все эти тысячи лет гений и энергия народа пробивались в творчестве на единственно доступной ниве - кулинарном искусстве. Потому-то китайская кухня бесспорно, общепризнанно - на первом месте в мире. Да, первенство вот такой - трудно даже вообразимой - ценой.

"Меню хорошего ресторана читается, как поэма, - пишет столичный журналист А.Кабанников, - сотням его яств присвоены романтические названия: Битва тигра с драконом или Суп пяти ароматов. Но всё это лишь сотая доля того, чему научились китайские кулинары за пять тысяч лет. Наши предки ещё лазали по деревьям в поисках птичьих яиц или копали коренья, а китайские императоры уже сидели за столами и закатывали пиры из 150 смен кушаний... Величие китайской кухни неумалимо: 8 (по некоторым данным, даже 10) тысяч блюд, каждое из которых - пальчики оближешь... Китайцы говорят про себя, что они едят всё, что на четырёх ногах, кроме стола, и всё, что летает, кроме самолёта... Одно из самых впечатляющих изобретений китайского кулинарного гения - блюдо под названием "Три писка", популярное в провинции Гуйчжоу. Живые крысиные эмбрионы перед тем, как оказаться в желудке местного гурмана, пищат три раза: когда их берут палочками, когда окунают в острейший соус и, наконец, когда кладут в рот".

История пьянства и обжорства столь же великая и древняя в Китае, как сама страна. В 90-х годах прошлого века подсчитали, что китайцы ежегодно тратят на выпивку около 4 миллиардов долларов (впрочем, всего-то по 4 бакса на душу). Недаром "утративший контроль над собой "теряет лицо" в глазах окружающих, нарушая прочную нравственную традицию, сформированную тысячелетней китайской культурой. - Это из заметок того же автора. - Для китайца это столь страшно и позорно, что, сидя рядом с вами за обильным столом, он может потихоньку с беспокойством спросить, не покраснели ли его уши и щёки? Всё это вам может показаться попросту забавным. Но, услышав утвердительный ответ, ваш сосед решительно отодвинет от себя рюмку, и уже никакие ухищрения не заставят его проглотить хотя бы каплю алкоголя".


Среди цветов поставил я

Кувшин в тиши ночной,

И друга нет со мной.

Но в собутыльники Луну

Позвал я в добрый час,

И тень свою я пригласил -

И трое стало нас...


Это написано более двенадцати веков назад классиком китайской поэзии, великим предшественником Венички Ерофеева - Ли Бо (701 - 762).


КОНФУЦИЙ


Нынче в стране меняется всё, как в калейдоскопе, и гений китайского народа, взломав тысячелетнюю кору, забил мощными фонтанами - сами посмотрите, сколь стремительно обретает Китай лидерство в искусстве, спорте, в темпах строительства и развитии экономики. Вот она, настоящая перестройка, мудрая Перестройка с самой большой буквы.

Да, мы умеем выдумывать, изобретать, бросаться в нехоженое, на амбразуры грядущего, а другие народы умело потом примеряют это на себя и успешно применяют в своей жизни.

Нам удивителен менталитет китайцев. У них меж добром и злом, между + и -, между да и нет неизменно таится ещё нечто, нам зачастую непонятное, ибо мы всегда шарахаемся: чёт - нечет, чёрт - ангел, в сердцах осеняя себя крестным знамением. Мы - нация юная, они - древняя, мы, можно сказать, исторические недоросли (ох, не простят меня наши горячие "патриоты"), а они - достойные потомки древнего мудреца Конфуция.

Жил Конфуций, этот величайший из людей, в 6-5 веках до нашей эры, оставив потомкам книгу "Лунь юй" ("Беседы и суждения"). Философию конфуцианства у нас в советские времена успели, разумеется, предать анафеме: она выражала, дескать, исключительно интересы аристократии. А он писал вот что: Учитель сказал: Если личное поведение тех, кто стоит наверху, правильно, дела идут, хотя и не отдают приказов. Если же личное поведение тех, кто стоит наверху, неправильно, то, хотя приказывают, народ не повинуется. И дальше Учитель Учителя сказал: В пятнадцать лет я ощутил стремление учиться; в тридцатилетнем возрасте я утвердился; достигнув сорока, освободился от сомнений; в пятьдесят познал веление Неба; в шестьдесят мой слух обрел проникновенность; с семидесяти лет я следую желаниям сердца, не нарушая меры.

Эх, если б люди слушали мудрецов!.. На Руси разве ж мало их было во все века, а слушает люд, увы, не их, а записных болтунов, выскакивающих из толпы на трибуны, на сцены, на броневички. Так и вспыхивают революции, в том числе и "культурные".

А Синий дым Китая продолжает парить над нами в замечательном, дивно расцветшем именно в нашу "перестройку" городе на реке Раздольной-Суйфун, городе, который относительно недавно ещё был деревушкой, ну то есть Сунькой, о да, удивительном приграничном городе Суйфэньхэ. Смотрите, он уже окончательно проснулся, не зевает уже, торгует напропалую, снуёт пешком, на велосипедах, машинах, гудит, шумит, благоухает и шибает в нос всевозможными ароматами, благо- и просто вониями, как всё живое, да к тому же непривычное.

Впрочем, полным-полно тут и привычного, притом самого главного - слова. Оно, слово русское, хоть зачастую и окитаенное, смотрит на вас отовсюду - с вывесок, витрин, объявлений, меню: ГОРОДОК ПРОДУТОВ (это огромными рельефными буквами), ОЛЯ ТАПОЧИКИ СКЛАД, ГАЗИН МУЗЫКАЛЬНОТО СТРУМЕН "СИНИЙ РИТМ", ОБУВИ ВАНЬЛИ, МАНИКЮРНЫЙ САЛОН "ДАМСКИЙ ПАЛЬЧИК", ГОСУДАРСТВЕННАЯ АПТЕКА 36,6 гр.С, СЕКС-ШОП ЗДОРОВЬЯ, АВТОМАГАЗИН ДАЛЬНОБОЙ. А вот из гостиничного меню: сок томатмый, яблогный, переиковый, водка "Один дома", "Лышная роза". И объявление сверху: Дежурим кручпосуточно! Наше слово звучит в магазинах, гостиницах, ресторанах, на улице. Иду себе, разглядывая новый мир вокруг, а ко мне то и дело бросаются китайские офени, торгующие вразнос клубникой и черешней в корзинках, одеждой, бельём, очками, да всем на свете: "Купи... Хочешь?.. Возьми... Надо?.." Возле магазинов вертятся зазывалы: "Что вам надо?.. - Берёт за руку. - Пойдём! Заходите, всё есть!" А вот шустрый парень подбежал с другой стороны улицы: "Девочики будешь? Недорого! Хорошие, уметь всё!" Интересно, он знает хоть что-нибудь из того, что говорил Конфуций? Хоть это вот, например: Учитель сказал: Благородный муж постигает справедливость. Малый человек постигает выгоду.

Божественно было моё мастерство,

Но не дало людям оно ничего.

В душе полыхали святые огни, -

Как видно, напрасно горели они...

Стихи Ван Цзин-чжи (1903 - ?), певца любви, одиночества, борца с домостроевскими традициями Конфуция.


РЕТРО

В гостинице включаешь телевизор и среди десятка китайских каналов отыскиваешь один русский - НТВ, ты всего второй день в Китае, а уже ностальгически льнёшь к родному, подсознательно, непроизвольно. Но быстро привыкаешь к мельканию знакомых картин, журчанию родной речи и, оторвавшись от экрана, занимаешься какими-нибудь делами: читаешь, стираешь носки, просто лежишь в полудрёме, отдыхая от хождений по городу. И вдруг звук в телевизоре резко прыгает, усиливаясь вдвое и оглушая тебя! Это включилась местная программа на русском языке "Восточный экспресс". Ведущий Станислав Быстрицкий, бывший владивостокский тележурналист, ведёт передачу из супермаркета, разумеется, рекламного характера, затем - из школы переводчиков. Китаянка с русским, как заведено, псевдонимом Надя преподаёт 16-20-летним парням и девушкам русский язык, она переволчик, четыре года училась в пединституте и вот теперь переподаёт в гимнасии. Китаю, говорит она с государственной озабоченностью, нужены знания...

И я вспоминаю. Это было полвека назад, в конце 1950-х, в Одесском институте инженеров морского флота. Наши однокашники-китайцы обживались в чужой стране (почти на другой планете!), учили русский язык: - Что вы закажете в ресторане? - На первое чёрный флеб, на второе чёрный флеб и на третье - чёрный флеб!!! О да, хлеб у них пользовался сверхпопулярностью, особенно чёрный. "Матерились" наши китайцы на каждом шагу, потом уже мы узнали, что самое ширпотребное наше слово из трех букв столь же широко распространено у них - это и встреча по-китайски, и собрание, а на собрания они сходились чуть не ежедневно. Нам было просто жалко их: мы в свои 18-20 лет носились по дворам и коридорам альма-матер и общаги, бесились, влюблялись, а они днями и ночами (свет их настольных ламп не давал нам спать) просиживали над конспектами, своими, испещрёнными иероглифами (когда не успевали за лектором), и нашими - с каракулями скорописи, за переводом которых они, бедняги, то и дело к нам обращались. А ещё у них были ежедневные политзанятия, готовясь к которым они обкладывались томами Ленина, Сталина и Мао Цзе-дуна, штудируя "классиков" (за эти кавычки в ту пору ставили к стенке) буквально до седьмого пота, до обморока. Пятеро китайцев было у нас в группе, институт закончило трое. Как же так случилось - при такой-то усидчивости, работоспособности? Мы дразнили, помню, наших "округлых" отличников: "Ну, ты, старик, прямо как китаец!"

Но страстям общечеловеческим подвержены были даже пришельцы из Поднебесной 50-х. Первым не выдержал монастырского уклада жизни Чжан Чжен Кун, Женя. Кто-то из наших дал попробовать ему деревенского самогона, отчего лицо смуглого Жени стало тёмно-кирпичным, он начал показывать нам приёмы невиданных и неслыханных тогда восточных единоборств. Тёмно-кирпичный цвет Жениной физиономии однако не остался незамеченным его соплеменниками, и бедный Женя немедля "потерял лицо". Жестокая проработка на собрании (из трёх букв которое) ненадолго отлучила Женю от нашей "ханжи" (это от китайского хе-цзю - пить водку). "Они меня критиковать, - жаловался Женя в следующее тайное застолье, - сильно критиковать!" Потом он влюбился и даже лекции стал пропускать - преступление вовсе уж непростительное для китайца. Ну и кончилось это тем, что прямо с четвёртого курса, после первого семестра, Женю отправили домой, в Китай. Вскоре он прислал бодрое письмо из Шанхая: ему очень хорошо, он преподаёт в Водном институте и собирается жениться!.. Потом наступила могильная тишина. Лишь через тридцать лет я узнал, что угодил наш Женя под каток "культурной революции": сначала сам стал хунвейбином, затем рассорился с ними, они его "сильно критиковать" и заключили в камеру-одиночку, где он через три месяца и повесился. Мир твоей неуёмной душе, дорогой однокашник Женя, Чжан Чжен Кун!..

А вот Яше, Сунь Яо Хуа, повезло больше. Самый старший из китайцев и самый крепкий физически, отличный спортсмен, баскетболист, он летом, после четвёртого курса, влюбился насмерть, ходил и пел тихонько песню из замечательного фильма тех лет "Разные судьбы": Ты любовь моя последняя, боль моя... Яшу сразу же отозвали в Москву, в китайское посольство, оттуда он уже не вернулся, и вскоре китайцы рассказали нам, что Яша тоже в Шанхае и тоже неплохо устроился с работой.

Больше сорока лет прошло, а Женю жалко до сих пор. Самый живой был, самый весёлый, самый наш. Три месяца в китайской тюрьме, в одиночке, видимо, выдержать ему было очень трудно. Сужу по Александру Родионову, отцу Василия, первого реэмигранта из Австралии: жили они тогда в Синьцзяне, и его, отца то есть, ещё в конце сороковых - начале пятидесятых китайцы "раскулачили" и семь лет морили в яме, кормя сырой убоиной. Выжил он благодаря исключительной силе духа. Не знаю, чем кормили Женю, но вот же ему, нетерпеливцу, хватило и трёх месяцев... Китайские властители всегда отличались жестокостью. Может быть, это отчасти объяснимо тем, что болевой порог у черноволосых, черноглазых жителей Востока гораздо выше, чем у славян и европейцев? За распространение наркотиков у них - смертная казнь, ворам, говорят, отрубали руки, за провинности полегче - сто ударов бамбуковой палкой по пяткам, ну и так далее. Многим и нашим нынче глянется такое, причём не только "новым русским", радеющим о нажитом скарбе, но и нищим старикам-пенсионерам, уставшим лицезреть бардак и беспредел. Киноактриса Наталья Гундарева, квартиру которой, кажется, ограбили, высказалась как-то с телеэкрана: мол, она за то, чтобы рубить руки. Я не смог после этого смотреть фильмы с её участием. Ох уж эти народные грёзы о "сильной руке"!..

В Китае, особенно после кровавых событий 1989-го на главной площади страны, число молящихся на "великого кормчего" Мао и на власть вообще сильно поубавилось. А тогда, в 50-60-х, мои однокашники-китайцы с красными коленкоровыми книгами Мао не расставались ни днём, ни ночью. И вообще они были для нас - пришельцы, инопланетяне, самые настоящие! Похожи, конечно, на наших якутов, чукчей, узбеков, но, Бог ты мой, как же они говорят, едят, как электрически реагируют на раздражители, как пахнут даже по-другому! Сварят что-то вроде борща, разольют по кружкам и едят палочками, запивая через край. На каникулах я увёз домой, в Бессарабию, в провинциальный городок Белгород-Днестровский Яна, с которым сдружился больше всех. Я ходил с ним по улицам, гордясь и хвастая перед знакомыми такой необычной дружбой - с Самим Китайцем, настоящим, живым, можете потрогать!

И вот теперь - кто б тогда подумать мог, что так будет! - я сам хожу по улицам китайского провинциального города, и на меня порой взирают узкие глаза, как на инопланетянина, как на крыловского Слона. Хотя здесь, в Суйфэньхэ, таких "слонов" целые стада бродят, да и стад этих не сочтёшь. Улицы Суньки одеты в асфальт и бетон, зелени мало. Думаю о том, что местные власти перестарались в благоустройстве, шокированные, видимо, девятым валом денежного потока из России 90-х. Впрочем, Конфуций сказал: Лишь та - ошибка, что не исправляется. У дверей аптеки - ящик с землёй, с цветами. Перед большим обувным магазином - длинный ящик, палисадник переносной. Наши челноки в магазине блещут своим лексиконом:

- Сколько?.. А такие есть, нет?.. А вот такие?.. А если оптом - скидка сколько?..

Базар. Крупная черешня - всего 15 юаней кило. Ура, берём два килограмма! Продавщица накладывает из белого пенопластового ящика нам в пакет, мы радостно переглядываемся (в "Максиме", рядом с гостиницей, вдвое дороже), а за эту секунду она успевает вбросить в пакет пригоршню гнилья: реакция у китайцев - дай Бог. И снова я вспоминаю Женю, Чжан Чжен Куна и его такие молниеносные выпады, когда он демонстрировал нам искусство Шаолиня.

О, это Прошлое!

Оно

Стоит перед глазами.

Зачем же Прошлым называть

Всё то, что в нас и с нами?

И снова - Лю Да-бай, стихи, которым сто лет, вечные то есть стихи.

ДОМОЙ!


Помогайки, стройся, на выход с вещами! Ну, твои-то все вещи уже красуются на тебе, ты уже не оборвыш, ты "в респекте", однако не забывайся, хватайся за тюк, ага, вот за эту петлю, и волоки его из гостиничного холла на улицу, к грузовику, да запоминай масонские знаки, начертанные фломастером на соломенном серебре тюка, гляди не перепутай! Хозяйка, правда, бдит, но всё равно - бди и ты. У всех челноков почти одинаковые соломенно-серебряные тюки, запутаться - раз плюнуть. Интересно, из чего китайцы плетут эти "чехлы для танков"? Сдаётся, из отходов от обмолота риса, из шелухи. Молодцы китайцы, у них везде безотходное в основном производство. Сколько мы ни учили их по-имперски широко раскидывать руки да поворачивать реки, они вовремя смогли отказаться от теории "большого скачка" и сначала потихоньку-полегоньку, а теперь уже и на всех парах принялись въезжать в цивилизованный рай.

Вот и машины у них появились свои, не японские, и мы грузимся в такой как раз довольно уже уклюжий грузовичок, с горой заваливаем его тюками и чемоданами, сами садимся в автобус и через пять минут оказываемся на пропускном пункте китайской таможни. Здесь проходит взвешивание и регистрация всего нашего объёмного и весомого барахла. В просторном зале с высоким потолком висит шум с гамом, первое шушуканье - хозяйки втолковывают своим помогайкам правила поведения на таможне: это взвешивать, а это не надо, это вот сюда, а то на плечо. Последний раз шелестят юани, мелькают портреты китайских вождей на купюрах - пошлина и расплата за взвешивание. Тюки и сундуки без нас уже едут дальше, на границу.

На границе тучи ходят хмуро... Ну, туч тут сегодня не видно, а хмурые ходят наши "зелёные фуражки": то ли не выспались, то ли устали от мелькания челноков и их тюков. Огромные, как корабли, "вольвы", забитые битком, идут один за другим. Когда во Владивостоке в 4 утра садился в Volvo, поднимаясь по высоким ступенькам, подумал спросонок: какой высокоосный автобус! А он-то, оказывается, не высокоосный, а просто высокорослый, потому как мы, пассажиры, сидим собственно на втором этаже, тогда как первый - это огромнейший багажник, куда нормально, без проблем, как говорит моя хозяйка, влезет рота китайцев. Там, под нами, едут наши железно-стандартно тридцатипятикилограммовые тюки-сундуки. На нашей таможне повторяется китайская процедура, только уже, слава Богу, без взвешивания. Но не без второго шушуканья: спросит, дескать, таможенник, что везёте, скажи, что вещи для себя, для семьи, что у тебя четверо детей и десять внуков, понял?! Выставляю вперёд седую бороду и готовлюсь врать про своё многодетство и многовнучие, но таможенник, как и пограничники, видно, умаялся уже быть попугаем и слушать враньё, так что обошлось. Может быть, потому ещё, что туда-то я ехал оборвышем, на которого не только пограничные власти невольно косились: как бы, мол, чего не спионерил. А вот домой ты уже едешь полным фраером, ну и смотрят на тебя совсем по-иному. Да и сам чувствуешь: теперь ты способен скоммуниздить целый Volvo или, допустим, железнодорожный состав с зерном для голодающих Поволжья, ну, в общем, как Корейко, Березовский и прочие абрамовичи.

Н-да, ребята-октябрята, и как это вышло так, что два всего ушлых еврея полстраны огребли?.. Молча перетаскиваем тюки, сумки и чемоданы через таможенные арки и проходы, снова грузимся в свой "вольво" и - ту-ту, полный вперёд. Прощай, Сунька, спасибо тебе за всё, не поминай нас лихом! А чтоб нам о ней не забывать, на спинках мягких кресел - реклама под плексигласом:

Гипермаркет Кайхуа Тюрйн

Покупка в гипермаркете Кайхуа Чоу Лин

Удовольствие на все 100%

Адрес: г. Суйфэньхэ, ул. Синсинь,

ул. Хуйху (ну не могут они без этого),

Тел. 86 453 3984999 и 6773111


Устраиваемся поудобнее, может, и поспать чуток удастся. Ну а на дорожку ещё стихов немножко. Се Бин-синь (1902 - ?):


Все мы, Дети природы,

Лежим в колыбели вселенной...

Фонарь моей души

В безмолвье светит,

В шуме гаснет.

Литератор бесчувственней всех:

Слёзы людские

Его урожай.


И вот ещё прекрасный современный поэт Чэнь Мэн-цзя (род. В 1911 г.):


Учил людей терпенью Иисус,

Учил нести покорно тяжкий груз,

Надеяться и тихо Света ждать:

Придёт пора - наступит благодать.

Учил людей страданьям Иисус,

Учил нести покорно тяжкий груз

И верить, верить, верить до конца

В святое милосердие Творца.


Июль 2007

Владивосток - Суйфэньхэ - Владивосток


Послепредисловие:


Н-да, ребята-октябрята, и как это вышло так, что два-три всего ушлых еврея полстраны огребли-ограбили?.. А вот в Китае...


В КИТАЕ ЕВРЕЕВ НЕТ!


С китайцами мы дружили, можно сказать, меньше двадцати лет: с победного 1945-го, с разгрома в Маньчжурии японской Квантунской армии, и до начала 60-х, до разгула маоцзедуновской "культурной революции". И ведь крепко дружили, по-русски: как всегда, не жалели крови солдатской, мозгов и недр - нефти, железа, золота, а китайцы в ответ делились с нами теплым бельем фирмы "Дружба", термосами, фонариками. С китайцами я учился целых пять лет - как раз во времена той прошлой дружбы. Учились мы в Одесском институте инженеров морского флота. В те годы там ходил такой анекдот: - Сколько населения в Одессе? - Восемьсот тысяч. - А сколько евреев? - Ви шё, глухой?..

Одесские китайцы, окончив учебу, вернулись домой и угодили прямо в жернова зверской той "культурной революции". Точно так же, как в СССР ("старший брат"), в Китае отлично умели черное именовать белым, геноцид - воспитанием и перевоспитанием. Один из моих однокашников стал хунвейбином и погиб от хунвейбинов же, других долго гнобили, очень по-сталински подозревая в них "советских шпионов". Но вот, наконец, времена изменились, древняя культура и культурные связи стали оживать, и в начале 90-х, через тридцать лет, мы встретились. "Кампай", застолье по-китайски, прошел с русским размахом, долго вспоминали кушавших одну кашу, институт, Одессу, пели "Мурку" и "Подмосковные вечера". И вдруг я спросил:

- А евреи у вас в Китае есть?

Очень их озадачил мой вопрос! Один из китайцев даже воздел глаза к небу, будто у Будды или Конфуция испрашивая ответа, другой по-русски просто чесал в затылке, по-прежнему густо поросшем черной проволокой волос. И все одновременно закачали головами:

- Н-нет... В Китае евреев нет!

- Точно?

- Точно. Нет.

- Да разве такое может быть, чтобы их где-то не было?!

Заулыбались мои китайцы и даже тот анекдот вспомнили про население Одессы. И моя экскурсия по Даляню (бывший порт Дальний), Шанхаю и другим китайским городам началась. И понял я, погуляв по шумным и шибко духмяным, кухонно-дымным их торжищам-рынкам, что они прекрасно обходятся своими силами и коммерческими талантами, без евреев. А вскорости началось китайское нашествие на Приморье, и все приморцы так же быстро убедились в том же. Но...

Восток - дело тонкое, Петруха! О, эта фраза первого русского супергероя Сухова из "Белого солнца пустыни" бессмертна. И вот что вскорости произошло на владивостокских рынках: хитрых китайцев переевреили их южные соседи вьетнамцы. Китайцы стали сдавать позиции, уходить в ремесленничество - в сапожное, швейное дело, огородничество, кулинарию. Однако китайские товары - часы и трусы, батарейки и телогрейки, искусственные елки и кофемолки - никуда не делись! Да только торговать ими стали уже не китайцы, а вьетнамцы. И мы ведь, представьте себе, даже не заметили, когда и как это случилось, где они скупили весь китайский ширпотреб: прямо там, в Китае, на корню, или тут уже, на наших базарах?..

Во всяком разе басовито-крикливых, темно-желтолицых Бао, Мао, Ченей и Ванов вытеснили тихо щебечущие и более светло-желтолицые Нго и Нгуены. Готовясь к Новому году, я купил у вьетнамца штопор, между прочим, сделанный из нашего металлолома, только вдвое тоньше отечественного (это чтоб почаще, значит, ломались-покупались), на его стебельке этак меленько-меленько выбито: made in China. Мы разговорились, и Миша, которого вообще-то зовут Нгуен Чай, поведал мне замечательную историю своего имени. Оказывается, еще в начале XV века Вьетнам оккупировали китайские войска и бесчинствовали в их стране целых двадцать лет. Народ Вьетнама восстал против захватчиков, а возглавил борьбу народный герой, поэт, полный тезка Миши - Нгуен Чай.

Вот так-то, земляки! Приходя на рынок за ширпотребом, проникайтесь пиететом: вы стали свидетелями завершающего этапа шестивековой борьбы двух великих азиатских народов. И можете, торгуясь, взять да и поздравить (в надежде на скидку) любого из тихо щебечущих миш-нгуенов с великой, притом же абсолютно бескровной, победой над басовито-крикливыми ванями-ванами...


Л А П О Ч И Й

(рассказ с песнями, на русском и китайском)

Боже, какой простор!.. А люди какие далёкие отсюда и маленькие, смешные, коротконогие, плешивые, да, оказывается, плешивых очень много среди людей, когда смотришь на них сверху. А наши пацаны яхт-клубовские вообще - со смеху сдохнешь - настоящие карлики... А город какой зелёнокудрый - сплошные кроны: раскидистые вязы, причудливые по-японски липы, пирамидальные тополя, гордые клёны, шаровидные шелковицы, целые цепи зелёных шариков, а клены кронами смыкаются над мостовой, где плотно, а где не очень, как над широкой Ленинской вон. Ленинские во всех почти городах давно переименовали, вернули прежние, во Владивостоке Светланская теперь, это еще в 1873 году приходил туда на фрегате "Светлана" Великий князь Алексей Александрович. А тут, в Белом городе, всё по-старому... Тут замерло всё до рассвета, дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь. Средь бела дня все замерло. Три тысячи лет назад еще замерло. Городу и в самом деле около трех тысяч лет...

Город, Белый город на Днестре, городок в табакерке с гордым, звучным именем Белгород-Днестровский, по-старому Аккерман, город детства моего, какой же ты красивый отсюда, сверху, да только маленький уж больно. Особенно когда глянешь поверх тебя и увидишь Бенский лес и виноградники, огромные, зноем залитые поля винограда - на целых семь километров, до самого Шабо, бессарабской винодельческой столицы. Бенский лес, Венский лес, Иоганн Штраус, "Сказки Венского леса", а для меня, двенадцатилетнего мальчишки, даже этот редкий и такой, оказывается, крошечный Бенский лесок полон был сказок, музыки, тайн. Господи, в двух шагах от города, а всё - неведомое. Там, на неведомых дорожках, следы невиданных зверей...

Слово "ботаник" ещё не было издевательским, и неведомое, невиданное постепенно превращалось в знакомое, родное. Спасибо вам, учителя моего детства, я шлю вам отсюда, сверху, огромное, верховное спасибо!

Спасибо-то оно спасибо, конечно, да ведь не за всё ж спасибо. "Мои университеты" Горького укрепляли наш дух, Павка Корчагин тоже помогал нам закаляться, как сталь, но вот другого Павку - Павлика Морозова - нам прививали, как оспу, с болью, силком. И сколько ведь душ отравили им и перекорёжили судеб!.. А вот о Сергии Радонежском, благословившем Дмитрия Донского на Куликовскую битву и отрядившем на то поле иноков Ослябю и Пересвета, о Серафиме Саровском и обо всех-всех других русских богатырях духа - ни звука, ни слова. Да, было так...

Господи, как далеко и много всего видно с высоты мачты! Оба кладбища разом видны - городское, где будут лежать мои дорогие родители, и загородное, Переможнинское, где упокоится мой единственный брат Владька, мой любимый старший брат... Но почему я это знаю сейчас?.. Растерянно шепчу: "Мир вашим душам родным!.."

И даже море видно отсюда, хотя до него больше двадцати километров. Там посёлок Бугаз. На тюркских языках Богаз, Бугаз означает - горло, пролив, а по-украински - гирло, гирло Днестра. Синеет море за Бугазом, а дальше, налево, на северо-восток, каштан над городом цветёт, там Одесса-мама, самый весёлый город в Стране Советов... Был. И Страна была... И какому коню под хвост всё ушло?.. Ау-у-у!..

Я ору, нет, вою это ау, тоскливо, по-волчьи, или по-собачьи плачевно, сидя на беседке у самой верхушки мачты, которую мне поручено выкрасить красно-оранжевой краской, свинцовым суриком. Мачта стоит на плацу перед яхт-клубом, старинным одноэтажным домиком над лиманским обрывом. Лиман, образованный разливом Днестра в устье, перед впадением в Чёрное море, огромный, сорокакилометровый в длину и десятикилометровый вширь, наш детский океан. Он неглубок, два - два с половиной метра всего, но скольких он поглотил - хватило же и двух метров. Да мне и самому как-то едва не хватило...

Мне было тогда двенадцать. Плавать толком я не умел, мальчишеская гордость зато и стыдливость превосходили даже инстинкт самосохранения. Пацаны плавали вдоль борта полузатопленной старой баржи, отдыхая, висели на руках, держась за кромку борта и колошматя ногами воду, плотно висели, не втиснуться, надо было ждать, когда кто-то отцепится. Я уже наплавался и смертельно устал, но просить кого-то - нет, ни за что! Павка Корчагин никого не просил. И я стал тонуть, пускать пузыри. Из-под воды меня вытащил и спас какой-то паренёк постарше. Сейчас мне уже самому пятнадцать...

Странно немного: мне вот сейчас пятнадцать, а я знаю, что будет через десять, двадцать, тридцать и даже сорок лет, то есть когда мне будет уже полста пять. Неужели так будет?.. Да, что ты удивляешься, конечно, будет. Ты же вон не удивляешься тому, что мачта у яхт-клуба была деревянная, четырёхметровая, а нынче вон какая - стальная, толстенная, высоченная. Плавбазовская, наверное. Хотя нет, на базах мачты растут из надстроек, коротышки, или вообще арочные, в корме которые, коробчатые, собственно говоря, это даже не мачты, а трубы РМУ, рыбомучных установок, откуда на промысле денно и нощно валит бело-жёлтыми клубами пар. Это испаряются в небо миллионы рыбьих душ, минтая и сельди-иваси, убиенных доблестными рыбаками на нивах наших припадочных пятилеток, как называл их то ли Солженицын, то ли Набоков.

Нет, не плавбазовская это мачта. Во-первых, она огромная, ровно пятьдесят метров в высоту, а во-вторых, ванты, вон какие мощные ванты её поддерживают. И площадки на мачте есть, всё как положено - марс и салинг. Ну, конечно, это самая настоящая мачта парусного судна, фрегата. Господи, да как же она сюда смогла попасть?! Это же с "Паллады", а "Паллада" - там, на Тихом океане, порт её приписки - Владивосток. Самый удивительный, самый заманчивый город в нашей стране. А может, и во всём мире. И я там обязательно когда-нибудь буду. И не просто побываю, а буду жить там, долго жить, может быть, всю свою большую, взрослую морскую жизнь... Прощай, любимый город! Уходим завтра в море...

Конечно, Белый город - это же город детства, взрослому тут тесно, взрослому обязательно нужен именно Владивосток, Тихий океан нужен. Днестровский лиман - чудо, здесь только и расти юным мореходам, ну да, как мальки океанского лосося растут в речных заводях, на мелководье. Но потом - в океан. Да, и у меня будет океанская жизнь. И даже на "Палладе" я поплаваю, нет, похожу. Моряки по морям ходят. Но как же, как мне это удалось - мачту "Паллады" притаранить сюда, к Белгород-Днестровскому яхт-клубу, за десять тыщ вёрст, как?!

А Эдита Пьеха знай себе поёт: Да-а-йте до детства плацка-а-ртный билет...

Хлопаю ладонью по холодной округлой стеньге мачты, к которой пришвартована моя беседка, и думаю: ну вот и всё - ничего уже такого удивительного, вот же она, моя мачта, стальная, гладкая, холодящая ладонь. И мне её надо красить. У ног стоит на досках беседки здоровая банка-кандейка с суриком, вот широкая кисть-флейц, так что - полный вперёд и попутного, как говорится, ветра!

Синеет море за Бугазом. Там, дальше, о да, с мачты так чудесно далеко видно, но всё равно это дальше, за Босфором, нет, ещё дальше, в океане, за Босфором Восточным (это пролив между Владивостоком и островом Русским), ходят киты. Они как корабли - тоже ходят...

Засмотрелся, заболтался мысленно, а красить-то мачту кто будет? И я лихорадочно орудую кистью, ляпая суриком на доски беседки, на свои кеды, на землю. Капли краски летят, сверкая в лучах жаркого солнца, как "чу". Это лет двадцать назад была у пацанов такая игра модная - в "чу": на тыльную сторону кисти клали столбик маленьких кафельных квадратиков, подкидывали и ловили в ладонь... Ну и что ж, что мне пятнадцать, я же прекрасно помню, как мой сын (может, кому и странно, а мне вот нет) полные карманы этих "чу" таскал, они их называли "чушки". Раньше этими изразцами облицовывали камины, ванные комнаты, а теперь "новые украинцы" лепят их сплошняком на наружные стены своих коттеджей. Вон они сверкают на солнце, как ёлочные игрушки. Но не на ёлке. Такие же, в общем, избы, как все вокруг, только ряженые, дешёвой фольгой обёрнутые. Что ж они, интересно, эти "нью-украинцы", воруют тут, то есть, если смотреть с Дальнего Востока, в причернобылье? Наверное, также самое дорогое - землю и всё, что на ней. Ну да, на деньги партии, так же, как и НР, скупили фабрики, заводы... Деньги партии - это деньги веровавших в коммунизм, может быть, полуверовавших, но плативших исправно взносы. Сейчас они все - старики, загибающиеся от голода и холода и ждущие смерти, как избавления: ведь их сделали свидетелями нищенства и беспризорности детей и внуков...

Вот как - даже сидя на мачте над городом детства, - об этом, этом, этом проклятом совковом капитализме, который в парижах и чикагах построился двести лет назад. И который сейчас китайцы неспешно возводят, по брёвнышку, а совсем не так, как "старший брат": давай-давай. Без убийственных строят переломных моментов, ломающих судьбы и спины учителей и шахтёров, детей и стариков. А ещё говорят: "Давай-давай" уехал в Китай. Да никуда он не уезжал, он ломал и продолжает ломать нас... Где-то в начале 90-х, в разгар перестройки-переломки, когда в магазинах шары по полкам катались, во Владивостоке, в районе Первой речки, стояла длиннющая очередь к молочной цистерне. Все с бидонами, все злые, как и положено в "хвостах". В самую голову очереди, прямо к молочнице, держа в трясущихся от древности руках поллитровую стеклянную баночку, подошла бабушка, попросила молочка. "Хвост" заволновался, угрожающе загремел, как и положено гремучей змее, голова зашипела, засверкала жалом, рявкнула. Пёсьеголовая змея! Бабушка в страхе попятилась, отошла сколько смогла, метров на десять, присела на выброшенный из соседнего магазина ящик из-под какой-то еды и тихо скончалась - на глазах у всего честного народа...

В незабвенном 91-ом умерла моя мама. И с тех пор я слышу и слышу, как, надрывая душу, поёт шансонье:

... Я не понял ещё, что обломанной веткою

Я остался с судьбою один на один

И что сыном меня называть больше некому,

Только пусто и холодно стало в груди.

Это мамы не стало,

Это мама ушла,

Улыбнувшись устало,

Как Христос из угла...

Боже, я не могу без слёз слушать эту песню. Где сейчас моя мама? Я невольно поднимаю глаза в небо, потом смотрю на далёкий-далёкий горизонт, но взгляд возвращается к городским погостам, к родным могилам... Когда я летал на похороны мамы, через Москву, как обычно летают с Дальнего Востока, в столичном метро наблюдал такую сценку. Это было зимой, по просторной, залитой светом и относительно тёплой подземке шнырял десяти-двенадцатилетний мальчуган в болоньевой курточке, что называется на рыбьем меху, левый рукав - пустой - болтался, а правую ладошку, немытую, похоже, от рожденья, он держал перед собой раскрытой для подаянья. Это был пиковый час, и народ в метро совершал броуновское движение, ему было некогда. Мальчишка, утомясь шастать, присел на перронную скамейку. Правая рука его не изменила положения, а из-за пазухи неожиданно показалась левая, она высунулась совсем чуть-чуть, приоткрыла зажатый в кисти полиэтиленовый пакет, парнишка быстро сунул в него нос, нюхнул, и рука с пакетом снова исчезла. Когда в правой ладошке наберётся десять рублей, он пойдёт к киоску и купит новый тюбик клея "Момент"... Броуновскому люду, впрочем, так же как и кремлёвскому, который ведь тут, рядом, всё это, похоже, до ноги, до звезды, до лампочки, до фени, по барабану, по фигу, или, как говорят нынешние пацаны, параллельно, фиолетово...

Беседка моя потихоньку опускается всё ниже и ниже, а "чушки" шмаляют по глазам всё так же, если не сильней, прямой наводкой. И вдруг я понимаю, почему: солнце-то уже клонится к западу. Ёлки-палки, а у меня ещё полмачты не крашено! "Чушки" слепят меня, а беседку ведь не развернёшь, и мысли невольно крутятся вокруг них. Ими ещё выкладывают ванны "джакузи", ставшие повальной модой у НР, да и у НУ, наверное, тоже.

Эта история под названием "Джакузи" произошла, если верить приморским газетам, во Владивостоке. Не менее семи городов, как и в случае с Гомером, претендуют на неё. На втором этаже одного из старинных домов, числящихся по разряду "архитектурных памятников", поселился нувориш (вот слово, роднящее НР и НУ, и производное от него - нуворишка). С месяц он обустраивался: долбил, ломал, бурил, сверлил, перекраивал-перестраивал, и вот наконец оно - новоселье. Десяток гостей сошлось, сели, откушали, потом пошли в ванную, полюбовались сиятельной "джакузи", заполненной тёплой водой, разделись и дружно, разом - ура-а-а! - сиганули в то новомодное корыто. И в сей же миг, как в сказке, оказались вместе с ним... в другом измерении, на первом этаже, прямо посреди комнаты бедной бабки, старожилки этого "памятника архитектуры", успокоившейся было после громкого "невроремонта" над головой и мирно себе смотрящей телевизор. Межэтажные перекрытия "памятников" динамического веса нуворишей не выдерживают.

Внизу, в парке, за яхт-клубом уже собираются танцульки, Витас поет, скоммуниздив песню у Аллы Борисовны:

Всё могут короли. Всё могут короли!

И судьбы всей земли вершат они порой...

И пока под эту песню спускают мою беседку на землю, меня снова захлёстывают воспоминания из моей такой безразмерной 15-55-летней жизни. Венька Лапочин, мутант, бывший комсомольский король городского масштаба, вполне советский гибрид Павки Корчагина с тёзкой Морозовым, построил свою постперестроечную жизнь - и нехило построил! - на ностальгии по комсомолу. На те же деньги партии он организовал "Общак неперестроенных комсомольцев", магазинчик при нём, ресторанчик, какой-то ещё хитрый, с первого взгляда незаметный бизнес и десять лет потихоньку процветал себе, а через десять лет неожиданно - бах - и снова в дамках, снова на коне, с которого тогда, в начале 90-х, ссадили их всех. "Союз" его втихую занырнул под крылышко центровой, банкующей партии, и круглая физиономия Лапочина засветилась на первых страницах газет и цветных листках-агитках: голосуйте только за него! только он сумеет спасти страну!.. Вот так и возвращаются деньги партии на круги своя...

И я тоже возвращаюсь домой - в родительский дом, начало начал... Южные сумерки, густеющие стремительно. На улицах полно гуляющих. Только почему-то столбовые фонари не горят. Странно, это же не здесь, думаю я, а во Владивостоке всё время вырубают свет. И маяки давно уже не сияют, во всяком случае у нас, во Владивостоке. Лет десять уже как погасили красавицу-башенку на крыше дома на Молодёжке (это район на проспекте Столетия Владивостока) по причине - ох уж, эта "причина"! - отсутствия денег на его содержание. Поэт Ян Вассерман (фамилия ему мешала печататься, и я ему псевдоним придумал: Вася Романов) написал после гибели "Адмирала Нахимова" в 1986-ом здесь, на Чёрном море:

А чайки противно скрипят, будто в шлюпках уключины,

И где-то на рейде маяк почему-то погас,

А годы морские винтами сквозь сердце прокручены,

И в каждую дырку тяжёлый заложен фугас...

Боже, как я устал, такой длиннющий день! Падаю с ног и мгновенно засыпаю...

И снова я на мачте, и лиманские дали предо мной, и тот берег, овидиопольский, роксоланский - как рядом. Так бывает после грозы, когда воздух промоет дождем и прополощет молниями. Все детали видны. Дома Овидиополя подмигивают мне окнами, отразившими утреннее солнце. Но Овидиополь прямо напротив Белгорода-Днестровского, а село Роксоланы - правее, в стороне, до него больше десяти, все двенадцать километров, но и оно сейчас - как на ладони. Вон деревенская улица вдоль берега идёт, вон её отросток сворачивает к воде, упирается прямо в лиман. Оп-па! Что это там, на берегу? Длиннющий дебаркадер, плавучая пристань. Откуда взялась? Вроде ж вчера ещё не было её, вот это да!.. Хорошо, что я бинокль взял. Кручу окуляры, настраиваю на Роксоланы. И что же я вижу, Бог ты мой!.. Это ж такое событие для тихой лиманской жизни - новая пристань! И люди уже на ней и вокруг неё вовсю копошатся. Что они там делают? Наверно, фарватер готовят для парохода, для настоящего морского парохода, а не какого-то там лиманского катера. Ну да, Роксоланы же ближе нас к Бугазу, вот значит, им и разрешили принимать суда с Чёрного моря. Может, даже иностранные суда!..

У меня даже дух перехватило. Наш лиман, наш детский океан может стать настоящим, взрослым, самой настоящей морской пристанью, портом! Опустив бинокль, я размечтался. Но совсем ненадолго. Людишки меня смущали - те, что на дебаркадере. Смущали чем-то таким, подумал я и слукавил: я знал уже, чем. Но снова навёл бинокль, и это лишний раз подтвердилось - китайцы! Все в одинаковой синей робе, в конических соломенных шляпах. И с ходу - дикая мысль: это моих рук дело! Моя заслуга. Или вина? Ну да, вина-заслуга, заслуга-вина, как у Павлика Морозова. Это ж я притаранил с Дальнего Востока и мачту, и китайцев... Ну, ладно, ладно, успокойся. Если они в самом деле из задрипанных Роксолан морской порт сделают, то в этом ведь и твоя заслуга будет...

Из яхт-клуба высыпали на берег все наши пацаны, облепили цементный парапет и таращатся на дебаркадер, ахают, охают, щёлкают языками. Но я высоко, я не слышу, что они там толкуют про все эти дела, и знают ли они, что там не роксоланцы вовсе, а китаёзы.

Добро, ребята, вы глазейте себе, вам-то что, а мне мачту красить надо. Здесь не субтропики, но солнце прямо с утра начинает припекать. Владивосток по широте даже немного южнее Б-Д, но там всё по-другому, владивостокцы говорят: "У нас широта крымская, долгота колымская". Китайцы называют Владивосток по-своему, древним своим именем: Хайшенвэй, Бухта трепанга. И целебный "морской огурец" действительно водится там испокон веку в изобилии. Владивостоку нет ещё и ста пятидесяти, так что всего полтора века назад это и в самом деле была китайская Бухта, набитая трепангом. Но тогда они протабанили, лоханулись, как нынче говорят, и вырос на берегу Бухты наш Владивосток, Владей Востоком. Вот мы и владеем. А им теперь, когда их стало не миллионы, а уже миллиарды, почти полтора во всяком случае миллиарда, очень хочется завладеть. Тридцать лет назад их было 800 с небольшим миллионов, и они всего за три десятилетия умножились, считай, на два. А мы вместо умножения приступили к делению. Страну аж на 16 разделили и делим сейчас оставшиеся 150 (или уже 140?) миллионов. Китайцы могут армию такую спокойно выставить, притом, одеть её, обуть и прокормить. Вон же было - они своими пуховиками, "адидасами" и тушёнкой буквально завалили пол-России. И всё это шло нарасхват, потому что дёшево. И рабсила китайская была самой дешёвой, на стройках Владивостока полно было китайцев. Было! Сейчас стало куда меньше, зато куда больше стало китайских торговцев и ремесленников - сапожников, поваров, портных и швей, даже парикмахеров. Через границу буквально валом валят - с туристскими и рабочими визами, законно, на "Икарусах", и таёжными тропками без всяких виз пробираются сборщики женьшеня, а с ними их враги, через полвека возродившиеся хунхузы, охотники за костями тигра, медвежьими лапами и жёлчью, ловцы лягушек и змей. И наша тайга стремительно скудеет.

Когда столетний дуб начинает болеть, на него наползают сонмы жучков-паучков, древоточцев, муравьёв, прочей мелкой живности. В России - пик экономической разрухи, кадровики издыхающих заводов, обанкроченных рыбацких "контор" приноровились торговать бланками, печатями, удостоверениями. Китайцы сплошь легализировались. Прошла в Приморье как-то операция "Иностранец": проверка документов. И вот какие частенько попадались "ксивы", одной и той же рукой заполненные, в графе "должность" значилось: лапочий... В Китае тьма переводчиков выросло. У них там не так, как у "старшего брата", у них если появился спрос - тут же на, получи предложение. Месяца три отсидел на скорострельных курсах русского языка - всё, ты уже дипломированный переволчик с великого и могучего. Вот подлинная визитка:

Люй Цзянь-ин

Релактор Релакции

руской и восточноевропейской литературы

Шанхайского излателбства "Переволная литература"

Член Шанхайского союза переволчиков литературы


На обороте, конечно, иероглифы. Наверняка образец грамотности. И может, как раз эта Люй и плодила во Владивостоке лапочих. Неплохо на том, небось, и зарабатывала... А может, это как-то связано с Венькой Лапочиным?.. Такая вот мыслишка проскочила. Венька-то красавИц, так почему бы этой раскосой девице в него не влюбиться? Да он и сам не промах, мимо него ни одна не проскочит. А если он сумеет объединить деньги партии, рубли, с юанями, деньгами китайской партии, о-о-о, тогда вообще туши свет, тогда Лапочин-Корчагин-Морозов в союзе с лапочими нас всех облапошит.

Китайцы, так же, как их праисторические дети японцы, выживать, приспосабливаться умеют куда лучше нас, даже на нашей Колыме! О да, наш ГУЛАГ много ещё открытий сделал, до конца неисследованных: зэки - японцы и китайцы - выжили, харчась на лесоповале питательнейшим белком жирных древесных личинок. А наши политические умирали, шепча здравицу Сталину.

Но что они там творят, мои китаёзы, на том берегу, у Роксолан? Отложив флейц, снова смотрю в бинокль. Боже мой, они уже пол-лимана сетями перегородили. Ну да, вон наши рыбаки на чёрных, смолёных парусных лодках-каюках огибают их вехи, стоящие частоколом, и я представляю, как они семиэтажно, даже не подозревая, что на языке интеллигентов это называется ксенофобией, кроют матом жёлтую орду. Лиманские рыбаки веками ведь ходили здесь прямым курсом, к морю, за скумбрией и камбалой, которые в пресном лимане ж не водятся, и три-четыре часа перехода, а выходили ж ни свет ни заря, потемну, бригады отсыпались в лодках. А сейчас я вижу, что они все как один - вон головы торчком вдоль борта - сидят и пялятся на это диво заморское, на копошащихся китайцев.

Кстати, что это они там, у самого берега, действительно суетятся? И в бинокль не разглядеть. Ну никак! И тогда я решаюсь воспользоваться тайной своей способностью: повесив бинокль на перила беседки, осторожно, чтобы не опрокинуть кандейку с суриком, приподымаюсь на носки, привычно отставляю руки наискось вниз, изо всех сил, до дрожи напружиниваю кисти и медленно взлетаю. Господи, какое это всё же счастье, думаю, минуя береговую черту с яхт-клубовскими лодками, похожими отсюда, сверху, на магнитные стрелки, какое сумасшедшее счастье - уметь летать! Проплывает подо мной ржавая баржа, у борта которой я года три назад (три или тридцать три?) чуть не захлебнулся в лиманских волнах, а сами волны-то отсюда смешными кажутся: ну какие волны могут быть в корыте!.. Да нет, нет, даже и через сорок лет для меня это вовсе никакое не корыто, лиман - это простор, это свежий дух большой воды, это радость для пацанов и курортников, это богатство, наконец: в дюжине раков, пожираемых любителями пива в Европе, - два из Днестровского лимана, во всяком разе так было до перестройки-перестрелки. Ох-хо-хо, вздыхаю я на лету, где вы, чистый, без ядовитых фенолов, Днестр, чистый лиман, из которого можно было не только бычков и раков добывать, но и пить без риска для жизни?.. Н-да, и что ж там, интересно, ловят в нынешнем лимане мои китаёзы, а?

Подлетаю, наконец, к Роксоланам и приземляюсь на скалистом мысу, откуда - всё, как на ладони. Внимательно всматриваюсь и глазам не верю: никакие это, оказывается, не сети, ничего они тут не ловят, а совсем даже наоборот, вот! Верные себе, китайцы выставили в наш мелководный лиман садки и что-то там, значит, в них выращивают. Интересно, что же? Невольно вспоминается дурацкая надпись на спичечных коробках: Зарыбляйте водоемы! Картина здорово смахивает на сцену из кино: древние египтяне строят пирамиду.

Спускаюсь к воде. Синие робы, соломенные шляпы сопочной формы так и мелькают перед глазами, китайцы труждаются попарно, таскают от дебаркадера к лодкам большие, плетённые из коричневой лозы корзины, доверху гружённые чем-то тёмным, мокро поблескивающим на солнце. Десяток лодок причалено к борту дебаркадера, в них тоже грузят такие же корзины, но основная масса, наверное, с полсотни лодок, стоит на якорях на глубине, немного поодаль от берега. Сотни, да, многие сотни китайцев носят корзины к лодкам, заходя в воду по пояс, по грудь, волокут корзины по воде и высыпают их содержимое в лодки, которые постепенно оседают по самую кромку борта, снимаются с якоря и идут на вёслах к садкам. Долго там копошатся, потом возвращаются за новой порцией. Чего? Чтобы понять, чего, прилепляюсь к очередной паре китайцев, несущих мимо меня полную корзину, заглядываю в неё - туй пу чи, извините - и выхватываю жменю-пригоршню холодных, мокрых и колючих ракушек. По-моему, это нуцелла, небольшие, трёх-четырёхсантиметровые витые ракушки бурого цвета, родственницы виноградных улиток, с которыми воюют бессарабские виноградари. Только раковина у улитки тонкая, хрупкая, а у нуцеллы - считай, броня, молотком не сразу разобьёшь. Удивительные создания эти брюхоногие: живут и в море, и в пресной воде. А сколько их - это вообще фантастика - около 90000 видов! И китайцы, небось, всех их едят...

Столько лапочих!.. Наверно, больше, чем населения в Роксоланах. В Приморском крае почти такая же история. Не зря ж там придумали "Песню китайских парашютистов":

Лица жёлтые над городом кружатся...

Но вот чего у них не отнимешь, так это трудолюбие. В советские ещё времена я учился с китайцами в Институте инженеров морского флота. Учиться в техническом вузе вообще нелегко, а особенно, конечно, если ты ещё и китаец и русским владеешь не очень. Однако к экзаменам мы нередко готовились по... китайским конспектам. Мы ведь сачковали с лекций, да и на лекциях ленились, не конспектировали. У китайцев же конспекты были полными, пухлыми, вот только одна возникала трудность: на каждой странице встречалось несколько строк иероглифов: это когда они не успевали за лектором. Мы - на пляж, на танцульки, свидания, потом отоспаться, а они - никуда, да ещё и по ночам, огородив настольную лампу стопками томов Ленина, Сталина и Мао Цзэдуна, штудируют и конспектируют классиков маорксизма.

Через четверть века я попаду в Китай, в гости к бывшим однокашникам и узнаю, что один из них погиб в "культурную революцию", а двоих едва не угробили, сослав в гнилые, малярийные районы на "трудовое перевоспитание", а их у нас всего-то было пятеро. Господи, помилуй душу раба Твоего Чжана!..

Через полстраны проехал я на харбинском поезде в Шанхай и не видел ни пяди невозделанной земли! В узкой лесозащитной полоске вдоль железнодорожного полотна ютились меж деревьев огородные грядки, в подтопленных лугах-полях сажали врукопашную рис, даже в самом маленьком болотце торчали вешки: там разводили любимое лакомство - лягушек. А что им остается, если площади у них втрое меньше, чем у нас, а населения чуть не в десять раз больше! При этом они со своей земли ухитряются не только себя прокормить, но и нас завалили было свиной тушёнкой и картошкой, правда, картошка оказалась с нитратами, но как без удобрений вырастет что-то путное на земле, которую заставляют рожать, погоняя и в хвост, и в гриву?

Нет, в ксенофобии меня винить нечего. Хотя претензия к китайцам есть: куда дальше-то рождаемость повышать?! Больше сорока лет назад в журналах "Хунци" ("Красное знамя") и "Чжунго Циннянь" ("Китайская молодежь") печатали в полный рост презерватив и инструкцию к нему, однако в деревнях, видно, не читают столичных журналов. И сейчас в них пишут: "По историческим причинам рост местного населения очень трудно сдерживать, и этим объясняются огромные трудности с продовольствием..."

Заселить лиман съедобной ракушкой - идея, конечно, житейская и очень китайская. Но эта нуцелла ведь не травоядная, ей подавай других моллюсков. Она сожрёт все лиманские ракушки. Это австралийский вариант с кроликами. Давно вроде понято, что вмешательство в природу не проходит даром, человечьи руки - увы, далеко не Божьи...

Невесёлые эти мысли прервала пара китайцев с корзиной, которую они чуть не рассыпали, споткнувшись на дорожной ямке. Поставив корзину на землю, они стали собирать выпавшие раковины, и я увидел, что это вовсе не нуцелла. Раковины были, во-первых, гораздо больше, во-вторых, не витые, а двустворчатые, клиновидно-овальной формы. Курильская мидия! Но как же они собираются поселить её в пресной воде? Вопрос этот невольно вырвался у меня вслух. И неожиданно один из носильщиков выпрямился и сказал:

- Этая ракуска вывела китайская уцёный, этая рецная ракуска!

- Нин тяо шемэ? - спросил я. Как тебя зовут?

- Ван, - выпалил китаец, удивлённый моим китайским, улыбнулся и тут же поправился, как учили, видно: - Ваня!

- Во цзяо Борис, - представился я. - Но это же мидия?

- Да, да, - закивал Ваня, - правильна, этая ракуска - креномидия Грея.

И я вспомнил, что видел эту большую, двадцатисантиметровую раковину в кошельковых неводах у рыбаков ивасёвой экспедиции возле Шикотана. Она живёт там на глубинах до пятидесяти метров и очищает, фильтрует воду, питаясь отфильтрованными взвесями. Это замечательный биофильтр! Известно ведь, что десяток-другой мидий, поселившись на квадратном метре дна, за сутки могут очистить от взвесей больше 250 тонн воды! И кроме того, это же отменная белковая пища. Так что, ребята, можно прокричать китайцам троекратное ура! Но тут же меня одолели сомнения:

- Ван, а ты знаешь, что в лимане полно сейчас ядовитых фенолов?

- Китайская уцёный посцитал: этая цепоцька... как по-русски будет чуфань? - Бедный Ваня засмущался, и я подсказал: пищевая. Как он обрадовался, засиял черноглазо, закивал благодарно. - Писцевая цепоцька! Этая писцевая цепоцька - мидия, потома нуцелла, она будет чуфань, кусать мидию - пелелаботает всю отлаву. Целовек кусай нуцеллу, не бояться!

И я зауважал китайская уцёный. И поблагодарил Ваню: Сие-сие! И мы спели с ним дуэтом гимн КНР, стихи поэта Тянь Ханя, музыка Не Эра:

Вставай, кто рабства больше не хочет!

Великой стеной отваги оградим мы Китай.

Пробил час тревожный, спасём мы родной край!..

Вперёд! Вперёд! Вперёд! В бой!

Взобравшись на скалистый мыс, на который давеча приземлился, я снова окинул взглядом всю картину - синие робы, жёлтые соломенные конусы на головах, египетский труд, вехи с садками на пол-лимана - и взлетел. И в небе над лиманом чуть не столкнулся неожиданно с Валерой Шаровым. Это космонавт. Правда, не летавший: он журналист, он работал во Владивостоке от "Литературной газеты", потом прошёл всесоюзный конкурс и попал в Звёздный городок, жил там два года, готовился к полёту, да помешала перестройка, вместо него полетел - за бешеные деньги, разумеется - японский журналист. Валера протянул мне книжку в черно-синей обложке: "Приглашение в космос" и сказал:

- Лечу вот в Китай.

Я изумлённо обернулся: да нет, никакой там пока не Китай, там пока ещё Роксоланы. Валера улыбнулся:

- Я в настоящий Китай лечу, это мы просто случайно с тобой встретились. Ты же слышал, китайцы запустили космонавта. У них сейчас - вроде нашего 1961-го, гагаринского года. Вот я и подумал, что книгу мою они могут издать у себя, ну хотя бы небольшим, допустим, миллиардным тиражом. - И он расхохотался на всё небо: - Ха-ха-ха!..

- Слушай, но ведь они не только космос, но и нас скоро завоюют. Ты только погляди! - Я повёл рукой над лиманом, перегороженным китайскими садками. - Мы же обломовы, а они - штольцы!

- Кстати! - Валера в своей моторной манере поднял палец. - Я читал, что Буша стали мучить ночные кошмары: Китай принял мусульманство!..

И он запел, саркастически улыбаясь:

Лица жёлтые над городом кружатся...

Мы разминулись, и песня быстро стала удаляться. Но навстречу мне летели другие песни, русские и украинские песни детства моего, напевные, как ветры над просторами, широкие, как степи, загадочные, как полог леса и озёрный омут. А у новых поколений в ушах - "нирваны" да "квины". И тоже ж не только в ушах, но и в душах. А кто в том виноват? Да не дети же, конечно. Мы! Мы позволили почти всему отечественному стать хуже импортного: чулкам и ботинкам, лекарствам и презервативам, автомобилям и даже космическим кораблям, которыми всегда гордились... Ну а молодым же свойственно идти вперёд, вот они и пошли - к лучшим машинам и джинсам, отринув наши мешковатые штаны и неладные "Лады", увы, заодно с песнями и вообще родной культурой...

Группа "Крематорий" заглушила всё и всех, все мысли и песни:

Пав-лик Моро-зов жив!..

Где он жив? Может, в Китае? Или в России уже, и должность у него: лапочий?.. Он зарыбляет водоёмы моего детства, одевает нас и кормит (нитратами в том числе) и учит жить так, как завещали Сталин и Мао.

Ста-лин и Мао слу-ша-ют нас!..


АХ, ВЕСНА, ВЕСНА!..

и л и

ПЕЧАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ О БЕДНОМ

ГАСТАРБАЙТЕРЕ-МАСТУРБАТОРЕ

Красавчик Сунь Лиши, молодой человек из субтропической провинции Гуандун, в поисках работы и счастья приехал в Вавилон (так отец его называл великий тринадцатимиллионный город Шанхай). Отец был поваром, как многие из гуандунцев. Он мог из змей, мышей, кошек, собак и даже крокодилов приготовить более двух тысяч блюд!

Но сын не пошёл династической тропой, ибо упрям был, как известное длинноухое животное. И вот - в награду за длинные уши - взяли его на стройку чернорабочим. "За пять фынь (китайские копейки) будешь таскать носилки с кирпичами", - сказал отец на прощанье. И - как в воду глядел! Красивая девушка найдёт и красивую работу, а вот ему, хоть он и красавчик, как его прозвали в школе за его врожденную горделивую осанку, достались носилки. В Вавилоне таких как Сунь - миллион, а то и побольше миллиона. Город растёт, как бамбук, если не быстрей бамбука! Строятся башни до самого неба - телевизионная, 450 метров, небоскрёбы-дома, да что дома - даже дорогу для машин и ту люди умудрились поднять в небо и назвали её "хайвэй" (по-китайски это звучит смешно: море, ау!). Это неоглядное бетонное кольцо над Шанхаем вознеслось прямо на глазах поражённого Суня - всего за год и восемь месяцев! Всё - вверх в этом городе, не зря, значит, и в самом имени его есть это слово: шан - вверх, верхний. Хай - море. Шанхай - верхнее море. Семьсот лет назад на его месте было два рыбачьих посёлка - Шанхай и Сяхай, верхнее и нижнее море. А всего десять лет назад Сунь и попасть бы сюда не смог, к этому Верхнему Морю: коммун хоть и не было уже, но "крепостное право" не давало бежать из деревни, разве только на верную голодную смерть. Потому что ни работы, ни талонов на рис (их отменили только в 93-ем) тебе б нигде не дали, хоть ты что протягивай - руки ли, ноги. Между прочим, в деревне норма была - 12 кг на человека, а горожанину почему-то полагалось аж 15. Рис по талону давали по госцене - всего-навсего 32 фыня за килограмм. А на сколько юаней надо было пота пролить, чтобы вырастить и собрать этот килограмм!

Нет, отец, что ни говори, а в городе жить легче!

Бедный Сунь Лиши, зря ты так спешишь с выводами. Ох, хлебнёшь ты ещё "лёгкой" городской жизни, гляди, не захлебнись только...

Всё началось с того, что его почти никто здесь не понимал. Считай, как в другую страну приехал! С развесистыми империями такое случается вполне законно. В Поднебесной пятьдесят шесть национальностей, а диалектов много больше того. Шанхайцы с огромным трудом понимают даже пекинцев, не говоря о провинциалах. Безъязыкому человеку в чужом городе - не жизнь. Ох, друзья-односельчане, да в родной деревне и воздух другой! А тут... Река Сучжоу-хэ, петляющая по Шанхаю, черна и зловонна. В ней даже жабы не водятся - одни комары в ней плодятся. Сам город - конечно, красавец ("Красавчик, как и я",- с улыбкой думал Лиши), слов нет, но ходить по его улицам просто страшно: со всех сторон на тебя летят машины и гудят, гудят, гудят. Правда, не давят, спасибо, объезжают людей, лавируют, но ревут при этом в самые уши, оглушая и превращая тебя в муравья, в козявку. И настоящие тучи велосипедистов плывут по улицам, особенно, конечно, утром и вечером, когда едут на работу - с работы. И они - ноль внимания на машины и на их гудки: объезжай, раз тебе надо...

Стройка, куда послали Лиши, расположена в красивейшем месте города - в парке университета Тон-Цзи. Платановые аллеи, заросли бамбука, фонтаны, гроты, дорожки, мощённые плиткой. Строится жилой дом для учёных - двадцать с лишним этажей. Общежития для строителей никакого нет. Первый этаж закончили, перешли ко второму - заселяйтесь новосёлами на первый. Без окон, без дверей, безо всяких - само собой - удобств. Зато крыша есть над головой, радуйся, пролетарий! Да и какой ты пролетарий - ты буржуй! У тебя ж "буржуйка" есть, возле неё можно отогреться и "чефан" какой хочешь на ней приготовить - хоть медвежью лапу, хоть самое знаменитое гуандунское блюдо "дракон, тигр и феникс" из змеи, кошки и курицы. Отец классно умеет готовить это царское блюдо, а к нему - вино из змеиной желчи, голубого цвета вино...

Нет, не до вина нынче Сунь Лиши. Работа начинается с первыми лучами солнца, а заканчивается ночью, при свете прожекторов. А бывают и ночные смены - когда начальство прикажет. Строительство коммунизма как будто уже отменили, но ударный труд остался в большом почёте. И зимой это, в общем-то, неплохо, работа греет, ты не мёрзнешь. Шанхай, к сожалению, - северная граница китайского тепла: к северу от Янцзы дома теплофицированы, к югу - нет. Так что если ты в Шанхае хочешь согреться, жги электричество, а оно кусается - целых 40 фынь за киловатт.

Эх, нашлась бы девушка с тёплым углом!.. Ага, размечтался. Кому ты нужен, нищий пролетарий, деревня?.. А всё равно, всё равно мечтать никто не запретит молодому парню... Особенно красавчику и особенно весной. Когда собаки на улицах женятся и птицы гнезда вьют... Лиши завидовал и тем, и другим. А когда встречал в университетском парке красивую студентку, каждый раз вспоминал небольшую картинку из полудрагоценных камней, которая висела над столом в отцовском доме, она досталась отцу от его отца. Дед Лиши женился на тайке, и от бабки досталась внуку горделивая осанка, школьная кличка и это вот упрямство.

Картинка стоит того, чтобы о ней рассказать подробнее. Гибкая девушка несёт на плече корзину с целебными травами, которыми славится южная провинция Юньнань, что на границе с Таиландом. Девушка народности тай. Там очень красивые девушки. Есть такая легенда о юноше из пригорода Шанхая: он побывал там и влюбился, женился и забрал жену с собой. Мать девушки не хотела надолго расставаться с любимой дочерью и приготовила молодым блюдо с ядом. В области Тай у каждой семьи есть свой яд с секретным противоядием. Яд должен подействовать через год. Парень ничего не знал и работал очень напряженно, некогда было ему разъезжать. И вот яд начал действовать. Жена всё ему рассказала. Поехали. Но - в её деревне случился пожар, мать погибла, а с ней - секрет противоядия. Молодые умерли мучительной смертью... Вот почему китайские юноши больше не женятся на тайских красавицах...

Боже мой, да это же невыносимо - даже при самой напряжённой работе - жить без любви! В каждом мужчине ведь замаскировался жеребец или пёс, как и в каждой женщине - кобыла или сучка. А в иных они и не маскируются - сразу видны любому. Лиши, во всяком случае, видны. Но - видит око, да зуб неймёт. Будь у него лишняя сотня юаней, он мог бы просто купить себе на ночь или хотя бы на час такую незамаскированную сучку. Увы, увы, нету у бедного Лиши свободной копейки, не то что сотни. И приходится ему порой, когда становится ну совсем невмоготу, прятаться в самых тёмных углах стройки и заниматься стыдным детским грехом, после которого дрожат руки и нервы. Ох, весна, весна, что ты творишь с молодой кровью? Сунь Лиши готов презреть вековые заповеди, рысью мчаться в ту далёкую провинцию и скорей жениться на красавице, скорей, скорей. И пускай жить ему останется только год - он на это согласен, да, да, да, согласен!..

Лето пришло. Как же оно жарит несчастных горожан, вынужденных жить не на земле, не у реки, а среди раскалённых камней. И эти камни, трижды клятые кирпичи эти нужно ведь ещё и таскать по этажам новостройки. А рядом оглушительно пахнут небольшие деревья, сплошь усыпанные белыми цветами. Называются они удивительно: 9 ли, потому что их аромат слышен за 9 ли, то есть за четыре с половиной километра!

Боже, кто бы знал, как надоело парню жить в нищете! А вокруг столько разговоров о России, о распахнувшихся воротах на границе, о сказочно быстро разбогатевших приграничных провинциях Китая и даже о шанхайцах, сумевших найти там, в России, богатство и счастье. Но как, скажите, люди, как попасть в ту страну чудес?.. И вот кто-то обмолвился: на севере, в Харбине, вербовщики целыми сотнями и даже тысячами отправляют китайцев в Россию строить дома. А Лиши уже успел сдать экзамен на каменщика и, значит, вербовщикам нужен именно он!..

Подкопив немного деньжат, Сунь Лиши взял билет в общий вагон поезда Шанхай-Харбин. После недолгих мытарств в северном городе Харбине наш герой в качестве гастарбайтера, гостевого, значит, наёмного работника, отбыл в древний Хайшенвэй, то есть в современный Владивосток.

За долгие века, как ни странно, Бухта Трепанга (вэй - бухта, хайшен - морской женьшень, трепанг) не обнищала. Много китайцев нашли здесь всё, что искали: базары и магазины для своей торговли бросовым, дешёвым товаром, клиентов для сапожного ремесла, непаханые поля для огородников, нетоптаные луга и леса для охотников за змеями, лягушками, травами и даже императорским корнем женьшенем. И трепанга тут ещё полно, земляки тоннами его скупают, причём за бесценок - в сравнении с ценами в ресторанах и аптеках Китая. А сколько, говорят, земляков здесь окопалось из настоящих бандитских "триад", из Анченбу (гоаньбу, китайского КГБ) и даже девиц суци, "ночных бабочек". Цена их услуг тут выросла в несколько раз!

Но бедному китайскому юноше нигде не везёт. Ну, просто страшно не везёт в любви, хоть умри. Да если б только в любви! Его такая же невезучая бригада, как он сам, успела построить всего лишь один дом, как неожиданно прогорела-обанкротилась фирма, нанявшая гастарбайтеров. И вот красавчик - на улице. Он безработный. И денег - только на обратную дорогу... Домой - таким же нищим, каким уезжал? Нет, ни за что! Вдвоём с товарищем по несчастью он пошёл наниматься в подручные к торговцам на Китайский базар, раскинувший свои лотки-ларьки-контейнеры на улице Баляева. Два удачливых торгаша из приграничного Суйфэньхэ (с трудом удалось объясниться с ними на трёх диалектах и наполовину по-русски) взяли их на работу - за харчи. О да, только за "чефан", без зарплаты. Правда, и жить разрешили прямо на складе товара, в конурке, чтобы заодно, значит, и охранять товар. Толстопузый "Отдел кадров" прогорелой фирмы за взятку (их последние деньги) выдал обоим по удостоверению с печатью. Торгаши вписали по-русски в эти документы их имена и должность: лапочий. И потекла жизнь, точь-в-точь такая же "весёлая", как в Шанхае. Стоило для этого так далеко ехать?..

И от склада (тайного общежития) на работу, на базар то есть, тоже ехать приходилось чуть не через весь Хайшенвэй. Боже, какой большой, какой просторный и до чего же запущенный, загаженный город! Нет в нём хозяина. Захламлены скверы, парки, фонтаны. Столько грязи и снега, мусора и даже металлолома (!) на улицах и во дворах, столько старых вонючих японских машин отравляют воздух и обугливают выхлопом придорожные кусты и деревья. Да если эти вонючки на колесах пустить в Шанхай, который не так хорошо проветривается с моря, то всё тринадцатимиллионное население за год вымрет. Между прочим, в Шанхае он не видел ни единого сломанного деревца или изуродованного пацанами куста, опутанного магнитофонной лентой и увешанного тряпками, сигаретными пачками, усыпанного битыми бутылками и окурками. В парке университета Тон-Цзи, где он работал на строительстве дома, он видел коттеджик, в полу веранды которого было сделано специальное отверстие для красивого, цветущего дерева, мешавшего стройке. И когда мостят тротуары, поступают точно так же. Правда, на базарах, вокзалах и в поездах китайских тоже очень грязно, мусорно. Но там днём и ночью трудятся целые армии уборщиков, и потому в конечном итоге всё-таки побеждают чистота и порядок.

Пришла ещё одна весна, и грязные реки потекли крутыми улицами Хайшенвэя. С юга, с родины, прилетели скворцы и ласточки, запели на всех диалектах Китая. Лиши невольно распрямился, стал выше ростом. Горделивой тайской осанки не сломить ничем. Даже хронической, как насморк, нищетой: с пустыми карманами и распрямляться легче. Китайский базар давал жить и китайцам, и русским: дешёвый, пусть и не обременённый качеством, товар продавался, считай, прямо с колёс. Лёша (так стали звать Лиши) едва успевал подтаскивать коробки и ящики. За хорошую работу ("Ты молодес,- похвалил хозяин, - ты сустрый") лапочий Сунь был премирован зелёной десятидолларовой бумажкой.

Ах ты ж весна, весна, опять ты взбурлила кровь. И ноги сами вроде понесли Лёшу-Лиши по весеннему городу - просто так, куда глядят глаза. А глаза смотрели, конечно, на девушек и женщин. Но вот беда - они на него не хотели смотреть. Да, даже на него, на красавчика! Лапочий, бедно одетый, нищий китаец, ну кому он тут нужен? Ни-ко-му. И тайская осанка не помогает. А может, поможет всё-таки, особенно с таким приложением - доррарами?..

Лёша слыхал, что недалеко от автобусной остановки Постышева недавно открылся какой-то клуб, говорят, специально для китайцев. Спрятав зелёную бумажку у самого сердца, бомбящего грудь изнутри, отправился Лёша в тот клуб на улице Гамарника, клуб-казино с непонятным названием "Аристократ". Красивое (и сразу видно, что китайское) здание в два этажа, обнесено ажурным металлическим забором с такими же ажурными воротами и сторожевой будкой.

- Что ты хотел, парень? - Спросили его на пекинском диалекте.

- Я хочу хотеть знакомиться с девушкой, - на ломаном шанхайском отвечал Лиши.

- А ты знаешь, сколько надо заплатить только за вход сюда?

- Пуджидао, - покачал головой Лиши, - не знаю.

- А у тебя вообще есть деньги?

Лёша кивнул и, отчего-то густо покраснев, добыл из кармана зелёную десятку. О да, конечно, он предчувствовал, что этого не хватит на девушку. Но действительность оказалась ещё суровее: его богатства не хватило даже на то, чтобы просто войти в этот дом...

А там, там, ох и далеко же отсюда, в родной провинции Гуандун, д о м а , сейчас уже даже не весна, а лето в разгаре, и девушки, такие милые, ходят не в пальто, а в тоненьких платьицах, под которыми так заманчиво шевелятся груди, торчат умопомрачительные соски и сверкают голые коленки. Ну, почему, почему он такой дурак, почему не послушал отца, уехал искать счастья на чужбину? Почему, почему, почему?..

Бедняга красавчик спрятался в платном базарном туалете и, занявшись привычным суррогатом секса, твердил горячечно это "почему" и не находил ответа. Он готов был даже молиться, но не знал, как это делается: вырос ведь в коммунистической стране.

Бог, в которого он не верил, всё же сжалился однажды над ним и послал ему ангела-спасителя в образе сержанта милиции, который проверил документы гастарбайтера и показал его удостоверение своему напарнику, тоже сержанту. Оба долго смеялись над профессией Лиши:

- Лапочий! Ох-хо-хо, помереть и не встать! Ла - по - чий! Во дают!..

И весёлые милиционеры помогли Сунь Лиши вернуться на родину. Притом бесплатно! По-ихнему это называется - деполтация. Потому что в Хайшенвэе проводилась как раз ментовская операция "Иностранец". Сье-сье! Спасибо им, спасибо ей!..

-- г. Владивосток (Хайшенвэй)


МАО - МОЙ СОСЕД


С юных лет ярый сторонник теории "большого скачка", ставя телегу впереди лошади, я заявляю сразу:

Если б не пожар в дизельном цехе КамАЗа в 1993 году, так бы оно и было - я мог стать соседом Мао Цзэдуна... И Дэн Сяопина, между прочим, тоже...

Ну а теперь по порядочку. Начнем танцевать от печки, как говорят на Руси. Семь десятилетий плясали мы от печки, затопленной в 1917 году. В Китае, соответственно, пляшут от 1949-го, когда над площадью Тяньаньмынь в Пекине был поднят красный флаг из шелка площадью чуть меньше самой площади - более полутора тысяч квадратных метров - знай наших! Большая желтая звезда на флаге символизировала, конечно же, компартию, а четыре малых - четыре класса китайского народа: рабочих, крестьян, городскую буржуазию, национальную буржуазию. Я ничего не выдумываю, а цитирую "Краткие сведения о Китае", изданные в Пекине в 1992 году в издательстве "Синьсин". Две звезды из четырех - буржуазия, каково?!

Ну, ладно, к буржуазии мы скоро подъедем вплотную, а пока - о тех далеких временах, обагренных сенью гигантского флага. Революции ж как обычно: свергают всё и рушат "до основанья, а затем" строят свои времянки, не ведая пословицы, отчаянно гласящей: нет ничего более постоянного, чем временное! Это же, увы, зачастую относится и к людям. Сначала уничтожается или изгоняется дореволюционная интеллигенция, а затем выстреливается вымпел: "Кадры решают всё!" И эти кадры надолго садятся в кресла, заполняя собой самые сладкие соты. Китайцы прилежно, идя след в след по нашим стопам, повторяли сталинские лозунги и телодвижения. Вскоре после своего Октября, младшего брата нашего октябрьского ноября (ноябрьского октября), в Пекине собрали целую армию самой талантливой молодежи, за год поднатаскали в русском языке, выдали каждому по два агромадных, с флотский рундук величиной, чемодана, набив их трудами Мао, толстенными словарями, стандартной синей робой, кастрюлями, мисками, прочей кухонной утварью, конечно же, этими своими щепками, которыми они едят, и отправили в Советский Союз учиться. Через пять лет та же самая армия, но уже - инженеров и ученых, вернулась в Китай, чтобы петь за нами и далее: "Мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем!" Сейчас у нас, правда, поют немножко иначе: кто был ничем, тот стал никем...

Во многом (ох, во многом!) нас переплюнув, китайцы в 60-70-е годы "культурной революции" успешно передушили половину своей интеллигенции. И когда, уже в 90-х, северным ветром меня и мой пароход занесло на ремонт в Шанхай, я не чаял найти живыми своих однокашников-китайцев. Мне повезло однако - мы встретились с Чжао, не изменившим профессии корабела, благодаря чему и произошло это чудо: в полуторамиллиардном (без малого) Китае отыскать человека, с которым, к тому же, ты не виделся тридцать лет, ох-хо-хо!..

Чжао, то и дело озираясь, понизив голос, поведал мне, что один из "наших" прибился к хунвэйбинам и хунвэйбинами же был затем казнен из-за каких-то разногласий, разночтений цитат Мао, а двух других "в порядке критики" лишили всех званий-степеней и сослали в гиблую западную провинцию, где их натурально сожрали малярийные комары. Двоим же посчастливилось уцелеть. Вторым как раз и был Лю Пичин, с которым я в студенческие годы больше всех дружил. Чжао рассказал и о его мытарствах, о том, как Лю, пошедший по партийной линии, взлетал и падал, расшибался и воскресал, угробил здоровье и в конце концов осел у подножия Великой Китайской стены, в городе Саньхай-Гуань.

Название это переводится буквально так: Сань - гора, хай - море, гуань - ворота. Верти как хочешь: Горные Ворота Моря, Морские Ворота Гор... В детстве очаровывали нас, мальчишек, индейские имена - Большой Змей, Длинное Перо, Быстроногий Олень. А что вот мое имя, думалось уныло: Борис - председатель дохлых крыс? А фамилия - вообще ни в какие "гуань" не лезет...

Ох, Иваны мы, родства не помнящие! Ведь и наши имена (не только Лилии и Львы с Тигранами) полны смысла. И названия городов и деревень наших - тоже ведь не из пальца высосаны. Просто прояви любознательность, и столько удивительных тайн откроется...

Нет, не зря два класса из четырех, обозначенных на флаге звездами, буржуазию символизируют, не зря! Стоило в конце восьмидесятых приоткрыться нашей дальневосточной границе, как население целых двух провинций Китая практически стопроцентно превратилось в купцов-продавцов. Обуржуазившись, провинции расцвели и продолжают процветать, несмотря на обнищание "старшего брата". Чан из города Суйфыньхэ, что в провинции Хэйлунцзян, сказочно разбогатев на торговле синтетическими костюмами "адидас" и пуховиками, в которые оделось было пол-России, переехал с семьей на курорт Камень-Тигр, что неподалеку от Горно-Морских Ворот, купил там домик и зажил, как у Будды за пазухой. Гешефта притом не бросил, а поскольку правители Китая, перестав брать пример с кремлевских, не бегали с ножом за курицей, несущей золотые яйца, не только процветал сам, но и содействовал процветанию соседей. А соседи на курортах знаете какие?

Правильно, крутые. Но не в новом нашем понимании, не бандиты и не "новые русские", то есть не "новые китайцы" в русских кавычках, а старые китайцы, без всяких кавычек предержащие власть в жилистых и по-молодому крепких руках. Китайский народ называет их "чиновники-торговцы". Партийная элита любую перестройку оприходует себе на пользу, если не сама ее затеет, дабы исцелить дряблые телеса свои и сердце от ожирения.

Где завязываются самые теплые знакомства? Конечно, в бане. Но это чисто русский вариант. А если взять шире, то - на пляже, на курорте. Камень-Тигр - шикарный морской курорт. К тому же недалеко от Пекина. Выбраться сюда и понирванить денек-другой чиновнику-торговцу не так уж трудно, даже при нынешней двойной загрузке. В общем, Чан с чинами столичными неслабо задружил...

Приехал в Саньхай-Гуань и я. На Канары в отпуск - этого мне не потянуть, а тут... Мой старый друг Лю с помощью своего нового друга Чана не только приглашение мне сделал, но и оплатил гостиницу и целый месяц кормил бесплатно!..

Да, господа-товарищи-соотечественники, вы правы - про сыр в мышеловке я вспомнил довольно скоро. Но - рано злорадствуете - вспомнил с улыбкой...

Забравшись в сию китайскую курортную тмутаракань, я должен был по сценарию моего хитромудрого, как дракон (сравнение - made in China), друга Лю играть роль рашен бизнесмена. Как ни странно, в этом краю непуганых психов (кажется, так говаривал бессмертный Остап) роль мне удалась. Можно даже сказать, я сыграл ее с блеском.

Предусмотрительный Лю вместе с приглашением прислал мне список предметов торга, из тех, что снятся китайским бизнесменам: дешевая рыба, дешевый металл, то есть металлолом (желательно в виде пароходов и танков, годных к продолжению службы), лес, удобрения и пр.. Я должен был проставить примерные цены и адреса фирм, торгующих таким добром. Трудности это не составляло, поскольку наши газеты с конца восьмидесятых кормились рекламой, и даже районка "Ленинец", в которой трудился один мой приятель, была талантливо переименована им в "Объявленинец". Не больше часа пошелестев страницами "толстушки", специализировавшейся на рекламе и бесплатно, как в парижах и лондонах, рассовываемой по нашим почтовым ящикам, я преспокойно, словно на удачной рыбалке, накуканил десятка два всяких-разных ТОО, ОАО, ЗАО, ООО, АОЗТ, ИЧП и пр. со всеми их адресами, телефонами, факсами и телексами. Кой-каким из них позвонив, проставил в списке Лю цены - вот и всех делов-то. "Рашен бизнесмен" созрел.

До порта Циндао я дошел на нашем танкере, а дальше там оставалось всего ничего, по нашим меркам - доплюнуть можно. Да даже и по китайским меркам, вполне можно было доехать на велосипеде. Но Лю встречал меня на машине Чана. Поразительно, но мой Лю за тридцать лет почти не изменился внешне! Такой же черный - ни волосинки седой, улыбчивый, живой, предупредительный. Лишь через месяц, у самого финиша моего гостевания, Лю откроет мне секрет своего брюнетства, похвастав заодно отменными качествами китайской черной краски...

О-о, как умеют китайцы встречать гостей! Славная хлебосольством Россия, изрядно обнищав за годы "перестройки", пальму первенства в гостеприимстве уступила, пожалуй, именно Китаю. Хотя нет, нет, каюсь: странноприимного радушия русских селян никакой перестройкой, слава Богу, не извести. Китайцы же встречают широко лишь почетного, либо сулящего выгоду гостя. А впрочем, и тут я, видимо, неправ, потому что в деревнях китайских не бывал.

Мудрости предков, знавших толк в "чайной церемонии", хэйлунцзянский деятель Чан, сорокалетний шустряк на шарнирах, следовал с похвальным прилежанием. Однако все течет, все изменяется. Чайную церемонию постепенно (в угоду русским ли, по веленью ль времени) подменили пиво-водочной. И называется это дело - к а м б э й , что в переводе означает: пей до дна! А начинается все - да, с невинного чайника, полного чая, зеленого, душистого (с жасмином, в основном), целебного. Но очень скоро появляются бутылки, блюда, одно другого интереснее и вкуснее, краснобаи заводят состязание в тостах, и вот уже над столом под звон бокалов звучит сакраментальное: "Камбэй! Камбэй!!"

Салат из побегов бамбука, тушеный осьминог, отварные угри, жареная медуза, хрустящая, недурная, надо признаться, на вкус, маленькие крабы, креветки, всевозможные ракушки. В общем, по китайской пословице: живущий у моря питается морем, живущий у горы питается горой. Китайская кухня, известно, держит мировое первенство, а южная провинция Гуандун - на первом месте в Китае. Тамошние повара, говорят, могут приготовить более двух тысяч блюд! Все, что растет, летает, плавает и ползает - все идет в дело. Царские блюда - верблюжий горб, слоновий хобот, медвежья лапа, губы гориллы, зерна лотоса с медовыми финиками, синее вино из змеиной желчи.

Пока я уплетал свиные хрящи и медузу, Лю просвещал меня на сей счет. Об одном я его просил - не подсовывать мне собак и кошек в любом, самом царском виде.

Чан же изощрялся в жанре тостов, одновременно представляя мне гостей:

- Пожелаем здоровья и успехов в делах товарищу Го из Пекина, вот уже третий год не забывающему наш Камень-Тигр!

Грузный, не меньше центнера нетто, Го довольно залоснился.

- Обаятельная Юй Сяоли прилетела к нам из далекой западной провинции специально для этой встречи с нашим русским гостем. Выпьем за ее мужество, здоровье и удачу! Камбэй!

Юй Сяоли, оправдывая свое имя (Сяо ли - маленькая красотка), приятно улыбнулась, порозовев сквозь смуглую кожу от легкого смущения. Действительно миниатюрная, черноглазая, а возраст у них не определишь: лет тридцати в течение лет двадцати...

Камбэили мы (дарю нашим выпивохам новый глагол) допоздна. Зато с утра ко мне в гостиницу нагрянули бизнесмены. Срежиссировал это действо Чан. Первым он прислал моего друга Лю с огромной сумкой, набитой питьем и едой. Чего в ней только не было! Целых три пачки чая, зеленого и черного, галеты, конфеты, бутерброды, палка копченой колбасы, увесистый сектор сырного круга и полдюжины бутылок: сок, пиво, водка трех сортов. Теперь я мог устраивать камбэи и сам.

Вскоре появились Чан с обаятельной Юй Сяоли. Я кинулся было церемонить чай, но обаятельная, не отпив и глотка, пошла на меня в бизнес-атаку. Решительная тетя (я вспомнил вчерашний тост Чана) решила брать быка за рога. Итак, она - тореро, а бык - это я, и значит, мне надлежит вертеться и не сдаваться. Только я так подумал, Юй сделала первый выпад:

- У нас в провинции строится большой аэропорт, и нам нужно парочку ваших ТУ.

Среди моих многочисленных знакомых значился и летчик. Отлетав свое в небе, он приземлился прямо на поле бизнеса и торговал не только ТУ, но и СУ, новехонькими стреловидными, суперскоростными истребителями. Успешно торговал или нет - другой вопрос.

- Парочку? - переспросил я. - Всего-то? Да пожалуйста, сколько угодно. А СУ не надо?

- Ой, надо, надо! - Темпераментно обрадовалась Юй. - А почем?

- Дорого, - на всякий случай отрезал я, но глаза-маслины вдруг засияли, оплавились, стали источать то ли оливковое масло, то ли миро. И я немедленно поднял руки: - Для вас, синьора, будет сделана скидка.

Я уже готов был и к скидке штанов, но маслины легко, как мишуру, стряхнули лучистость и с матовым металлическим блеском устремились в перспективу коммерции. Китаю нужен металл, много-много дешевого металла, которым завалена ваша страна. Ну да, старые пароходы, военные корабли, - в общем, все то, что вам не нужно, металлолом. А у нас есть то, что вам позарез нужно: одежда, белье, рис, тушенка "Великая стена", овощи, фрукты, елочные украшения, электрогирлянды. Знаете, такие мигающие и даже подмигивающие - прямо цветомузыка, да. Ну и конечно, знаменитая праздничная пиротехника, которой вот уже тысячу лет славится Китай!

Кадры из любимых фильмов детства проплыли перед моими глазами: Миклухо-Маклай, папуасы, бусы, кокосы. Из политэкономии, кою штудировал пять лет в институте, вспомнилось: бусы - товар - бусы-штрих. Кораблями, я знал, пресса сообщала, у нас очень успешно торгуют адмиралы. И я воскликнул радостно:

- О, этого добра, очаровательная Юй, у нас для вас сколько душе угодно!

- Цены?

- Ниже рыночных! - Парировал я, что актер в рекламном ролике. - Цены вас приятно удивят!

- А крылатые ракеты можно у вас купить?..

Я открыл рот и непроизвольно заморгал.

Маслины, моргнув ответно, стушевались. Мудрый Чан пришел на помощь:

- Ладно, ладно, оставим это нашим министрам обороны, друзья мои. Юй - по-китайски значит "рыба". Давайте о рыбе поговорим.

- О да, да, - подхватила Золотая Рыбка, - нам нужно много дешевой рыбы.

- Минтай, камбала, селедка?

- Да-да, минтай, камбала! Если дешево, то мы много-много возьмем!..

За месяц, прожитый в Китае, я услышу эту фразу тоже много-много раз. Если дешево, то много! В любой бизнес-беседе в Китае она звучит что рефрен в песне.

Обменявшись визитками, мы договорились с Юй о новой встрече и разошлись удовлетворенные друг другом - что любовники. Чан и Лю также, я видел, остались мной весьма довольны и, видимо, именно поэтому тут же отвезли меня в апартаменты пекинца Го.

Устроился Го не по-китайски широко - в трехкомнатном номере фешенебельного, что называется, курортного пансионата. В гостиной на журнальном столике изогнули лебяжьи шеи белые лилии в хрустальной вазе, на расписанном драконами подносе стояли блюдца с легкой закуской, красиво сервированной, но явно на европейца: ветчина, сыр, маринованные огурчики, салат. Из холодильника Го тут же достал запотевшие бутылки с пивом, водкой, водой. Кондиционер, негромко жужжа, рассасывал дым, так и валивший изо рта Го, курившего американские сигареты одну за другой. По-американски он себя и вел. Во всяком случае, "если дешево, то много" я от него не слышал.

- Нам нужны удобрения, большим партиями. Если договоримся о поставках, с транспортом не будет проблем.

- Мне нравится ваша уверенность, уважаемый Го, но как раз на нашей железной дороге на границе затор.

Я случайно прочел об этом в газете накануне отъезда. Вот как полезно бывает читать на дорожку, подумал я.

- Нет, - Го улыбнулся, тая в заплывших глазках превосходство, - проблем в этом не будет. Все предусмотрено. Так сказать, обходной маневр. Я знаком лично с министром путей сообщения Казахстана. Наш состав стоять не будет.

- О, это здорово! - Меня пронзила радость за "наш состав". Мне оставалось лишь улыбнуться.

- У вас сейчас списывают много танков в металлолом, - Го раскрыл глаза пошире, как-то подобрался весь. - Так вот ваши танковые дизеля, компактные и мощные, нужны нам для деревенских электростанций. Китайские деревни, - брови Го нахмурились, - много еще деревень - не имеют света.

Отбить танковую атаку Го я был не в силах и поднял руки:

- Простите, но о танках я ничего не знаю, не занимался ими.

- Товарищ Го знает, - вмешался Чан, - можешь ему верить. Когда вернешься на родину, узнай и сообщи нам. Хорошо на этом заработаешь!

Го подлил мне водки и пива.

- Вы же моряк, да?

Я кивнул, обрадовавшись: ага, значит, сейчас он выдаст, наконец, тост "За тех, кто в море".

- Россия имеет очень много старых судов и военных кораблей...

Боже, взмолился я, опять двадцать пять! А "чиновник-торговец" деловито, пыхтя очередной сигаретой, продолжал:

- У крупных судов до шестидесяти процентов бортовых листов стальной обшивки можно использовать вторично. На наших верфях уже научились это делать. Вот помогайте нам покупать такие корабли.

Господи, какие ж мы, оказывается, огромные и круглые, что у нас прямо с боков наших можно обдирать шкуру и тут же шить себе шубу. О да, огромные и круглые дураки! Боже ж мой, вот уж где в точку попал Верещагин: за державу обидно.

Корабли постоят!..

Загремел в ушах родной голос Владимира Семеныча.

Не знаю, сколь долго еще могло продолжаться это бизнес-кораблятство, если бы Чан снова не вклинился.

- Давайте съездим на небольшую экскурсию, отдохнем немножко, развеемся, - предложил он, то ли заметив кислую мою мину, то ли подслушав ненароком Высоцкого у самых моих ушей.

И мы попылили на джипе Чана в китайскую Ялту - город Циньхуандао, что в переводе означает: остров (дао) императора по имени Циньхуан. Лю остался дома: дела.

Китай - словно другая, неведомая планета. Вот даже само пространство между городами у нас свободно, у них - нет. Нет свободного пространства - и все тут! Каждый метр используется, эксплуатируется: земля - под огородные грядки, вода - под рыборазводные ерики, лягушачьи фермы, устричные садки, оросительные каналы. И везде копошатся люди, с утра до ночи, да и потемну нередко с фонарями-фарами. Невольная мысль терзает извилины: нам бы хоть половину их трудолюбия - и мы могли бы прокормить все земное человечество, да, всё на свете, а не только прогрессивное, как именовали мы соцлагерников и сочувствующих.

Какой, оказывается, большой и красивый город этот Циньхуандао! Квадратных коробок почти нет. Видно, обмен опытом между китайскими и официозными советскими архитекторами этих благословенных мест не коснулся. Дома - оригинальных проектов, пяти-, десяти- и более этажные белые лебеди, золотистые соты, кофейные и "кофе с молоком" шкатулки с огромными золотыми иероглифами сверху вниз по торцу или горизонтально по фасаду, с большущими, как "Седьмое небо" на Останкинской телевышке, НЛО с окнами кругового обзора, с квадратными или трапецеидальными башенками. Масса магазинов, гостиниц, харчевен, и все с огромными и красиво, барельефно исполненными - красными, синими, зелеными, золотыми - иероглифами. Миллионы велосипедов, стоящих у гостиниц, офисов, заводов, раскатывающих по улицам. Очень зеленый город. Тополевые аллеи, свечи кипарисов, трепещущие акации. Вдоль широких проспектов - двойной ряд деревьев или палисадников, отделяющих центральную проезжую часть с двусторонним движением для машин от двух боковых велосипедных дорог с односторонним движением.

На морском берегу - правительственные дачи.

Город-курорт с населением пятьсот тысяч превращается летом в четырех с половиной миллионный мегаполис. И ухитряется быть относительно чистым, хотя мусорят китайцы напропалую. Но трудится целая армия уборщиков. И туриндустрия тут тоже - напропалую: сувенирные лавчонки, забегаловки, харчевни, рестораны, курортные комплексы.

Чан выбрал, по-моему, один из самых дорогих кабаков в городе - с шикарными отдельными кабинетами на двоих, на четверых, с непременным karaoke и затемненным до глубокого интима танцзалом, утопающим в коврах. За щедро сервированным, просто царским столом господа-товарищи Чан и Го сделали мне главное деловое предложение. Оно звучало так:

- Городские власти отвели нам большой участок (а земля на курорте о-очень дорогая!) под строительство сборочного цеха КамАЗов. Занять рабочие руки - проблема первоочередная здесь. Если вы поможете нам наладить поставку запчастей, мы для вас, - Чан сделал паузу и торжественно поднял палец, - построим дом на берегу моря!..

Дар речи я, естественно, утратил. Фантастические буколические картинки поплыли перед осоловелым моим взором: выхожу это я, значит, поутряни в плавках на бережок - ну да, прямо перед крыльцом собственного дворца-бунгало, потягиваюсь, а через заборчик, значит, мне приветственно этак, по-ленински, машут ручкой добрые соседи - Мао и Дэн. Ага, и мы хором идем купаться. И резвимся в волнах, как дети. И хором же поем:

Русский с китайцем - братья навек!

Крепнет единство народов и рас!

Плечи расправил простой человек!

Сталин и Мао слушают нас! } 3 раза

Через месяц, окрыленный, я летел домой. И первым делом, прилетев, ухватился за кипу газет, складированных для меня женой. И как-то, знаете, сразу бросился в глаза именно этот вот заголовок: ПОЖАР НА КАМАЗЕ...

Вот так и не удалось бедному Мао - хотя бы посмертно - стать моим соседом по даче...


1998


ЦЗИЛИНЬ-ЦЗИЛИНЬ!..

Цветы ли с милым названием колокольчики тихонько, мелодично так позванивают под дуновеньями ветерка: цзилин-н-нь, пичужки ли в лесу насвистывают: цзилинь-цзилинь-цзилинь!..

А ведь это - Цзилинь - название целой провинции Китая, благополучной и даже процветающей провинции с населением, ни много ни мало, сорок миллионов человек! И граничит она с нашим Приморским краем, где мы, а нас уже меньше двух миллионов, проживаем, увы, не благоденствуя. То есть попросту - выживаем. Но ведь могли бы благоденствовать, если бы, как говорится, да кабы...

И вот отправились мы в страну Цзилинь (шесть Швейцарий по населённости), где безо всяких этих "да кабы" действительно живут, а не выживают все сорок миллионов. Мы - это Валерий Павлович Бутов, председатель Общества дружбы с Китаем, со своим замом Юрием Николаевичем Осиповым и автор этих строк. Валерий Павлович, кроме того, представляет замечательную организацию "Экоморе", пекущуюся о чистоте приморских заливов и бухт. Параллельно, по тому же самому маршруту вылетел "Вихрь", хореографический ансамбль под водительством художественного руководителя Т.Г.Грибановой, и вокальный мужской квартет "Поющие сердца" во главе с директором краевого Дома молодёжи А.В.Иодо. За две недели артисты объездят чуть не всю провинцию и покорят если не все сорок, то миллион китайцев наверняка.

У нас с Валерием Павловичем задача была очень непростой. Для устройства очистной станции в акватории Амурского залива нам нужно было найти танкер. Найти и приобрести наливное судно водоизмещением 5-10 тысяч тонн! Да не просто так приобрести, за деньги, а... За деньги, как говорится в присказке, и дурак сможет, а ты вот без денег попробуй, дескать, раз такой умный. Да, денег у нас нынче на добрые дела нет хронически! На детские дома, летние лагеря - в обрез; на обеды для школьников - вообще нет денег (отдано в частные и, увы, не очень честные руки); на пособия голодным и нищим старикам, по 40-50 лет горбившим на родное государство, вдруг ставшее неродным, у этого самого государства деньги есть только на словах; на очистные сооружения для столицы Приморья (отравлено чуть не полморя!) денег нет много лет; для строительства Оперного театра - то же самое; для издания даже несомненно талантливой, но некоммерческой литературы, будь ты хоть Пушкиным, хоть Гоголем - не вышибешь копейки... Вот и с танкером та же история. "Экоморе" задумало чудо-акцию: поставить старый танкер где-нибудь на отшибе кормой к берегу и швартовать на оба борта трудолюбивые судёнышки-мусоросборщики, кропотливо зачищающие нашу, местами просто страхолюдную, по самую шею замазученную акваторию Амурского залива и бухты Золотой Рог. Этот танкер-станция будет принимать тонны и тонны нефтегрязи, пропускать её через мощные сепараторы и выдавать на-гора чистое топливо - соляр и флотский мазут. Тогда-то одиозные транспаранты "Купаться запрещено!" можно будет убрать с наших пляжей. Да ещё и озолотиться при этом: глядите, как растут чуть не ежедневно цены на топливо - прям грибы!..

И вот на это воистину супер, как говорится, доброе дело денег у города нет, хоть застрелись! У мэров - чередой, у одного за другим - на пухлые счета в швейцарских банках, дворцы-коттеджи, "мерсы", джипы, аквабайки и пр. и др. хватает с лихвой, а на чистоту и здоровье в городе и вокруг - увы. Как говорится, закон - тайга, медведь - хозяин. Вот и подмяли столичные медведи вкупе с провинциальными медвежатниками все города и веси, всю несчастную нашу страну под себя. И наплевать им на лежащие на боку заводы и фермы, заваливающиеся шахты, гибнущих шахтёров, побирающихся и наркоманящих детей, пухнущих с голоду стариков и старух, на страшную разруху в культуре: настоящее вредительство минобразования - постепенное убиение русской литературы в школах, обрушение исторической памяти - века простоявших памятников, архитектурных шедевров, музеев. На всё и на всех им наплевать, а мы с вами утрёмся и: что поделаешь, божья роса, дескать...

Китайцы, известно, ещё более терпеливые, чем мы. Но! Во-первых, уже и у них выросло качественно иное, новое поколение, умеющее выражать протест, ещё в 1989 году доказавшее это на центральной площади Пекина Тяньаньмынь. А во-вторых, народу великого Китая крепко повезло с верховной властью. Там тоже, как и у нас в Кремле, заседали мафусаилы. Дэн Сяопин дотянул до 90, однако в маразме замечен не был (женьшень с пантами, наверно, жевал) и курс стране проложил, как ллойдовский капитан своему кораблю. Не отбрасывая и не проклиная социализм, чьи идеи-то (пора снова признать) замечательны, человечны, он одновременно взял у капитализма всё самое ценное - уважение к частной собственности и проверенные веками рыночные отношения. Причём в Китае сделано это было мудро, спокойно, без ломки-перестройки, ну и плоды мудрого руководства теперь видны всему миру. Государственные и государственно-частные корпорации управляют сейчас почти 70% основных фондов промышленности Китая, энергетики и транспорта. "Любопытный момент, - пишет А.Леонтьев в "Литературной газете" (N14 2008), - непримиримый оппонент СССР и коммунистической доктрины генералиссимус Чан Кайши ещё в 1947 году заявил: "Давайте брать пример с Советского Союза! Государственное планирование и регулирование экономики в этой стране помогло ей стать одной из ведущих экономических, а значит, и политических держав мира. Опыт СССР показал, что без руководящей роли государства невозможно добиться устойчивых темпов социально-экономического развития. Хотя везде и всё в экономике решать государство по мере развития местной и частной инициативы и по мере усложнения характера экономики не должно. Поэтому государству со временем надо научиться конкуренции и, естественно, повышать свою социально-экономическую и управленческую конкурентоспособность".

Это сказано 60 лет назад. Вот где подлинно державная мудрость! А мы полвека изгалялись всевозможно - в СМИ, в коленкоровых трудах политиков и их учёных прислужников - над тем "карманным генералиссимусом" (ну да, не ровня ж нашему Сталиниссимусу!). Тысячи карикатур малевали на Чан Кайши. Одну я даже запомнил: скукоженная фигурка во френче сидит в стоматологическом кресле, генеральская фуражка валится с головы, доктор что-то вливает пациенту в рот. "Последняя доза на острове Формоза" - подпись под рисунком. Формоза - второе название Тайваня, который процветает по сей день, входя в самую успешную компанию "четырёх тигров" - Сингапура, Гонконга и Южной Кореи.

Наши "мудрые" финансисты во главе с Кудриным рвутся скорей, скорей втянуть Россию в ВТО. Невольно вспоминаешь Маяковского: мудреватые кудрейки, кудреватые митрейки... Все уши прожужжали нам этим ВТО. А между тем, и тут не мешает нам поучиться у соседа. Даже на его ошибках! Не зря говорится, что умный учится не только на своих, но и на чужих ошибках. Приведу небольшой отрывок показательной в этом смысле беседы московской журналистки Анны Введенской с директором экологической программы Международного форума по глобализации (США) Виктором Менотти.

А.В.: "Ситуация выглядит аномальной: Россия - единственная из ведущих мировых экономик за пределами ВТО. Китай, например, вступил в ВТО и..."

В.М.: "И заплатил за это дорогущую цену. Так же, как и Саудовская Аравия. Недаром министры торговли этих стран не намерены идти на дальнейшую либерализацию. Китай до сих пор пытается "переварить" те обязательства, которые он принял. Многие ответственные за переговоры по присоединению к ВТО в Министерстве торговли были уволены. Когда руководители Китая осознали, о чём договорились, радости они не испытали. Китайские переговорщики сдали многие национальные интересы в экономике".

Вот так-то, мудреватые кудрейки! Вспомните, что вам товарищ Ленин завещал: трижды учиться! Китай - страна воистину великая и недаром зовётся Поднебесной, учиться у неё никак не грех. Это в 1950-60-х китайцы называли СССР "старшим братом". Нынче, похоже, роли поменялись. Страна наша изменила чуть не всё: имя, границы, статус, курс, флаг, герб.


И вновь орёл

На запад и восток,

Тройной короны

Вздыбив хохолок,

Взирает,

В гневе выпуская жала:

Гербом державным

Стать он снова смог,

Но где она,

Великая держава?


Так писала в те годы Галина Якунина, наш, приморский поэт. А державу всего за двадцать лет, благодаря "мудрому руководству", опустили, как говорят на флоте и в тюрьме, ниже ватерлинии. В 1990-х, в угаре дешёвой распродажи, мы отдавали в Индию, Японию, Китай по цене металлолома сотни военных кораблей и гражданских судов, в том числе и танкеров, проплававших пятнадцать-двадцать лет, а то и меньше! И вот теперь мы с Валерием Павловичем пришли, как обидно говорится, с протянутой рукой - за одним всего лишь единственным таким пароходиком. Не исключено, как раз бывшим нашим, прости нас, Господи! Да, старым, можно ржавым, можно даже без главного двигателя, мы его врукопашную, ну то есть на буксире, утащим...

Давным-давно, ещё до "культурной революции", учились в СССР китайские студенты. Мой однокашник по Одесскому институту инженеров морского флота и друг Ян Динсюэ большим человеком стал - командовал самой крупной в Китае судоверфью в Шанхае. Нынче живёт он в курортном городе Циньхуандао, что в центральной провинции Хэбэй. Туда мы с Валерием Павловичем и отправились. Разумеется, я ещё из Владивостока созвонился с Яном и изложил ему нашу просьбу. Он очень оперативно нашёл для нас отличный танкер. Но - то самое главное нынче "но" - за деньги, которых у нас нет, целых 25 миллионов юаней запросил судовладелец. Это больше трёх миллионов долларов. Не по Сеньке шапчонка!..

Три дня мы прогостевали у моего друга в его замечательном, зелёном городе-курорте, уже готовящемся к Олимпиаде: там будут проводиться какие-то из футбольных матчей. Ян за это время связался с морской биржей в Шанхае, и директор биржи (дама!) пообещала нам найти просимое. Есть, сказала, старый как раз и без главного двигателя. Мы тихо просияли, не веря до конца в такое счастье, и наутро откланялись.

Примерно полсуток на поезде - и мы вернулись в провинцию Цзилинь, в её столицу, совершенно очаровательный город Чанчунь, который ночью превращается в яркий, сверкающий, драгоценный цветок, произведение китайского Данилы-мастера. Настоящей жемчужиной Чанчуня является ЦИРЯ - Цзилиньский институт русского языка, приютивший артистов и заодно нас с Валерием Павловичем и его замом Юрием Николаевичем, который в институте давно свой человек. Об этом удивительном заведении хочется говорить стихами:

Когда народ с народом дружен,

Нельзя безмолвствовать, молчать!

Вот тут-то позарез нам нужен

ЦИРЯ и президент Ли Чан!!!

Профессор Ли Чан - это само гостеприимство. И самое наглядное тому свидетельство - общежитие института. Общежитием назвать его вообще-то язык не поворачивается, когда невольно вспоминаешь наши общаги. А тут - по сути, гостиница, отель, три звезды вполне заслуживающий. В каждом номере - телефон, душевая, автомат с питьевой водой (кипяток и охлаждённая), ваза фруктов, ваза с печеньем и сладостями, пакетики чая и кофе, сухие сливки. Телевизор, благодаря спутниковой антенне, кажет чуть не все российские каналы, даже балдёжный ТНТ можно смотреть. Номера двухместные, но нас поселили в них по-барски, по одному.

Цзилиньский институт русского языка существует уже целых 15 лет. Земля, которую занимает институт, - это не просто площадь, это простор: 200 тысяч квадратных метров! И это в "тесном" Китае! Общая площадь всех построек - учебный корпус с огромной библиотекой, Интернет-центр, студенческие общежития, многоквартирный дом для преподавателей, столовая - 60 тысяч кв. м. Институт - самое крупное учебное заведение по изучению русского языка в КНР: 2300 студентов, более 100 преподавателей, 20 из них - наши. ЦИРЯ готовит высококвалифицированных переводчиков по специальностям: деловой русский язык, финансово-экономический русский, медицинский русский, строительный, сельскохозяйственный и даже туристический - опять же русские, а также русско-английский. Срок обучения - четыре года, но есть ещё и ускоренный курс - 2-2,5 года. Это мы никуда не торопимся (кроме шустрых, властолюбивых "кузнецов своего счастья"), а китайцы чётко знают, в какую сторону им следует ускоряться. Уже семь с лишним тысяч выпускников ЦИРЯ нашли работу в России и у себя на родине! Кроме приграничных Благовещенска, Хабаровска и Владивостока, они успешно покоряют Москву и Санкт-Петербург, Читу и Иркутск, Екатеринбург и Новосибирск, Красноярск и Улан-Удэ, Южно-Сахалинск и Уссурийск. И представьте себе, спрос на переводчиков пока превышает предложение! В проспекте ЦИРЯ говорится: "Институт уделяет огромное внимание нравственному, умственному и физическому развитию студентов, усвоению теории и практики, учит самостоятельности в мышлении, способности к восприятию инновационных технологий". На широких аллеях институтского городка буквально через каждые 10-15 метров - баннеры с цитатами из русской классики:

Единственное условие, от которого зависит успех, есть терпение.

Лев Толстой.

Воспитатель сам должен быть тем, чем он хочет сделать воспитанника.

Владимир Даль.

Институт развивается, растёт: четыре года назад от него отпочковался ЧИМК, Чаньчуньский институт международной коммерции, который готовит бакалавров и магистров торговли, во! Растёт и число иностранцев, желающих изучать китайский язык. Для них уже в этом году при ЦИРЯ открылся Институт Конфуция, ректором которого назначили... Лилю, обаятельнейшую китаяночку, владеющую русским языком, можно сказать, в совершенстве. На самом деле Лилю зовут Хао Цзюй, она доцент и доктор наук. В Институте Конфуция преподают не только язык, но и основы пятитысячелетней культуры Китая, здесь можно учиться три месяца, полгода или год. За это время вы сможете не только заговорить по-китайски, но и выбрать себе специальность для продолжения учёбы в других вузах - например, в Чаньчуньском университете традиционной китайской медицины. Плата за обучение "у самого Конфуция" - всего 1000 юаней в месяц, это порядка 3000 рублей. А за общежитие - вообще 250 юаней. Все вышеперечисленные учебные заведения недавно объединили в Китайско-Российскую образовательную ассоциацию, КРОА, президентом которой стал профессор Ли Чан.

Валерий Павлович с Юрием Николаевичем в Чанчуне бывали не раз, и их с Ли Чаном связывает многолетняя дружба. Так же как и с вице-губернатором Лу Силинем. Сейчас он, правда, должность сменил, став председателем Контрольного совета при губернаторе. В Доме правительства провинции Цзилинь нам был оказан настоящий светский приём. Слава Богу, не по протоколу, а что называется "без галстуков". Китайские застолья - вообще отдельная песня. Огромный круглый стол с вертящейся столешницей сверкает и благоухает райским изобилием, глаза и ноздри разбегаются, ты дегустируешь неведомые яства, объедаешься, но вот по волшебству (бесшумно колдуют юные волшебницы в кружевных фартучках) на столе происходят неожиданные перемены - возникают, вкусно паря, горячие блюда, и у тебя, точнее у твоего желудка, появляется второе дыхание. Мы с Валерием Павловичем выпили уже на брудершафт, и теперь он для меня просто Палыч. И он встаёт и произносит ответный, после приветного слова Лу Силиня, тост, в котором, кроме обычных призывов к дружбе и сотрудничеству на благо, вдруг, приятно удивлённый, я слышу, всплывает и наш танкер...

Ну да, через четыре года грядёт саммит АТЭС, посланцы всех стран Азии и тихоокеанского побережья хлынут во Владивосток и увидят (дай-то Бог чтоб увидели!) чистые, прозрачные воды Амурского залива и Золотого Рога. И танкер-станцию увидят, очистившую морские наши авгиевы конюшни. И вот тогда-то наш Владивосток-Хайшенвэй (Бухта трепанга в переводе) начнёт вновь оправдывать своё название, ну а "морской огурец" издавна в почёте и у вас, и у нас. Причём, вот что стоит подчеркнуть, танкер будет работать под китайским флагом. И значит, престиж КНР, растущий последние годы, как бамбук, поднимется ещё и тут!

Прекрасный переводчик из ЦИРЯ (русское имя Миша), бакалавр Хабаровского института экономики и управления, быстро переводит спич-тост Палыча, и я вижу на лицах китайцев готовность немедленно исправить нерасторопность Шанхайской биржи и предоставить нам в аренду вожделенный танкер. Ай да Палыч, ай да умница!..

В любом щедром застолье широко разливаются речи-спичи, ну а в китайском подавно. Дружбе КНР - СССР скоро, всего через год, исполнится ровно 60, то есть дружба проверена временем, а сотрудничество неизменно приносит огромную пользу нашим двум великим народам. За вечную дружбу! Камбэй (то есть - до дна)!

Тосты идут по кругу. Я предлагаю правительству провинции наградить орденом президента ЦИРЯ Ли Чана, который сделал, дескать, больше других для нашего взаимопонимания и дружбы. Ли Чан скромно опускает голову. А очередь вновь доходит до Валерия Павловича. Час назад он посадил во дворе института "именную" ель, и вот сейчас она, представьте себе, расцветёт!..

О выходе к Японскому морю Китай мечтает давно. Выход таится в крошечном отрезке берега реки Тумыньцзян (по-нашему Туманган), который позволит приграничному городку Хуньчунь (автобус от Краскино - 1000 руб.) стать морским портом. Хуньчунь - это тоже провинция Цзилинь, так что ежели мы споспешествуем, в меру своих сил, конечно, продвижению этого проекта, то, сами понимаете... Правда, усилия должны быть приложены с обеих сторон. И тогда невиданно оживится торговля на границе нашего родного Приморья и вашей замечательной провинции Цзилинь. А поскольку Хуньчунь недалеко от нашего Посьета, то для обслуживания мгновенно возросшего потока деловых людей на линии Владивосток - Посьет нужен будет большой паром. Руководство провинции может посодействовать в предоставлении нам такого парома в аренду!

Ай да Палыч, ай да голова! Воистину по-государственному мыслит. Курочка, само собой, ещё в гнезде (порт Хуньчунь), но зато якорь-цепи танкера с паромом уже шевельнулись. Правда, кричать ура мы не будем, рано покуда, однако для замечательной организации "Экоморе", хочется уповать, на горизонте проклюнулись первые лучи рассвета...