# Счастливчик

Исак Моисеевич Модель

Часть первая


Был уже поздний вечер, когда в дверь позвонили. Звонок, хотя Тихон Петрович давно его ждал, заставил вздрогнуть.

- Сам открою. Видать, с работы, - крикнул жене, чтобы опередить ее.

Перед дверью стоял незнакомый ему хорошо одетый симпатичный мужчина, на вид его ровесник. Был он по всему человеком наблюдательным, поскольку сразу заметил легкое замешательство хозяина квартиры

- Здравствуй, Тихон. Что, не ждал? Привет от бригадира. Велел передать, что товар есть. Привезет сам. Будет через недельку. Поезд "Владивосток- Москва", вагон 9. Ну, пока. Мне еще на поезд успеть надо.

- Тиша! Кто там? - спросила жена.

- Из исполкома. Бумагу от дежурного привез на подпись.

- Позже не мог. Что, бумага утра подождать не могла?

- Да нет. Дежурный телефонограмму в крайисполком подготовил. Дня им не хватило.

Почему не сказал Лере, что это был человек от Яшки, он и сам не понял. Она ведь знала об отправленной тому телеграмме и так же, как он, ждала ответа.

Заснул он только к утру. Вставал, курил. Все думал над известием. Страх перед неизведанным и азарт смешались в его душе. Наверное, так же себя чувствует охотник, впервые решившийся выйти на крупного зверя, вроде медведя или лося. Азарт гонит его вперед, а страх напоминает об опасности.

Познакомился он с Бригадиром еще в самом конце войны. Тихон, тогда лейтенант и командир автороты базы Военторга Второго Украинского фронта, раненный шальным осколком, и Бригадир, тогда еще просто старший сержант Яшка, лежали в одной палате фронтового госпиталя в немецком городке. Почти ровесники, хотя Тихон был старше по званию, они быстро стали друзьями. Иначе и быть не могло. Оба сибиряки. Да и жили до войны почти рядом. Тихон -в районном центре Касинске, а Яшка - в селе, недалеко от города. Так что было о чем поговорить. Тихон, надо сказать, был не то что молчуном, а любителем других послушать. Зато Яшка говорил без умолку. Пока на него кто-нибудь из раненых не прикрикнет.

Яшка был разведчиком. И, как у всякого разведчика, у него в памяти хранилось столько историй, что их хватило до того момента, когда их выписали из госпиталя. Но самое интересное было не в этом. Кого из фронтовиков, даже таких, как Тихон, служивших в тыловых частях, удивишь этим солдатским фолклером?

Самым интересным было то, что до войны Яшка несколько лет был старателем. Настоящим сибирским старателем. Золото мыли и его дед, и отец, и его старший брат. Родом он был из глухой сибирской тайги. Колхоз в их деревне был захудалый даже по сибирской мерке. Сколько ни бились районные власти, мужики предпочитали все свободное и несвободное время проводить в тайге. Их лишали и так тощих трудодней, арестовывали и отправляли в лагеря, но золото побеждало.

По правде говоря, рассказывал Яшка, золота никто из них и не имел. Оно сразу обменивалось на ассигнации и через перекупщиков уходило в ближайший районный город Касинск. Потом неведомыми тропами растекалось по просторам страны. А вот с деньгами у старателей были проблемы.

- Зачем они были нужны? - рассказывал Яшка.

- Чего на них купишь? На хозяйство не потратишь. Разве что корову купишь. Так не каждый же год она нужна. Лошадь не купишь. Налогом замордуют... Плуг. Так кто его продаст? Все плуга в МТС отдают. Да и пахать-то где? В огороде? Вот и покупали разве что одежду, да когда-никогда еду городскую и сладости. Зато вот дома в нашей деревне были отменными. Крыши железом покрытые. Копить деньги смысла не было. Все, что не потратили, пропивалось. Зиму напропалую пили. В тайгу не ходили. Разве тогда, когда мяса надо было. Но били не крупного зверя, сохатого, например. Били оленя, коз диких. Их в наших местах не сосчитать.

Пацаном был, отец к вам зимой в Касинск возил. Там в кино настоящее попал. Помнишь, "Кайтым" назывался?

- Как не помнить, отвечал Тихон, - если я напротив от него жил. Возле почты. Может, и тебя там видел.

Кинотеатр этот был единственным в городе. Тихон тоже любил в него ходить. В фойе там артисты джаз играли и пели. А на одной из стен висела большая картина. На ней был изображен знаменитый бой партизан, разгромивших колчаковский отряд на бурной таежной реке Кайтым. В ее честь и был назван кинотеатр.

А вот как восемнадцать исполнилось, - продолжал свое повествование Яшка, - так и сказал бате:

- Все, батя! Я своим деньгам теперь сам хозяином буду. Что хочу, то и покупаю. Я вот велосипед хочу...

Ну, батя и разрешил мне хозяином своих денег быть. Только перед этим врезал по затылку так, что я язык прикусил. Но денег стал давать. Так мы с парнями в Касинск сами ездить стали. Хорошо было. Деньги при тебе. Хочешь - в кино. Хочешь - в сад городской, на танцы. Поначалу городских девок стеснялись, а потом ничего... Так два года потешались. И велосипед я себе купил. И костюм городской. Стал фартовым. Ничего не боялись. Даже в ресторан стали ходить. В городе два ресторана были. В центре и на вокзале. С музыкой. Потом война. Призвали в августе 41-го. Эх, сейчас бы туда попасть... Вот домой приеду и съезжу в город. За всю свою жизнь военную выпью! Я ведь на фронте с 41-го. Все прошел. И бежал от танков ихних. И бил эти танки. На Волге повоевал. И на Курской. И в Белоруссии. Сейчас вот в Германии...

Знаешь, Тихон, по чем я больше всего скучаю? Ну, мать, батя, сестра. Это понятно. По мирной жизни скучаю. Но больше всего по золоту. Снится оно мне частенько! Сейчас бы в тайгу... На ручей какой золотой. Я их много знаю. По лотку скучаю. Покачать бы его. Золото, оно, как ребенок. Оно терпения требует. Зато как увидишь блестки на лотке, дух захватывает. Так бы и качал лоток, и качал. Я теперь, Тихон, умным стал. Посмотрел, как в Европах и в Германии живут. У них золоту цену знают. Не пропивают. Копят. Вот и живут богато. Не то, что мы, русские. Вернусь и снова в старатели подамся. Я теперь человек свободный. Меня в колхоз не загонишь. Тайга наша большая. Золота в ней всем хватит. Давай вместе. Мы с тобой столько намоем!

- Намыть то ты намоешь, - отвечал Тихон, - А вот как его продать? Нквдэшники вмиг застукают. У них везде свои люди есть.

Тихон, хотя и был только командиром автомобильной роты, хорошо знал, как бдят органы за работой сотрудников их Военторговской базы. Скольких пересажали, да в штрафбаты отправили... С ними особо не пошутишь. Знал и другое. Воровали не только те, кого сажали, но и те, кто не попадался. Умные это были мужики. Главное, закон и меру знали. Имеешь сам, так дай и другим жить. Этими другими и были те, кто следил за тем, чтобы не воровали. Вот и слали они домой посылки. Тихон не раз отвозил их лично на полевую почту. Да и как проходить равнодушно мимо таких богатств, какие были на базе. Но был он, хотя сметливым и осторожным, слал в Касинск, маме, такое добро... Однако чаще делал это с нарочным. На многих базах были у него друзья и знакомые. И у всех была одна забота. Вот и выручали они друг друга. Бывало, посылка, прежде чем дойти до адресата, проходила множество рук. Но все было по-честному. Ничто не пропадало. А для начальства и органов посылки, как положено, пару раз в год отправлялись по почте.

И чем дольше Тихон слушал Яшку, тем чаще задумывался над тем, что будет делать на гражданке. Можно, конечно, продолжить учебу в Университете, где он успел проучиться полтора курса на геологическом факультете. Но за годы войны та романтика, что повлекла его в геологи, как-то потускнела. Старше что ли стал? Да и мир повидал. Идея загнать себя в тайгу его уже не прельщала.

Наученный немалым своим опытом армейской службы, он уже понимал, что самым надежным и выгодным было бы пойти по снабженческой линии. Как жили снабженцы в армии, он знал не понаслышке. Были среди них, как он считал, и дураки. От соблазна не только головы теряли, но и свободу. Но то дураки. А о себе он, и не без оснований, думал иначе.

В том, что так оно и будет, Тихон не сомневался. Анкета в полном порядке. Офицер, а было ему в 45-м всего 24. В партии с 44-го. Образование - десятилетка и полтора курса геологического факультета Восточно-Сибирского Университета.

В июне его и Яшку выписали из госпиталя. Тихон вернулся на базу. Дождался Победы. Очень хотел съездить в Берлин, на Рейхстаг посмотреть. Может быть, и роспись свою там оставить, но не получилось. Стало известно, что их базу расформировывают, и надо было готовить свои Студебеккеры, Форды, Шевроле, Доджи и Виллисы, полученные по ленд-лизу, к возврату американцам. Работы было много. Суток не хватало. Машины надо было привести в полный порядок. Даже запаски и инструменты должны были быть на месте. Ох, и костерили ребята этих американцев! Мало этого, машины надо было перегнать на сборные пункты, где американцы, после проверки их состояния и комплектации, выдавали документ о приеме. Между собой ребята говорили, что вот, мол, какие американцы. Это представить себе трудно, сколько машин они для себя получат... И лишь много позже Тихон узнал, что не машины американцам были нужны, а металл и все остальное, вплоть до шин.

В октябре, наконец, базу расформировали, а личный состав демобилизовали. Перед этим вдруг пришло письмо от Яшки. Писал, что уезжает далеко. Куда, из-за цензуры написать не мог. Но Тихон к тому времени точно знал, что на войну с Японией. Разведчики, видать, были нужны. Так они и расстались, чтобы встретиться спустя три года.

К демобилизации Тихон готовился. Как офицер, он имел право вывезти из Германии вещей на определенную сумму. Вез, честно говоря, он побольше. В двух чемоданах были и подарки матери, костюм и штиблеты себе. Несколько шикарных отрезов, а главное - десяток патефонных пластинок с джазом, который ему был знаком еще с университетского периода и который слушали только на квартире парня из их группы. В общежитии слушать джаз было чревато разбором на комсомольском собрании. Ну, и всякая мелочь. Самое дорогое было при себе. Несколько золотых колец для матери и золотой браслет для себя. Чемоданам он это не доверил. И правильно сделал. Хотя ехал он в офицерском вагоне, один чемодан, уже за Казанью, исчез. Тихон немного погрустил, но потом успокоился.

Возвращение домой оставило двоякое впечатление. Германию ему жалко не было. Видно было, что немцам здорово досталось. Большие города, мимо которых проходил эшелон, были сильно разрушены. А вот маленькие городки и села чаще всего оставались незатронутыми. Дальше их эшелон пошел через Чехословакию, встретившую его красивыми городами, буйной зеленью и еще не до конца убранными полями. Поскольку фронт, где он служил, шел в Германию через Польшу, то всей этой красоты Тихон не видел. Бои в Польше были ожесточенными, и разрушена она была основательно.

Но стоило эшелону пересечь границу Союза, как картина стала не просто другой, а ужасной. Даже он, проехавший на машине тысячи километров, был поражен. И лишь на востоке, за Москвой, картина начал меняться. Стала видна привычная Россия. Серая, невзрачная. Маленькие городки с обшарпанными вокзалами и непременными водонапорными башнями. С бескрайними полями и видневшимися меж них деревнями. Ему, уже привыкшему к асфальту Европы, становилось как-то не по себе, когда параллельно с железной дорогой тянулись такие же километры залитых грязью грунтовых дорог, по каким он ездил на фронте. Пришла даже как-то мысль:

- Ведь на фронтах и получше дороги бывали. Саперы следили. А тут, видать, некому и нечем. Вспомнилось Яшкино:

- Золота в нашей тайге на все хватит.

Как "немного геолог", он понимал, что Яшка не преувеличивал.

- Вот, теперь это золото соберут. Накупят у американцев машин, дорог настроят... Будут по тем дорогам машины бегать, товары и продукты развозить.

За Уралом, ближе к Енисею, стал узнавать знакомые места. Вспомнилось, как еще мальчишкой он ездил с отцом к его родне в Новосибирск. Отец работал главным инженером Касинской станции и имел право на бесплатный проезд. Жаль только, что после этой поездки, прожив всего несколько месяцев, попал под поезд. Как это случилось, так и не выяснили. С той поры они с матерью жили вдвоем какое-то время еще в отцовской служебной квартире. Потом взамен им дали две комнаты в деревянном доме. Правда, в центре города, с паровым отоплением и теплым туалетом. По тем временам это было роскошью. Там он закончил школу и оттуда уехал в Университет. И не был в тех местах целую вечность.

Поезд подходил к Касинску ранним утром. Тихон, еще задолго до станции, уже стоял в тамбуре. Была уже вторая половина октября. Город открывался перед ним чередой маленьких домиков, с бесчисленными столбами печного дыма, образовавшими над ним легкую пелену, как бы удерживающую на себе серое утреннее небо. Тем не менее, можно было без труда разглядеть красные кирпичные здания военного городка, трубу городской электростанции и контуры железнодорожного моста через реку. И чем ближе к городу, тем больше ему виделось знакомых мест. Сентиментальным Тихон себя не считал. Но маленький и невзрачный Касинский вокзал произвел на него оглушающее впечатление. Даже в глазах что-то защипало, когда спустился на перрон. Вспомнил, как его, маленького мальчика, приводил сюда отец...

Небольшая площадь перед вокзалом была по-утреннему пуста. Тихон вышел на улицу Ленина. Прошел мимо городского сквера, мимо церкви и оказался возле своего дома. Постучал в дверь. Раз, другой. Понял, что мама на работе. На стук вышла соседка из второй половины дома, баба Александра, или как он ее звал, баба Леша. Увидев перед собой Тихона, охнула, всплеснула руками и запричитала:

- Тиишенька, неужто вернулся? Вот радость, вот радость... Да вот мать твоя на работе. Все ждала тебя со дня на день. Заходи, милый, хоть умойся, а там и к матери на фабрику сбегаешь. Счастье-то ей какое! Сынок вернулся! И наши-то на работе. Вот бы обрадовались!

Тихон зашел в эту почти что родную квартиру. Умылся. Выпил воды, выскочил из дома и через весь город побежал к маме. Ворвался в швейный цех. Она сидела за машинкой. Ему показалось, что он закричал, но мама потом говорила, что она отреагировала не на крик, а на какой-то сдавленный всхлип. Подняла голову, ни слова не произнеся, схватилась за сердце и начала падать с табуретки. К ней кинулись женщины, подняли, дали воды... Мама пришла в себя, обняла Тихона и долго и счастливо плакала, а вместе с ней плакал весь цех. Домой она шла с ним под ручку. И Тихону казалось, что все, кто шел им навстречу, прекрасно понимали - сын вернулся!

Несколько дней просидел, не выходя из дома. Никуда идти не хотелось. Заходили знакомые. Оказывается, слух о его возвращении уже широко гулял по городу. Рассказывал о себе. Расспрашивал о своих сверстниках. Кто жив, кто погиб? Оказалось, что из 11 парней его класса в живых осталось только трое. Первый свой выход из дома совершил в свою школу. Надел шерстяную гимнастерку с медалью "За отвагу", галифе. Но прежде чем пойти в школу, зашел в парикмахерскую, постричься. И очень обрадовался, когда вдруг увидел там ту самую старенькую парикмахершу, тетю Женю, что стригла его столько, сколько он себя помнил, и с чьим сыном он дружил с первого класса. То, что друг его погиб в 43-м, он знал из маминого письма. Удивительно, но она его узнала с первого взгляда. Хотя последний раз он стригся у нее летом сорокового, во время первых своих студенческих каникул, т.е. почти шесть лет назад.

Тетя Женя как раз стригла единственного клиента. Увидев входящего Тишу, прижала к груди машинку, застыла и только и смогла шепотом произнести:

- Тишенька...

На мгновенье он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, смутился и робко произнес:

- Здравствуйте, тетя Женя... Вот и я.

Она подошла к нему, обняла, поцеловала:

- Я знала, что ты должен приехать. Маму твою встретила, она и сказала. И сжав губы в знакомую тонкую полоску, тихо произнесла:

- А вот Марик наш там и остался...

Но быстро взяла себя в руки:

- Ты, Тишенька, подожди. Я быстро.

Минут через десять Тихон, подстриженный и благоухающий одеколоном "Шипр", уже стоял на крыльце парикмахерской. Теперь в школу. По прежним ощущениям, была она довольно далеко. Надо было пройти мимо заброшенной церкви. Мимо хлебозавода, распространявшего вокруг себя такой вкусный аромат, что слюни сами текли. Потом пересечь городскую площадь имени революционера Коровина, с памятником Красным партизанам. Мимо красивого здания универмага и гастронома. А там уже и школа. Как и все немногое, что было в их старинном и маленьком городе из кирпича, была она до революции гимназией и очень красивой.

Когда он вошел школу, была перемена. Поднялся на второй этаж, прошел мимо бывшего своего десятого "Б" и открыл дверь учительской. Она, как всегда, полная разговоров, сначала замерла, как замерли в свое время чиновники в Гоголевском "Ревизоре", а потом взорвалась. Тихон и не заметил, как оказался в руках бывших своих учительниц. К ним, бедным, все годы войны горе приходило много раз. И не только с плачем матерей их погибших учеников, но и с собственными потерями. Поэтому каждого, кто вернулся живым, они встречали, как своего собственного ребенка. Иначе и быть не могло!

Но в учительской были и две Тишиных одноклассницы - Таня Цветова и Нина Юренкова. Они к тому времени уже закончили местное педучилище и вернулись в свою родную школу, чтобы учить малышей. Восторгам и разговорам никогда бы не закончиться. Но школа есть школа. Учреждение строгое, живущее по расписанию. И Тихон, пообещав не забывать своих учителей, попрощался и пошел к выходу. Спускаясь на первый этаж, он вспомнил, как они преодолевали эту лестницу, в восемнадцать гранитных ступеней, одним прыжком. И подумал:

- Не то же ли мне предстоит теперь в новой, гражданской жизни?

Еще несколько дней он потратил на поиски своих бывших знакомых. Не школьных. Но и здесь его постигло разочарование. Из всех ребят его бывшей футбольной команды "Спартак" вернулось только трое. Да и то один без обеих ног.

Вообще, атмосфера в городе, несмотря на эйфорию от Победы, была тягостной. Столько калек и инвалидов он не видел даже в госпитале. На улице непременно попадались безногие инвалиды. Передвигались они чаще всего на маленьких деревянных платформочках, отталкиваясь от земли чем-то похожим на малюсенькие лыжные палки. Кого-то возили жены, дети. Вся эта публика стекалась на колхозный рынок. Играла в карты, в наперсток, пила, а потом жестоко дралась.

Иногда, идя по улицам, он узнавал знакомые лица. Но редко. В городе еще жило очень много эвакуированных, и это чувствовалось. Из оставшихся в живых одноклассников удалось увидеться лишь с одним. Одного еще не демобилизовали. Другой лежал в госпитале. Третий уже успел уехать в Томск, восстанавливаться в институте.

Потом нужда заставила сходить в военкомат и в Горком партии, встать на учет. И там вдруг увидел бывшего своего преподавателя физики Альберта Евсеевича, или как они его звали за глаза, Евсеича. Тот его сразу узнал:

- Боже мой, кого я вижу! Тиша Носов! Дай я тебя обниму. Хоть одной рукой, но обниму. Как дела? Где воевал?

Поговорили. Евсеич рассказал, что правую руку и три пальца на левой потерял в 43-м. Под Курском. Вернулся в Касинск. О работе в школе пришлось забыть. Тогда ему предложили работу в Горкоме.

- Как здорово, Тиша, что ты коммунист! В горкоме как раз место есть. Иди к нам в гараж. Замом начальника.

Тихон промолчал. Предложил бы Евсеич должность начальника, подумал бы. Но не о такой работе после войны он мечтал. Автомобилистом он стал по воле случая, поскольку был направлен на Урал, в автомобильное училище. Выпустили их досрочно. Зимой 42 -го. Сержантами. Ему сильно повезло. Попал в транспортную роту при штабе фронта. Через несколько месяцев уже командовал взводом. А потом случайно оказался за рулем машины начальника тыла фронта. Генерал-майора. Чем-то ему приглянулся. С должностью комвзвода пришлось расстаться. Но не зря. Стал его личным шофером. Где только с ним не побывал! Фронт громадный. Тылы фронта - тысячи километров. Забот у начальника тыла, как у наркома. Подчиненных не меньше. И не только в тылу, но и на передовой. В какие только переделки с ним не попадал! Но везло.

Генерал быстро понял, что шофер его - парень не только образованный, но еще и смышленый. Таких он ценил. Ценил не только как своего шофера. Он прекрасно знал, сколько глаз за каждым его шагом следит. Сколько желающих узнать самые сокровенные его мысли, чтобы сделать на них карьеру. Поэтому и было у него всего три человека, которым он доверял: шофер Тихон, ординарец из-под Москвы Алексей и порученец майор Ветлугин. Что-что, а язык на привязи они держать умели. А генерал на их верность отвечал своей заботой. Весной 43-го Тихон стал младшим лейтенантом, через год - лейтенантом. За освобождение Белоруссии, как почти все штабные, получил свою первую награду - медаль "За отвагу". Друзья подшучивали:

- Это ж какую отвагу ты проявил?

Однако прекрасно понимали, что возить начальника тыла фронта вовсе не подарок, а тяжелая и ответственная работа. Да и у всех у них, шоферов командования фронта, служба была ой какой нелегкой. Пусть они не сидели в окопах и в атаки не ходили, но гибло их немало.

Все было хорошо в его армейской жизни. Но к тому времени генерал стал часто прихварывать. Сначала Тихон, как все молодые, воспринимал болезнь генерала несерьезно. Пока не дошло, что болеет тот нешуточно. Тихон начал понимать, что если с генералом что-либо случится, то для него это может обернуться не самым лучшим образом. Надежды на то, что удастся остаться при штабе, почти не было. Перспектива попасть куда-нибудь в армейский автобат, снаряды перевозить, не грела. Говорить об этом с генералом боялся. Пока в одной из поездок, когда они ненадолго остались в машине одни, генерал вдруг заговорил сам:

- Знаешь, лейтенант. Часто я болеть стал. Врачи говорят, что в Москву надо бы. В больницу. Да и жена сильно беспокоится. Короче говоря, сдам дела заму - и лечиться... Вот что с тобой делать, не знаю. Без меня ты никому не нужен.

- Что Вы, товарищ генерал! Разве так можно. Все у Вас будет хорошо!

- Эх, Тихон! Молод ты еще. Жизни не знаешь. Поэтому я решил так. Переведу я тебя, пока не поздно, в Военторг. Командиром автороты. Хватит тебе за баранкой сидеть. Парень ты образованный. Дам я тебе рекомендацию в партию. Ты после войны обязательно учебу продолжи. Тебе расти надо. Вот отвезешь меня на аэродром - и к новому месту службы. Тебя там хорошо встретят.

Через неделю Тихон проводил генерала и отбыл по назначению. На должность командира роты. Вскоре его приняли в кандидаты. Рекомендация генерала была не пустым звуком. Но к машинам его душа так и не прикипела.

Потому и не согласился на предложение идти работать в гараж.

Евсеич подумал:

- Знаешь что, Тиша. Есть у меня еще одно место. Но в торговле. Пойдешь замом директора Горторга? Прежний зам в край на повышение пошел. Вот и ищем туда крепко зама. Хозяйство большое. Хлопотное. Коммунистов, кроме директора, нет. Но ты, как никак, в Военторге служил. В торговле, хоть немного, но понимаешь. Согласен?

Тихон вспомнил, что дед по матери был до революции приказчиком у самого богатого купца города по фамилии Гоголев. Жили они тогда, по рассказам матери, не бедно. Против торговли он ничего не имел. Почему не попробовать?

Тихон кивнул:

- Согласен.

- Ну, раз так, то завтра я тебя секретарю Горкома представлю. Ему решать. Заместитель директора Горторга - должность ответственная. Номенклатурная.

Назавтра его принял секретарь Горкома. Перед ним лежала анкета Тихона, а рядом сидел Евсеич.

- Значит, ты его рекомендуешь.

-Рекомендую, Василий Павлович. Он парень толковый. В школе был одним из лучших. В университете учился. Справится.

- Посмотрим. Поможем. Да там и директор мужик тертый. Правда, на пенсию скоро. И хорошо. Опыт и молодость. Согласен. Завтра как раз бюро. Вот и утвердим.

Так Тихон, неожиданно и стремительно, стал замом директора Горторга. Мама лишь охнула, когда услышала. Она-то знала не понаслышке, что такое работа в торговле. Да еще начальником. Опасно...

- Ой, Тиша! Зачем тебе это? Обманут, подведут тебя, как пить дать, обманут. Молодой ты. Не боишься? Да и отдохнул бы еще немного...

- Чего, мама, бояться? Работа как работа. Я ведь в снабжении и торговле за службу многое узнал. Может, через годик и в Университете восстановлюсь. Но о том, что в геологи он не хочет, промолчал. Там посмотрим.

Так началась послевоенная жизнь Тихона. Директор Горторга Лев Эммануилович Будянский оказался высоким и тучным, на вид лет шестидесяти, и с трубкой под седыми усами. Тихон еще успел подумать:

- Как на Сталина похож!

Тихон был прав. Эта похожесть доставляла Будянскому немало неприятных минут. Жена уже давно отстала. Зато те, кто видел его впервые, не высказывались, как это сделал Тихон, а удивлялись вслух. Однажды знакомый капитан из НКВД, курировавший Горторг, даже предложил ему отказаться от трубки:

- Слышь, Лев Эммануилович. Перестань людей пугать. Звать тебя, как врага народа Троцкого. Похож на вождя нашего, Иосифа Виссарионыча. Мало тебе. Так еще и трубку куришь! Выбрось ты ее. Спокойнее будет!

Лев Эммануилович вздрагивал и отшучивался:

- Так что? На "Герцоговину Флор" переходить? Я, конечно, ее достану. Да дороговато будет. Даже с моей зарплатой. А на "Беломор" переходить как-то несолидно.

О назначении Тихона он уже знал:

- Здравствуй, здравствуй, лейтенант! Рад тебя видеть. Вот и помощь мне, старику, пришла. Поможешь?

Тихон ответил строго, по-армейски:

- Так точно! Готов приступить к исполнению обязанностей.

Поначалу обязанностями своими Тихон был несколько разочарован. В подчинение ему Эммануилыч отдал гараж с 15-ю автомобилями, ремонтно-строительный и общий отдел, а себе оставил бухгалтерию, плановый, кадры и самый главный в системе торга - распределительный. Тихон все понял, но, резонно рассудив, что с чего-то надо начинать, промолчал и начал знакомиться с кругом своих обязанностей. Прежде всего, с автохозяйством. Сказать, что оно было в плохом состоянии, было чересчур. Машины в парке были латанные: семь перелатанных полуторок, несколько ЗИС- 5, весь измятый легковой трофейный БМВ и один американский грузовик Шевроле, стоявший у забора. Ему Тихон обрадовался так, как будто встретил старого знакомого. Судя по документам, все эти машины были списаны из действующей армии. Проехавшись на каждой, кроме Шевроле, он понял, что ездят они не на бензине, а на честном слове. Надо было заменять его запчастями и нормальным уходом. Но прежде всего, нужно было заменить зав. гаражом. То, что тот пил, не просыхая, было еще не самым страшным. Тихон быстро понял, что в машинах завгар ровным счетом ничего не смыслит. В лучшем случае, ему можно доверить телегу, но не автомобиль. Шоферы же ему понравились. В основном это были старые, опытные водители, которых из-за возраста на фронт не призвали. Именно благодаря им автопарк Горторга еще мог передвигаться и хоть что-то перевозить. Тихон понял, что его в горкоме, зная положение дел с горторговским автопарком, немного провели. Все-таки для них он был автомобилистом. Так мало этого, к гаражу относились еще и конные повозки, являвшиеся основными перевозчиками хлеба из хлебозавода в магазины. Сначала чуть не психанул и не пошел в горком выяснять отношения. Но, взяв себя в руки, решил разобраться с двумя другими отделами.

Общий отдел только назывался отделом. Был в нем несколько человек, и отвечали они за немногочисленные городские столовые и буфеты, расположенных в горкоме и райисполкоме. Зато ремонтно-строительный отдел забот требовал явно больше. Но с ним было все ясно. Люди там были в основном опытные. Либо старики, либо женщины, проработавшие в нем всю войну. Тихон понял, что главным в работе с этим отделом будет обеспечение его материалами и инструментом.

Итак, стало понятным, что, прежде всего, с него спросят за автопарк. За него он и взялся в первую очередь. Съездил в краевой центр, где всякими правдами и неправдами сумел достать немного запасных частей для полуторок и краски. Но главным приобретением были шесть новеньких фар. До этого половина машин ездила с одной фарой. Шоферня, не видавшая такого богатства все военные годы, просто ошалела. Сложнее было с Шевроле и БМВ. Но и здесь нашелся выход. Он знал, что в стоявшей в городе дивизии есть американские машины. Надел свою армейскую форму и явился в штаб дивизии. Форма свое дело сделала. Армейцы поскрипели, почесались, но нашли на складе новенький генератор для американца и еще кое-что, по мелочи, для БМВ. Правда, запросили за это водкой и закуской. Но Тихон наивным не был. И к походу этому, правда, с помощью Эммануилыча, подготовился, как надо. Тариф на запчасти он знал наизусть. Поэтому уезжал из дивизии уже не от незнакомых, а от друзей.

Потихоньку дело налаживалось. Машины, с гордой надписью на борту - "Горторг", стали украшением Касинска. Не говоря о легковом БМВ. Глаз на него положил председатель Горисполкома:

- Слушай, Будянский, У тебя машина лучше моей "М-1" выглядит. Что, это твой Носов для тебя так старается? Забрал бы я твою красавицу, да мне по должности на немке ездить зазорно. Давай так. Загоним ее к тебе, и пусть твои умельцы в порядок ее приведут. А я пока на твоей поезжу. Договорились?

Тихон, хотя дел у него было достаточно, просьбу начальника принял к неукоснительному исполнению. Провозились с этим изделием Горьковского автозавода с месяц, но вышло на славу. Потом об этой же услуге попросил Первый секретарь Горкома. За ним с такими же просьбами потянулись и другие начальники, в чьем распоряжении были легковушки. Помимо такого рода просьб, были еще просьбы помочь с ремонтом. То какой-нибудь конторы, то частного дома. Было нелегко. Приходилось крутиться. Люди его были благодарны. Как-никак, а дополнительный заработок...

Благодарны были и те, кому он не отказывал в просьбах. Тихон становился человеком со связями. Это уже что-то значило. Опытный Эммануилыч все видел и все понимал:

- Ты, Тихон, - как-то сказал он, - молодец. Пока молодой, крутись. Ты вон уже и в Горком вхож, и в Исполком. Глядишь, - скоро и меня, старика, заменишь. Чем черт не шутит? Тебе бы еще образование закончить. Не думал?

Об этом Тихон думал все чаще и чаще. И решился. В мае взял три дня без содержания и поехал в Иркутск. Сначала в Университет, за документами. На факультет свой не заходил. Рвать, так рвать. В канцелярии написал заявление об отчислении. Забрал документы и поехал отдавать их в Финансово-экономический институт, на заочное отделение планово-экономического факультета. Встретили его с распростертыми объятиями. Мужчины на этом факультете были большой редкостью. А тут еще фронтовик. С законченным первым курсом университета. Освободили от вступительных экзаменов и зачислили на второй курс. В Касинск Тихон вернулся с чемоданом книг. Жизнь налаживалась.

Эммануилыч, когда он показал ему новенькую зачетку, аж обнял его:

- Теперь я за тебя спокоен. Только голову не теряй. Мой папа, светлая ему память, говорил мне:

- У тебя хорошая голова, Лева. Тебе учиться надо. Зря я его не послушал! Решил, что жизнь меня научит лучше всяких институтов. И должен тебя сказать, Тиша, что я ошибся. Папа был прав, когда говорил, что еврею надо учиться! Был бы сейчас Наркомом торговли РСФСР. Ну, не наркомом, так начальником Крайторга... И хотя тебя, Тиша, это не касается, учись. Слушай старого еврея.

Терять голову и не учиться в планы Тихона не входило. Но теперь в эти планы еще вошла идея обзаведения семьей. Да и мама настойчиво напоминала:

- Жениться бы тебе, сынок. Что ты все один, да один. Да за тебя любая пойдет. Ты ведь парень видный. И должность у тебя не маленькая. Кто из молодых такую занимает? Мне и на работе говорят:

- Что это твой не женится? Сколько девок молоденьких кругом. А парней не хватает. Повыбила их война.

Вроде бы жениться для него особой проблемы не составляло. Да и вниманием обделен не был. Но хотелось не просто жену, а такую, чтобы была и красивой, и образованной. Себя он у же видел с дипломом экономиста.

В феврале 47- го он поехал сдавать зимнюю сессию. Нельзя сказать, что ехал он неподготовленным. Готовился. Ведь книги были. Писал контрольные, курсовые. Отсылал их в институт. Все вроде получалось. Он ведь не только в школе был одним из лучших, но и в Университете. А тут вдруг почувствовал, что отвык слушать лекции, сидеть в библиотеке, говиться к семинарам. Перерыв в учебе из-за войны сказывался. Однако сессию он сдал без единой тройки. И был этому несказанно рад, поскольку видел, как мучилось большинство заочников.

Домой возвращался в отличном настроении. Кроме него, в купе поезда "Владивосток - Москва", ехали два молоденьких лейтенанта, выпускники Благовещенского пехотного училища. Один с красавицей женой, другой холостой. Лейтенанты смотрели на Тихона снизу вверх. Еще бы. Не так уж намного их старше, а всю войну прошел! Тихон рассказывал им истории из своей службы. Рассказывал о Прибалтике, Польше, Германии. Ребята, как он их снисходительно называл, слушали с открытыми ртами. Еще больше ему льстило, какими глазами на него смотрела Лера, жена одного из лейтенантов по имени Женька. Тихон это сразу заметил. Заметил и вздрогнул. Такое бывает, что достаточно одного взгляда, чтобы понять. Ты этому человеку не безразличен. Он - твоя судьба. А судьба, вправду, решительно вмешалась в его жизнь. Лера с мужем ехали на место службы в ... Касинск.

Вообще, Тихон, несмотря на свою фактурность, в общении с девушками был весьма робок. Робость эта не была изначально присуща ему, а имела свое начало в его безответной любви к своей однокласснице Нельке Шишуновой. Пронес он эту любовь аж до девятого класса. Но, так и не сообщив ей об этом, проиграл в негласном и тихом соперничестве главному ловеласу класса Юрке Свешникову. С той поры и поселился в его деятельной натуре некий страх перед девочками. С ним он и прожил все полтора курса на геологическом. Не избавился он от него и на войне, хотя были у него подружки. Но война не только усложнила, но и упростила отношения между парнями и девушками. Кому-то, конечно, везло. Находили свое счастье. Но не Тихону. Поэтому постоянные напоминания мамы о необходимости жениться воспринимались им с легкой болью. Все время хотелось ей, да и себе доказать, что он не такой. Что найдется в этом мире девушка, которая его полюбит.

Не случайно ни о чем и ни о ком, пока они ехали до Касинска, он думать не мог. И однажды, когда они уже были недалеко от Касинска, а лейтенанты вышли из купе покурить, он, преодолев мучительную боязнь и стеснение, протянул Лере бумажку со своим рабочим телефоном:

- Спрячь. Приедем, найди возможность позвонить. Не позвонишь, найду тебя сам. Позвонишь?

К его безмерному удивлению и радости, Лера бумажку взяла и совершенно спокойным тоном произнесла:

- Ты что обалдел? - сделала паузу, - Женька узнает - убьет! И вдруг, еле слышно, добавила, - позвоню.

Тихон, чтобы унять заколошматившееся сердце, взял полотенце, выскочил из купе и пошел в туалет умыться. И долго потом стоял в тамбуре, охлаждая о стекло не переставший пылать лоб. Когда вернулся в купе, Лера с Женькой уже собрали вещи. Тихон попрощался, взял чемодан и пошел к тамбуру. Проводница, стоявшая возле их купе, окликнула:

- Что же ты постельку-то не сдал!

Но вернуться в купе было просто невозможно:

- Не переживай. Лежит твоя постель на месте.

Идя по коридору, Тихон слышал, как проводница незлобливо костерила начальников, которым постель сдать трудно...

Из вагона Тихон вышел первым и, не оглядываясь, пошел домой. Следующие недели он ни жить, ни нормально работать не мог. Нервничал, гонял подчиненных. На бумаги не смотрел. В голове стучало одно: Лера, Лера, Лера... Даже мама это заметила:

- Что с тобой, Тиша? Как приехал, так на тебе лица нет. Что, на работе или в институте что-нибудь не так?

- Да с чего этот ты, мама, взяла? Все у меня хорошо. Я же тебе зачетку показывал. Забыла, что ли?

В воскресенья, чтобы успокоиться, вставал на лыжи и уезжал далеко за город. На окружающие его холмы. После лыж шел в баню. В городскую баню на Бородинской, в которую еще ходил с отцом. Отчаянно парился, потом в буфете пил пиво местного завода и шел домой. А дома читал не учебники, а "Записки путешественника" знаменитого русского исследователя жизни индонезийских папуасов Миклухо-Маклая или крутил на патефоне джаз. Мама жалела его:

- Что ж ты дома-то сидишь? Тебе что, сто лет? На танцы бы сходил. В театр. Или в "Кайтым" бы сходил. Женщины на работе говорят, что там фильмы трофейные крутят. Хочешь, я с тобой схожу?

Тихон отшучивался и ждал утра. На работе был телефон, и он ждал звонка Леры. А она все не звонила. Он даже немного успокоился, когда однажды в конце рабочего дня ему позвонили. В трубке прозвучал молодой женский голос:

- Я могу услышать товарища Носова?

Потом он не раз оправдывался, что не узнал ее. Телефон ведь и так искажает голос, а тут еще он ее по телефону не слышал.

- Носов слушает, привычно и сухо ответил Тихон.

- Тихон, это я, Лера. Помнишь?

- Лера, где ты? - срывающимся голосом выдохнул Тихон. Почему так долго не звонила? Ты же обещала. Я даже подумал, что все. Где ты? Скажи только. Я через десять минут приеду.

- Тихон, - я сейчас на смене, в горбольнице. Долго говорить не могу. Если можешь, подъезжай к половине шестого. Жду.

Разумеется, Тихон мог взять любую машину. Но в гараже в это время была только БМВ директора. Кинулся к нему.

- Лев Эммануилыч. Выручайте. Мне позарез нужна машина. Вы никуда сейчас не едете?

- Надолго?

- Не знаю. Только на месте она будет рано утром. Проблем не будет.

- Ты смотри, чтобы проблем не было у тебя! Ладно, бери. Шофера домой отправь. Я еще посижу, а домой меня кто-нибудь отвезет.

Тихон вылетел от Эммануилыча. Нашел шофера, взял ключи и понесся к горбольнице. Сердце стучало громче, чем немецкий мотор.

- Лера, Лера, Лерочка... Значит ты в Касинске. В больнице работаешь. Почему же тогда раньше не позвонила.

Леры еще не было. Тихон открыл дверцу. Закурил. И вдруг увидел, как из ворот, прямо к машине, идет Лера. В том самом пальто и шапочке и с тем же чемоданом, что он видел в вагоне. Потом Тихон так и не мог вспомнить, как он вылетел из машины. Как целовал ее, что говорил ей в первые мгновенья. В себя он пришел только после того, как Лера села в машину и тихо заплакала. Как ее успокоить, Тихон не знал.

- Лерочка, милая! Не плачь! Ведь все хорошо! Мы, наконец, увиделись. Мы теперь никогда не расстанемся... Не плачь...

Он целовал ее соленые от слез щеки, пахнувшие чем-то больничным, ладони и готов был заплакать сам.

Лера глотнула слезы:

- Это у тебя все хорошо, а у меня...

- Лерочка, милая моя Лерочка, ну не плачь. Я этого не вынесу... Куда ты хочешь? Машина у меня до утра.

Она обняла его. Спрятала лицо на его груди и сдавленно ответила:

- Никуда я не хочу. Некуда мне возвращаться. От Женьки я ушла. К тебе. То, что так будет, я поняла еще в вагоне. Если я тебе нужна, тебе решать, что делать дальше.

Они еще долго сидели в машине. Стемнело. От разом обрушившегося снега на крыше машины образовалась целая горка. А они все никуда не уезжали. Целовались и говорили. Но больше целовались. Пока Лера вдруг не пожаловалась, что у нее замерзли ноги. И только тогда Тихон увидел, что на ногах у нее всего лишь белые фетровые ботики. В нем, наконец, проснулся начальник:

- Решено. Едем ко мне домой. Мама уже с работы пришла. Накормит и напоит.

- Тиша, да ведь это неудобно... Что мама скажет?

- Не бойся. Мама, хотя тебя не знает, но давно ждет. А соседи у нас хорошие. Увидишь.

Домой Тихон ехал не торопясь. Еще бы! В машине он вез такое сокровище, что цены ему не было! Свет фар изо всех сил пытался пробиться сквозь густой снегопад. Будто хотел, чтобы пассажиры машины увидели в их свете свое будущее.

Первой мама увидела Леру. Бросив взгляд на нее, на улыбающегося за ее спиной сына, все поняла:

- А я вас ждала. Вот и хорошо, что приехали. Самое время ужинать.

Лера вошла и вдруг, абсолютно безо всяких усилий над собой, сказала:

- Здравствуйте, мама. Я Лера. Я Вашего сына люблю. И он меня.

- Знаю, знаю. Давай пальто. Давно вижу, что с ним что-то такое творится. Как из Иркутска вернулся, на себя стал не похож. Я и поняла. Не иначе как влюбился. Слава богу!

А Тихон, глядя на мать и Леру, стоял, слушал их разговор и не верил глазам. Еще несколько часов назад эта девушка, жившая только в его сознании и памяти, вдруг материализовалась в его доме и разговаривает с его мамой. Это было счастьем.

Долго сидели за столом. Потом мама, сказав, что скоро уже и на работу и постелив Лере на Тишиной кровати, ему в кухне, на раскладушке, ушла спать. Они же проговорили всю ночь. Вернее, больше говорила Лера. И чем больше она рассказывала, тем большим сочувствием к ней проникался Тихон.

Родилась Лера в Хабаровске. В тридцать девятом году ее папа, майор - артиллерист, погиб в результате несчастного случая на учениях. Через два года мать вышла замуж за его сослуживца. С отчимом отношения не сложились. Закончив десятый, Лера поступила в медицинское училище. Шел второй год войны. Отчим погиб под Москвой. Мама этого не перенесла. Лера осталась одна. Родственников в Хабаровске не было. Бабушка по отцу жила в Ленинграде. Брат мамы воевал. В квартиру их, принадлежавшую военным, вселили семью какого-то комиссара. Лере оставили комнату в шесть квадратных метров. Денег на жизнь не было. Того, что она получала по карточке учащегося, хватало лишь на то, чтобы носить ноги. Выручало то, что студенткам медучилища можно было подрабатывать в эвакогоспитале. Хотя платили за это гроши, они там были сытыми. По распределению ее отправили в Благовещенск. Там она и познакомилась с Женей, тогда еще с курсантом. Сначала он ее даже заинтересовал. Они встречались во время его увольнительных, и он все чаще стал предлагать выйти за него замуж. Всерьез она его предложения не воспринимала. Вплоть до окончания им училища. А тут уступила. Но при этом настояла на следующем. Да, она поедет с ним. Но регистрироваться они не будут. Поживут. И если все будет хорошо, зарегистрируются. Может, так оно и было бы, не встреть они в поезде Тихона. Вроде ничего такого. Ну посмотрели они друг на друга... Но, видимо, он догадался об их разговоре. И с момента, когда они вышли в Касинске, дня не проходило, чтобы он не напоминал ей об этом.

Она терпела. Честно старалась выбросить из головы ту мимолетную встречу. Устроилась на работу хирургической сестрой. Но лицо Тихона все время стояло перед ней. И наступил момент, когда она не выдержала. Собрала чемодан и утром сказала Женьке, что после работы к нему не вернется. Женька плакал, обещал никогда больше не вспоминать о Тихоне. Потом убежал из дома, ночь где-то пропадал, а рано утром явился вдрызг пьяным, выставил чемодан за дверь и пригрозил, что он ее найдет и убьет. А дальше был ее звонок Тихону. Тот самый звонок, который она обещала и которого она так боялась.

Спали немного и порознь. Утром он отвез ее в больницу и поехал к себе.

Зашел к Эммануилычу сказать спасибо. Тот хитро посмотрел, раскурил трубку:

- Чего это ты возле больницы делал? Мне уже домой звонили. Спрашивают, ты что, не дай бог, заболел? А я понять ничего не могу. С чего взяли, спрашиваю. Машина твоя вчера несколько часов возле больницы стояла, отвечают. Так это, оказывается, ты там был.

- Был, Лев Эммануилыч. Девушку свою ждал.

- Девушку или невесту?

- Невесту.

- У него невеста есть, а он молчит. Когда свадьба? Жить есть где?

- Есть, Лев Эммануилыч. У нас мамой две комнаты.

- Эээ, так дело не пойдет. Знаешь, на Ленина немцы коттеджи строят. Так мне Исполком там квартиру выделяет. Скоро въеду. Хватит, говорят, тебе, старику, зимой в туалет во двор бегать. Так я поговорю, может быть, тебе мою отдадут.

- Неудобно как-то, я ведь в торге без году неделя.

- Что тут неудобного? Ты фронтовик. Мой зам. Фигура в городе заметная. Свадьба когда, спрашиваю?

- Еще не решили. Решим, скажу.

- Решай быстрее. Я пока в Исполкоме поговорю.

Свадьбу сыграли в конце апреля. В мае стало известно, что квартиру Эммануилыча Исполком отдал Тихону. Мама переживала, что опять, как в войну, будет жить одна. Но ребята ее успокаивали тем, что жить они будут близко, и скучать ей не придется. Не скучали и они.

Тихон, несмотря на новые заботы, находил время и силы готовиться к летней сессии и сдал ее, к великой радости Леры, на "отлично". Перешел на третий курс. Способный от природы, он быстро обретал прежние навыки учебы. Лера его очень поддерживала и помогала. Вначале вечерами они бегали в городской парк, где на танцплощадке играл военный оркестр. Но как только Тихон понял, что с такой красавицей, как Лера, это опасно, танцы пришлось оставить. Зато под боком были кино и драмтеатр. Театр был одним из старейших в Сибири, и несмотря на свою провинциальность, славился добротными спектаклями. Впрочем, это было не случайно. В те годы в Касинске было много ссыльной интелигенции, в том числе бывшие режиссеры и актеры центральных театров. Лере и Тихону очень нравились спектакли "Вишневый сад", "На дне", "Любовь Яровая". Особый восторг вызывал "Бронепоезд 14-69". Актеры, игравшие в нем японцев, даже надевали на зубы специальные накладки, делавшие их абсолютно неотличимыми от пленных японцев, мостивших в Касинске дороги, асфальтировавших тротуары, копавших траншеи для водопровода и канализации.

В октябре Тихон съездил в Широкореченск и вернулся оттуда в новеньком "Москвиче - 400". По тем временам он совсем неплохо зарабатывал. Конечно, и мама помогла. Не зря он ей слал посылки из армии. Оказывается, все деньги, вырученные от продажи вещей из этих посылок, она не тратила, а складывала на будущее.

Это был один из первых "Москвичей" в городе. Лера ликовала. А Тихон вдруг почувствовал, что эта маленькая машинка, в подметки не годившаяся директорскому БМВ, ему дорога. Возможности были. Постепенно машина стала объектом зависти в городе. Пока однажды его не позвал к себе в кабинет Эммануилыч. Разговор был коротким и жестким:

- Помнишь, я тебя предупреждал. Не дай голове закружиться. Так ты мое предупреждение проморгал. Кружится она у тебя. У тебя что, других забот нет, как своей цацкой народ баламутить? Пацаны и те уже знают, кто в этой блестящей карете ездит. Зам. из Горторга! Вот как люди живут! Тебе это надо? Мне точно нет! Словом, пока тебя в Горком не вызвали и не вставили за нескромность, да и мне заодно, обдери весь этот сраный никель.

- Понял, Лев Эммануилыч. Обдеру. Хотя Лере очень нравится. Но обдеру.

Лера расстроилась. Как здорово было проехаться по городу в "Москвиче", сверкающим блеском никелевых накладок и колпаков на колесах. Тихон ее успокоил:

- Вот родишь дочку, такую же красивую как ты, "Победу" купим.

К тому времени Лера уже была на третьем месяце беременности, и Тихон не знал, что бы такое еще сделать, чтобы ее порадовать. А у нее, полжизни прожившей очень скромно, любой подарок мужа вызывал искренний восторг.

Родить она должна была в мае 1948. Перед этим Тихон был в Широкореченске и там, в ювелирном магазине, купил ей подарок. Вскоре у них родилась Светочка. Когда он привез их домой, на трюмо, в коробочке из синего бархата, сверкали два шикарных золотых кольца. От него и от бабушки. Одно маме, другое внучке.

Тем временем Тихон успешно перешел на последний, четвертый курс института. Бабушке исполнилось пятьдесят пять, и она полностью освободила Леру от забот о дочке. Лера научилась водить машину, получила права и стала первой женщиной в Касинске, разъезжавшей на собственном автомобиле. Тихон же, получивший втык от Эммануилыча, к "Москвичу" как-то поостыл. Честно говоря, он стал мечтать о "Победе". Но времени на осуществление этой мечты не было. Стремительно подошла последняя сессия, за ней и диплом.

Тему диплома "Планирование и экономика городского хозяйства" ему подсказал зав. кафедрой. Делать его решили на примере Касинска. Этим убивались оба зайца. Во-первых, делать диплом можно было, почти не отрываясь от работы и от всех необходимых материалов. А главное - от семьи.

В горисполкоме, куда он пришел, сообщение, что будет делать диплом по Касинску, восприняли с энтузиазмом. Там и раньше знали, что он учится на плановика-экономиста. Поэтому никаких затруднений со сбором статистических материалов не было. Помогали не только со сбором статистики, но и в выполнении необходимых расчетов. За время дипломирования всего два раза съездил в институт, к руководителю диплома. На защиту поехали с Лерой, взявшей три дня без содержания. Защитился он на "отлично".

Потом был банкет в ресторане. Народу было немного. Всего девять человек из двадцати пяти сумели дойти до диплома. Из иногородних он был один. Пили за преподавателей, за самих себя, за свое будущее. Тихон, как единственный мужчина, тамадил. Спустя пару часов, решил выйти, подышать свежим воздухом. Только вышел, как за спиной вдруг низкий мужской голос произнес:

- Тихон...

Он еще только оборачивался, как уже вспомнил, чей это голос. Перед ним стоял Яшка. Тот самый Яшка, с которым в госпитале вместе мечтали о послевоенной жизни и с которым расстались без всякой надежды на встречу. Они обнялись.

- Яшка! Откуда ты? Как ты меня нашел? Ведь я здесь не живу. Я в Касинске...

- Да и я здесь не живу. Я по делам. Я тебя еще раньше углядел. Смотрю, мужик какой-то бабам мозги пудрит. Тосты подымает. Потом присмотрелся и себе не поверил. Неужто Тихон! Ну, а как ты сюда пошел, гляжу, точно он. Ну и дела, твою мать! Это сколько лет минуло?

- Целых пять!

- Ты что здесь делаешь?

- Только что институт закончил. Вот дипломы обмываем. Пойдем, я тебя с женой познакомлю. Она здесь со мной.

- Ну, ты молодец. А я, вот видишь, живой остался. Две войны прошел, а живой!

- Я и не слышал, как ты подошел.

- Ты что, забыл? С разведчиком дело имеешь! Давай, знакомь с женой.

К столам, где сидели сокурсницы и Лера, они подошли обнявшись.

- Знакомьтесь, мой фронтовой друг Яков, - представил его Тихон,- не виделись целых пять лет! Он, между прочим, не только против немцев, но и против японцев воевал. Разведчик. Не мне, шоферюге, чета? А это моя жена Лера.

Досидели до закрытия ресторана. Пока сидели, было не до разговора. Но до поезда в Касинск оставалось всего семь часов. Яшка же не торопился. Поэтому дошли до гостиницы. Лера легла спасть, а они спустились в вестибюль и всю ночь проговорили. Как когда-то в госпитале, основным рассказчиком был Яшка. Ему было о чем рассказывать.

После госпиталя он вернулся в свою часть. Едва вернулся, как поступил приказ грузиться в эшелон. И начался долгий путь через всю Европу и СССР. Они уже знали, что едут воевать с Японией. Довезли их до станции Даурия, что рядом с границей. До начала августа простояли в поле. А через несколько дней после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки их дивизия, входившая в состав Забайкальского фронта, пошла в наступление. Собственно боевых действий было не так много. Да и японцы по боевому опыту не шли ни в какое сравнение с немцами. Труднее всего было преодоление Большого Хинганского хребта. Разведывательный взвод, которым он к тому времени командовал, шел первым, с саперами. Никакого альпинистского опыта у них не было. Но дорогу через хребет для танков и машин они нашли. За это Яшку наградили орденом Красной Звезды. Однако о капитуляции Японии он узнал в госпитале, в Чите. Попал туда он из-за жесточайшей простуды во время переход через Хинган. Там он дождался демобилизации и вернулся к себе на родину. Делать в колхозе было нечего. Хотел было поехать в Широкореченск, но никакой профессии у него не было. Решил вернуться в старатели. Работал на прииске, в артели. В 47-м женился, появился ребенок. Не стал устраивать заработок. Тогда и решил создать свою артель.

Подбирал мужиков поштучно. Даже нашел двоих из своих разведчиков. Получил лицензию. Дело пошло. Заработки оставались в артели, мужики были довольны. Тихон все это выслушал и спросил:

- Ну и молодец, ты, Яшка. Большое дело затеял. Эх, пошел бы я к тебе, да поздно. Другие дела у меня.

- А я тебя к себе и не зову. Просто появилась у меня одна мысль. Жаль, времени у нас нет. Надо нам еще встретиться, поговорить. Вот приеду в Касинск и поговорим. Лады?

На том и расстались. Пока ехали домой, пересказал Лере Яшкину историю. И очень удивился, что больше всего ее заинтриговало то, что тот возглавляет старательскую артель:

- Видать, интересно золото добывать. Это ж сколько они денег имеют?! Будь я мужиком, точно бы попробовала...

- Ты особо не восхищайся, - пытался успокоить ее Тихон, - Все лето в тайге прожить. С комарами, с гнусом. Быстро остынешь! Часть вторая


По приезде из Иркутска события стали разворачиваться стремительно. Спустя месяц Эммануилыча и Тихона неожиданно вызвали к первому секретарю Горкома. С чего бы? - думали они. Все вроде в норме. Секретарь принял их приветливо. Расспрашивал о делах, планах. И вдруг спросил Эммануилыча, доволен ли он своим замом. Тот начал петь дифирамбы Тихону. А потом, вспомнив о необходимости партийной критики, укорил его в некоторой поспешности в принятии решений и недостаточности настойчивости в их выполнении.

Секретарь слушал его, постукивал карандашиком, и было заметно, что он вынашивает какую-то мысль.

- Так вот, товарищи. У Горкома есть предложение перевести товарища Носова на советскую работу. В Исполком. С тобой, Лев Эммануилыч, он работает почти пять лет. Работает, как мы видим и как ты только что доложил, хорошо. Мало того, окончил институт. И теперь обладает не только опытом, но и знаниями. Такие люди, как говорит товарищ Сталин, нам нужны. Поэтому мы считаем возможным назначить его заместителем председателя Горисполкома. Он молодой. Пусть растет.

Тихон слушал и ушам своим не верил. А сталинский нос и усы Эммануилыча, обычно придававшие его физиономии выражение спокойствия и уверенности, вдруг обвисли:

- Василий Павлович! Вы меня на корню режете. Я на него надежды возлагал. Думал, буду уходить на пенсию, так его порекомендую вместо себя.

- Ты и так его многому научил. Пусть отрабатывает. Как, товарищ Носов, предложение принимаете?

Тихон уже понял, что от таких предложений не отказываются:

- Принимаю, Василий Павлович. Но уж очень оно неожиданное, и должность ответственная. Я ведь только-только в своих делах разобрался, а тут целый город.

- У тебя диплом о чем? Заглянул в лежащую перед ним бумажку: "Планирование и экономика городского хозяйства". Про какой город в нем? Про наш Касинск! Так что не прибедняйся. Наш предисполкома вообще техник-геолог. Вот и будешь за городское хозяйство отвечать. Поднял трубку одного из телефонов:

- Георгий, зайди.

Через пару минут зашел Предисполкома, Георгий Романович.

- Вот, Георгий. Я тут Носова к тебе в замы уговорил. Берешь?

- Что не взять. Значит, не напрасно я тебе о нем уши прожужжал.

- Вот и хорошо, - подытожил Василий Павлович.

- А тебе, Лев Эммануилыч, мы зама быстро подыщем. Есть у меня один на примете. Завтра к тебе подошлю. Поговори с ним. Мужик он опытный. На работу может выйти сразу же. Ты, Носов, пока дела для сдачи готовь. И не затягивайте. Через две недели сессия, депутатская сессия. Там мы тебя и утвердим.

Из Горкома Тихон вышел слегка ошалевший. Такого поворота в свой судьбе он не ожидал. Лера известие о его назначении восприняла как-то странно. Сначала искренне порадовалась. Потом спросила:

- А какой у тебя оклад будет?

Тихон честно признался, что даже не спросил. На что Лера вдруг неожиданно выдала:

- Шкуру с тебя драть будут, а платить не очень. Сейчас ты хоть к торговле ближе... У нас в хирургии у одной женщины там сестра работает. Копейки получает. А вот Яшка твой на золоте столько имеет, что тебе и не снилось. Тихон даже оторопел:

- Знаю, что в исполкоме оклады не ахти какие. Когда собирал материал для диплома, видел. Был бы я беспартийным, другое дело... Но скажи, зачем я тогда за диплом горбатился?

Лера ничего не ответила и ушла с дочкой гулять. И какое-то время разговоров на эту тему не было.

Ровно через неделю Тихон вышел на новое место работы. Через другую, его утвердила сессия депутатов Горисполкома с окладом в 950 руб. В его ведение как заместителя председателя входило все городское хозяйство, начиная от водопровода и кончая кладбищем. Как и в Горторге, до торговли и общепита его не допустили. Но если тогда это объяснялось его неопытностью, то теперь он имел и приличный опыт, и высшее экономическое образование. Зато стало совершенно ясным, что во властной структуре есть такие сферы, доступ в которые для новичков закрыт. И дело вовсе не в опыте и образовании, и не в принадлежности к властной номенклатуре, а в личных связях и взаимных обязательствах. Этого-то он практически не имел. А формально его номенклатурная должность пока означала только одно - право на руководящие указания.

В первое время это его задевало, но потом, под грузом массы ежедневных проблем, ушло на второй план. На работе Тихон появлялся в семь утра, домой приходил не раньше восьми. Так прошел и первый, и второй год. За это время он многому научился. К его мнению о городском хозяйстве и его развитии стали прислушиваться не только в Касинске, но и в краевых партийных и советских органах. Все вроде бы было хорошо. Дочь росла. Лера утоляла свои неожиданно проснувшиеся амбиции тем, что в круг ее общения входили лишь жены городских начальников. При этом она все чаще рассказывала об их поездках на южные курорты, об обстановке в их домах, а главное - об украшениях, которые дарили им мужья. Сначала это Тихона смешило, а потом до него стало доходить, что Лера им просто завидует. Это было странно. За два года, что он стал работать в исполкоме, они съездили в Сухуми и в Прибалтику. И мебель в их квартире ничем не уступала обстановке в квартирах ее знакомых. И "Москвич" у них был.

Но большего своей красавице-жене он дать не мог. Зарплата, хоть и не маленькая, этого не позволяла. От этого становилось грустно. Однажды он даже поймал себя на мысли, что лучше бы быть ему директором гастронома, чем замом предисполкома. Лера точно была бы довольна.

А вскоре между ними случилась размолвка. Как то вечером Лера вдруг протянула к нему руку и спросила:

- Хочешь посмотреть, какую красоту мне предлагают купить?

На среднем пальце был шикарный перстень с каким-то камнем. Это был бриллиант. Разглядев его, Тихон понял, что он очень дорогой.

- Красивое кольцо. Сколько просят?

Лера погладила пальчиком свой красивый носик. Тихон знал эту ее привычку. Так она всегда поступала, когда ответ на вопрос был для нее нелегок:

- Ты знаешь, милый, мы можем заплатить за два раза. Мне доверяют...

- Лера, - повторил Тихон, - я спрашивал, сколько это кольцо стоит?

- Я договорилась. Мне уступили. Всего полторы тысячи. Зато красота какая?

- Ты скажи, кто его продает?

- Мне его предложила Валентина Ефремовна, жена директора универмага.

Тихон недоуменно посмотрел на кольцо, потом на нее:

- Я что-то не пойму. Что, кольцо уже твое и осталось только расплатиться? Так это же почти две моих месячных зарплаты! Но мы ведь хотели "Победу" купить. Купим кольцо, о "Победе" придется на год забыть. А жить на что будем? Не-е-е-т, это дорого. ..Да и где ты его будешь показывать? На базаре? У тебя ведь и так золотых украшений хватает. Мы ведь только в прошлом году два комплекта сережек купили.

- Ну и что? Я ведь тоже зарабатываю. Проживем...

И тут Тихон неожиданно сказанул такое, о чем долго жалел:

- Да на твою зарплату можно прожить... Не больше двух дней...

Красивое Лерино личико перекосила гримаса:

- Не хочешь, не живи... Что мне теперь говорить, что у нас денег нет?

Потом были слезы, истерика, упреки Тихона в нежелании думать о семье. Успокоилась она, лишь выбив из него обещание забыть на время о "Победе" и дать денег на кольцо. А Тихон после этого долго думал, что в последние пару лет Лера изменилась. Что у нее вдруг проявилась капризность, склонность к ссорам. И что самое неожиданное - страсть к золотым украшениям. Но он и так делал для нее все, что мог. Ведь она была его любовью.

Спустя некоторое время после этого конфликта и почти перед Новым 1951 годом вдруг пришла телеграмма от Яшки с сообщением о приезде. Прибыл он поездом "Пекин- Москва". Встречал его Тихон один. И в первый момент не узнал. Был Яшка одет в ратиновое с бобровым воротником пальто и такую же шапку. Так одевалось лишь краевое начальство и директора крупных предприятий.

Вышли из здания вокзала, подошли к заиндевевшему от мороза "Москвичу" и поехали к Тихону домой. Мотор "Москвича с трудом преодолевал снежные заносы на дороге.

- Что он у тебя так рычит?- спросил Яшка.

- Да я на нем езжу редко, в основном Лера. Ну, какой из нее водитель?

- Как она?

- Все хорошо. У нас ведь дочь растет. Уже большая. Три года. Сейчас их увидишь.

- Сам как? Все на старом месте? Помнится, ты в торге замом шустрил.

- Нет, дорогой. Бери выше. Замом-то я остался. Но теперь уже два года как замом предгорисполкома.

- Во, ты ,Тишка, даешь! И какой у тебя оклад?

- Девятьсот пятьдесят. Иногда, правда, премии край подкидывает. Так что ничего, жить можно.

- И на "Москвиче" ездить, - съязвил Яшка.

Лера их встретила во всеоружии. На ней было идущее к ее голубым глазам бархатное платье. На одной руке два золотых кольца, на другой сиял перстень с бриллиантом. Яшка, хотя и оторопел, но расцеловал ее трижды.

- Эх! Не умею я красавицам комплименты говорить... Где их, при моей таежной жизни, найдешь? Вот не был бы женат, украл бы я, Тихон, твою жену. Но, скажу я вам, жена у меня тоже дай боже. Мужики постоянно пялятся.

Лера восприняла Яшкины слова, как должное, и будто в операционной, скомандовала:

- Мыть руки -и за стол!

- Погоди, - ответил Яшка, - я тут вам подарки кое-какие привез. Да боюсь, вдруг они не понравятся, - и раскрыл чемодан.

- Это тебе, Лерка, на плечи и на шапку.

Яшка протянул шкурки самого редкого в природе голубого баргузинского соболя и чернобурки. Каждая из них стоила бешеные деньги. Тихону досталась бобровая шапка. Яшка посмотрел на их ошалевшие лица:

- А теперь главное!

И вытащил какой-то завернутый в полотенечную ткань сверток:

- Лера. Сделай одолжение, разверни.

Лера сняла обертку, начала разворачивать и из-под ее рук на пол скользнула тигриная шкура. Яшка сиял, а Лера с Тихоном будто набрали в рот воды. Такого они не ожидали. Соболь, бобер, чернобурка, тигриная шкура... Первой пришла в себя практичная Лера:

- Яша, зачем ты так. Ведь это целое богатство. Столько даже "Победа" не стоит...Дай, я тебя поцелую.

- Не переживай, Лерка, не на последние покупал. Кое-что осталось. Соболя и лису мои мужики добыли. Это летом они песочек моют, а зимой еще и охотятся. Так что не переживайте. Радуйтесь!

Целую ночь они просидели за столом, и Яшка все рассказывал и рассказывал о себе. Все эти годы после встречи в Иркутске он продолжал командовать своей старательской артелью, которая постепенно расширялась, нарабатывала опыт золотодобычи. Люди совсем неплохо зарабатывали. От тех, кто не выдерживал дисциплины и соблазна больших денег, избавлялись. Набирали новых. Всякое бывало... И нападали на них. И обворовывали их. Лихих мужиков в тайге всегда хватало.

Постепенно ему стало очевидным, что золота можно брать больше, чем того требовал план. Ведь брали в основном крупные россыпи. Мелкие даже не трогали. Бывало и так, что их просто не было на картах. Геологи ими пренебрегали. Родина требовала золота много и дешевого. Тогда появилась мысль выделить в составе артели бригаду, которая бы их отрабатывала. Народ идею подержал. Сообща решили, что если бригада настарает золота меньше, ее поддержат деньгами из общего котла. Если больше, то она будет делиться с артелью.

То, что рассказывал Яшка, было не для всех ушей. Скоро Тихону стало ясно, что его приезд и этот откровенный разговор не просто так. А Яшка продолжал. Первый сезон оказался удачным. И артель выполнила план, и мелкаши, как их прозвали, не оплошали. Встал вопрос, что делать с неучтенкой? Как ее реализовать? Работу старательских артелей государство контролировало жестко. Этим занимались и МВД, и финорганы, и краевой геологический комитет. Проверяющий мог нагрянуть в любой момент. Нужна была жесточайшая конспирация. Продавать перекупщикам значило не только потери больше половины доходов, но и постоянно находиться под угрозой раскрытия. Стало ясно, что нужно создавать свою сбытовую сеть. Именно этим сейчас Яшка и занимался.

Тихон и Лера слушали его со смешанным чувства любопытства и страха. У них в доме сидел и откровенничал не простой старатель, утаивавший в год несколько граммов золотого шлихта, а матерый организатор подпольной добычи золота. Из тех, кого называли врагами советской власти. То, что Яшка одарил их царскими дарами не просто так, а с определенной целью, было понятно. Но с какой?

- Слушай, разведчик. Кончай кругами ходить. Ты не с дураками дело имеешь. Прямо скажи, ты чего хочешь?

Лера сидела не шелохнувшись. Яшка налил себе коньячку:

- Че вы затрепыхались? Ничего особенного я от вас не хочу. Я же обещал приехать. Вот и приехал. И предлагаю я вам простое дело. Ты, Тихон, в край частенько ездишь, в Москве бываешь. Связи широкие имеешь. Многих знаешь. Знаешь, кому чего надо. Да и ты, Лера, тоже. Вот я и предлагаю. Будут вам мои люди золотишко подбрасывать, а ты, Тихон, не торопясь, с оглядом, подбирай тех, кому оно интересно, у кого не только интерес к нему есть, но и денежки. О твоей доле поговорим ближе к делу. Не обижу. Мою долю переводами переводить не надо. Кто тебе золотишко привезет, тот их и заберет. Ты и знать не будешь, кто это будет. Люди есть.

Ты даже догадаться не сможешь, где я и где моя артель старается. Чувствовалось, что в Яшке говорит, хотя и бывший, но прирожденный разведчик. Все было продумано, все предусмотрено. Только не учел он того, что Тихон - не мелкая сошка, а номенклатура, за которой органы следили тщательно:

- Яшка! Ты меня как будто обухом по башке шарахнул. Красиво все у тебя. Только вот скажи мне, куда эти деньги девать буду. Я ведь понимаю, что будут они большими. Очень большими. Я ведь на виду. Знаю, как эти нквдэшники у нас в исполкоме роются. Ну, куплю я себе "Победу". Лерке колец и побрякушек всяких. На курорты будем ездить. Я и так все это смогу. Разве только не так сразу. Что дальше? Схватят меня за одно место, и прощай... А у меня мать, жена и дочь. Ты уж прости, но не дам я тебе сегодня ответа. Не скажу ни да, ни нет. Тут крепко думать надо. Наперед все обдумать...

Яшку этот ответ не удивил и не огорчил. Он прекрасно знал, чем может закончиться предлагаемая Тихону авантюра. То отсюда, то оттуда до него доходили сведения о провалах и незаконных старателей, и тех, кто скупал и перепродавал золото. Но вопреки всему, верил в себя. Верил в свои организаторские способности, верил в людей, которых сам подбирал. А главное - верил в свою холодную голову и девиз "не зажирайся - и все будет в норме". Пока все это срабатывало, как надо. О Тихоне он никогда не забывал. Крепко помнил все их разговоры в госпитале. Помнил о его интересе к золоту. И хотя понимал, что тот мог измениться, стать другим человеком, не мог не взять в расчет, что Тихон бросил геологию ради торговли. Случайно такие поступки не совершаются. Значит, была в нем до поры до времени сдерживаемая страсть к приобретению, к большим доходам, к роскоши. Не могла не быть! Именно такие люди были ему нужны. Лерина же натура открылась ему моментально. За золото и деньги она на все пойдет. Своим холодным и циничным умом он уже понял - раньше или позже они будут его. Нет, он не собирался их обманывать, использовать только в своих целях. Они были ему нужны как надежные люди. Этим и объяснялись и его приезд, и подарки, и откровенность.

Оставаться в Касинске и ждать ответа Яшка и не собирался. Не хотел давить, да и дела ждали. На другой день, так и не сказав куда, он уехал. Оставил лишь адрес для телеграммы. Причем это был вовсе не его, явно промежуточный адрес: Амурская область. г.Свободный. Любови Зерновой.

О Яшкином визите и обо всем с ним связанном Носовы с неделю не обмолвились ни словом. Разговор об этом зашел лишь после встречи 1952 года. Как часто бывает, этому поспособствовал случай. Лера была на работе в больнице. Тихон, немного температурящий, сидел дома с дочкой, пил кофе и просматривал захваченные с работы бумаги, когда к нему подошла дочь:

- Смотри, папочка! Я теперь, как мама, совсем взрослая и красивая!

На ее пальчиках блестели золотые Лерины кольца и бриллиантовый перстень. Тихон взял ее на колени:

- Ты, Светочка, самая красивая девочка на свете. Не зря тебе Дед Мороз под елочку подарки положил. А кто тебе эти колечки подарил? Дед Мороз?

- Не-е-е... Мама их часто надевает. Когда тебя дома нет. Еще и сережки на ушки. Только я знаю, где она колечки берет. А где сережки, не знаю... Вот ты мне покажи и я буду знать...

Вечером он со смехом рассказывал об этом Лере. Та сначала посмеялась, а потом вдруг спросила:

- Ну и что ты думаешь о Яшкином предложении. У меня оно из головы не выходит. Он ведь нам не убивать кого-то за золото предлагает. Подумаешь! Продать золото... Ты думаешь, все вокруг тебя такие святые? Вот когда у Валентины перстень покупала, так он у нее один был? Там их целых четыре было. Я свой выбирала. На кой ей четыре перстня. Я знаю, они с мужем всякими золотыми вещами торгуют. Люди жить умеют. Это мы с тобой все в квартире Эммануилыча живем. Знаешь, какой они себе особняк отстроили! Я у них бываю. Там такая красота...

Волков бояться - в лес не ходить. Яшка дело предлагает. А ты всего боишься. Чем выше должность занимаешь, тем сильнее боишься. Что, мы вечно в Касинске жить будем? Если хочешь, живи. Я не хочу. И зарабатывать свои несчастные 80 руб. не хочу. Давай, Тишенька, решим, что делать...

Тихон слушал Леру. Молчал и думал. Вот она, оказывается, какая. Нет, не случайно она ушла от этого лейтенанта. Для этого одной любви мало. Для этого еще и характер нужен. Что делать? Она ведь с Яшкой может и сама связаться. От этой мысли у него мороз прошел по коже. Нет, допустить этого он не мог. Слишком он любил эту синеглазую женщину, чтобы отпустить ее на произвол судьбы. Какой же выход? Не разводиться же. Взять и уехать куда-нибудь подальше? - Не дело. Здесь чего-то достиг. Не бросать же...

А может, в ее словах правда есть? Может, правы они с Яшкой. Этот уже сколько лет золото не только моет, но и продает. Вон в армии сколько посылок домой слали. Обходилось. Не было для него секретом и то, как пользовался своим положением и связями тот же Эммануилыч, да и многие другие, в том числе и в Горкоме, и в Исполкоме. Если все делать с умом, может, и ничего страшного. И решение пришло.

- Знаешь, Лерочка, что я думаю? Сделаем так. Попробуем разок-другой. Надо понять, как такие дела делаются. Если получится, может быть, и продолжим. Если поймем, что трудно, откажемся. Но прежде чем Яшке телеграмму давать, надо все прощупать. Заранее надо узнать, кому и сколько золота нужно. Я подумаю, как и с кем поговорить. А ты молчи. Никому ни слова, ни намека. Договорились?

Лера кинулась ему в объятия:

- Тишенька, любимый мой! Я всегда знала, что ты меня любишь, что ты настоящий мужик. Только скажи, что делать. Я тебя не подведу!

Тихон встал с дивана. Взял бутылочку коньяка. Налил себе и Лере:

- За удачу, моя дорогая!

Утром зашел на почту и дал телеграмму в Свободный: "Дома все хорошо. Ждем в гости". После целый день не мог сосредоточиться. Волновался так, как не волновался никогда в жизни. Прекрасно понимал, что вступает в сферу действия Уголовного Кодекса. В голову лезли не самые приятные мысли.

На другой день после работы зашел в читальный зал городской библиотеки. Взял том Большой Советской Энциклопедии на букву "З", чтобы освежить в памяти то, что знал о золоте еще с тех юношеских времен, когда интересовался геологией. Но нового ничего не узнал. Пересказал Лере и очень удивился ее знаниям.

- Ты откуда столько знаешь? Ты же медик.

- От мамы. Она ведь в Хабаровск после геологического техникума попала. В лабораторию геологического комитета. Проработала там целых три года. Потом с папой познакомилась. Когда я в 27 -м родилась, работать перестала. Потом про геологию много рассказывала. Дома книжки были. Я их любила рассматривать. Да еще Джека Лондона читала про то, как на Аляске золото добывали.

- Вот те раз! Почему я этого не знал?

- А мы что, о золоте говорили? Я и о маме тебе мало рассказывала.

Яшка приехал, как и обещал, ровно через неделю. На этот раз на вокзал поехали вдвоем. Приехал он не один. С ним, как Носовы сразу поняли, была та самая Люба, на чье имя Тихон давал телеграмму. Пока везли их домой, Лера разглядывала гостью. На вид ей было лет 30. Одета в зимнее пальто с модной чернобуркой. На голове каракулевая шапка. Никак не подумаешь, что эта женщина имеет возможность одеваться пошикарнее. К Лере, явно давая понять, что их связывает общее дело, сразу обратилась на ты:

- Что, красавица, не думала, что мы так быстро объявимся. Яша мне про тебя много чего рассказал. Правильная ты девка. Нам такие нужны, которые не трясутся. Ты меня слушай. Я в деле не первый год. И все с Яшей. Он мужик, что надо. Вы только его слушайте.

После ужина, прошедшего на трезвую голову, приступили к делу. Яшка достал и раскрыл небольшой кожаный мешочек. На дне его желтым цветом засветилась горка золотого песка:

- Поглядите. Небось, никогда столько товара не видели. Чувствуете вес? Здесь ровно 500 граммов. Можно не проверять. На первый раз хватит. Товар чистый, 950-й пробы. Апробированный, где надо. Потряс мешочек. Горка осыпалась и обнажила маленький самородочек. Этот в 12 граммов и 900-й пробы. Самородки всегда погрязнее. Россыпь чаще всего берут на зубы и самые дорогие юверлушки, а самородки только на кольца и серьги.

От всего от этого Тихона слегка колотило. Лера сидела, сцепив руки, и не мигая смотрела на золото. Действительно, ничего, кроме золотых колец и сережек, ни он, ни она не видели. Теперь давайте взвесим. Золото точность любит. Яша достал из чемодана футляр с весами:

- Весы эти теперь ваши будут. Они абсолютно новые и оттарированы в лаборатории. Вот акт государственной тарировки. Так что их беречь надо. Через годик заменим на такие же. Навеску принято взвешивать дважды. Раз этими, раз весами того, кто покупает. Давайте, попробуем. Знаете, лучшие весовщицы -женщины. Так что, Лера, давай учись. Люба, покажи ей.

Наверное, больше часа Лера взвешивала разные навески. Люба проверяла. Когда результаты стали совпадать, Люба довольным тоном сказала:

- Вот, Тихон, теперь можно и клиента искать. Она быстрей меня научилась!

- Подумаешь, - ответила Лера,- Нас аптекарскими весами в медучилище пользоваться учили. Когда фармакологию проходили. Лекарство без весов не приготовишь. Вы лучше скажите, почем грамм. Это интереснее...

- Лерка, ты все правильно просекаешь, - откликнулся Яшка. Цена - это самое главное. Тут дело такое. Многое от спроса зависит. Можно продать и по 20, а можно и по 45. Один клиент скупой, другой денег не жалеет. Знает, что потом свое наверстает. Если кто оптом покупать будет, можно и уступить. Но о своем интересе не забывайте. О долях договоримся так. Ты, Тихон, сколько за должность имеешь? 950? Тогда на первый год ваша будет 40 процентов. Поработайте с годик. Опыта поднаберитесь. Да и деньжат поднакопить вам не помешает. А там посмотрим, что и как.

Лера тут же в уме просчитала, что за все это богатство, что лежало в мешочке, они могут заработать от четырех до шести тысяч!!! А "Победа" стоит шестнадцать. Так стоит ей из-за своих восьмидесяти в операционной прозябать?

Тем временем Яшка продолжал:

- Тихон, а у тебя кто на примете есть, к кому подойти можно. Я бы с тобой раз-другой сходил.

Надо сказать, что Тихон времени зря не терял. Все-таки он не зря работал на своей должности. Он уже знал, кто из Касинских зубных техников работает с золотом. Прикинул, с кем из директоров магазинов можно поговорить. Подумал и о том, что среди знакомых в краевом центре есть надежда найти покупателя. Яшка его даже похвалил.

Первую попытку решили начать с известного в городе зубного техника Белобородова. Тихон знал многих известных в городе людей, кому тот делал зубы не через поликлинику, где числился, а на дому. Так что визит зампредседателя горисполкома не выглядел бы чем-то необычным.

На другой день вечером Тихон с Яшкой направились к нему домой. Пошли пешком. "Москвич" мог бы вызвать излишний интерес. Калитку долго не открывали. Во дворе бесилась собака. Потом послышались шаги и женский голос спросил:

- Вам кого?

- Мне бы Станислава Андреича, - произнес Тихон. - Если он дома, скажите ему, что это Носов из исполкома, с другом. Он меня знает.

- Тихон Петрович, да и я вас знаю. - Вас в городе многие знают. Проходите, пожалуйста.

На крыльце появился Станислав Андреич:

- Тихон Петрович! Очень приятно! Чем обязан? Проходите, дорогой.

- Здравствуйте, здравствуйте Станислав Андреич. Это мой друг. Яков. Яшка протянул Белобородову руку:

- Яков Матвеич, рад познакомиться.

- Я так понимаю, что у вас какие-то проблемы с зубами. Такие молодые и проблемы. А почему не в поликлинику, а сразу сюда? Слушаю.

- Да, Станислав Андреич, - вступил Яшка, - вы угадали. У нас, действительно, проблемы. И проблемы большие. Мне порекомендовал обратиться к вам Тихон Петрович. Мы с ним друзья еще с войны, и ему я верю, как себе. Он рассказал, что вы иногда принимаете заказы на золотые зубы и коронки... Я подумал, что для этого вам нужен материал. Это так?

На лице Белобородова не появилось ни тени смятения. То, что происходило сейчас, удивляло его прежде всего тем, что перед ним сидел никто иной как заместитель председателя горисполкома Носов. Известный в городе человек. Мало того, он привел к нему не просто продавца, а владельца золота. В этом он, имевший кое-какой опыт, не сомневался. Перед ним сидела не какая-то мелкая сошка, а серьезный человек. А рядом его друг, советский работник. Лицо официальное и трижды проверенное. И это сбивало его с толку. Он не знал, как себя вести. Но на всякий случай решил сыграть:

- Друзья. Вы меня за кого-то другого принимаете. Да, я иногда работаю с золотом. Но никогда не со своим. Тем более с песком. Разве уж клиент очень просит. Песок надо плавить. Это хлопотное дело. Но дело не в этом. Я ведь понимаю, что это пахнет интересом ко мне со стороны милиции и финотдела. Оно мне надо? Я пожилой человек. Хочу спокойно жить. А с левым товаром это сделать трудно. Конечно, вы, Яша, явно заслуживаете доверия. Ведь вас привел ко мне такой человек. Но ваш товар мне не нужен. Я вас не видел.

Яшка слушал его и думал, что такие речи ему до боли знакомы. Надо было найти к этому Стасику подходящий ключик:

- Слушайте, Станислав Андреич. Я не первый год в деле. Вы не первый, с кем я разговариваю. Вы сами только что сказали, что у вас есть ко мне доверие, так как я друг Тихона Петровича. Вы представляете себе, какому риску он себя подвергает, так как он вас не знает. Стоит вам шевельнуть пальцем... Но он знает меня. И знает, что я человек надежный. Стало быть, вы ничем не рискуете. Это сегодня вы имеете дело со мной. В следующий раз, а я уверен, что этот раз будет, вы будете иметь дело с ним. Тихон, скажи ему сам, что это так.

- Яков правду говорит. Мы с ним одно дело делаем. И вы должны нам верить. В конце концов, мы пойдем к другим и договоримся. Только вы потеряете хорошие деньги и хороших друзей. Не думаю, что в этом есть смысл. Если вы и сейчас скажете нет, то мы расстанемся, как знакомые. Если скажете да, то мы расстанемся друзьями. И будем ими на долгие годы.

Но Белобородов не был бы самим собой, если бы сразу ответил согласием:

- Мужики, но ведь у меня и денег нет, чтобы весь ваш товар купить. У вас его наверное, много. Куда мне с ним...

Тихон почувствовал эту слабинку и решил, что дальше разговор надо брать на себя:

- Мы можем предложить вам 500 граммов шлихта и самородок в 12. Проба 950 и 900. Сделана в лаборатории. Если есть надежный покупатель, можно и продать. На первый раз мы вам цену назовем божескую. Если берете немного, то по тридцатнику за грамм шлиха и по 25 за самородок. Если все оптом, то по 25 и 20. Думайте, дорогой.

А Белобородов уже все решил. С этими мужиками следует задружить. Цены на золото он знал прекрасно. То, что предлагали, представлялось выгодным. Только на зубах получится хорошая прибыль. Остальное можно продать. Есть кому. И подороже, чем купит. Но решил играть до конца:

- Хорошо, уговорили. Беру оптом. Но таких денег у меня сейчас нет. Будут через пару деньков. Подождете?

- Пару дней, но не больше,- ответил Тихон. Яшка только кивнул.

- Где мы с вами, Тихон Петрович, встретимся? Можно я вам позвоню?

- Нет, звонить не надо. Встретимся вечером послезавтра. Приходите ко мне домой.

На этом разговор закончился. Они распрощались и пошли домой. По дороге Яшка восхищался его находчивостью и напористостью:

- Я за тебя спокоен. Чувствуется начальническая хватка. Как ты его уломал. Мне здесь делать больше нечего. Стасик от своих слов не отступит. Такой жирный кусок не часто выпадает. Ребят этих я хорошо знаю. Цену они себе любят набивать. Да, вот еще что. Когда все продашь, не вздумай деньги переводом слать. Пришли Любке письмо. Она меня известит. Когда следующую партию привезут, мою долю отдашь. С запиской. Береженого бог бережет. А ты пока думай о том, чтобы самому по клиентам не бегать. Заметный ты человек. Тебе светиться ни к чему. И чует мое сердце, что со Стасиком тебе расставаться не след. У него точно свои клиенты есть. Их использовать надо. Но ты его не торопи.

А я завтра перекомпостирую билеты и ту...ту...ту... На море с Любкой закатимся. Намерзлись мы с ней за зиму.

- Так я не понял. Любка и есть твоя жена ?

- Нет. Разошлись мы. Сына, конечно, жалко. Я им деньгами помогаю. Не хочу больше об этом говорить. Скажу лишь, что с Любкой я давно дружу. Толковая она баба и в деле преданная. Ей твоя Лерка очень понравилась. Говорит, что из нее толк выйдет. Только ее немного сдерживать надо. Больно прыткая.

После ужина сидели не долго. Яшка с Любкой ушли спать. Рано утром им надо было успеть на нужный поезд. А Тихон полночи, во всех подробностях, рассказывал Лере о посещении Белобородова.

Два дня прошли в напряженном ожидании. Придет Белобородов, не придет... Однако поздно вечером в дверь позвонили. Тихон открыл. Перед ним стоял Станислав Андреич с потертым портфельчиком подмышкой:

- Добрый вечер Тихон Петрович. Небось, сомневались. И зря. Свои обещания держу.

Тихон поздоровался, но от комментария воздержался:

- Знакомьтесь. Это моя жена Эльвира. Элечка, ты бы нам чаю соорудила. Станислав Андреич, прошу за стол. Пока Лерочка нам чай готовит, поговорим о деле. Вы, Станислав Андреич, ее не стесняйтесь. Она полностью в курсе.

Белобородов глотнул воздух:

- Ну и задачку вы мне, Тихон Петрович, предложили. Не поверите. Две ночи не спал. Все думал.

- И что надумали?

- Надумал я с вами поторговаться. Дороговато вы просите. Я ведь хочу у вас весь товар взять. Скиньте мне хотя бы на пятерочку...

- Станислав Андреич. Вы же, наверняка, поняли, что не я хозяин. Я хозяйскую цену изменить не могу. Хотел бы, да не могу. Я ему должен определенную сумму отдать. Что тогда мне останется?

Лера напряженно прислушивалась к их разговору. Видно было, что она нервничает. Но своей женской проницательностью она уже поняла, что торгуется Белобородов для виду.

- Станислав Андреич, да вы уже все решили. Вы же знаете, что мы цену не сбавим. Что зря время терять.

- Знаю, знаю. Да деньги уж очень большие. - Потом махнул рукой, - Ладно, договорились. Давайте товар смотреть.

Лера сходила на кухню и через пару минут положила перед ним мешочек и весы. Смотрите. Белобородов развязал мешочек и буквально прильнул к золоту:

- Процедил шлихт сквозь пальцы, потер и даже понюхал:

- Сразу видно, чистое. У меня, молодые люди, на золото нюх есть. Он меня еще ни разу не подводил. Давайте взвесим. У меня и весы с собой.

У него даже выражение лица изменилось.

- У нас и свои есть. Лера, давай взвесь.

Лера раскрыла футляр, достала весы и показала квитанцию об их тарировке и апробировании золота. Белобородов внимательно просмотрел и довольно хмыкнул.

- Весы совсем новые. Сначала взвесим на наших, потом на ваших. Идет? - спросил Тихон.

- Идет, идет.

Белобородов немигающими глазами смотрел, как Лера пересыпает золото из мешочка на чашечку весов. Раз, другой, третий. Вес точно соответствовал названному ему еще дома. Потом процедуру повторили на его весах. Никаких расхождений ни по шлихту, ни по самородку. Пересыпали обратно в мешочек. Белобородов достал из футляра салфеточку и протер чашку, аккуратно положил в мешочек и спрятал во внутренний карман:

- Люблю точность... Вот и все. Принимайте.

Из портфеля на стол одна за другой начали перекочевывать пачки денег:

- Копейка в копейку. Но вы просчитайте. Люблю, знаете, точность.

Забыв про чай, стали пересчитывать. Все сошлось:

- Вы деньги убрали бы. Мало ли кого принесет.

Лера сгребла пачки в небольшой старенький чемодан и унесла в спальню. Станислав Андреич достал из портфеля пару бутылок:

- А теперь не грех и обмыть. Я, знаете, предпочитаю грузинские вина. Прошлым летом был в Грузии, тамошние друзья подарили целый ящик "Тибаани". В жизни лучшего не пробовал. А тут случай такой. Вот и решил принести. Тихон Петрович, разливай!

По всему было видно, что чувствует он себя не просто свободно, но лидером. Тихон не стал проявлять недовольство, хотя гость мог бы вести себя немного поскромнее. Главное было достигнуто. Первая продажа состоялась:

- Вот я и предлагаю выпить этого чудного грузинского вина за наш совместный успех. Все мы довольны, и пусть так будет дальше!

Второй тост был за Станиславом Андреичем:

- А я хочу выпить за чудесную хозяйку дома. Когда в доме такая женщина, то дому всегда сопутствует удача!

Были и еще тосты, но во всех них явно проглядывало взаимное желание дальнейшего сотрудничества. Но окончательную точку все-таки, прощаясь, поставил Белобородов:

- Не забывайте, друзья, старика. Будет товар, дайте знать. С вами приятно дело иметь.

Носовы после его ухода никак не могли прийти в себя. Лера принесла чемодан, вывалила на стол все пятнадцать тысяч, и они долго и молча смотрели на эту гору денег. Потом успокоились. Разделили доли. Спрятали чемодан в кладовку. И все это делалось молча. Слишком большая была встряска.

Через пару дней отправили письмо Любке. Тихон написал, что все прошло как нельзя успешно. Что Станислав Андреич не прочь сотрудничать. Сам, мол, сделал намек, что у него есть в Грузии свои люди и не исключено, что связаны они не случайно.

А потом все вроде бы вернулось на круги своя. Тихона кружила и терла работа. Лера продолжала трудиться в операционной. Дочка росла. Радовала родителей и бабушку все новыми высказываниями и проделками. Но что-то в их жизни изменилось. Вначале это было неуловимо. Но со временем Тихон стал замечать, что вечно жизнерадостная Лера стала более сдержанной. Да и себя поймал на том, что не только вглядывается в людей более внимательно, но постоянно задается вопросом: а смог бы тот или иной рискнуть так, как они с Лерой. И делил их на тех, кто, с его точки зрения, мог бы, а кто нет. Если еще совсем недавно он думал о золоте как-то абстрактно и несколько возвышенно, то теперь в его сознании этот ореол немного поблек. Вдруг стало очевидно, что оно - товар, который можно и купить, и продать.

Несколько иначе было с деньгами. Как-то поймал себя на желании еще раз увидеть у себя дома денежную горку, вдохнуть ее запах и осознать, что это его деньги. Пусть не все. Но это пока. Становилось понятнее, что бесплатно ему золото никто давать не будет. Что, в конце концов, его придется покупать. Но для этого надо создавать соответствующий запас денег. Вспомнились слова Яшки, что лафа, когда можно зарабатывать только на продажах, долго не продлится, что надо искать себе помощников. Последнее было самым важным.

Поразмыслив, они с Лерой решили, что делать ставку только на Белобородова опасно. Не исключено, что тот может находиться в поле зрения милиции. И если сейчас он в безопасности, то лишь до поры-до времени. За ним надо понаблюдать.

И тут Лера вдруг выдала давно вынашиваемую мысль:

- Тишенька , ты же понимаешь, что толку от моей зарплаты никакого. Что на нее можно купить? Шестнадцать булок белого хлеба. Не лучше ли будет, если я уволюсь и займусь продажами. У меня это получится. Я и съездить, куда надо, смогу. И людей хорошо чувствую. Потихоньку подберу, кого надо. А тебе лучше не высовываться. Давай меня уволим...

Тихон знал, что этот разговор неминуем. Было видно, что Лера что-то замышляет. Знал, что не с ее характером быть пассивным наблюдателем.

- Лера, все ты правильно говоришь. И уверен, что у тебя будет получаться. Но я за тебя боюсь. В опасное дело мы с тобой встряли. За Светку нашу боюсь. Ей мама нужна. У меня ведь времени для нее особо нет.

- Так у нее вон какая бабушка! Она поможет.

- А что мы ей говорить будем, когда придется уезжать?

- Да об этом еще рано говорить. Мы с тобой еще в городе, кроме Белобородова, ни с кем разговора не вели. Давай, я потолкую с Валентиной. Помнишь, мы у нее перстень купили. Я ведь еще тогда говорила, что она мне из четырех штук дала выбрать. Давай, я поговорю. Может, что и выйдет. Их бояться нечего. Она со своим директором, наверняка, не только золотишком подторговывает. Точно, в милицию не побежит.

- Пожалуй, ты дело предлагаешь. Но как ты к ним подойдешь? Повод ведь нужен.

- Повод придумать - много ума не надо. Скажу, что колечко себе приглядываю. Ты не знаешь, у них дома телефон есть?

Точно помню, что нет. Ты лучше домой к ним зайди. Надежнее.

Назавтра днем Лера отправилась домой к Валентине Ефремовне. Та ничуть не удивилась, а даже обрадовалась ее приходу. Поставила на стол чай и черничный пирог своего изготовления:

- Ох, Лерочка, ты как будто чувствовала, что сидит Валентина одна и скучает. Сын в техникуме, Константин Алексеич в своем магазине. Наш вот сынуля, и опомниться не успели, уже в техникуме, Лидочка на втором курсе в медицинском. А я одна. И поговорить не с кем. Рассказывай, как муж, как дочь. Второго заводить не думаете? Пора бы, пока молодые...

До поры до времени разговор не выходил за рамки обмена информацией о семейных делах. Но опытная Валентина не могла не понимать, что Лерин визит не случаен. Хотя начала издалека.

- Как там перстенек? Что же ты его не носишь? Такие деньги потратила.

- Ой, не говорите! Продали мы его. Еще весной. Деньги собирали, Мы ведь втроем этим летом на море ездили. Пришлось продать. Вот немного подзаработаем, снова к вам приду. Поможете с перстеньком?

Валентина как-то удивленно взглянула на нее:

- Что-то я тебя, девушка, не понимаю. Что, муж стал меньше получать? Вроде нет. На той же должности находится.

- А чего тут не понять? То это, то другое купить хочется. Одеться. Мы ведь молодые. Дочь растет. Расходов требует. Бабушка наша на пенсию ушла. Как она на нее проживет? Помогаем. Вот и не хватает. Спасибо одному человеку, дал возможность деньжат подзаработать.

- Это как? На вторую работу устроил? Так ведь запрещается. Не боишься.

- Не то, чтобы на работу. Просто к себе в компанию взял. Кое-какой товар дает продавать. Доля наша, доля его...

Валентина насторожилась. Слово товар могло означать только либо пушнину, либо золото.

- Что-то я тебя, Лерка, не пойму. Сама пришла, а говоришь туманно. Товар какой-то... Я ведь такие слова и цену им знаю. Так либо дорогие шкурки, либо золото называют. Ты о чем, подруга? Что-то мне предложить хочешь? Если начала, то не темни.

Лера поняла, что морочить ей голову дальше - гиблое дело. Опытная Валентина все поняла:

- Простите, Валентина Ефремовна. Никакого перстня мы не продавали. Это я все от волнения придумала. А пришла я с таким предложением. Скоро у нас будет партия шлихта. Нам покупатели нужны. Лишь бы кому не предложишь. Вам мы доверяем. Вот и хочу спросить, может быть, это вас интересует. Золото хорошее. 950-й пробы. Цену не мы назначаем. Грамм где-то 25-30 руб. Смотря, сколько берешь.

- Ну, Лерка! Чего, чего, но этого я от тебя не ожидала. Как тебя увидела, все думаю, чего пришла? Так ты, оказывается, мне золото купить предлагаешь. Ну и дела вы со своим муженьком проделываете. Да, знаешь, это не мне решать. Об этом надо Алексеичу рассказать. А уж как он поступит, не знаю. Так что спасибо тебе за заботу. Будет что сказать, я к тебе домой зайду. Если нет, к ментам не побежим.

Тихон разговор с Валентиной одобрил. Но велел больше ни с кем не разговаривать. Золота пока нет. И когда будет, неизвестно. Прошла весна. И однажды Тихон поймал себя на том, что трусливо подумал, а, может, так оно и лучше будет. Продали разик - и хватит. Без золота спокойней будет. Но Леру такие мысли не посещали. Наоборот, она с удовольствием вспоминала приезд Яшки и Любки. Иногда вдруг начинала прикидывать, когда они смогут поменять "Москвич" на "Победу". И жалела, что золота от Яшки все нет и нет. Да и Валентина никак не приходила. Видимо, Лерино предложение чем-то не устраивало. А может быть, просто испугались.

Они уже собирались в отпуск, когда пришла телеграмма не от Яшки, а от какого-то Семена с сообщением о приезде. Тихон и Эльвира даже вздрогнули. Так ведь не договаривались. А потом Тихон вспомнил Яшкино предупреждение о том, что курьером будет человек, совершенно не знакомый им. Поэтому быстро успокоились. Семен, так Семен. Имя скорее всего не настоящее.


Часть третья


Семен появился в Касинске через неделю. Они его не встречали, так как в телеграмме номер поезда не был указан. Пришел он вечером и, как сказал, устроился на сутки в гостинице. Вопреки ожиданию, Тихон его сразу узнал. Именно он, этот Семен, привез зимой сообщение о первом приезде Яшки. Оказался он веселым, шумным и весьма говорливым.

- Что, заждались? Наверное, уже думали, что оставил Яков своих Носовых с носом. А мы не забыли! Как говорил знаменитый аферист Остап Бендер, "мы предполагаем, а обстоятельства располагают". Но, несмотря на них, я здесь. И не пустой, а с товаром. Как, готовы к покушению на Уголовный кодекс? Вот и хорошо! Давайте обменяемся. Я вам товар, вы мне деньги для Якова. Где тут у вас можно на минутку уединиться?

Через пару минут он вышел из спальни, неся аптечный пузырек со шлихтом.

- А вот и золотишко. Всего 500 граммов. Проба 950-я. Можете не взвешивать. Сам Бригадир взвешивал. Пока вез, не убыло. Я чту Уголовный Кодекс! Тем более, в отношениях с коллегами.

Тихон вынес приготовленную заранее долю Якова.

- Можешь не пересчитывать. Сам считал. И заветы Остапа Бендера чту. Тем более тогда, когда кому-то должен. Вот и записочка Якову. Передашь?

Семен оказался человеком дела. Рассиживаться не стал. Упаковал деньги в кожаный баул и стал прощаться.

- Что дальше делать, вы знаете. Следующий раз будет осенью. Может, я привезу, может, кто другой. Это Яков решает. Ну, пока! Пишите письма!

И исчез так же неожиданно, как появился.

Настроение после его отъезда было смешанным. Появление золота не только радовало, но и тревожило. Было неясно, кому предлагать. Белобородов, купивший первую партию, вряд ли готов купить еще. Валентина так и не объявилась. Что-то надо было предпринимать. Идею, что делать дальше, предложила Лера.

- Я вот что придумала. Завтра подаю заявление об увольнении. Скажу главврачу, что дочь растет. С ней заниматься надо. Музыке учить. Буду сидеть с ней. Это первое. Второе. Мы с тобой почему-то забыли, что у меня были родственники во Владимире. Младший брат отца с семьей. Он меня, когда я еще в Благовещенске жила, отыскал. Писал, что прошел войну. Что у меня есть двоюродные брат и сестра. Я ответила, потом он еще раз написал, а мне отвечать было лень. Но адрес где-то лежит. Найти - не проблема. Если он там, то я возьму половину и съезжу. Не все же в Касинске сидеть!

Кем он работает, не знаю. Помню только, что когда папа еще был жив, от него приходили письма с рисунками. Видимо, у них семья такая. Папа тоже неплохо рисовал. Помню еще, как мама, понятно, со слов отца, говорила, что Анатолий, так его зовут, нигде не пропадет. Сейчас сажусь писать письмо. Не думаю, что он уехал куда-нибудь. За пару недель, что надо будет отрабатывать, ответ точно придет. А пока ты сходи к Валентининому мужу. Поговори. Ты для него авторитетней меня. То, что Валька так и не пришла, еще ни о чем не говорит. Мало ли что.

На другой день, как и договорились, Лера написал заявление об увольнении. Затем Тихон связался с Константином Алексеичем и договорился о встрече. Встретиться решили в сквере, что располагался в центре города, как раз напротив горисполкома и гастронома, которым заведовал Алексеич. Сквер настолько густо зарос кустами сибирской акации, что его немногочисленные аллеи представляли из себя настоящие полутемные туннели. В рабочее время там было совершенно безлюдно.

Встреча, к удивлению Тихона, прошла гладко. Алексеич прекрасно знал, о чем пойдет речь. Причину того, что Валентина так и не пришла, объяснил ее отсутствием в течение всего лета. Сначала, мол, была на курорте, а потом, не заезжая в Касинск, уехала к больной маме и вернулась буквально на днях.

Конечно, Тихон понял, что Алексеич лукавит. Он-то, если все знал, мог с ними связаться. Значит, чего-то боялся или еще чего. Но ведь пришел. И, к удивлению Тихона, пришел не просто так, а с согласием купить всю партию. Только спросил, сколько и почем. Видимо, счел цену подходящей. По сути дела, сделку здесь же и завершили. Вечером лишь обменялись золотом и деньгами. Лера даже немного расстроилась. Ее план не реализовался. Тихон философски заметил, что все, что ни делается, делается к лучшему. Золото ушло. Деньги у них. Поэтому решили спокойно ждать ответа из Владимира. Письмо пришло спустя месяц, когда Лера уже не работала. Дядя Толя очень был рад ее письму. И от себя, и от всей семьи приглашал их в гости.

Подумав, поблагодарили и ответили, что сейчас не могут. Но как только станет можно, немедленно сообщат. А пока срочно послали Любке письмо и попросили не тянуть со следующей партией. Потом, правда, подумали, что поторопились. Но в октябре 52-го от нее пришла телеграмма. Однако, приехала не она, а парень лет двадцати пяти, представившийся ее братом. Утром, по-деловому, передал такой же, как перед этим Семен, аптекарский пузырек. Забрал деньги за предыдущую партию и вечером уехал.

На этот раз, как и договаривались, начали действовать по двум направлениям. Во Владимир послали телеграмму о выезде туда Леры. Бабушка на время ее поездки с радостью согласилась взять внучку к себе. Лера уехала. Тихон же решил снова выйти на Белобородова. Но тот на сей раз от покупки отказался:

- Я, Тихон Петрович, немного повременю. Но есть у меня один хороший знакомый, который имеет интерес к вашему товару. Правда, он живет в Широкореченске. Его мелкие партии не интересуют, что очень удобно. Вас он не знает, но я рекомендовал ему вас как абсолютно надежного человека. Вы же в Широкореченске частенько бываете. Если вас такое предложение устраивает, то я готов дать его адрес. Тихону такое предложение понравилось. В краевой центр он действительно ездил очень часто. То надо было фонды на материалы выбивать, то согласовывать строительные проекты для Касинска. То в крайисполком сдавать квартальные отчеты. Словом, придумывать повода для поездки нужды не было. Буквально через неделю он уже шел к указанному адресу на улице Горького.

Дверь открыл хозяин. Тихон представился и сказал, что он из Касинска, от Белобородова.

- А меня звать Владимир Константинович Заправский. Значит, вас мне Станислав и рекомендовал. Мы с ним давно в друзьях. Так что я в курсе, что у вас есть товар. Почем, я от него знаю, но сколько - нет.

- Планировал я вам привезти пятьсот граммов, но так получилось, что половину уже откупили.

- Ну и славно! Пусть будет так. Думаю, что следующий раз будет поболе. Я не против. Лучше бы, если бы товар доходил до меня регулярно, а я заранее знал о нем. Можно привозить сюда. Могу сам к вам подскочить. Но лучше везти сюда. Касинск твой городишко небольшой. Все на виду. Не то, что Широкореченск. Здесь затеряться проще. Так оно надежнее. Кстати, если это не секрет, то откуда товар? Да ты не волнуйся. Я ведь не спрашиваю, от кого. Мне интересно, он из Сибири или с Дальнего Востока. Хочешь, я сам определю, откуда.

Посмотрел на свет флакончик со шлихтом:

- Сибирское золото, знаешь, похуже. В нем примеси больше. Потому оно красным отсвечивает. А твое желтое. Значит, скорее всего, с Востока. Оно и ценится подороже. Ты меня, старика, слушай. Пригодится.

До Тихона дошло, что Белобородов вывел его на крупного, скорее всего, оптового покупателя. А это уже другие масштабы и другие деньги. Поэтому, решив состорожничать, сказал, что пока регулярных поставок обещать не может, но сделает все, чтобы такая возможность появилась. Расстались они обоюдно довольными. Тихон поехал на вокзал, ощущая приятную тяжесть в портфеле, и через шесть часов уже был в Касинске. Оставалось ждать возвращения Леры.

Она приехала, как и договаривались. Спустя две недели со дня отъезда. Все это время он жил у матери. Наслаждался обществом дочки. В свободные часы катал ее на санках, а иногда и на "Москвиче". Все было хорошо. Для начала даже слишком.

Вернулась Лера очень довольная. Ей было о чем рассказать. Наконец, она познакомилась с родным дядей, двоюродным братом и сестрой. Узнала много не только о своих дедушке и бабушке, но и об отце. Дед по отцу был сыном владельца иконописной мастерской, национализированной в 1920 году. Был он человеком умным и дальновидным. Потому, не дожидаясь насильственной национализации своего дела, сдал его государству добровольно. А потом долго работал в ней, превращенной в живописную мастерскую, художником. Неудивительно, что способность к рисованию у его сыновей была наследственной. Да ведь и Лера совсем неплохо рисовала. Дед мечтал, чтобы братья пошли по его стопам. Но старший, Лерин отец, стал военным. А младший, Толя, почти Лерин ровесник, пытался стать художником и даже поступил в знаменитое Строгановское училище. Однако война все решила по-своему. Под Курском он потерял глаз. Был демобилизован. Тем не менее, Строгановку закончил и стал заниматься реставрацией соборов и церквей, занятием в те времена малоприбыльным. Приходилось постоянно подрабатывать, выполняя левые заказы. Заказы эти в основном шли из Москвы, Питера и в подавляющем большинстве случаев касались реставрации икон. Благо, кроме прекрасного художественного образования, он хорошо помнил, как этим, даже в страшные тридцатые годы, подрабатывал отец. Именно отцу, которому он частенько помогал, он и был обязан практическим навыкам реставрации. К пятидесятым годам у него уже были обширные связи и клиентура в среде московских, да и не только, коллекционеров и торговцев иконами. Связи, выходившие на заграничных ценителей русской иконной живописи, в том числе, на дипломатические круги в Москве.

Постепенно эта вторая линия затягивала его все глубже и глубже. Реставрация требовала не только высокой техники, но и глубокого знания истории религии. Все это было постижимо. Рядом была Москва с ее библиотеками и музеями. Да и основная масса таких же, как он, реставраторов, жила в Москве, Ленинграде и вообще в городах центральной России.

Труднее было обеспечивать себя материалами, а также золотом и серебром, так как реставрация очень часто требовала восстановления сотворенных старыми мастерами золотых и серебряных окладов и других деталей икон. Поэтому он нисколько не удивился, когда Лера, слушая его рассказ о деде, о мастерстве реставрации икон, вдруг спросила, не нужно ли ему золото. Золото было очень нужно. Тем более не из ювелирных изделий, испорченное примесями, а высокой природной пробы. Его удивил не сам вопрос, а то, кем и как он был задан. Лера высказала неподдельное удивление тому, что на иконы иногда требуется золото. Очень интересовалась, сколько его надо и в каком виде Толя подробно рассказывал и удивлялся дотошности племянницы. Гляди-ка ты, медсестра, а искусством и золотом интересуется. Он не привык, что кто-то, помимо заказчиков и коллег, интересуется его делом. Чем меньше людей об этом знали, тем было безопаснее. Ибо за это давали сроки. Поэтому Лера, рискнувшая ехать в неизведанное с золотом, его напугала и восхитила. Восхитило то, что в ней он увидел черты ее прадеда и деда, способных, пусть на скрытое, но противостояние власти, подавляющей предприимчивость, духовную жизнь народа и его искусство. Что ж это такое, размышлял он после разговора с Лерой? Почему я, сохраняющий для будущих времен историческое наследие, вынужден не только прятаться, но и продавать наше наследие за рубежи страны? Да, это давало возможность жить и творить. Но делать это не открыто, как этого требует его дар, а таясь. От этих мыслей становилось горько. Нельзя сказать, что ни о чем подобном он раньше не задумывался, но вот в такой завершенной форме мысли не приходили. И стало ясно, что по своему духовному и профессиональному предназначению он не может быть на стороне власти. Что в его душе она и Родина - это две противоположности. Что у них разные законы, а, следовательно, разное восприятие окружающего мира и ценности. Сначала эти мысли буквально обожгли, но потом он успокоился и принял Лерино предложение. Но все двести пятьдесят граммов для него было слишком много, и он предложил ей съездить с ним в Суздаль, к своим хорошим знакомым. Он знал, что им нужно. Съездили удачно не только потому, что продали все, что привезли, но и договорились о возможности дальнейших контактов.

Домой Лера ехала в приподнятом настроении. И продано все, и связи нужные появились. Значит, ее расчет был правильным. А дома выяснилось, что и Тихон времени зря не терял. Таким образом, у них начала формироваться сбытовая сеть, в которую входили Касинск, Широкореченск, Владимир и Суздаль. Теперь можно было немного успокоиться и заняться ее проверкой и наполнением товаром.

Надо сказать, что к заработанным деньгам Тихон относился уже более или менее спокойно. Прежде всего, они были ему нужны для того случая, когда Яшка перестанет отдавать товар в долг. В том, что это скоро наступит, он не сомневался. Вот Леру деньги беспокоили. То и дело она начинала с ним разговоры о желанных покупках. Пришлось объяснить, что так может случиться, что следующую партию товара придется покупать. На что, если деньги начнем тратить? Лера согласилась. Как и в предыдущих случаях, послали Любке письмо и стали ждать ответа.

Сами же начали думать, как быть дальше, так как становилось понятно, что Тихон может выбираться не дальше Широкореченска, а рассчитывать только на Леру просто нельзя.

Время шло к новому 53-му году. Обстановка в стране становилась все мрачнее. Все шире развертывалась антисемитская кампания. Непосредственно Носовых она не касалась. Но Тихон волей-неволей оказался одним из ее проводников. Из краевых органов поступила команда избавиться от всех евреев, работавших в аппарате исполкома. Было их всего несколько человек. Причем никаких претензий к ним до сих пор не было. Но пришлось выдумывать в их работе недостатки, устраивать собрания коллектива и даже самому выступать на них с призывами к бдительности. Тихона воротило, но приходилось подчиняться. За этим внимательно следили представители Горкома партии и МГБ. Все это очень напоминало 37-год. Временами Тихон даже начинал думать, что зря вступил в партию. Но разве стал бы он тем, кем был сейчас? Да, он считал себя человеком способным. Да, закончил институт. Но за все эти послевоенные годы, сколько он знал способных людей, которым отсутствие у них партбилета закрывало дорогу. Именно в эти дни сняли с работы Льва Эммануилыча. Сняли, хотя до выхода на пенсию тому оставалось меньше года. Обвинили его в развале городской торговли, хотя все прекрасно знали, что только благодаря ему город перенес время войны и спокойно пережил отмену продовольственных карточек и денежную реформу.

Буквально через несколько дней после этого Тихон зашел к своему бывшему начальнику и учителю. Шел он к нему с тяжелым сердцем, ожидая увидеть убитого горем старика. Но увидел, как всегда, жизнерадостного и энергичного Эммануилыча. Тот искренне обрадовавшегося гостю.

- Кого я вижу! Ты, наверное, хотел старика утешить? Спасибо, дорогой. Но не надо. В 37-м просто бы посадили. А мы с тобой сейчас коньячку тяпнем. И дальше жить будем. Ты знаешь, что я подумал, когда выходил из Горкома:? Да горите вы все ясным огнем! Будянский не пропадет! Мы уже решили. Едем на юг. Хватит. Я ведь в Сибири с Гражданской. Занесла меня нелегкая сюда аж с Орши, что в Белоруссии. Намерзся я здесь. В тепло хочу. Вот за это и выпьем. В Грузии у меня родной брат. В Сухуми. Ювелир он. Там курорт, пальмы. Красота. Давно зовут. Тебе скажу. Как эта заваруха с врачами началась, сразу хотел туда податься. Там евреев уважают. Брат уже домик подыскивает. Виноград растить будем, груши, яблоки, мандарины. Так что через месяцок точно уедем. Ты знаешь, я ведь всю жизнь прожил среди русских. Всякое повидал. Но чтобы к нам относились так, как сейчас, не помню. Да еще кто? Родная власть. А я ведь за нее воевал. В партии состою... Антифашистский комитет расстреляли. Врачей в убийц превратили. Народ уже и у нас к врачам, что евреи, идти не хочет.

Тихон слушал его и молчал. Что он мог ответить? Конечно, все это он знал. Но никак не мог понять, чем этот приступ антисемитизма вызван. Еще в госпитале он видел среди врачей евреев. И прекрасно помнил то, как они относились к раненым, как они их любили и умели лечить. Как он ни напрягал свою память, не мог вспомнить хоть что-то, чем они отличались от русских. А тут вдруг раз - и убийцы! В его голове не укладывалось, как могут стать убийцами те, чьих соплеменников поголовно расстреливали, травили газами и сжигали в печах?

- Вы знаете, Лев Эммануилыч, мне и самому от всего этого тошно... Я ведь и на фронте с евреями дело имел. У меня сначала во взводе, а потом и в роте были евреи. Толковые мужики были, надежные. Так у них семьи немцы расстреляли. И что, теперь эти врачи отомстить решили? А кому? Я бы понял, если немцам, но русским? Что-то не сходится здесь. Поэтому скажу я вам как русский, не держите на нас зла. Да, гады среди нас есть. И все происходящее с евреями, и с вами в том числе, это их рук дело. Но зачем им это нужно, убей - не пойму. А думать боюсь...

Эммануилыч молчал. Тихон видел, как он скатывает в пальцах хлебный шарик. Привычка эта проявлялась у него лишь в минуты волнения. Потом Эммануилыч взял себя в руки:

- Да что это я все о себе. У тебя как дела? Как семья. Я слышал, что жена из больницы ушла. Правильно. Лучше дочь воспитывать, чем за копейки там горбатиться. Приезжайте летом к нам с дочкой. Как приедем, я тебе письмо напишу. Договорились?

- Договорились, Лев Эммануилович. Спасибо за все, что вы для меня сделали. Приедем обязательно. Всего вам хорошего.

Вскоре заболел и умер Сталин. К своему удивлению, Тихон воспринял это спокойно. Может быть, сказалось, что все время на войне он провел не на передовой, где политруки ежедневно вдалбливали в головы людей идею величия Сталина, а за баранкой автомобиля. Может быть, и потому, что в партию ему просто приказал вступить его генерал. Но не было в его душе того, что заставляло многих плакать и страшиться за то, что будет с ними и со страной после смерти вождя. И хотя он еще не отдавал себе в этом отчета, душа его уже была расколота на две части. Одной руководило его начальственное кресло, а другой - все нарастающее чувство своего превосходства над окружающими, которое давала ему приобщенность к золоту.

Поэтому все дни после первого сообщения о болезни вождя и его смерти приходилось изображать на лице великую скорбь. Когда оставался один в кабинете, тут же выключал радио, что с утра до вечера передавало бюллетени об его здоровье, а потом транслировало траурную музыку. Слушать все это было выше его сил.

С таким настроением он пришел на центральную площадь Касинска, где тысячи людей слушали по радио трансляцию из Москвы с похорон Сталина. Он стоял на сколоченной наспех трибуне для городского начальства, слушал речи членов Политбюро, а думал о Лере, о дочке. О том, почему до сих пор не привезли золото. И что они с Лерой купят после его реализации. И вдруг так захотелось уйти отсюда, что он был вынужден буквально сдерживать ноги, безо всякой команды рвавшиеся выполнить это, не оформленное в приказ желание.

В конце мая 53-го Тихона на месяц вызвали в Широкореченск на повышение квалификации. Вскоре позвонила Лера. Сказала, что в Касинске опять появился Семен. Товара он привез больше, чем это было в предыдущие разы, и она хочет, чтобы он срочно приехал. Проблемы это не составляло. Утром он уже был дома. Семен рассказал, что Яков решил увеличить продажи. Но денег за эту партию сказал пока не брать. Ибо послал целый килограмм. А это, по средним ценам, стоило не менее тридцати тысяч, которых у Носовых еще не было.

Тихон задумался. Понятно, что продать такую партию оптом будет очень трудно. Договорились так, что Тихон возьмет с собой половину, а вторую половину будет реализовывать в Касинске Лера. Утром с Семеном они ушли на вокзал. На свой поезд Тихон едва успел. Поезд Семена уходил через два часа. На том и расстались.

Тихону повезло. Заправский был в городе и дома. Приходу Тихона обрадовался. Купил всю партию. Но одновременно высказал недовольство:

- Что вы, Тихон Петрович, наверное, забыли, что я говорил о своем интересе к большим партиям. Можете не бояться. Если есть, возьму.

Тихон ответил, что попробует достать еще. Зашел на почтамт и позвонил домой. На другой день они были у Заправского. Тот сделал, как обещал. И прощаясь, еще раз напомнил, что его интересуют крупные партии. Но складывать деньги было некуда. Тихон был с портфелем, а Лера с небольшой сумкой. Пришлось срочно сбегать в расположенный не так далеко Центральный универмаг и купить два чемодана. Отпускать Леру одну Тихон не рискнул. Они уехали вечерним поездом. Назавтра к вечеру Тихон вернулся в Широкореченск. Но там он пробыл не месяц, а меньше. Как раз арестовали Берию, и всех срочно отправили домой.

На сей раз за деньгами приехал сам Яша. Он был очень доволен тем, с какой скоростью они реализовали товар. Поэтому пока нет нужды брать с них его стоимость до реализации. Но больше всего его интересовали те, кто был покупателями, и очень хвалил Леру за ее поездку во Владимир и Суздаль. Вместе с тем предостерег. Это ближнее Подмосковье. Там, по его сведениям, очень активно работают органы. Поэтому возить туда надо большие партии и по предварительной договоренности. Светиться лишний раз ни к чему. В том числе и в Касинске. А вот контакт в Широкореченске очень одобрил. И вообще завел разговор о расширении дела.

- Тиша, а у тебя, случайно, нет знакомых в Одессе, в Николаеве. Там наш товар хорошо идет. Порты. Туда заграница приходит...

- Нет у меня там знакомых. А вот в Грузии - есть. Туда мой бывший начальник Будянский совсем недавно уехал. В Сухуми. Там у него брат родной ювелирит. Но как к ним подойти? Правда, он нас в отпуск к себе приглашал. Но я еще его адреса не знаю.

- Ты знаешь. Ювелир - это хорошо. В конце концов, наше золото попадает к ним. Только путь к ним обычно длинный. А тут можно напрямую. Тем более, что им еще и камушки нужны. Можешь пообещать и камушки. В наших краях их завались. Я обеспечу. Съездите. Заодно и на курорте побываете. Товар я привез. Поедете, весь с собой не берите. Возьмет и захочет еще, пусть сам приезжает. Да. Если все будет нормально, то следующую партию привезет Семен.

Но в отпуск в этом году съездить не пришлось.

Минуло два года. В стране, по сути дела, менялась психология власти. В ее структурах стало больше неразберихи. Время войны с ее железной дисциплиной, регулируемой Уголовным кодексом и страхом перед ним, постепенно уходило. Нельзя сказать, что после смерти Сталина обстановка поменялась на глазах. Но где-то подспудно и, скорее всего, бессознательно, в людях начала проявляться исконная российская необязательность и неисполнительность. На своем месте Тихон это хорошо чувствовал. Там, где раньше хватало его простого распоряжения, требовалось проводить множество совещаний. Свободного времени оставалось все меньше. Золотом стала больше заниматься Лера. В 55-м году удалось съездить в Сухуми.

Поездка и встреча с Эммануилычем были во всех отношениях запоминающимися. Кавказ, природа, море и люди произвели на них неизгладимое впечатление. Конечно, они и раньше знали, что жизнь в Грузии сильно отличается от того, как привыкли жить в России. И тем более в Сибири. Но то, что увидели, превзошло все их ожидания. Да. Это был Советский Союз. Но какой-то другой. Вместо вечно хмурых сибиряков они увидели улыбающихся и дружелюбных людей, гораздо более свободных не только в словах, но и делах. То, что Эммануилыч назвал в письме домиком, было, по их сибирским представлениям, дворцом. В два этажа и с громадным садом. С гаражом, где стояла новенькая "Победа". Эммануилыч уже вышел на пенсию. Времени у него было много. И с ним они объездили чуть ли не всю Грузию.

Носовы были в шоке. Наконец, стало понятным, ради чего они рискуют. И ради чего они приехали в этот благословенный край. С этого момента идея собственного дома стала определяющей. Они еще не знали, где будет их дом, но знали, что без него жизнь будет бессмысленной.

И хотя уже прошла половина отпуска, Тихон все не решался заговорить о золоте. Боялся, что Эммануилыч и брат его не поймут. Помог случай. Они собирались в ресторан. Лера как раз стояла перед трюмо в гостиной и любовалась своим перстнем с бриллиантом, когда туда вдруг зашли Эммануилыч с братом Мишей.

- Вы куда, дорогие мои, собираетесь?- начал Эммануилыч. - В ресторан? Хорошее дело. Лерочка, вы там будете первой красавицей. Тиша, ты не боишься? Уведет ее какой-нибудь джигит, что делать будешь?

Первым своим наметанным глазом бриллиант заметил Миша:

- Лева, смотри какой у нее перстень! Мадам, позвольте рассмотреть его поближе. Чудная работа! А камушек - красавец! Рад за вас, рад...

Лера же, как ни в чем не бывало, небрежно сказала, что перстень ей на эту поездку дала подруга.

- Лева, смотри, какая у нее подруга. Один камешек - целое состояние. Такие в ювелирных магазинах не продают.

Ясно было, что объяснение Леры их не убедило. Тихону ничего не оставалось делать, как сказать, что перстень он подарил в честь рождения дочери. Миша только усмехнулся, ибо кому, как не ему, было понятно, что перстень сделан не на государственной фабрике, а частником. Значит, у Тихона есть какие-то выходы на частный рынок. И, может быть, на нелегальный рынок золота. Это уже могло быть интересно, так как в последнее время он ощущал трудности с приобретением материала для работы. То, что доходило до Кавказа из Сибири и Дальнего Востока, дорожало в разы, и сказывалось на возможности реализации его изделий. А тут такой хороший знакомый брата. По сути, его ученик. И Миша решился:

- Тихон, а у тебя нет случайно знакомого, у кого можно материалу прикупить. Мне такой человек очень нужен. У вас там золота много. На год мне надо граммов 500. Ко мне и ездить не надо. Сам приеду. Если можешь помочь, большое спасибо скажу и в долгу не останусь.

Эммануилыч с интересом слушал этот разговор. Он прекрасно знал, что на зарплату Тихона такие перстни не покупаются. Неужели у него есть скрытый доход?

Тихон посмотрел на Эммануилыча и увидел в его глазах неподдельный интерес к тому, как он ответит Мише.

- Знаешь, Миша, ты задал очень непростой вопрос. Но я тебе на него отвечу. Если все так, как ты говоришь, мы можем тебе помочь. Для этого даже не надо будет никуда ездить...

У братьев вытянулись лица. Такого ответа они не ожидали. Старший потому, что, как он считал, очень хорошо знал Тихона. Младший потому, что поразился своему нюху. Вот тебе и зампредисполкома! Советский работник. Проводник идей партии... Правда, он хорошо знал, какими дельцами были многие партийные и советские работники в Грузии. Как они умели делать деньги. Но этот-то из России...

- И что, - слегка заикаясь, спросил Миша. - Оно у тебя с собой? Что ж ты все это время молчал? Давай, показывай. О цене долго не торговались. Золото высокой пробы позволяло так его разбавить медью, что это с лихвой перебивало потери при покупке. Зато в ресторан пошли все вместе. Там Эммануилыч не выдержал:

- Тиша, ты меня удивил. Это когда ты на товар вышел? Когда еще у меня работал?

- Нет, Лев Эммануилыч. Не я вышел, а на меня. Фронтовой друг. Надежный парень.

- Ты знаешь. У меня много раз такие возможности были. Но, честно скажу, побоялся. Лучше уж по своей линии. А ты молодец. Только будь осторожен. С кем попало, не вяжись. Послушай старика. Тут семь раз отмерить надо. Лучше всего, поднакопи деньжат и линяй из дела. Линяй так, чтобы тебя ни одна душа не нашла. Ты вот думаешь, что я сюда от безысходности подался. Нет. Так совпало. Береженого бог бережет. Должность у тебя такая, что завистников немало. Ты у них как на свету. Запомни. Я тебе, ты знаешь, плохого не пожелаю.

Тихон слушал его и удивлялся, насколько мысли Эммануилыча совпадали с его собственными. То, о чем он подумал при первом знакомстве с его домиком, лишь убедило в том, что даже у Эммануилыча денег с зарплаты не хватило бы на покупку такой роскошной усадьбы. С одной стороны, это как-то тревожило, с другой, лишний раз убеждало в правильности собственных поступков и принципов. Поэтому из Сухуми он вернулся не только убежденным в необходимости дружбы с Яшкой, но и в решимости делать все возможное для продолжения своего пути по дороге власти.

Время шло. Уже прошел 20-й съезд партии. Дочь пошла в школу. В ту самую школу, что закончил Тихон. После съезда он пошел на повышение. Минуя пост предисполкома городского совета, стал Первым секретарем горкома партии. Этому предшествовало полугодовое обучение в краевой Высшей партшколе и стажировка в Широкореченске.

А сеть, созданная стараниями Тихона и Леры, продолжала работать надежно. Из Владимира и Суздаля связи дотянулись до Москвы. Куда они протянулись из Широкореченска и Сухуми, Носовы уже не знали. Главное было в том, что деньги за золото шли регулярно. Наконец, появилась возможность реализовать их мечту о доме на Кавказе. Купить его решили в том же Сухуми на фамилию матери Тихона. Но для этого надо было объяснить ей, откуда такие деньги. Разговор не был для Тихона легким. Зная ее характер, он не стал ходить вокруг да около. Естественно, что сначала она испугалась. Испугалась не за себя, а за сына и его семью. И только через несколько дней, видимо, после глубоких раздумий сказала, что согласна. Ей стало понятным, что он не изменит своего решения, а она должна сделать все, что в ее силах. Действовать начали сразу. Тихон попросил Эммануилыча о помощи. Но купить дом удалось только в 58-м. Всеми делами при покупке занимались Лера с бабушкой. Тот год прошел у Тихона без отпуска. И свой дом он увидел только на фотографиях, которые Лера заказала у тамошнего фотографа.

В Горкоме КПСС все шло так, как ему хотелось. Партийная организация города была на хорошем счету в крайкоме. Сам первый секретарь за досрочный пуск Касинского филиала по сборке тракторов производства Минского тракторного завода был награжден орденом "Знак Почета". Это не только добавило ему авторитета, но и давало надежду на то, что его карьера на Касинске не закончится. Тихон понял, что процесс этот можно ускорить лишь получением высшего партийно-политического образования. Решил поступить в Заочную Высшую школу при ЦК КПСС в Москве. При наличии высшего образования срок учебы там составлял три года. Можно было поступить и на очное отделение, но это означало отрыв на два года от семьи и от практической работы, а именно в ней Тихон чувствовал свои силы. В крайкоме его решение одобрили, поскольку уже имели на него виды.

В 59-м Тихон поступил туда, куда стремился. Но оказалось, что совмещать заочную учебу с должностью Первого секретаря горкома не так просто. Одно дело было, когда он заочно учился в институте. Другое - теперь. Если перерыв в учебе в десять лет почти не сказался на уровне его способностей, то времени катастрофически не хватало. Заботы по обеспечению их золотой сети и дома в Сухуми взяла на себя Лера. Тихон только удивлялся, как у нее хватает сил на это и на дочь. Правда, все эти три года дочь целое лето проводила у бабушки. Приезжала оттуда, загоревшая и отдохнувшая. Поэтому летом руки у Леры были развязаны. Она не только выполняла обязанности курьера, но и заботилась о доме. Моталась в Москву, в Ленинград. Привозила оттуда мебель. Лерин дядя Толя сделал настенные росписи, помогал выбирать и покупать картины и даже иконы. В денежную реформу 1961 года они не потеряли ни копейки. Тихон знал о ней еще за месяц и, пользуясь своим положением, спокойно обменял все нерастраченные деньги.

Но приехать в Сухуми он сумел только в 62-м году, после окончания ВПШ. Три года лето уходило на сдачу экзаменационных сессий. Отдыхать не удавалось. Но окончил ее, как и институт, с отличием. Приехал - и ахнул. За эти годы дом, стараниями Леры, был превращен чуть ли не в художественный музей. В пристроенном к дому гараже стояла кофейного цвета 21-я "Волга". Лера уже успела получить водительские права. А сад благоухал всеми запахами субтропических цветов. Именно в это первое посещение своего дома Тихон до конца осознал, что все их с Лерой труды, тревоги и риски были не напрасными. Бабушке здесь, на берегу моря, было хорошо. Ухаживать за садом ей было в удовольствие, а когда было нужно, у нее были деньги нанять местного садовода. Вскоре, еще до конца его отпуска, к ним приехали Яшка с Любой.

Носовых очень огорчил вид и здоровье Яшки. Очевидно, годы, проведенные в тайге, в ужасном северном климате, дали о себе знать. Не мог не сказаться, судя по его же словам, гигантский нелегальный бизнес. Золото и деньги давались не просто так. Договорились, что после отъезда Тихона они с Любой останутся и будут жить в доме столько, сколько нужно. Тихон же, отдохнув и покупавшись в море, быстро отошел от перегрузок и рвался домой. Он уже знал, что его ждет повышение. Но какое - не знал. Это была обычная практика. Всех, кто получал высшее партийно-политическое образование, чаще всего выдвигали на вышестоящую должность.

В Широкореченске ему сообщили, что он должен сдать дела второму секретарю, а потом явиться в ЦК за назначением. За неделю все формальности были завершены, и он отбыл в распоряжение ЦК. И хотя это могло быть его третьим служебным повышением, Тихон волновался. Летел в самолете и все гадал, куда его могут направить.

Но в первый день он так ничего и не узнал. В орготделе ЦК с ним длительное время беседовал заведующий и велел явиться завтра. Потом вспоминал, что спал, как убитый. В назначенное время он был на Старой площади. И очень удивился, когда в бюро пропусков его ждал пропуск в идеологический отдел. Его принял один из замов. Справился о его здоровье, настроении, семье и сразу перешел к делу.

- Ну, Тихон Петрович, разрешите вас поздравить. Вы рекомендованы на должность секретаря по идеологии, - сделал томительную паузу, - на должность секретаря по идеологии Среднесибирского обкома. Должность, как вы понимаете, чрезвычайно ответственная. Город и область непростые. Время сейчас ответственное. Партия ведет перестройку своих органов на местах. Идеологическая дисциплина в данном случае приобретает особое звучание. Но ЦК надеется, что вы, как человек, имеющий большой опыт работы и два высших образования, с этой задачей справитесь. Недельку побудете у нас. Ознакомитесь с делами в области и поезжайте. Местные товарищи о вашем назначении знают и ждут. Квартира для вас готова. Немного обустроитесь - и вызывайте семью. Желаю успехов.

Так судьба Тихона сделала еще один неожиданный поворот. Он не мог не радоваться. Дал телеграмму Лере, чем ее очень озадачил. Хотя она уже привыкла к двойной жизни, но трезво взглянув на происходящее, вдруг поняла, что новая должность мужа может стать неодолимым препятствием для продолжения их "тайных лел". Но отказаться от уже ставших привычными больших денег... Ее разум этого не воспринимал.

Вскоре Тихон уже был в Среднесибирске. Первый секретарь Голиков принял его радушно. Тихон был для него земляком. Оба были сибиряки. Тогда только Тихон и узнал, что своим новым служебным повышением он обязан ему. Голикову хотелось, чтобы секретарем по идеологии у него, взамен ушедшего в Главное Политуправления, был сибиряк. Тихон, с его высшим экономическим и высшим партийным образованиями и уже несколько лет состоявший в резерве ЦК, оказался очень кстати. Правда, там сопротивлялись, ссылаясь на то, что он был лишь первым секретарем горкома, да и то не долго. Но Голиковский авторитет и напористость сработали.

Бюро Обкома единогласно утвердило его в должности. Дела ему сдавал не его предшественник, а завотделом пропаганды и агитации. Встречался с начальниками областного КГБ и МВД, областным прокурором. С массой других людей, отвечающих за состоянием умов в городах области, на предприятиях и в вузах. Дел было столько, что первые дни спал в своем кабинете. Город видел в основном из окон автомобиля. Но не упускал малейшей возможности пройтись по нему пешком. Был он полон контрастов, но по-своему красив. Современные улицы и постройки уживались рядом с дореволюционными. Очень красиво выглядели бывшие купеческие красного камня и причудливой архитектуры особняки. Не уступали им и многие деревянные дома. Особо впечатляла река, на противоположном берегу которой, за зоной промышленных предприятий, начиналась безбрежная тайга. Вдоль городского берега тянулась уложенная гранитными плитами набережная, огражденная старинной чугунной оградой. Чувствовалось, что этот старинный сибирский город пользуется заботой и любовью его жителей. Впечатлило белое, чем-то похожее на старый корпус Московского университета на Моховой здание университета, самого старого в Сибири. Не хуже смотрелись Театр оперы и балета и филармония. С этой точки зрения, Среднесибирск ему нравился даже больше, чем Широкореченск.

Обустройством квартиры почти не занимался. Времени для этого не было. Леру с дочкой вызвал сразу. Одному было трудно и скучно. Но приехать они смогли только к первому сентября. Дочь сразу определили в одну из лучших школ, Лера же рьяно взялась за квартиру. Дом, где была их квартира, выходил фасадом на Набережную. В основном в нем жили партийные и советские работники. Скоро Тихон узнал, что дом этот в народе называют дворянским гнездом. Действительно, гнездо это было очень удобным для его жильцов. Школа через дорогу. До обкома партии пять минут ходьбы. Вечером, если было время, можно было погулять по набережной, подышать свежим речным воздухом. Рядом магазины, кинотеатр... Лучшего не пожелаешь!

Сфера его ответственности была обширной и сложной. Город был полон вузовской и научной интеллигенции. Нет-нет и в ее кругах возникало брожение умов, вдруг начинавших сомневаться в правильности политики партии, особенно в области экономики и культуры. Слава богу, что никто не покушался на ее гегемонию! Но вот ее заигрывание с рабочим классом, движущей силой советского общества или, как его полупрезрительно называла интеллигенция, гегемоном, вызывало у последней неприятие. Неприятие интеллигенции вызывала и открытая дискриминация по ее приему в КПСС. Представителей интеллигенции принимали в зависимости от соотношения в городе, районе, на предприятии процентов партийных рабочих и интеллигенции. В этом крылась причина того, эта группа советских граждан у ворот КПСС выстраивалась в длинную очередь, и это не вызывавшую радости.

Режиссеры областного драматического и музыкального театров, Проничев и Духовный, могли вдруг потерять бдительность и пытаться поставить пьесы сомнительного идеологического содержания, бросающие тень на советскую действительность. На роль вождей революции могли назначить актеров с подорванной общественной репутаций. То пьющего, то разведенного, то какого-нибудь ловеласа... Лера даже как-то позволила над Тихоном зло подшутить:

- Я бы на твоем месте попросила Проничева на роли революционеров приглашать тебя. У тебя и вид, и моральный облик в порядке. Они же про наши дела не знают...

Тихон психанул и попросил больше с такими советами не высовываться. Вечная морока была с писателями, поэтами и художниками. Не только с местными. В пору расцвета его идеологической карьеры в Среднесибирске своими произведениями широко стал известен Солженицын. ЦК постановил, что его "Один день Ивана Денисовича", "Раковый корпус" и другие произведения клевещут на советский народ. Всему этому приходилось противостоять. Конечно, под руководством ЦК. Но на местах - самим. Было очень непросто. Временами ему самому в ходе выступлений и докладов на каких-нибудь идеологических совещаниях вдруг хотелось сказать: да вы откройте глаза на то, что народ говорит и что думает! Вам же с ним будет проще общаться! Но, призванный быть верным идеологическим работником партии, Тихон молчал. Сломать карьеру ничего не стоило...

А вот кто обеспечивал наибольшие хлопоты, так это многочисленные городские вузы и прежде всего университет. Назвать его рассадником вольнодумства, каким он бы до революции, было слишком. Но там все время что-нибудь бурлило. То выпускались с недвусмысленными текстами студенческие стенгазеты, то доходили сведения о вольностях на студенческих капустниках, под видом которых пытались возродить запрещенный КВН.

Не меньше хлопот доставлял и преподавательский корпус, и в первую очередь преподаватели философии, исторического и научного коммунизма и даже политэкономии. За всей этой братией приходилось бдить. Не без КГБ. КГБ лишь поставлял информацию к размышлению, Но Тихону и его аппарату везло. До крайности дело так и не доходило. Был, правда, в начале семидесятых один скандал, когда аспирант одного из вузов решил эмигрировать в Израиль. К тому времени его уже избрали секретарем комсомола факультета и приняли кандидатом в партию. Его вызывали и в горком, и в обком, но аспирант твердо стоял на своем: в Израиль он едет не просто потому, что хочет сбежать из СССР, а потому, что там у него дедушка. За это его выгнали из кандидатов, из аспирантуры и заставили за все это заплатить. Но городская общественность отнеслась к этому случаю благожелательно, полагая, что аспиранту просто захотелось красивой жизни. А за красивую жизнь надо платить. Правда, после этих справедливых мер бывший аспирант еще долго работал. Пока дед не прислал ему деньги для оплаты счета, предъявленного государством. Но потом, вспоминая об этом скандале, Тихон испытывал неловкость за свою к нему причастность.

Но нельзя забывать, что Среднесибирск был далеко от Москвы. И градус отклонения общественного сознания сибиряков, даже тех, кто жил в Среднесибирске и области, отклонялся от линии партии не настолько, как в Москве. Тем не менее, это отклонение надо было выправлять. Слава богу, там не было нужды проводить бульдозерные разгромы художественных выставок, снимать главных режиссеров или целые спектакли. Поскольку все творческие работники, подлежащие идеологическому и моральному контролю, были на виду, их проблемы разрешалось проще. Либо партийными внушениями, либо предупреждениями соответствующих инстанций о недопустимости тех или иных взглядов и высказываний.

Периодически отличались местные социологи. Однажды ему доложили, что один из известных в городе социологов, кандидат наук Кодочигов, сдал в издательство свою монографию. Без ее выхода в свет он не мог защитить докторскую диссертацию. Но бдительный главный редактор издательства увидел, что в книге искаженно описываются процессы формирования советской интеллигенции. Книга попала в отдел пропаганды и агитации. А уже его заведующий доложил об этом факте Тихону Петровичу. Книга, хотя он никак не считал себя специалистом в социологии, ему понравилась. Особенно внимательно прочитал главу о роли преемственности. И не нашел там ничего такого, что бросало бы тень на советскую интеллигенцию. Кодочигов с цифрами в руках убедительно показывал, что верхние ее слои, особенно причастные к управлению государством, формируются в основном за счет выпускников ведущих вузов страны, доступ в которые зависит не столько от способностей и знаний молодежи, сколько от того, какие посты занимают их родители. Что дети таких родителей учатся в лучших школах, что дает им заведомые преимущества. Собственно говоря, ничего особенного автор не открывал. Это знали все. Знал об этом и Тихон, т.к. Светка училась в самой лучшей школе Среднесибирска, в которой по ряду предметов в старших классах с ребятами дополнительно занимались многие вузовские преподаватели. Тихон задумался. Конечно, он мог дать команду на издание монографии. Но заставить главного редактора замолчать было не в его силах. Тем более, что у того были личные причины не любить Кодочигова, давшего разгромную рецензию на его кандидатскую диссертацию. Решил пригласить Кодочигова к себе и убедить его переделать злополучную главу. Так и сделал. Но тот уперся, обвинил Тихона Петровича во всех смертных грехах и, забрав книгу из издательства, вскоре уволился и уехал в другой город. Тихон еще долго чувствовал себя консерватором и душителем науки. Увы, это была его работа.

Но и самому ему иногда становились совершенно непонятными многие решения Политбюро и съездов. Как экономист по образованию, много лет проработавший в структуре советов, он видел шире и глубже многих своих коллег. Помнится, с каким нетерпением он ждал, что сначала 25-й, а потом 26-й съезды признают, что страна не выдерживает гигантских объемов строительства. Он прекрасно видел, что в землю, ради выполнения и перевыполнения планов строительных министерств, бессмысленно закапываются миллиарды тех рублей, что могли бы пойти на перевооружение промышленности. А однажды он произвел примерное сопоставление тех ресурсов, что тратят США, страны НАТО и Китай на гонку вооружений, и расходы СССР. Подсчитал - и ужаснулся. По его подсчетам, получалось, что для того, чтобы сохранять военный паритет, СССР должен тратить не официально называемые 50-60 млрд. руб. в год, а в восемь-десять раз больше. Стало очевидным, что экономика на такое просто не способна и что все громогласные заявления о якобы существующем военном паритете - блеф. Он ни с кем этими выводами, даже с Лерой, не делился. Риск был большим. Но настроение такого рода размышления портили.

Однако случались и светлые моменты. Помогала уйти от мерзости возможность широкого общения, предоставляемая его должностью. Общался он с громадным кругом людей, и всегда среди них находились те, чье мнение было для него значимо, чьи таланты его восхищали. Они с Лерой были вхожи в дома многих из них, а с некоторыми даже подружились. Особенно Тихон любил посещать и приглашать к себе домой старого университетского профессора Кугина, представителя еще довоенной интеллигенции. Это был человек энциклопедических знаний: философ, историк, филолог, искусствовед. Мало этого, еще и выдающийся рассказчик. Его устные рассказы ни в чем не уступали устным рассказам известного Ираклия Андроникова. Это признавали все, кто его знал. Некоторые из его устных рассказов какими-то неведомыми путями попадали в руки профессиональных авторов, обрабатывались и звучали в исполнении известных юмористов.

Правда, недоброжелатели говорили, что он был в колчаковской армии, а потом уехал из Москвы в Среднесибирск, чтобы избежать ареста в гнусные 37-годы. Но на это он внимания не обращал.

В Среднесибирске Тихон пристрастился к походам в областную филармонию. Лера ходила много реже. И очень любил, когда вместе с Кугиным они шли после какого-нибудь концерта, обсуждая услышанное. Это Кугин как-то сказал ему фразу, поразившую его своей глубиной и неожиданностью:

- Классическая музыка, молодой человек, это те же десять библейских заповедей, что поддерживают в человеке человеческое.

Помолчал и добавил:

- Правда, были в истории, и совсем недавней, такие изверги, что ее не любили. Но ведь и заповеди эти они презирали.

Хотя встречались они достаточно часто, о политике не говорили. Тихон старался не давать для этого повода. А еще потому, что в те годы говорить о политике можно было только применительно к политике партии. Кугин это прекрасно понимал и избегал даже малейших намеков на наличие у себя неких самостоятельных представлений о происходящем в стране. И не только потому, что его собеседником был секретарь обкома. В силу своей мудрости и проницательности, Кугин довольно таки быстро разобрался в том, что творится в душе его молодого друга. На своем веку он повидал множество партийцев разных рангов. И давно пришел к выводу о том, что абсолютное большинство из них были рыцарями "без страха и упрека". Они не боялись ничего, ибо партия сняла с них шелуху боязни перед народом за свои поступки. Они были лишены способности к самооценке и полагались лишь на оценку своих действий со стороны вышестоящих органов, олицетворявших некую коллективную мудрость партии. И никто не только не мог, но и боялся упрекнуть их за это.

Потому ему и приглянулся новый секретарь обкома. В нем он увидел человека, не только умеющего слушать, хотя как преподаватель он знал этому цену, но мыслящего и сомневающегося. Человеку непроницательному эти черты Тихона Петровича были не видны. Долголетний опыт пребывания на руководящих постах выработал у него такой стиль общения с окружающими, что они и помыслить не могли, что тот в чем-то и когда-то сомневается.

Но так случилось, что сам того не желая, Тихон Петрович разоткровенничался. И не по мелочи, а по-крупному. Прошло уже несколько лет, и Тихон Петрович пригласил Кугина стать лектором в городском университете марксизма-ленинизма. Тогда он решил, что слушателям этого университета совсем не лишне будет, если им давать не только основы научного коммунизма и политической экономии, но и основы мировой культуры. Кугин на это откликнулся, и Тихон Петрович не раз убеждался, что не ошибся. На его лекции приходили не только слушатели университета, но и множество представителей городской интеллигенции. Каждая его встреча с аудиторией превращалась в театр одного актера. Посетители, которым не хватало кресел, тащили стулья из свободных аудиторий, стояли у стен. Дело дошло до того, что Голиков как-то бросил Тихону Петровичу упрек в том, что у него университет марксизма-ленинизма превратился в университет культуры.

Однажды Тихон Петрович, уже работая над диссертацией, решил послушать лекцию Кугина. Так и сделал. Лекция была посвящена соотношению искусства и религии. Кугин развернул в ней свое представление о взаимовлиянии этих двух проявлений человеческого духа. И, в частности, в архитектуре.

После лекции Тихон Петрович предложил отвезти профессора домой. Но поскольку тот жил совсем недалеко, они решили выйти из машины пораньше и пройтись по набережной. Слово за слово, и речь зашла о мавзолее Ленина. Тихона интересовало, почему тот представляет из себя пирамиду из параллелепипедов и кубиков. Кугин объяснил это влиянием эпохи начала века, когда и в живописи, скульптуре и в архитектуре господствовал кубизм, что и нашло свое отражение в архитектуре мавзолея. И тут Тихон рассказал ему то, чем он ни с кем, и даже с Лерой, не делился.

Это произошло в ту пору, когда он еще работал зам. председателя горисполкома Касинска. Тогда он впервые побывал в Москве. Разумеется, что знакомство с ней решил начать с Красной площади. И в первую очередь с посещения мавзолея. Встал в длиннющую очередь. Дело было ранним летом. Простоял уже довольно долго, как вдруг поймал себя на мысли, что стоит он в этой очереди затем, чтобы войти в гробницу и посмотреть на труп. От этой мысли его бросило в жар. Но чем дольше он стоял, тем меньше ему хотелось это делать. В конце концов, он вышел из очереди и ушел. И все время, пока шел по площади, ему казалось, что в спину устремлены тысячи изумленных и презирающих взглядов. Отказаться от возможности увидеть Ленина! Очереди этого было не понять.

Больше попыток посетить мавзолей он не делал. Даже тогда, когда с дочкой и с Лерой бывали в Москве и дочь просилась посмотреть дедушку Ленина. Ходила с ней Лера.

Кугин слушал его, не прерывая, а потом сказал:

- Я вас понимаю. Вы знаете, ведь и сам я там тоже не бывал. Как-то не тянет. Но, наверное, у нас были разные мотивы... - Хитро взглянул на него и добавил.- А, может быть, и нет? Но такое признание я в своей жизни услышал впервые.

Словом, все в жизни Носовых было хорошо, если бы не крепко засевшая в их душах золотая заноза. Какое-то время она их не тревожила. Но Леру уже начинало беспокоить, что они оказались без связи с Яшей. Она предложила написать ему письмо. Тихон глубоко задумался. Карьера идет успешно, получает он вполне достаточно, чтобы семья могла не испытывать никаких проблем с деньгами. Весьма прилично осталось у них после покупки и обустройства дома и машины в Сухуми. Да и, судя по всему органы, а он знал их возможности, ничего на него не имели. Это было следствием не только их с Лерой осторожности и предусмотрительности, но главным образом, организаторского таланта бывшего разведчика Яши. Столько лет держать в своих руках такую нелегальную сеть - и ни одного прокола! Он и раньше, а теперь точно знал, что еще Хрущев поставил перед КГБ задачу усилить борьбу с нелегальным рынком валюты и золота. На памяти были процессы по делу валютных и золотых спекулянтов Рокотова, Файбишенко и Яковлева, расстрелянных по специально принятому Указу Верховного Совета "Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил валютных операций". Может быть, пришла пора поступить по совету Эммануилыча и уйти из дела...

Своими раздумьями он поделился с Лерой. Говорить об этом дома было небезопасно. Тихон не исключал, что их квартира стоит на прослушке у КГБ. Они прохаживались по набережной и все говорили, и говорили. В итоге пришли к выводу, что сейчас уходить из дела рановато. Хотя в принципе Лера такую возможность не исключала. Ведь за годы жизни с Тихоном она уже стала настоящей женой номенклатурного и успешного работника. И не только про себя, но иногда и в разговоре с мужем не могла не пофантазировать о путях его дальнейшей карьеры.

Письмо Яше решили написать. Сообщить о происшедших у них изменениях и предложить несколько вариантов дальнейшего сотрудничества. По одному - использовать в качестве места для доставки шлихта Сухуми. По второму - за шлихтом к нему будет приезжать Лера. По третьему - передачу осуществлять в Краеугольске.

Яша ответил довольно быстро. Первый и второй варианты он отверг. С третьим согласился. С этого момента вся тяжесть и ответственность за дело легла на Леру. Пару-тройку раз в году она ездила в Краеугольск. Принимала шлихт. Продавала его приезжавшим туда Заправскому из Широкореченска, Белобородову из Касинска. Если от партии что-то оставалось, ездила либо в Сухуми, либо во Владимир. Но через несколько лет ее поездки стали всерьез беспокоить Тихона. Он знал Лерину смелость, граничащую с бесшабашностью. Такие поездки были небезопасными. Ему была нужна жена, а дочери мать. Дочь уже заканчивала школу. На время ее отсутствия им помогала пожилая женщина. Но это, как он не без оснований считал, было чревато утечкой информации из дома.

К тому же он вдруг стал замечать появление в поведении Леры новых черт. Постепенно стало понятным, что зарабатываемые большие деньги только усилили всегда присущую ей независимость. Покупала, что хотела, с ним совершенно не советуясь. Поступала часто вопреки его позиции. Но он слишком ее любил, чтобы делать из этого проблемы. Поэтому не лез в ее дела. Случалось так, что об ее отъезде он узнавал за день, а о времени приезда не знал вообще. Не знал и том, что эти годы основным курьером от Яшки был Семен. Лера то говорила о Любе, то о каком-то Викторе. Про Семена же говорила, что стал реже привозить товар по каким-то личным причинам. Возвращения Леры из поездок он всегда ждал с нетерпением. Но со временем ему стало казаться, что в их любовных отношениях что-то неуловимо стало меняться. Возвратившись из многодневной поездки, она уже не отдавалась ему с обычной для себя страстью, что Тихон относил то на счет возраста (ей ведь уже исполнилось сорок), то усталости, то просто плохого самочувствия. Об ином он не думал.

К счастью, Тихон не знал, что произошло в один из дней 61-го, когда он был на летней сессии в Москве. В Касинск вдруг неожиданно приехал Семен. Приехал потому, что все эти годы он не мог себя заставить не думать о Лере. Эта молодая женщина, с соблазнительной фигурой и миндалевидными голубыми глазами, потрясла его еще во время первого приезда в Касинск. Он понимал, что она замужем, что у нее есть ребенок, но думал о ней с момента каждого отъезда до новой встречи. В этот раз он ехал по своим курьерским делам мимо Касинска. Желание ее увидеть родилось у него еще в момент подготовки к поездке. И чем ближе поезд подходил к Касинску, тем это желание становилось невыносимее. Он сдерживал себя, как мог. Пока буквально в последнюю минуту стоянки поезда вдруг понял, что не простит себе, если вновь не увидит Леру. И решился. Выскочил из вагона, нанял случайного шофера и через десять минут уже звонил в дверь квартиры Носовых. Услышал ее шаги. Голос, спросивший, кто там? Ноги его чуть ли не подкосились. Лера открыла дверь, и в ее взгляде он увидел целый букет чувств. От смятения и смущения - до плохо скрываемого восторга.

Едва переступив порог, он рванулся к ней, обняв со всей силой истосковавшегося мужика. Она не сопротивлялась, а наоборот, тесно прижавшись, прильнула к нему губами. Семен уехал только через три дня. Задержаться дольше он просто не мог. Да и Лера, хотя дочь в эти дни как раз была у бабушки, боялась, как бы они невзначай не пришли. С этого все началось. То он приезжал в Касинск, то, когда Лера была в Сухуми, в Сухуми. Снимал номера люкс, а Лера, сказав теще, что уезжает по делам, просто переселялась к нему. Несколько раз они встречались во Владимире, куда Лера привозила товар.

В эти годы она узнала о Семене очень многое. Он был родом из Москвы. В 37- м его родители были репрессированы. Отец, крупный инженер, как враг народа, а мать, работавшая врачом, как жена врага. Родственники, тоже москвичи, хотели взять его к себе, но не успели. Его уже забрали в детприемник. Как член семьи изменников Родины, он в двенадцатилетнем возрасте был отправлен в детский дом для этой категории детей. Дом этот был в Воронеже. Весной сорок второго их детдом эвакуировали в Свердловск. По приезде туда старших ребят направили на учебу в ПТУ. До сорок третьего он одновременно работал и учился. В детдоме успел закончить девять классов. В сорок четвертом его призвали. Но на фронт он тогда и не попал. Служил в Чите, пока не началась война с Японией. Тогда-то он и оказался в разведвзводе старшины Яши. С ним он прошел почти всю японскую войну, пока того не ранили. Демобилизовался только в сорок седьмом. Часть в это время стояла в Хабаровске. Там он и остался. Работал на судоремонтном заводе, мечтал закончить десятый класс и поступить в институт. Так оно, наверное, и было бы, не разыщи его Яша, тоже оставшийся в этих краях и осевший в Хабаровске. Он как раз сколачивал свою старательскую артель и вспомнил о Семене, не по годам смелом, находчивом и решительном солдате. Искал его долго и уже даже отчаялся найти. Но помог случай. В газете "Тихоокеанская звезда", купленной для каких-то нужд, он совершенно случайно наткнулся на статью под заголовком "Бригадир Семен Постников". Речь там шла о молодом бригадире судоремонтного завода. Сомнений не было. Это мог быть только его бывший подчиненный. Найти его было просто. Вот уговорить вступить в артель - наоборот. Семен уже закончил вечерний десятый класс и собирался поступать в институт. Но Яков все-таки сумел его "уболтать". Золото и деньги сделали свое дело. И чем дольше, тем сильнее Семен заглатывал эти наркотики. А дальше было то, о чем мы уже знаем. Ко времени своего первого приезда к Носовым он, по меркам того времени, был очень богатым человеком.


Часть четвертая


Нельзя сказать, что Лера не задумывалась над тем, что с ней произошло и происходит. Но преодолеть эту двойственность не хотела и не старалась. Она не могла себе сказать, что Тихон после стольких лет, прожитых вместе, стал ей безразличен, что юношеская влюбленность с первого взгляда, заставившая ее сбежать к нему от жениха, ушла безвозвратно, что все эти годы совместной жизни с ним может без сожаления зачеркнуть. Однако не могла не чувствовать, что любовницей Семена она стала благодаря своему авантюризму, пылкости и физиологическому влечению.

Поэтому внутренняя борьба в ее душе между авантюризмом и извечно присущей женщине боязни потерять жизненную стабильность не утихала. Что-то ей подсказывало, что Семен, несмотря на, казалось бы, очевидность его чувств к ней, надежной опорой не станет. Да, он сможет ей предоставить такие материальные возможности, которых у мужа, несмотря на его высокое положение, нет и не будет. К тому же она не считала себя бедной. Раздумывая о себе и Семене, она понимала, что Тихон и Семен отстоят друг от друга так далеко, что сравнивать их в этом плане бессмысленно. Тихон был олицетворением власти, Семен олицетворением чего-то такого, что власть преследовала. При этом она забывала, что и она и Тихон очень близки к этому кругу. И тут не было ничего удивительного, поскольку давно известно, что большая часть даже обоснованно осужденных, и прежде всего тех, кто не совершал преступления против жизни человека, не считает свой приговор справедливым. То, что составляло скрытую часть их с Тихоном жизни, она не считала преступлением. Она видела в этом не более чем игру с государством, где побеждает более умный и смелый. А то, что они с Тихоном именно такие, убеждал ее их долголетний криминальный опыт. Поэтому Леру вполне устраивали положение жены высокопоставленного партийного начальника, любовницы Семена и возможность добывать легкие и большие деньги.

Деньги эти, по ее разумению, она тратила с умом. Тем более, она видела, какие украшения и меха носили жены начальников, а бывая в их квартирах, какая в них мебель, ковры, картины. Будучи человеком опытным, она понимала, что даже на зарплату их высокопоставленных мужей столько добра не купишь.

Тихон, как мы уже рассказывали, эти дела доверил ей. Приезжая в Сухуми, она ощущала себя владелицей целого состояния. Впрочем, так оно и было. В семидесятом году свою "21-ю Волгу" она, при помощи Эммануилыча и его брата, имевших большие связи, сменила на только что появившуюся в продаже "Волгу-24". Много уходило на содержание дочери, теперь уже студентки Института международных отношений Она не желала жить в общежитии, поэтому купили ей двухкомнатную кооперативную квартиру. Приезжая в Москву, они всегда останавливались в ней.

Начало семидесятых стало богатым на события. В апреле семьдесят первого Тихону исполнилось пятьдесят, и он получил свою вторую награду - орден Трудового Красного Знамени. Поздравлять его приезжали бывшие коллеги из Касинска. Приехал даже Эммануилыч. Он же рассказал, что бабушке, которой уже шел восьмой десяток, жить одной и следить за домом и садом становится все труднее. Она стала часто болеть. Эммануилыч посоветовал взять ее в Среднесибирск. Тихон разволновался. Мама об этом не писала, Лера не говорила. Возникла проблема, как быть с домом. Расставаться с ним было жалко, поэтому Лера предложила бабушку перевезти, а сама она поживет там. Недолго. Может быть, проблема дома разрешится. А она будет часто приезжать. Сперва Тихон был против, но решать надо было. Придумали так. Лера едет в Сухуми и остается там до лета. Летом туда отдохнуть перед последним курсом приедет Светка. Лера с бабушкой возвращается в Среднесибирск, а потом с Тихоном они едут в давно запланированную турпоездку на Кубу. Они уже побывали в ГДР, Чехословакии, в Болгарии, Индии. Но Куба была давней мечтой. Бабушка с их идеей согласилась. Тем более, что ей в помощь они наняли домработницу.

В поездке много разговаривали о золоте и в итоге решили, что настала пора с ним заканчивать. Тем более, что объективно все шло к этому. Белобородов и Заправский стали покупать реже и меньше. Сказывались годы. И тому и другому уже было за семьдесят. Оставались Сосновский в Сухуми и дядя Толя во Владимире. Но они так и не стали крупными оптовыми покупателями. Идее Леры подобрать новую клиентуру Тихон категорически воспротивился. Слава богу, что старики их не подвели. А рисковать больше не хотелось. Заработали они за все эти годы более чем достаточно. Тихон имеет весьма и весьма приличную зарплату. Все у них, и даже больше, есть. Один дом в Сухуми чего стоит! Лера бы еще посопротивлялась его решению, но жизнь распорядилась по-своему. После Кубы они заехали в Сухуми повидаться с дочерью. Лера осталась там, а Тихон вернулся в Среднесибирск, Вскоре пришло письмо от Любы. В нем она сообщала, что от инфаркта умер Яша. Что все его дело взял в свои руки Семен, а она из дела уходит и уезжает в Крым, где у нее есть родственники, что она устала, хочет там купить дом и зажить спокойной жизнью. Тихон ответил, что Яшина смерть их безумно огорчила, но раз уж так, то они тоже выходят из дела. Причину он объяснять не стал.

С этого момента их жизнь стала какой-то другой. Но не потому, что они расстались с криминальным миром. За столько лет они настолько свыкнулись с этим ощущением, что перестали воспринимать свое пребывание в нем в качестве угрозы для их жизни и свободы. Пока был жив Яша, пока все нити, связывающие их с нелегальным рынком золота, были в его руках, они, если оценивать их психологическое состояние по большому счету, были спокойны. Зато теперь, когда эта связь разорвалась, их стала волновать возможность разоблачения. Больше этот страх поразил Леру. Она осталась без дела, заполнявшего ее жизнь почти двадцать лет. Тихон же давно воспринимал ее дела несколько абстрактно. И с каждым годом уходил них все дальше и дальше.

К тому времени Тихон уже стал кандидатом исторических наук. Руководил его работой профессор Кугин. По правде говоря, именно он раскрыл перед ним притягательную прелесть научного познания. И, заметив незаурядные способности своего друга, предложил тому стать своим соискателем. Тему выбрали чрезвычайно интересную - "Среднесибирский университет в культурном развитии Сибири". Исследование охватывало и девятнадцатый, и двадцатый века. Тихон пропадал в архивах, использовал свои возможности для получения информации. Диссертация получилась весьма удачной. Защищал он ее на историческом факультете МГУ и сделал это, как и все, что делал по жизни, без единого голоса "против". Потом начались партийные будни, но он все равно находил время для научной работы. Без этого он уже просто не мог.

В семьдесят третьем дочь закончила институт и сообщила, что едет отдохнуть в Сухуми. Решили сделать ей подарок. Купили путевку на круиз вокруг Европы на теплоходе "Шота Руставели". Каково же было их удивление, когда в аэропорту они увидели рядом с ней молодого человека. Светка, ничуть не смутившись, представила его как своего будущего мужа, поскольку они уже подали заявление в ЗАГС. Эта новость повергла родителей в состояние легкого шока. Они, конечно, знали, что у дочери есть парень, ее однокурсник. Но что дело дошло до свадьбы - нет. К родителям они заехали только для того, чтобы проинформировать о предстоящем событии, и очень расстроились, что путевка на круиз только одна. Тихону пришлось задействовать все свои возможности, но вторую путевку, причем на этот же рейс, он раздобыл. Свадьбу справляли осенью. В Москве. Зять оказался сыном генерал-лейтенанта, работающего в отделе административных органов ЦК. С Тихоном они были почти одногодки, оба прошли войну, поэтому сдружились не только как родственники, но и как ветераны. Молодые остались в Москве и стали работать в одном из подразделений МИД (а).

Все было как нельзя лучше, если бы не состояние Леры. После свадьбы она уехала в Сухуми. Бросать дом надолго было нельзя. Она часто оттуда звонила и жаловалась на здоровье. Тихон позвонил Эммануилычу и попросил того проведать жену. Через неделю Эммануилыч позвонил и сообщил без подробностей, что состояние Леры ему не понравилось. Тихон решил забирать ее домой. Он пошел к Первому, попросил три дня на личные дела. Своему помощнику дал указание сообщить в аэропорт, что нужен билет до Тбилиси на ближайший рейс и броня на два билета обратно.

То, что предстало перед ним в Сухуми, его повергло в шок. Лера была вдребезги пьяна. Говорить с ней было бесполезно:

- Аааа, Тиша:! Ты откуда взялся? Соскучился по бабе? Так их на пляже знаешь сколько...

Тихон уложил ее спать, а сам сидел и все думал и думал о том, что с ней случилось. Она никогда раньше так себя не вела. Видимо, сказались одиночество, на которое она сама себя обрекла, и потеря дела, которым она занималась долгие годы. Ничего другого он не придумал. Да, эти причины могли стать толчком к тому, что он увидел. Хотя на самом деле они были лишь фоном. Как это часто бывает, наиболее легко от жизненных невзгод ломаются не слабые, а сильные натуры. Если бы он был более внимательным, то заметил бы, что на Леру их уход из нелегального промысла подействовал не так катастрофически. Сильнее на нее подействовала появившаяся возможность их разоблачения как следствия смерти Яши. Если у Тихона эта неприятная мысль и появилась, то лишь на мгновение. А в Лерином сознании она застряла очень крепко.

Но главной причиной Лериного психоза было другое -. разрыв ее любовной связи с Семеном. Почему это произошло, можно только догадываться. Но за почти полгода ее пребывания в Сухуми он там так и не появился. Письма ее к нему оставались без ответа. Для самолюбия почти пятидесятилетней женщины это стало последним ударом. Если до этого ее неудовлетворенность жизнью с Тихоном перекрывалась пониманием того, что у нее есть отдушина в лице любовника, то теперь все рухнуло. И вся тяжесть надлома ее души теперь легла на плечи Тихона. Она еще долго срывалась. Рвалась то к дочери, жившей в Москве, то в Сухуми. Тихон, как мог, ей помогал. Устраивал ей не только консультации профессуры из местного медицинского институт, но и стационарное лечение. Вообще домашних забот у него прибавилось. Бабушка стала часто болеть, а правнука все-таки дождалась.. Похоронил он ее в семьдесят шестом году. А Лере постепенно стало лучше. Тихону было радостно снова видеть ее такой же, как и раньше, веселой и энергичной.

В Среднесибирске Тихон проработал уже целых пятнадцать лет. На одной должности и в одной области - это было много. За эти годы он приобрел богатейший опыт. С Голиковым было интересно. Сам по натуре деятельный и энергичный, он приучил аппарат обкома к такому же стилю работы. Тихона это полностью устраивало. Конечно, временами хотелось перемен. Для этого порой возникали возможности. Одно время его даже сватали на должность проректора университета. Голиков его ценил и расставаться с ним не желал. Но незадолго до конца семидесятых его перевели в ЦК на должность заведующего отделом пропаганды и агитации. Тихон в глубине души допускал, что его поставят вместо Голикова, Первым секретарем. Но этого не случилось. ЦК поставил своего человека. Тихон быстро почувствовал, что с ним он не сработается. А вскоре сват завел разговор о возможности его перевода на работу в отдел административных органов, где он к тому времени уже стал заведующим. Он был дружен с тогдашним главой МВД Щелоковым. И прежде чем предложить должность своего первого зама Тихону, советовался не только в секретариате ЦК, но и с Щелоковым, и Андроповым. Те его кандидатуры одобрили.

Сначала Тихон от этого предложения отказался. И не потому, что у него не было опыта работы с органами. Некстати вдруг вспомнилось прошлое. Показалось нелепым парадоксом, что ему, мягко говоря, совсем не безразличному к золоту и не брезговавшему его продажей, предоставляется наставлять на путь истинный работников силовых структур, которые в свое время вполне могли докопаться и до Яши, и до них с Лерой. Но потом, поскольку это мог быть последний шаг для того, чтобы избавиться не только от наследия прошлого, но и мыслей о нем, согласился. Прежде чем переехать в Москву, решил срочно переписать дом, сад и машину в Сухуми на дочь. Сват это решение одобрил и по своим каналам ускорил. Работникам ЦК не разрешалось иметь дачу и машину. Дача была государственной. Своя машина была не нужна, так как они могли пользоваться служебной машиной и в свободное время. Вскоре Тихон с Лерой уже переехали в Москву.

Какое-то время Тихон привыкал к своему новому положению и, прежде всего, к особому стилю работы и общения, сильно отличавшимся от того, к которым он привык в Обкоме. Но главное, это ощущение какой-то несвободы. В сравнении со своим положением в Обкоме он чувствовал себя как бы "спеленутым", скованным какими-то невидимыми рамками и требованиями, выход за которые был чреват нежелательными последствиями, вплоть до удаления из ЦК. Это напрягало. Заставляло постоянно контролировать не только свои слова, но и настроение.

Зато Лера свой новый статус жены ответственного работника ЦК освоила сразу. И с нескрываемым удовольствием пользовалась всей системой жизнеобеспечения, положенной работникам ЦК, в которую ее с удовольствием вводила сватья.

Но пробыл он на этой должности всего год. Голикова избрали секретарем ЦК, и он, как Тихон ни упирался, перевел его в отдел пропаганды и агитации заведующим одним из секторов. По сути дела, это было понижение. С должности замзавотделом на должность завсектором. В восторг его ни это, ни то, что все начиналось сызнова, не привело. Опять нужно было противостоять буржуазной идеологии. А ведь, если честно, думал он, то от этого я уже устал. Но как перепряженный в незнакомую телегу мерин только поначалу выказывает свое недовольство, а потом надежно начинает тянуть, так и Тихон быстро включился в новую работу.

Дочь с мужем и внучкой жили в Москве. И целых два года Тихон и Лера наслаждались обществом внука. Возили его в Сухуми. Позволяли ему все, что тот хотел. Сами наслаждались солнцем и морем.

Но Тихон никак не мог отделаться от того, что дом напоминает ему об их прошлом. Если в Москве эти мысли уже перестали его тревожить, то в каждый приезд в Сухуми они появлялись, как наваждение. С Лерой он этим не делился, ибо боялся всколыхнуть ее неустойчивую психику. В конце концов, он начал искать всякие отговорки от поездок в Сухуми. Несмотря на то, что считал себя сильным человеком, эти добровольные испытания он полагал излишними. Лера снова стала ездить туда и жить одна по несколько месяцев. За это время они потеряли Эммануилыча, прожившего более восьмидесяти лет. Лера как раз была в Сухуми и сообщила тихону об этом. Но вырваться на похороны он не смог. Послал телеграмму. А Лера положила венок от них обоих. С Эммануилычем ушла целая жизнь.

А та, что продолжалась, пошла как-то боком. Лера снова начала пить. Тихон боролся с ее недугом, как только мог. Возможностей у заведующего сектором ЦК было много. Возил ее к медицинским светилам. Те лечили заграничными лекарствами, но без видимого успеха. Она то прекращала, то начинала пить снова. В конце концов, он привык и радовался тем промежуткам, когда в доме не было запаха спиртного. Тогда снова начинал водить ее по театрам, концертам. Пару раз съездили в Карловы Вары. Очень ей помогало общение с внуком.

Работать в те годы в ЦК было нелегко. Брежнев с середины семидесятых от дел отходил и отходил. В стране ситуация становилась все хуже и хуже. Тихон не раз жалел, что согласился уйти из отдела, практически не касавшегося экономики и идеологии. Но когда Политбюро ввело войска в Афганистан, испытал облегчение. На прежней должности он был бы к этому причастен.

С начала восьмидесятых события пошли потоком. Опять началась полным ходом борьба с Сахаровым и прочими диссидентами. Слава богу, что сектор Тихона Петровича в это напрямую втянут не был. Решение Политбюро сослать Сахарова в Горький он не понял, ибо был во многом согласен с теми из отдельческой молодежи, кто считал, что тем самым Партия только потеряла авторитет не только у Запада, но и у части интеллигенции в стране. Мыслями этими ни с кем не делился. А когда случайно заговорил об этом со сватом, то почувствовал такую агрессивность, что разговор этот тут же замял. И, как понял, правильно сделал.

В восемьдесят первом Тихону Петровичу исполнилось шестьдесят. За долголетнюю и плодотворную работу его наградили Орденом Ленина. Это событие отмечали широко. Награждал его сам Секретарь ЦК Голиков. Он же тамадил на банкете, что не прошло незамеченным окружающими. Много танцевал с Лерой, поднимал тосты в ее честь и все кричал, что с такой женщиной Тихон Петрович может дослужиться и до Героя Труда. Это сняло с него некоторые тревожные ожидания. Из слов Голикова можно было сделать вывод, что после выхода на пенсию его из ЦК не попросят. Значит, можно будет еще поработать. Только тогда Тихон Петрович пожалел, что не решился делать докторскую. Была бы возможность спокойно уйти в ВУЗ или Академию наук. А кандидатом это смысла не имело.

Весной восемьдесят второго Секретарем ЦК стал Андропов, а в ноябре умер Брежнев. Но странное дело. Смерть этого человека его не задела, как не задела, в свое время, смерть Сталина. Все прекрасно понимали, что приемником Брежнева будет Андропов. Для Тихона Петровича это означало лишь одно - необходимость подстраиваться под его методы работы. А в том, что будут они жесткими, он не сомневался. Пока подстраивались, Андропов умер. На пост генсека пришел Черненко. Страна, не выдерживавшая все эти перемены, все больше дряхлела. Тихон это прекрасно чувствовал по своим каналам и, будучи человеком аналитического склада ума, понимал, что происходит.

Какая-то надежда появилась с приходом Горбачева, хотя поначалу Тихон Петрович относился к нему с некоторой осторожностью. Его смущали призывы Генерального к восстановлению ленинских норм партийной жизни. Он хорошо знал, как эти нормы восстанавливал Хрущев, потом Брежнев. Боялся, как бы вместо восстановления не получилось наоборот. Более или менее ясно, чего хочет Горбачев, стало, когда пошли его заявления о необходимости демократизации партии, общества, перестройки всей жизни страны. Это уже было понятно. Постепенно атмосфера в аппарате ЦК начала меняться. Решающие перемены наступили после 18-й партконференции. Не стало нужды скрывать свои взгляды и в Аппарате ЦК. Скоро в нем образовались две негласные группировки - сторонники и противники перестройки.

Тихон Петрович все чаще задумывался над тем, куда идет партия и страна. Постепенно ему стало представляться, что наиболее целесообразной целью перестройки должно стать разделение партийной и государственной власти, а в области экономики переход к чему-то, напоминавшему новую экономическую политику. Когда услышал подтверждение своих мыслей из уст Горбачева, очень обрадовался. В нем вдруг проснулся работник Совета, который четко знал, что, где и как делать. Тогда его радовали не новенькие идеологические лозунги, развешенные по городу, а асфальтированные тротуары, новый паротурбогенератор на городской электростанции и даже несколько новых водопроводных колонок. Тогда ему, по большому счету, было все равно, что думают работяги, прокладывающие невиданную ранее в его родном Касинске канализацию, и сколько среди них членов партии. Он вдруг стал чувствовать себя более свободным не только в мыслях, но и в делах. Но что-то сдерживало его от решительного поступка. Он понимал, что поступить, как Ельцин, вышедший из партии перед лицом ее съезда, ему не дано. Мало ли как все повернется...

Но то, что духовная атмосфера в обществе стремительно меняется, становилось все очевиднее. Особенно это проявлялось в молодежной среде. По стране гремел шлягер Виктора Цоя "Хочу перемен". Но особенно потряс Тихона шлягер свердловского рокера Бутусова, запись которого дала ему послушать дочь, "Скованные одной цепью". Вначале он отнесся к нему несерьезно, как к обычному произведению молодежной культуры. Но что-то было в тексте такое, что заставило его послушать более внимательно. Образ "скованных одной цепью" его просто потряс. Перед ним предстал целый народ, скованный цепью из идеологических догм и страха перед теми, кто эти догмы провозглашал и защищал. Ему стало не по себе. А ведь он один из этих защитников. Он, кто в глубинах души уже давно пришел к осознанию бессмысленности этой своей роли. Нет, видимо, Лера все-таки права. Пора было решать.

Надо сказать, что все то, что делала для Леры врачи, постепенно сыграло свою роль. Может быть, сказалось рождение второго внука. Может быть, она сумела взять себя в руки, но пить она практически перестала. Почти все свое время она проводила у дочери, помогая ей растить второго сына. Еще помогала ушедшему на пенсию и болевшему после смерти жены свату. Так что в этом плане Тихон Петрович успокоился.

А потом случилось то, чего они с Лерой не ожидали. В конце девяностого, на автоответчике их городского телефона мужской голос оставил просьбу перезвонить по не известному им телефону. На такие просьбы они обычно не отвечали. Но вскоре эта просьба появилась еще раз. Через коммутатор ЦК он быстро выяснил, что это один из телефонных номеров гостиницы "Космос". Сам звонить не стал и попросил об этом Леру.

Вечером поинтересовался, звонила ли она. Лера сказала, что звонила, но попала на автоответчик. Обещали позвонить вечером. Звонок раздался ровно в десять. Трубку взял Тихон Петрович:

- Это квартира Носовых?

- Да.

- Это Тихон?

- Да, я. А кто меня спрашивает?

Раздававшийся в трубке низкий мужской голос ему показалось знакомым, но чьим он был...

- Здравствуй, Тихон, ты что, меня не узнаешь? Это я, Семен.

- Здравствуй, здравствуй! Как ты нас нашел? Ведь столько лет... Надо бы увидеться...

- Надо. Очень надо. Как Лера? Привет ей от меня. Вы уж, наверное, думали, что меня на свете нет. А я вот есть. Если приглашаете, приеду. Сейчас не смогу. Только в выходные. Предварительно позвоню. Как вас найти?

В субботу он уже был у них. Дверь пошел открывать Тихон. Открыл - и на мгновение ему показалось, что это происходит тридцать лет назад, в Касинске, что перед ним стоит прежний Семен. Потом обнялись. Подошла Лера, подала Семену руку:

- Чего вы здесь обнимаетесь, проходите в гостиную.

Долго сидели и молча смотрели друг на друга. Молчание прервала Лера:

- Столько прошло с той поры... Боже мой, целых двадцать! Целая жизнь... Ты куда пропал?

- Никуда я не пропадал. Ты ж, Тихон, сам написал, что из дела вы выходите. Я и решил, что раз так, то лучше будет, если обрубить все связи. Береженого бог бережет... Вон ты как высоко взлетел! До масштабов страны. Значит, все правильно сделали. Я ведь когда позвонил, не уверен был, что ты со мной говорить будешь. Кто ты теперь, а кто я? - осмотрелся кругом. - А говорить у вас все можно? Мало ли чего. ..

Где ты теперь числишься, я знаю. Год назад в Среднесибирске был, мне один мужик рассказал. Он тебя знает. Но о наших прошлых делах - нет. Так что не бойтесь. К тому же, я теперь стал легальным. В противоречие с законом не вступаю. Возраст. Пилю потихоньку свои гири. Только, если у Шуры Балаганова они чугунными оказались, то мне все золотые попадаются. Меня покойный Яша хорошо обучил. Земля ему пухом будет. В полном смысле золотой человек был. Вот дело потихоньку и растет. Здесь по делам. Все думал, искать вас, не искать... Потом решился. Носовых знаете в Москве сколько. И тезки твои полные есть. Наверное, звонков двадцать сделал, пока на тебя не напал. А вы как. Внуки есть?

- Да нормально. Уже два внука. Один школу закончил, в университет поступил. Другой еще маленький. Вот Лера с ним и водится. А я тяну. Семьдесят на следующий год. Уйду на пенсию. Хотя по нынешним делам уже давно надо было уйти. А ты здесь по каким делам?

- В главк цветной металлургии, в министерство металлургии. О новой территории для своей артели договариваюсь. Пока не получается. Вот и сижу в Москве. Ну, ничего, добью. Не добью, так куплю. У нас не контора "Рога и копыта", а нечто посерьезнее. Тебя не коробит? Если что, прости. Мы люди простые. Копай глубже, продавай дороже...

Тихон слушал его и думал, что Семен, даже спустя столько лет, остался таким же хохмачем и любителем "Золотого теленка".

Лера тем временем накрыла стол и стала прощаться, ссылаясь на обещание быть у дочери. Они остались одни. Сидели, употребляли винцо и разговаривали.

- Слушай, Тихон. Ты сейчас много знаешь. Скажи мне, куда мы катимся. Будет твоя партия, не будет? А Союз будет? Я много где бываю. В республиках Россию не любят. Катитесь, говорят, вы с вашим социализмом. Вы его завоевывали, вы с ним и живите. Там этого социализма уже давно нет. Только в ваших горкомах и остался. Да и то их всех на корню скупить можно. Они уже давно кормятся не идеями, а должностями. Без денег к ним и не суйся. А у нас не так? Я ведь не зря сказал, что если не удастся получить площадку по закону, то куплю. Как эта перестройка началась, так я все свои артельские дела только через деньги решаю. Правда, встречаются упертые, но все реже. Ты как думаешь, к чему мы придем? По мне, лучше этого проклятого врага трудящегося человека, капитализма, ничего нет. Я за свои годы на золоте природу человеческую ох, как изучил.

Тихон больше молчал, а про себя думал, как Семен прав. Ведь на какой риск они с Лерой шли? Тихон прекрасно знал о многих делах по нелегальному золоту. Хорошо, обошлось. А если бы нет? Сидели бы они сейчас не в квартире сотрудника ЦК, а на нарах. А золото добывали лишь для государства. Подумать, и то страшно.

- Отвечу я тебе так. Прав ты. И я к такому же выводу пришел. Только Горбачев все о демократии и социализме талдычит. В Политбюро бардак. Кто его поддерживает, кто против. Шеф мой Голиков как был консерватором, так и остался. Все проводит совещания, требует бдительность усилить. Он на Горбачева сильно давит. Вот тот и вертится ужом. И партию потерять боится, и демократом хочет казаться. Честно сказать, я думаю, что распадется партия. Вот создали российскую компартию. А ведь там самые оголтелые собрались. Я знаю, что говорю. Вот они-то ее и развалят. Ты знаешь, сколько из нее вслед за Ельциным уже вышло?

Ладно, хватит. Я от нашего разговора только расстроился. Видать, и мне ждать нечего. Пора уходить. Хотел вот до семидесяти дотянуть, да, видать, не судьба. Возраст. Ушли крутые годы. Ты вот, наверняка, думаешь, что раз я в ЦК работаю, так многое могу. Ни хрена не могу! Я когда в Касинске был, там от меня многое зависело. Даже в Среднесибирске что-то мог. А тут я никто. Ничего от меня не зависит. Разве подчиненные. Записку начальству пишу и думаю, как бы угодить. Думаю я, пишу я, а решения по ним начальство принимает. Тошно... Давай лучше выпьем за внуков наших. На них вся надежда.

Семена вся эти откровения ошарашили. Перед ним сидел и изливал душу не просто член партии, не какой-нибудь партийный функционер областного масштаба, а заведующий сектором аппарата ЦК. Пожилой, умудренный жизнью и опытом человек. И Семена осенило:

- Ты знаешь, что я подумал. Если уж тебя так весь этот бардак достал, то уходи не дожидаясь, пока все у вас не развалится. И из партии уходи. Не жди. А я тебе, чтобы ты без дела не сидел, должность дам. Будешь в Москве моим представителем. Зарплата будет, что надо! Машина. У меня ведь хозяйство большое. Потом узнаешь. Дел в Москве миллион. Вот ты ими будешь заниматься. Ты ведь, как я помню, по образованию экономист. Да еще твои связи. Это по нынешним временам дорого стоит. Подумай, с Лерой посоветуйся. Я не тороплю. Надумаешь - свяжемся. Твой телефон я знаю, а вот мой.

Связались они еще до семидесятилетия Тихона, когда только пошли первые слухи, что Ельцин готовит указ о запрете КПСС. К этому времени деятельность аппарата ЦК фактически прекратилась. Оставаться и там и в партии уже не имело никакого смысла. Он не чувствовал в себе никакого желания бороться за ее сохранение. Для него ее ближайшее будущее стало окончательно ясным. Против нее говорило все возрастающее брожение в партийных рядах. Антикоммунистическая сила вызревала не только в лице Президента России и его окружения, но и во все более широких кругах городской интеллигенции. И Тихон, даже не написав никакого заявления об уходе на пенсию, просто зашел к заведующему отделом и сообщил о своем решении. Тот не стал уговаривать, а только выматерился и высказался примерно так:

- Из-за таких, как ты, Тихон Петрович, партия разваливается, а потом и Родина пропадет. Я давно чувствовал, что есть в тебе какая-то червотинка, да времени разобраться не хватило. Руки я тебе на прощание не подам. Беги...

- А я в руке твоей, Василий Дмитриевич и не нуждаюсь. Охраняй свой стол, пока тебя из-за него не попрут. Скоро уже. Вытащил партбилет, посмотрел на него последний раз, положил на стол и вышел.

Собрал свой сектор. Сообщение об уходе, к его удивлению, никакого шока не вызвало. Наоборот. Почти все его решение одобрили и лишь пожалели, что это произошло до его семидесятилетия. Пообещали, что отмечать юбилей будут вместе. О партии не говорили. В принципе всем все было ясно. Все ребята в секторе были моложе шефа. А он просто не знал, что большинство уже позаботилось о своем будущем. Поэтому, попрощавшись, пожелал своим бывшим подчиненным мудрости в принятии решения.

Голиков о его уходе узнал позже. И даже позвонил домой:

- Что ж ты, Тихон, партию бросил. Меня бросил. Хотя бы зашел. Я для тебя всегда бы время нашел. А ты просто плюнул на старика, на дружбу нашу. Я тебе скажу, что не прав ты. Ну, да история нас рассудит. Не пожалей потом. А мне тебе даже "до свиданья" говорить не хочется.

Лера его решение уйти приняла спокойно. Она видела, что все к этому идет. Ее больше волновало, что они потеряют все те льготы и возможности, что были у Тихона как сотрудника аппарата ЦК. Но из-за царившего там бардака, все льготы остались за ними. Рухнула эта система лишь с запретом КПСС. Но дача осталась за ним. Все это время Тихон отдыхал, читал историческую литературу, научные издания и раздумывал, что делать дальше. Идею пойти в преподаватели отверг. Получать копейки не хотелось. Хотел пойти в Исторический музей научным сотрудником, но там зарплата была еще меньше. Лера вообще не хотела, чтобы он работал. В семьдесят лет можно и поотдыхать. Есть дача с небольшим участком. Лето будем там жить, внука ягодами кормить... Но все это было не для него. Тогда и решился позвонить Семену.

Тот отнесся к звонку в высшей степени одобрительно и сказал, что немедленно прилетит в Москву. Через неделю, сидя на даче, они обсуждали будущие обязанности Тихона. Семен был предельно деловит. Тихон получал статус официального представителя золотодобывающей хозрасчетной артели "Заря Востока" с правом решения всех вопросов, связанных с ее интересами, на уровне российского правительства и заинтересованных сторон. Для того статуса, счел Семен, необходима соответствующая машина с шофером. Это дело Семен взял на себя. Через пару дней у подъезда стояла сверкающая никелем представительская "Волга". Как сказал Семен, ее как бы списали с баланса бывшего гаража ЦК. И шофер был оттуда. Его он купил вместе с машиной.

Быстро сняли старинный особняк под офис, и Семен улетел обратно. На Тихона лег ремонт особняка, оснащение необходимой оргтехникой и наем двух человек для ведения финансовых и торговых операций. Все остальное они детально обговорили. Через несколько месяцев особняк радовал прохожих своей архитектурой, а Тихона и его двух сотрудников комфортными условиями для работы.

Год пролетел незаметно. Работа была интересна и давала возможность почувствовать себя нужным человеком. Это, уже казалось бы давно утраченное чувство, словно вернуло его в молодые годы. Дел с каждым днем становилось все больше. Особенно резко стали расти финансовые потоки, в том числе и с заграницей. Возникла необходимость в дополнительных работниках. Именно тогда Тихон уговорил перейти к нему зятя, работавшего в аппарате МИДа. Того это место не устраивало.

Семен был очень доволен работой Тихона, и в один из приездов вдруг заговорил о возможности превращения его представительства в банк. Тогда коммерческие банки в Москве росли, как грибы. Денег в экономике катастрофически не хватало, и коммерческие банки стали очень прибыльным бизнесом. Семен это прекрасно знал, и избыток денег, превышающий объем необходимый для поддержания добычи золота, решил пустить в оборот. Тихону он предложил возглавить работу по созданию банка и стать Председателем правления. Тихон, хотя и побаивался, предложение принял. Своим первым заместителем он решил назначить зятя. Парень прекрасно владел английским, французским, в меньшей степени немецким и горел желанием делать деньги.

Вскоре они поехали с ним в Англию знакомиться с постановкой банковского дела. Пробыли там целый месяц и вернулись, полными знаний и идей. С этого началась история их банка, назвать который решили просто и со смыслом - "Заря". Для его размещения купили здание разорившегося ресторана. Семен во все это особо не вмешивался. Главной своей заботой он считал финансовое обеспечение создания и раскрутки банка.

Тихон, бывший в курсе всех трат, знал, что Семен действует на грани банкротства. Они не раз об этом говорили. Можно было и пойти на займы. Но сошлись во мнении, что действуют правильно. Предельно ограничили зарплаты уже нанятым сотрудникам. Отказались от покупки собственных машин, хотя это вызывало определенные трудности. Тихон, как экономист, жестко контролировал расходы на реконструкцию и оснащение здания. Все, что можно для этого, старались покупать не у московских торговцев, а в Европе. Зять по сути дела превратился в заказчика и поставщика и не вылезал из заграницы. Год ушел на реконструкцию, оснащение и подготовку персонала за границей.

Зато открытие банка провели с помпой. Были задействованы ведущие СМИ. Пользуясь своими старыми связями, Тихон Петрович пригласил многих нужных людей как из правительства, так и из мира бизнеса. Поздравлял их с открытием заместитель Председателя Центробанка. Всей процедурой командовал зять.

Тихон и Семен от всего от этого страшно устали и уехали к Носовым на дачу, где отдыхали три дня. Лера побыла с ними недолго и уехала в город. Они отсыпались, гуляли по заснеженному лесу, купаясь в тишине. Сидели у недавно сложенного камина, наслаждаясь легкими винами, и разговаривали о прошлом. Только тогда Семен рассказал, сколько и чего пришлось ему хлебнуть после смерти Яши.

Вся так тщательно настроенная им система добычи и продажи практически рухнула. Кто-то пустил слух, что Яша так и не продлил деятельность лицензии. Хотя это было не так. В артели поднялась паника. Многие из рядовых старателей просто сбегали, унося с собой изрядную долю добычи артели. Дело дошло до того, что против Семена открыли уголовное дело по поводу укрывательства объемов добычи. Дело тянулось целый год. Но обвинение против него, отыскав нескольких настоящих воров, сняли. Сил и здоровья это отняло не мало. После смерти Яши начали рушиться сети сбыта нелегального шлихта, дававшие основной доход. И как ни странно, первой рухнула одна из наиболее крупных и доходных сеть Тихона и Леры. Пришлось все восстанавливать заново. Нашлись те, кто решил перехватить власть в артели. На Семена даже совершили покушение. Но только ранили. Почти месяц провалялся в больнице. Было уголовное дело, но, благодаря богу и определенной проплате следователю, за пределы покушения на его жизнь оно не вышло.

Особая история была с наследием Яши. Семен знал, что почти всю выручку от артельного дохода, за минусом накладных расходов и зарплаты, он переводил в валюту. Знал и о том, что у него были еще каналы получения шлихта, которые он тщательно скрывал даже от него, ближайшего помощника.

Семен думал, что все это немаленькое богатство Яша завещал жене и сыну от нее. После поездки к ней выяснилось, что ничего подобного. Яша после развода их содержал, содержал более, чем достойно, но, ни о чем подобном разговора не было. Тогда Семен подумал, что его наследницей является Люба. Но та наотрез отреклась. Оказалось, что и она думала, что свое наследство Яша завещал бывшей жене и сыну. А скорее всего об этом он просто не думал. Стало понятным, что все это где-то спрятано.

Искал бы он их очень долго и безуспешно, если бы до него не дошло, что деньги эти Яша вполне мог спрятать у себя на родине. Возле Красинска. Дальше все было делом техники и конспирации поисковой операции. Семен съездил туда и выяснил, что в его родительском доме никто уже никто не живет. Где Яшина сестра, никто не знал. Говорили, что несколько раз летом приезжал сам. Жил в доме один. Дом переписал на себя. Отдыхал, Ходил в лес на охоту. Семена это насторожило. Чего это вдруг Яша из одной тайги в другую охотиться ездит? С Дальнего Востока в Красноярский край. Да и об этой охоте он никогда не говорил.

Пришлось придумать целую историю о том, что тоже охотник. Что живет он в Широкореченске и любит охотиться. Что это Яша предложил ему пожить в доме. В первый приезд он так ничего и не нашел. И чтобы не вызывать излишних вопросов, приехал туда только через три года. Приехал не с пустыми руками, а с саперным щупом. И буквально через неделю в земляном полу бывшего дровяника он обнаружил чемодан с долларами. Чемодан был не простой, а из алюминия, обтянутого кожей. Увезти его с собой было проще простого. Сколько там было, он не сказал, а Тихон и не спрашивал. Но так как в деньгах Семен не нуждался, то они так и пролежали до девяностых годов. И уже при Тихоне пошли на создание сначала московского представительства, а потом и банка.

Но о бывшей Яшиной семье Семен не забывал и продолжал помогать им деньгами. Бывшая его жена замуж больше не вышла. Сын его Юра закончил университет, женился и жил в Иркутске. Своего старшего он назвал в память об отце. Была у него еще и дочь. Семен, у которого детей так и не было, относился к ним, как к внукам Яши. И когда они с Тихоном сидели на даче, завел о них разговор:

- Знаешь что, Тихон. Есть у меня мысль. Давай вытащим Яшиного Юрку из Иркутска. Купим ему в Москве квартиру. Захочет, возьми его к себе в банк. Подучи. Мы ведь его отцу сильно обязаны. Я с ним свяжусь, поговорю. Согласится - к тебе направлю.

В Москву они выехали очень рано. Тихон сидел за рулем. Семен дремал на заднем сиденье. Над горизонтом, охватывая город золотым маревом, вставала такая не по-зимнему яркая заря, что Тихон был вынужден надеть защитные очки.

- Эх, заря, заря! Опоздала ты в моей жизни, - вдруг подумалось ему. - Пораньше бы тебе взойти, эдак, лет на тридцать, - Он и не заметил, что произнес эти слова вслух.

Семен от его голоса проснулся, посмотрел на часы и сказал, что ему надо обязательно купить билет до Хабаровска на вечерний рейс. Заехали в Домодедово, потом до гостиницы. Улетел он, не попрощавшись с Лерой. Не хотел волновать ни ее, ни себя. По ее поведению было ясно, что видеть его она не хотела. А за банк он был спокоен. Искать лучшего председателя Правления, чем Тихон, нужды не было.