# Звездная роль Владика Козьмичева 15

Исак Моисеевич Модель

Разговор с Леной, вопреки его опасениям, оказался не таким трудным. И не столько из-за его решимости расставить все точки над "и", сколько из-за его мужской наивности. Влад полагал, что известие об уходе мужа произведет на нее такое же впечатление, какое испытывает человек от неожиданных раскатов грома. Но он ошибся.

О том, что его увлечение бегом связано с какой-то тайной, первой догадалась Анна Семеновна. Он напрасно думал, что его телефонные предупреждения Жене о выходе из дома останутся тайной. Разумеется, сначала она пропускала их мимо ушей. Мало ли, кому он звонит? Наверное, такому же чокнутому знакомому... Их у него много. Сам говорил. Но как-то раз она явственно услышала, что зять называет этого знакомого "Женечка". Ну не мог же он так называть мужчину - Женечка? Раз, другой, третий... Вот это "да"! Тогда Анна Семеновна не решилась сказать об этой странной "Женечке" дочери. Тем более, что, спустя какое-то время, он перестал ей звонить. Откуда было знать Анне Семеновне, что нужда в таких предупреждениях уже просто отпала? К тому времени Женя уж точно знала, когда Владик будет на ее остановке, а потом и у нее.

- Вот и слава Богу, - подумала Анна Семеновна.- Видать, исчезла эта Женечка. Хорошо, что не сказала...Потом бы совесть мучила. Подозрения эти, возможно, и забылись бы. Но зимой зять перешел на лыжи. Как-то, когда он второпях повесив лыжный костюм сушиться, а сам убежал по своим делам, она зачем-то зашла в ванную. Костюм лежал на полу. Она подняла его. - Странно,- подумала Анна Семеновна.- Не успел повисеть, а уже сухой...

Правда, тогда, никакого значения она этому не придала. И даже бы забыла об этом эпизоде. Не случилось такое еще раз. Костюм был сухим! Интересно! Несколько часов бегать на лыжах - и не вспотеть? Она не была бы тещей, не возведи эти случайные проверки в регулярные. И вскоре выяснила: зять сушит сухой костюм! С того момента она уже не просто подозревала, а твердо знала - у мужа дочери, отца ее внуков, есть любовница! Может быть, та самая Женя, может, уже другая... Несколько дней она думала, как быть. Не сказать об этом дочери она не могла, хотя отдавала себе отчет в том, как та может отреагировать. Однажды, когда Лена вернулась с работы, Анна Семеновна решилась. Поскольку зятя дома не было, можно было не прятаться.

К ее удивлению, Лена отреагировала на сообщение почти спокойно:

- Заешь, мама, а я ведь давно это поняла. Помнишь, я тебе рассказывала о той странной девице в троллейбусе? Он сделал вид, что не знает, кто она. Но я видела, как она на него смотрела.., Я видела ее глаза...Так на незнакомых мужчин не смотрят! Мужики на красивых баб - да, а чтобы молодая и красивая девка на незнакомого мужика - нет. Уж больно откровенно... Знаю. Еще не старая... Ей лет двадцать пять. Может, чуть больше. Сидела сзади и сверлила взглядом... Я это чувствовала... Тебе как маме скажу - охладел он ко мне как к женщине... Ты понимаешь, о чем я... Чем дальше, тем чаще... Не старик же он и не больной...

И еще... Не хотела, чтобы ты знала, но теперь скажу. Не удивляйся, не ругай и не жалей меня. Все, что сейчас происходит между Козьмичевым и мной, не случайно. Я ведь ему изменяла. Год с другим прожила. Его Володей звали. Все хотела, да боялась тебе написать. Только не любил этот Володя меня. А я дура была... Пока не поняла, что люблю одного Козьмичева, и сбежала к нему... Мы тогда Веру и родили... Думала, что все уладится. Оказалось, нет... Не получилось... Как это ни горько, но держать я его не буду... Самой надо было быть мудрее... Я его понимаю... Да и той любви, что была у нас когда-то, давно уж нет... Думала, рожу ему дочь - и все наладится. Да и я виновата. Когда сбежала от Москвина, сказала - если сможешь все забыть, я с тобой. Не сможешь - уеду к маме. Права, значит, народная мудрость - женщина забывает, но не прощает, мужчина прощает, но не забывает. Не хочу я за него цепляться! Пусть уходит к своей красавице! Переживем и выживем! И детей поднимем! Мы с тобой сильные! Правда, мама?

Что могла сказать ей мать? Для нее, происходящее с дочерью и внуками, было страшным ударом:

- Тебе виднее, доченька. Но я тебя не брошу!

Они еще долго сидели. Говорили и плакали... Потом Лена каждый день ждала, когда Козьмичев заговорит. Но он молчал, Самым противным в эти дни было ложиться с ним в постель и изображать, будто между ними ничего не происходит.

Она уже была готова начать разговор с Козьмичевым, но он ее опередил. Лена заранее была готова ко всему, что Влад скажет, однако его сообщение о том, что прямо сейчас он соберет самое необходимое и уйдет, больно ударили по сердцу:

- Завтра подаю заявление на развод. Если ты не против, хорошо бы сделать это одновременно. Меньше будет вопросов и уговоров. - Лена согласно и молча кивнула.- Тогда завтра заеду за тобой в школу.

Тон его был решительным. Чувствовалось, что он все обдумал. И, странное дело, от этого она почувствовала облегчение. Наконец-то, все ясно!

- Теперь вот что, - продолжил Козьмичев.- От детей я не отказываюсь и никогда не откажусь. Квартира остается за вами. У моей жены есть квартира. Из крупного я заберу только компьютер и часть книг. Тех, без которых я не могу. Насчет машины. Первое время пусть живет у меня. Но ты немедленно должна поступить на курсы. Как только получишь права, перепишу машину на тебя. На первое время денег дам. Это не проблема. Разведемся - будешь получать алименты. И последнее. Мы договаривались, что будем вместе, если сможем. Прости, но я не смог... Вот тебе мой телефон. Потребуюсь - звони! Не застанешь меня - ее зовут Женя.

Не проронив ни слова, она смотрела на него. В эти минуты ей хотелось только одного - чтобы он скорее исчез. Когда он собирал вещи, выгребал из ящиков письменного стола черновики, записные книжки и всякую нужную мелочь, в кабинет вошел Павлик:

- Папа, ты что, куда-то собираешься?

Владик посмотрел на сына и впервые в жизни почувствовал, как это бывает, когда говорят "у меня оборвалось сердце".

- Садись, сынок. Нам надо поговорить. - Вот, что, сынок. Ты уже большой мальчик. Тебе уже скоро двенадцать. Ты много читаешь и знаешь. Знаешь и то, что люди, в смысле муж и жена, иногда расходятся. Причины бывают разные. Так вот, мы с нашей мамой решили развестись. - У Павлика стали от недоумения округляться глаза.

- Так ты нас с мамой бросаешь?

- Нет, сынок! Просто теперь я буду жить в другом месте. - Написал на листке номер телефона. - Я и маме его дал. Звони. И, если что-то надо будет... И просто так, поболтать... Захочешь увидаться - буду очень рад.

- Папа! То, что ты от нас и мамы уезжаешь, это плохо. Со мной проще. Я уже не ребенок. А вот как с Верочкой? Она ведь еще маленькая!

- Я маме сказал, что во всем, где Вам потребуется помощь, рассчитывайте на меня. А вы с Верочкой всегда будете моими.

Павлик ушел к маме и бабушке на кухню, А он, едва сдерживая слезы, направился в комнату дочери. Сел возле ее кроватки и смотрел, смотрел на такое родное и любимое личико. Не выдержав, беззвучно заплакал.

- Прости меня, доченька... Так получилось... Расти здоровенькой и красивой...

Зашел на кухню. Анна Семеновна, услышав шаги и не желая его видеть, кинулась что-то искать в одном из шкафчиков. Павлик пил чай. Лена сидела напротив сына и, опустив глаза, катала по столешнице хлебный шарик.

Владик подал руку сыну. Вернулся в кабинет. Взял чемодан, дипломат и тихонько вышел из квартиры. Через десять минут остановил "Жигуль" у подъезда уже ставшей своей пятиэтажки. Женя, не отходившая весь вечер от окна, видела, как он подъехал, и кинулась к двери. Она ни о чем его не спрашивала. Да и о чем? Он с ней! Он ее! Они долго стояли обнявшись. А потом... А потом они любили друг друга, впервые не думая о времени...

Назавтра он заехал за Леной. В суде каждый написал заявление. Поскольку это был редкий случай, им пообещали развести через месяц. Даты ближе не было. Потом он отвез Лену домой. Еще через день приехал на квартиру утром. Разобрал компьютер. Связал несколько пачек книг. Взял зимние вещи, кроме лыж. Их он оставил Павлику. Размер ноги у сына уже был почти, как у него. Оставил на письменном столе деньги. Отнес собранное в машину. Уже сидя за рулем, вспомнил, что забыл оставить ключи. Вернулся. Но дверь уже была закрыта. - Лихо работают... - Постучал. Увидел высунувшуюся в приоткрывшуюся щель тещу. Протянул ключи. Больше они не понадобятся.

В суде никакого разбора дела об их разводе практически не было. Судья лишь спросила, не передумали ли они. Получили у секретаря постановления о разводе. Из здания суда они выходили еще вместе:

- Я сейчас в ЗАГС. Штамп в паспорт поставить. Ты со мной? Не услышав ни "да", ни "нет", стоял возле машины и смотрел вслед бывшей жене...

А она уходила от него, и в голове ее стучало: надо же, как торопится, гад! Не терпится этой своей паспорт предъявить... - Слез не было. Хватило двух ночей, чтобы выплакаться, могое обдумать и переоценить. Она вновь и вновь вспоминала сказанное ею Козьмичеву - все зависит от тебя. Принимаешь - я с тобой... Отдала ему право решать свою судьбу... Вот и получила. И вообще, бросала ли я его, бросил ли он меня? Какая разница? По сути, в моем отношении к нему ничего не изменилось. Я его ненавидела тогда, ненавижу и теперь. Следовательно, то, что толкнуло меня тогда к Москвину, было не какой-то там обидой, а попросту отсутствием глубокой любви к Козьмичеву. Как, впрочем, потом и к Москвину. Получается, что кругом я одна виновата...От этих мыслей ей стало так горько, что она заплакала. А потом, не выдержав любопытных взглядов прохожих, остановила такси...

Когда Женя пришла с работы, Владик, сидя на диване, спал, Как он ни храбрился перед судом и во время заседания, нервы потребовали разгрузки. На столе лежал открытым его паспорт. Она долго смотрела на страницу со штампом о разводе и утирала счастливые слезы. На другой день они съездили в ЗАГС и подали заявление на регистрацию. А субботу и воскресенье посвятили посещению ее и его родных. Родители Жени встретили Владика и известие, что Женя выходит замуж, с радостью. Они уже знали, что у нее есть любимый человек и она собирается за него замуж. И даже обижались, что им его не показывают. Так что радовались они совершенно искренне. Только и спрашивали, когда свадьба.

В семье отца реакция на их приезд была другой. Ну, если не совсем, то с другими оттенками. О своих семейных проблемах Владик им ничего не говорил. И вообще, в последнее время у них почти не был. Общались по телефону. Поэтому его звонок и просьба не удивляться тому, что он приедет не один, вызвали у Константина Васильевича и Маргариты Михайловны недоумение. В первый момент, когда Маргарита Васильевна открыла им дверь и увидела рядом с ним Женю, было отчетливо видно, что она продолжает высматривать Лену... У отца, стоявшего в прихожей, даже вытянулось лицо. Поэтому Владик, не ожидая вопросов, сообщил:

- Прошу любить и жаловать. Это моя жена. Евгения Алексеевна Коростелева. Для Вас просто Евгения, Женя. - Представил отца и Маргариту. В гостиной продолжил.- Предваряя вопросы, скажу, что с Леной мы официально развелись. Почему? Разговор не для сегодняшнего вечера. Но хочу, чтобы Вы знали - я рад и счастлив. С Женей мы друг друга очень любим и уже подали заявление. Регистрация ровно через полтора месяца. Мы Вас на нее очень ждем. А теперь отвечаем на Ваши вопросы.

Но и отец, и его жена молчали. Слишком уж неожиданным было то, что они услышали и увидели. Первой пришла в себя Маргарита.

- Ой, ребята! А у меня для такого случая торт в холодильнике. Как знала! У нас жениха и невесты в доме давно не было...

- Вообще не было! Мы с тобой женились еще на старой квартире... Ну, что ж... Такое нерядовое событие не должно пройти незамеченным. Сейчас кофеек соорудим, тортик выставим. А чего-нибудь покрепче кофе? Женечка, вы что любите? Сухое, сладкое, коньяк? Знакомое или незнакомое? - Подошел к бару. - Вы не стесняйтесь! Выбирайте!

С Леной Владик увиделся практически через год. Она позвонила и сообщила, что сдала на права. Просила переписать машину на себя. Лена сильно изменилась. Она похудела. Выкрасилась, Обрезала волосы. Завилась. На его взгляд, это ей никак не шло. О детях почти не говорили. Только самое необходимое. Но она знала, что Павлик с ним встречается. И не препятствовала этому.

Сразу после перехода машины к Лене он встал в очередь за новой. Думал, что пройдет не один год. Но ему повезло. Узнав, что Владу нужна машина, один знакомый предложил купить его ВАЗ-2105. "Пятерку", как ее звали в народе. Сам он собирался поменять ее на "Волгу". Машине было всего чуть больше года. Женечке она понравилась с первого взгляда. Особенно цвет - морская волна и кремовый кожаный салон!

Это было очень кстати. Они мотались по области и дальше. Объездили все достопримечательные окрестности и места. Наслаждались природой. Ездили в сад ее родителей, на дачу к его отцу. Владу снова стало проще встречаться с детьми. Обычно он звонил Павлику и договаривался о встрече. Чаще всего брал его у школы, и они ехали то в кино, то в цирк. Потом, когда у Павлика проявился большой интерес к живописи, они начали посещать Третьяковку, Пушкинский... Павлик и в детстве любил рисовать, а тут его просто прорвало! Он стал ходить в изостудию, и на каждую встречу с отцом приносил новые рисунки. Сначала в карандше, а потом и красками. Это было очень приятно! Через какое-то время Влад позвонил Лене и уговорил отпускать с ним Верочку. Подъезжал к дому. Звонил из автомата, и Павлик выходил с сестренкой. Так что он был в курсе их дел. Однажды Женя вдруг предложила, чтобы он привез детей к ним. И очень обрадовалась, что нашла с ребятами общий язык. Она вообще любила детей и очень хотела иметь своих. Но пока у них это не получалось. Женя сходила к своим коллегам. Ее успокоили. Все, мол, будет хорошо. Так и случилось. Тем летом они съездили в круиз на теплоходе вокруг Европы. Вскоре после возвращения Женя сообщила, что беременна. Они радовались, как безумные, хотя он был старше почти на десять лет и уже был отцом двух детей. Тогда же они решили, что нужна другая квартира. Деньги у него были. Хорошо доплатив, они обменяли ее двушку на просторную, современной планировки четырехкомнатную. Часть мебели, сложившись, им подарили родители. Наконец-то, у него снова появился рабочий кабинет! Главным в нем стал его компьютер.

Но вскоре у Жени начались проблемы со здоровьем и, чтобы сохранить беременность, ее положили в больницу. Временами отпускали домой, но проблемы начинались снова, и ее снова укладывали на сохранение. Владик так сильно переживал, что не мог толком писать. Тем не менее заставлял себя работать.

Женечка оказалась молодцом - все перенесла и родила дочь. Назвали ее Настей, в честь любимой бабушки Жени. Помогать ей стала ее мама. Радость Владика не знала предела! У него вспыхнуло вдохновение - так много, как он писал в эти годы, ему раньше никогда не удавалось. Он смеялся и говорил, что у него случилась преждевременная вторая молодость. Что это обнадеживает, ибо произошло намного раньше, нежели у других. Следовательно, ему грозит долгая творческая жизнь! И счастливая...

В очередной повести, где немало было взято из его собственной жизни и жизни знакомых коллег, писателей и поэтов, он подарил одному из героев свои размышления о судьбах многих творческих семей. Правда, ее герой был несколько старше... Его имя и имена его женщин он, естественно, изменил.

Так, Эдуард, герой его новой повести, все пытался объяснить себе и другу, почему он охладел к своей первой жене. - Только ли потому, что ему встретилось это молодое, красивое и трепетное создание, пробороздившее в его душе такую глубокую колею, из которой он уже и не мог, и не хотел выбираться? - Несомненно, да! Но все ли так просто? Видимо, причина не только в этом. А еще, и главным образом, в том, что за годы журналистской практики и писательства перед его внешним и внутренним взором, созерцанием, в его фантазии, если зовите, прошло такое количество разнообразнейших типов девушек и женщин, что он, сам того не осознавая, сконструировал, выстроил, сформировал себе некий женский идеал. И вполне возможно, что этот идеал так бы и проживал рядом с ним, спал с ним, рожал бы ему детей, и во всей красе оживал на страницах его произведений, если бы сам не решился на измену. И то, что он встретил Алечку и полюбил ее, лишь подтверждало его мысль о том,, что обывательские пересуды и осуждение людей творчества за несерьезность и ветреность их натуры, выливающиеся в измены и смены супругов, не имеют под собой серьезных оснований. А дело скорее в том, что их спутники, мужья и жены просто не дотягивают до тех требований, которые к ним предъявляет профессия супругов. Возможно, они эгоистично отстаивают свое "Я", не желая ничем поступаться во благо любимого человека. Жаль, но им невдомек, что профессия человека - это то, что по влиянию на личность стоит, наверное, на втором месте после семьи.

- Тогда скажи мне, как быть, если человек меняет профессию? - спросил его собеседник. - Что, менять мужа или жену? Нет, брат, так ты со своей философией далеко зайдешь... Хорошо, если детей нет.

- Не надо все доводить до абсурда... Ты попробуй воспитывать детей, когда душа твоя к их матери не лежит! Когда не любишь ее. Да еще тогда, когда у тебя любовница есть. Кто из них вырастет? Вруны и обманщики! Уж если такое случилось и дышать тебе трудно становится - уходи. И, если можно, детей не отталкивай. Вон, у меня с сыном и дочкой какие взаимоотношения! Лучше, чем когда я с ними жил. У нас каждая встреча в радость!

Автор не берется судить, были ли рассуждения alter ego его героя попыткой задним числом найти самому себе оправдание или сознательной подменой своих эгоистических склонностей благими рассуждениями. А, может быть, искренними переживаниями по поводу утраты того отрезка своей жизни, в котором он стал тем, кто он есть... Ведь все мы, в большей или меньшей мере склонны тосковать по ушедшему. И не только по детству и юности... Так что простим нашему герою и оставим его прежние дела и поступки на его совести.

Несмотря, на то, что за время, проведенное с Женей, он уже достаточно хорошо узнал ее, каждый день их новой жизни открывал перед ним новые и очаровательные черты ее характера. А вот окружающая жизнь начала приносить огорчения и потери. Сначала тяжело заболела Альбина Ивановна. Едва узнав об этом, он кинулся в больницу. Она встретила его своими обычным шуточками:

- Что, Козьмичев, снова жена изменила?

- Альбина Ивановна! Вы молодец - все шутите! Как я рад Вас видеть!

- А что мне еще остается, как не шутить? Как у тебя дела? Давно не виделись.

- Хотите, порадую?

- Что за вопрос?

- У меня, Альбина Ивановна, уже два года как новая семья! И сыну почти год! Счастлив безумно!

- Оно и видно! Хоть и прикидываешься, что переживаешь за меня, да радость не спрячешь... Очень за тебя рада!,. И еще рада, что ты пришел. Я ведь к тебе, как к сыну, отношусь...

- Знаю, дорогая, Альбина Ивановна! Всегда знал. Потому и прощения прошу, что на регистрацию не пригласил. Ведь и у моей Жени, и у меня второй брак... Только родители и были.

- А ты не извиняйся. Все правильно! Нечего мне, со своей старой физиономией на фоне Вашей молодости и красоты мельтешить...

- Зачем Вы так? Как выздоровеете, я Вас на своей машине к себе привезу. Договорились?

- Договорились, Владик!

Было видно, что она уже устала, что пора прощаться. Но сбыться их договоренности так и не довелось. Вскоре Влад хоронил ее. На прощании сказал, что с ней от него ушла молодость. Ведь для него она была не просто редактором, а матерью. И по жизни, и в литературе. Именно ей он обязан и своему становлению как писателю, и вхождению в серьезную литературу

А вскоре из жизни ушел и Евгений Геннадьевич Северинов. Владика в те дни в Москве не было. С Женечкой и сыном он отдыхал в Доме отдыха и творчества писателей в Крыму. Ушел Северинов известным писателем, но из-за смерти благоволившего к нему Генсека Брежнева он так и не стал секретарем Союза писателей. Потому и похоронен был не на Ваганьковском, а на Востряковском. И по воле случая, почти рядом с могилой Альбины Ивановны. Радоваться этому повода не было, но с той поры Влад раз в год приносил на их могилы цветы. Было, за что!

Уже шел четвертый год Горбачевской перестройки. Все это время Козьмин старался сдерживать свой темперамент. Если сначала его, как и множество российских интеллигентов, даже посещала эйфория от обещаемых Генсеком грандиозных перемен, то постепенно к нему вернулось старое неприятие политики партии. Образ, идеи и дела стремящегося перевернуть громадную страну Горбачева все чаще ассоциировались в его сознании с тем, что когда-то сказал дед Трофим о великом вожде пролетариата. Но то было во сне... Сейчас же он имел дело с реальностью. И от этого очень переживал. Владика спасало то, что у него была любимая, желанная молодая жена и маленькая дочь, чье существование было не только источником вдохновения в работе, но и великим стимулом заботы о них.

Естественно, он не забывал и Павлика с Верой. Правда, встречаться с ними так часто, как раньше, не получалось. Павлик заканчивал десятый класс. Собирался поступать в Суриковский институт на специальность "книжная графика". Верочка уже училась во втором классе. А вот с бывшей женой он уже давно не виделся. Не пришел даже на первый звонок Верочки, когда та стала первоклашкой.

Спустя два года после их разрыва Лена вышла замуж. Узнал он об этом от Павлика. И, как сказал Павлик, поменяла свою фамилию. Теперь она стала Криворуцкой. Последнее даже резануло его самолюбие.

- Это надо же! Когда я хотел, чтобы она стала Козьмичевой, не согласилась!

Как-то Лена позвонила и попросила его согласия на усыновление детей ее новым мужем. И побыстрей... А вскоре после это приехал Павлик. Владик сразу понял - что-то произошло.

- Что случилось, сын? Ты какой-то необычный. С мужем мамы отношения не складываются?

- Если бы только с ним! С мамой поругался... - И едва не заплакал. Потом успокоился и продолжил. - Она хочет, чтобы он усыновил нас с Верой.

- Знаю. Она мне звонила. Я еще не решил, что ответить.

- Верка, что? Маленькая! Не понимает, о чем речь, да ее никто и не спросит. А я не собираюсь! Ты мой папа! И другой мне не нужен!

- Почему тогда мать недовольна? Ты совершеннолетний. Паспорт имеешь. Ты вправе сам решать...

- А я и решил... - И замолчал.

Было очевидно, что он что-то не договаривает.

- Я же вижу, что дело не только в этом.

- Не хотел тебе говорить, но у них есть причина спешить...

- Какая еще причина?

- Они эмигрировать хотят...

- Это что-то новое! И куда?

- В Израиль...

Самое интересное, что такой ответ его не удивил - Вот оно откуда тянется!

Вспомнились слова, которые она произнесла после конфликта со старой учительницей, назвавшей ее жидовкой. В ответ на его уговоры все забыть она вдруг бросила: "Вам, русским, легко так говорить..." Тогда он не придал им особого значения. А потом эта брошюра про Израиль... Все сходилось!

- А ты хочешь?

- Нет! Так и сказал! Я в Суриковский хочу! И зачем мне от папы уезжать? Вот мама и взъелась... Я правильно поступил?

В душе Владика появилась такая нежность к нему, что стало трудно дышать...

- Ты ведь уже взрослый. И я не хочу тебе давать совет, с кем тебе быть: с мамой или со мной. Но ты должен отдавать себе отчет в том, что, оставшись здесь, можешь надолго, а может быть, и навсегда проститься с ней и с Верой. В Израиль выпускают только на постоянное местожительство. Так просто туда не попадешь... Подумай хорошо, очень хорошо! Как решишь - так и будет! Потому и насчет Верочки не знаю, что сказать твоей маме.

Несколько дней этот разговор не выходил у него из головы. Позвонил знакомому из Института государства и права Академии. Спросил, как может разведенная мать вывезти из страны несовершеннолетнего ребенка. Тот объяснил, что это возможно лишь в двух случаях: либо с согласия его отца, либо тогда, когда ребенок усыновлен ее новым мужем. Стало ясно, зачем Лене срочно понадобилось его согласие на удочерение Верочки новым мужем.

Тогда он рассказал об этой проблеме Жене.

- Владик, я вижу, как ты любишь детей. Ты знаешь, как я к ним отношусь. С Павликом ты поступил мудро. Мальчик взрослый. Пусть сам решает свою судьбу. Если захочет остаться здесь, то я не только не скажу ни слова против, но и сделаю все, чтобы ему было хорошо. А вот по поводу Веры скажу следующее. Все равно, она уже не будет твоей в той степени, как Павлик. Ты его воспитывал одиннадцать лет, а ее только три года. Теперь у нее новый отец. И как это тебе ни горько и обидно, ты должен дать согласие на ее удочерение. Пусть она будет счастлива! Если Павлик не уедет, а я поняла, что так и будет, ты все равно будешь знать о ней через него. Из писем его матери. Не думаю, что дело у них дойдет до разрыва...

У него уже появлялись подобные мысли. А тут еще и Женя...Так он и поступил. Тем более, что Павлик твердо решил остаться в Москве. Летом этого года он стал студентом Суриковского института. Лена уехала спустя год. Козьмичев их не провожал. Павлик остался в квартире один. Владик и Женя предложили ему переехать к ним. Но тот отказался.

Между тем репертуар театров постоянно обновлялся пьесами Козьмичева. В журналах, в основном в "Литературном мире", регулярно печатались то его рассказы, то повести. Последнее и сыграло с ним злую шутку. Горбачев еще пытался оживить издыхающую советскую экономику. По стране шла череда бесконечных широкомасштабных экономических экспериментов. На этом фоне началось поветрие, названное "производственной демократией". Среди инноваций того неординарного времени большую популярность получили выборы директоров предприятий. Первым избранным народом директором стал некто Виктор Давыдович Боссерт, возглавивший автозавод в Латвии. И понеслось, покатилось... Докатилось и до культуры.

Как раз в это время остался без главного редактора "Литературный мир". В ЦК партии, озабоченные необходимостью замены, размышляли о кандидатуре. В итоге наиболее демократично настроенные советники предложили секретарю по идеологии подобрать на эту должность человека: а) обладающего авторитетом в писательских кругах, б) хорошо знакомого читательской общественности, в) молодого, г) беспартийного и д) русского. Последние два условия, в силу исторической необходимости и национальной политики партии, были главными. А как же! Партия сама отказывается от идеологического контроля за литературой! За этими, как их когда-то назвал отец народов, "инженерами человеческих душ". Было решено предложить эту кандидатуру редакции! В сотрудничестве с руководством Союза писателей такую личность нашли. Поиски были весьма нелегкими. Хотя проводились они в условиях обычной для партии скрытности, вызвали ажиотаж и склоки в писательской братии. Желающих возглавить один из ведущих литературных журналов страны оказалось немало. В итоге наиболее подходящими кандидатурами оказалось две, и среди них - Владлен Васильевич Козьмичев, сорока одного года от роду. Русский. Беспартийный. Хотя операция эта проводилась в условиях обычной для партии строгой конспирации, слух о ней дошел и до Козьмичева. Узнав об этом, он не поверил, Но вскоре его пригласил к себе Первый секретарь правления Союза писателей СССР - Виктор Ефимович Генералов. О том, как он попал на этот пост. рядовые члены Союза могли только догадываться. Правду знали лишь он сам и приближенные к новому Генсеку партии чиновники из числа его помощников и советников. А раз так, то можно было изображать из себя приобщенного к великой тайне человека. В таком образе он и предстал перед Козьмичевым.

- Конечно, уважаемый Владлен Константинович, Вы догадываетесь о цели Вашего присутствия в этом кабинете. Совместно с товарищами из ЦК мы провели серьезную работу. Есть мнение предложить Вашу кандидатуру для участия в выборах Главного редактора "Литературного мира". Вторую кандидатуру должны выдвинуть работники редакции. Но участие в выборах требует Вашего согласия. Я, со своей стороны, хотел бы видеть на этом месте Вас. Подумайте! Надумаете - дайте знать. Пары деньков хватит?

- Да, Виктор Ефимович, слух о таких намерениях до меня дошел. Не скрою, это большая честь. Ведь путь в большую литературу начался в "Мире". Но возглавить журнал, овеянный такими фамилиями? Встать с ними в один ряд? Это немыслимо! У меня большие планы, расставаться с которыми мне совсем не хочется. Потом, я никогда не работал в журналах. Я по своей натуре отшельник. Мне вполне хватает площади стола и моих вымышленных героев. Я никогда в жизни не отвечал ни за кого, кроме моей семьи. А редакция - это ведь целый коллектив... Надо думать...

И он начал думать. Женя отнеслась к такой новости в своей обычной манере.

- Владичка, само по себе это очень приятно. Такой журнал! Такой пост! ... Но я не рискну давать советы. Ведь такая ответственность... Скажу одно - я с тобой, и это главное.

Двое суток ушло на размышления. А потом он набрал номер Генералова... Через неделю, Козьмичева пригласили в ЦК, к секретарю по идеологии и культуре Санникову. Его он знал не только по портретам и телевидению, но и по выступлениям на встречах с писателями и работниками культуры. У него был репутация последовательного сторонника демократизации в стране и в партии. Разговор у них был долгий и интересный. Свелся он к одному: стране нужна новая демократическая культура. Не только в политике, но и в духовной сфере. А он, Козьмичев, относится к тем, кто по своему интеллектуальному потенциалу и мировоззрению соответствует должности Главного редактора "Литературного мира". Но больше всего его удивило, когда Санников открытым текстом сказал, что нельзя доверять такой журнал партийным функционерам. Даже если они имеют большой редакторский опыт. Что сейчас нужно нечто другое.

- Вы же видите, как мы стараемся изменить роль партии. Да, она должна остаться правящей партией. Но не более того. В том обществе, которое мы начали строить, назовем его гражданским, не может быть идеологического однообразия. Вам я могу сказать, что уже работает инициативная группа, которая скоро объявит о возникновении еще одной политической партии - Либеральной.

- Позвольте, Георгий Семенович. Вы так убеждены, что я чем-то лучше других, что не допускаете мысли, что меня не изберут? На мой взгляд, в редакции такие люди есть. И я их лично знаю и уважаю. Разве я не прав?

- Пусть так, Владлен Константинович. Но давайте доверим выбор коллективу редакции. Мы свое слово сказали. Надеюсь, что он сделает правильный выбор.

Сказать, что общение с Санниковым произвело на Козьмичева впечатление, значит не сказать ничего. Настолько необычно было то, что он услышал. И дело было не в том, что его, беспартийного, и, прямо скажем, аполитичного писателя прочат в главные редакторы одного из лучших толстых журналов. Честно говоря, не это тронуло и всколыхнуло его душу. Он вспоминал не только деда Трофима... Свои долгие размышления о роли партии, о ее диктате над народом и литературой... Вспоминал о Сереге Голубеве, так и не смирившимся с фальшивостью той жизни... Интересно, какова его судьба? Жив ли?

Размышления шли за размышлениями... Но главное было в том, что та самая партия, от распростертых рук которой он столько раз уворачивался, приглашает вступить с ней в союз и строить новую демократическую культуру... Хотя он уже был сорокалетним человеком и опытным писателем, понадобилось много душевных сил, чтобы понять - настало время решать. Ведь он так долго мечтал о переменах! И решение пришло - оставаться в стороне от событий, происходящих в стране, значит предать деда Трофима, себя и свои мечты, мечты таких, как Серега... Значит, он просто обязан бороться за пост, который может дать больше, чем все его книги, пьесы и статьи. Главное - как его использовать.

Редакция "Литературного мира", до которой уже докатилась информация о Козьмичеве, бурлила. И добурлила до раскола. Одни ратовали за Козьмичева, другие - за исполняющего обязанности Главного редактора Зуева. В конце концов решили заслушать самих претендентов и определили дату общего собрания.

Разумеется, никакого опыта публичных выступлений у него не было. Всю свою взрослую жизнь он либо подчинялся, либо руководил исключительно сам собой. Не брать же в расчет встречи с читателями! Если следовать утвердившемуся официозу, текст или тезисы надо было писать и зачитать. Уступив настойчивой просьбе Жени, он не только подготовил текст, но и взял его собой.

В актовый зал редакции он вошел вовремя. Хотел было сесть в последнем ряду, но был замечен, сопровожден на сцену и усажен рядом с Зуевым. Они поздоровались, поскольку были не только знакомы, но и не питали взаимной антипатии. По крайне мере, Козьмичев не мог припомнить, чтобы Зуев выступал против его публикаций. Все последние годы, пока журнал возглавлял бывший работник отдела культуры ЦК Мысливченко, вся редакционная работа висела на Зуеве. Многие в редакции его уважали. Этим и объяснялось выдвижение его кандидатуры.

Народ не торопился. Козьмичев кому-то приветственно кивал, с кем-то переговаривался и вообще в свете предстоящего вел себя совершенно естественно. Как-никак, у него за плечами был сценический опыт!

- А я ведь здесь, воленс-неволенс, на сцене! - Усмехнулся он про себя. Эта мысль окончательно успокоила. Пока ждал, поглядывал на соперника. По тому, как Зуев перебирал стопку листов доклада и вносил в него правки, было видно, что он нервничает. А вскоре секретарь редакции объявил собрание открытым и предоставил слово Зуеву. Его выступление Козьмичев слушал внимательно. Нельзя сказать, что оно было слабым, что не затрагивало насущные проблемы журнала. Зуев обещал положить все свои силы на алтарь их общего дела. Все вроде было по существу. И Козьмичев вряд ли бы нашел, что противопоставить оппоненту, если бы тот в заключение... не призвал коллектив всемерно помогать партии в ее стремлении освободить скрытые до сих пор возможности социализма.

Боже, да ведь он до сих пор так ничего и не понял! Страну спасать надо! Какой там, к черту, социализм... Да и причем здесь литературный журнал? Неужели опять для отстаивания чистоты этого социалистического реализма?!

Козьмичеву стало ясно, о чем он будет говорить. Ему дали слово. Текст выступления так и осталась в кармане пиджака. К тому же, он помнил его вплоть до каждой запятой, до каждой точки. Он ведь был, пусть еще в молодости, но артистом и умел учить тексты. Поэтому выступление его в основном было экспромтом и предельно коротким (Автор лишь немного его сократил, оставив реакцию зала).

- Дорогие коллеги! Я перед Вами не случайно. Со страниц вашего журнала началась моя писательская жизнь. (Аплодисменты) Я долго думал, что Вам сказать. Так вот. Я не буду говорить о проблемах самого журнала. Мало того, что вы их сами знаете, так вам еще напомнил о них мой уважаемый оппонент. Я не наивный юноша и прекрасно понимаю, что работа редакции нуждается в определенной коррекции и настройке. Но слово редакция - не абстрактное понятие, а вы все, сидящие в этом зале... (Он видел, как зал оживает от скуки, навеянной Зуевым). Прошу прощения за некоторую выспренность. Все вы, конечно, помните Панурга из "Гаргантюа и Пантагрюэля" Рабле. Он знает, как пишет автор, лишь одну женщину. (Смех в зале.) Так вот. Я тоже знаю только одну... справедливую систему общественного устройства... И звать ее - Демократия! (Аплодисменты). Поэтому я прошу вас напрячь все свои творческие способности ради того, чтобы в стране возникла литература, достойная демократии и ее стержня - гражданского общества. Что мы для этого должны сделать, спросите вы? Отвечу. - Я думаю, что всем нам необходимо разбудить в себе ту молодую страсть, с которой мы начали служить литературе. Тогда мы вернем журналу право быть нужным, интересным и востребованным новым временем!

Если вы сочтете меня достойным возглавить ваш журнал, я буду помнить его историю, сохраню и буду чтить память о тех замечательных Главных редакторах, что стояли во главе журнала в разное время. Можете на меня рассчитывать! (Продолжительные аплодисменты).

В конце дня Владлен Константинович Козьмичев стал первым в стране избранным подавляющим большинством голосов Главным редактором. И первым, кто пожал ему руку, был Зуев. Чем это рукопожатие было? Жестом элементарной вежливости? Признанием своего согласия с большинством? Игрой на публику? Может, искренним поздравлением победителя? Автору, как и его герою, еще предстояло с этим разобраться.