# Белая чашка

Ицхак Мошкович

Ицхак Мошкович       БЕЛАЯ ЧАШКА С ГОЛУБОЙ КАЕМКОЙ       1.   -- Можно присесть возле вас? - спросил Алекс.    Эмма кивнула.    - Вы живете в этом доме? - спросила она.    - Да. Вы тоже? Я вижу вас впервые.    - Я впервые вышла и впервые вижу наш дом со стороны двора. Мне не разрешают выходить.    - Кажется, я понял.    - Что вы поняли?    - Мне рассказывали о вас.   -- Я себе представляю. Наверняка на этой скамейке, под вечер, когда не очень жарко, собираются соседи нашего c вами возраста и судачат о том, о сем.   -- Это правда. Собираются и судачат. Это то немногое, что людям нашего возраста еще остается. Разве не так?   -- Вы не производите впечатления человека, у которого все уже в прошлом.   -- Чистая видимость. Мне 65 лет, вдовец, двое сыновей и столько же внуков, битуах леуми и ... и всякое такое. В прошлом архитектор. Увлекаюсь живописью и журналистикой. Мое окно вон там, на третьем этаже.   -- В юности я тоже любила рисовать. Однажды учитель, у которого я брала уроки, сказал мне, что натюрморты не даются мне потому, что мое призвание - живая природа, а не мертвая, застывшая. Возможно, поэтому я поступила на биологический факультет.   -- Понял. Продолжайте.   -- Вы тоже не пишете натюрморты.   -- Откуда вы знаете?   -- Так мне кажется.   -- Вы хотели что-то сказать о себе.   -- Все. Тем более, что у меня нет ни одного секрета. Я бы хотела, чтобы у меня был хоть какой-нибудь. Что-нибудь такое, чего нельзя никому говорить, - грустно сказала Эмма, и они помолчали.   -- Зачем вам нужны секреты?   -- Чтобы раскрыть их перед кем-нибудь и испытать от этого облегчение.   -- Вы удивительный человек, - сказал Алекс. - Может быть это потому, что вы побывали в другом, недоступном мне, мире?   -- Вероятно, но я о нем ничего не знаю. Он остался там, за пределами памяти. Кто-то сказал, что мир - это то, что дано нам в ощущениях. Я бы добавила: это то, что хранится в памяти и в любой момент можно извлечь. А то, чего в ней нет, может быть и было, но теперь не существует. Моя жизнь подобна видеопленке, половина которой безвозвратно стерта.   -- Но вы рады, что теперь вы здесь, по эту сторону вашей памяти?   -- Это верно. Я здесь, и вот уже месяц, как пытаюсь понять, кто я, где я и как все это случилось. Вы хотите меня послушать? Сказать по правде, трудно быть откровенной с едва знакомым человеком, но, может быть, это принесет облегчение? Помогите мне. Если хотите.   -- Скажите, чем и как я могу помочь. Я очень охотно.   -- Вопросами. Задайте мне вопросы, а я постараюсь ответить. Ваши вопросы помогут мне собраться с мыслями и расставить все по местам.   -- Вы, я слышал, были очень больны.   -- Не уверена, что уже выздоровела. Что-то здесь. - Она показала на лоб. - Полный провал. Представьте себе, что из вашей памяти вдруг вычеркнули, стерли, как резинкой в тетради, двадцать лет вашей жизни. Все, что было до 81-го года, я помню до мелочей, а потом - полный провал. Или мне кажется, что я все помню. Моей дочери было 10 лет, мне 31, а мужу 38. Мы жили в Киеве. У нас была трехкомнатная квартира в хорошем районе. Вокруг дома зелень. Муж работал в проектной организации, а я - в школе. Преподавала биологию. Я помню свой биокабинет и всех своих учеников и коллег, соседей и друзей. Как будто это было вчера. Для меня это было вчера. Теперь я здесь, в Израиле, и... Я ничего не понимаю. Я запросто могла бы сейчас подготовиться к завтрашним урокам и идти на работу, но в зеркале вижу не себя, а другого человека.   -- А ваш муж? Он ведь не с вами?   -- Он умер. То есть, это то немногое, что я знаю от дочери Вики. Она подробно рассказывает мне о мире, в котором я внезапно оказалась, они, втроем с мужем и моей внучкой, возят меня по разным местам на машине. Только о том, какой я была все эти двадцать лет, мне не говорят. Вы меня понимаете? Ведь все это время я была. Я не пролежала двадцать лет на полке, в ломбарде. Но об этом мне никто не рассказывает. Врач объяснил, что по каким-то медицинским причинам мне не следует об этом знать. Это может меня психически травмировать. Так они говорят. И просят не настаивать. По крайней мере, пока.   -- Ваш случай, наверное, очень редкий в медицине.   -- Видимо, да, редкий.   -- Вы молодо выглядите.   -- Спасибо. Вас тоже стариком не назовешь. При том, что ...   -- Что вы хотели сказать?   -- Я как будто перепрыгнула через эти двадцать лет. Их вроде бы вовсе не было, и у меня восприятия тридцатилетней женщины. Если не смотреться в зеркало, то вы в отцы мне годитесь, а фактически старше - на сколько? На четырнадцать лет?   -- Выходит, что так.    Держа за руку дочку Дану, подошла Вика.   -- Ты познакомилась с нашим соседом?   -- Ты не это хотела спросить. Вика, я вышла одна, потому, что, если я вернулась к себе, то ради того, чтобы вернуться к жизни. Разве не так? Никто не знает, как это сделать. Ни я, ни ты, ни доктор. Но мне нужно встречаться с людьми, общаться.   -- Мы поговорим об этом дома.   -- Нет, Вика. Я не хочу делать секрета из своей болезни. И как видишь, рассказала об этом первому, кто мне встретился. Я еще даже не знаю его имени.   -- Меня зовут Алекс.   -- А я Эмма. Это моя дочь Вика и внучка Дана.   -- Доктор не советует тебе торопиться... - начала Вика, но Эмма перебила ее:   -- Насколько я помню из моей предыдущей сознательной инкарнации, жизнь, это такая штука: чтобы жить, нужно окунуться в нее по самую макушку.   -- Доктор другого мнения, мама.   -- Я знаю, что я твоя мама. Хотя в некотором смысле мы с тобой ровесницы.   -- Вика, я не вправе вмешиваться в ваши проблемы, - сказал Алекс, - но вот вам номер моего телефона. Я надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии зайти к вам на рюмочку чая. Примите во внимание, что я, если я правильно понял, пока единственный, кроме вашей семьи и вашего доктора, кто в этой ситуации может связать Эмму с внешним миром, и ей необходимо общество. Кроме меня и вас, она пока еще никого не знает. Впрочем, я, разумеется, не настаиваю.   -- Верно, - сказала Эмма. - Мы непременно пригласим вас.       2.    Эмма занималась домом, готовила еду, а в свободное время, которого оставалось довольно много, читала русскоязычные газеты и книги, и подолгу размышляла, сидя в кресле, у открытого окна. Там, дома, двадцать лет тому назад, с балкона восьмого этажа открывался роскошный вид на городской парк и огромное небо, а внизу гудела и хлопотала знакомая с рождения городская жизнь. Та, прежняя, жизнь была понятной и близкой, как понятны и близки были дома и улицы, Днепр с высоты Владимирской горки, Крещатик, памятники Ленину и Богдану Хмельницкому, купола соборов, оперный театр. Все, что происходило в городе и в стране, вызывало отклик в разговорах с друзьями за чайным столом, и она была частью всего этого.   -- Я готов понять вас и ваши чувства, Эмма Борисовна, - сказал ей зять Дима. - Хотя, какое же это было понимание и какая близость, если все вокруг было пронизано ложью, а доступа к информации практически не было. Вы еще поживете в этом мире и определите свое отношение к прежнему и к тому, который... Вышло так, что вы оказались здесь не по своей воле, решение было не вашим.   -- Там была родина.   -- Смотря по тому, что называть этим словом.   -- Место, где ты родился.   -- Верно, но не я выбрал себе место своего рождения, а эту страну мы с Викой выбрали. Для себя, для Даночки.   -- Там, на той стороне, тоже до нас жили наши предки. Много поколений.   -- Я слышу их голоса, - сказал Дима и приложил ладонь к уху, как будто из-за окна неслись к нему голоса предков, а он старался их услышать. - Все они говорят, что на моем месте сделали бы то же самое.    Здешнее небо было беспощадно знойным, а горизонт нечеткой волнистой линией змеился по серовато рыжим Иудейским холмам, усеянным арабскими постройками и редкими лилипутами корявых оливковых деревьев. Время от времени доносился то крик муэдзина, то колокольный звон с монастырской колокольни.   -- Город, который вы видите слева, на холме, - это Бэйт-Лехем, объяснял ей зять Дима.   -- Это у вас тут называют городом?   -- К тому же он очень знаменит. По-русски его называют Вифлеемом, и это один из самых знаменитых городов на планете. Три тысячи лет тому назад на этих холмах пас овец наш царь Давид, а вон там, где вы видите колокольню, родился Иисус Христос.   -- Ты говоришь об этом, как о реальности. Как будто все это было на прошлой неделе. Но ведь историки даже не уверены в том, что все эти события на самом деле произошли, и что люди с такими именами совершили то, что им приписывают. Или ты просто принимаешь все это на веру?   -- В то, что они, в самом деле, жили и ходили по этим холмам? Не могу сказать, чтобы это было для меня вопросом веры или неверия. Для меня это живая легенда. Ей тысячи лет и она занимает в жизни людей более важное место, чем научно доказанные факты. К тому же это наша, национальная легенда, а факты истории и археологии постольку научны, поскольку они опровержимы. При всей серьезности и надежности вещественных свидетельств древности, многие ли люди знают о них и много ли вы найдете таких, чьи убеждения и мироощущения согласуются с историей, как наукой?   -- Я не очень поняла то, что ты сказал, но объясни, почему это для тебя так важно? Неужели эти легенды и исторические факты вам были так нужны, что ради них стоило расстаться с родиной и приехать в эту чужую страну?   -- Эмма Михайловна, мы приехали не в чужую, а в свою страну. Кроме того, мы приехали семь лет тому назад, и у нас было время многое понять и ко многому привыкнуть.   -- Может быть, Димочка, может быть, но пока мне кажется, что я никогда к этому не привыкну. К этим скучным холмам и убогим деревцам, к Вифлеему из легенды, к вою муэдзина пять раз в день. Чужое тут все. Там... Это был родной город.   -- Тебе трудно в это поверить, мама, но в твоем родном городе честному человеку стало нечего кушать, - вмешалась Вика. - Это тоже сыграло свою, и немалую, роль.   -- Неужели мне не платили инвалидной пенсии?   -- Платить-то платили, но спроси, что на нее можно было купить.   -- К тому же, не хлебом единым ... - настаивал Дима, которого покоробил бестактный перепрыг из легенды в кошелку для продуктов.   -- Я вам верю, ребята. Возможно, вы были правы, - медленно произнесла Эмма, - но скажите, кто теперь ухаживает за могилами дедушек и бабушек? А могила твоего отца? Разве...   -- Ой, я тебя прошу, о могилах поговорим как-нибудь в другой раз. Кстати, мы же пригласили твоего приятеля Алекса. Что у нас есть к чаю? - сказала Вика и пошла на кухню.    ***    Алекс подрабатывал в компании, поставлявшей сторожей на разные объекты. Платили почасово и по минимуму, но все же занятие и добавка к пособию. Кроме того, он увлекся писанием статей в русскоязычные газеты, его охотно печатали и это наполняло смыслом его жизнь. Кроме того, он писал портреты. Карандашом и фломастером, гуашью и маслом. Со стен его квартиры смотрели, то хмурясь, то улыбаясь, лица встретившихся ему людей. Он говорил, что эти лица помогают ему писать маленькие эссе, которые он посылал в газеты.   -- Я всегда рисовал, и это казалось мне не отдельной, а частью моей основной профессии. Писать же никогда не пробовал и не предполагал в себе литературных порывов и желания упаковать в строки, мелькающие в голове мыслишки. В последнее время начал писать рассказы. Это еще увлекательнее. Я больше не один, меня окружают мои персонажи, и я чувствую себя немного Пигмалионом.   -- Ты дашь мне прочесть?   -- Все они в памяти моего компьютера.   -- Что это значит? Это можно читать?   -- Можно, конечно. Можно отпечатать и читать, как книгу.   -- А опубликовать эти твои рассказы можно?   -- Ты знаешь, что самое сложное в написании книги, рассказа или статьи? Самое сложное и трудное состоит в том, чтобы найти хотя бы одного читателя.   -- Считай, что одного ты уже нашел.   -- Троих, - поправил Дима.   -- Я тоже, - неохотно добавила Вика.       А.    Эмма налила себе чаю в большую белую чашку. С тех пор как медики объявили, что наше здоровье требует потребления большого количества жидкости, такие чашки стали очень модны. Теперь пьют не "стакан чаю", а "чашку чая". Эта была просторной, в форме полушария, и на ее внешней, сияющей идеальной белизной стороне, изящно изогнув тонкий стебелек с двумя бледно зелеными листочками, вам улыбался пятью лепестками синий, похожий на фиалку цветок.    Нет, это была не фиалка. Такие цветы мама выращивала на балконе их квартиры, и Эмма любила сквозь беспорядочную паутину стеблей, листьев и маленьких, синих цветочков смотреть вниз, на улицу, воображая себя в лесу, между деревьями которого далеко-далеко был виден город. Город был родным и одновременно чужим, а лес фантастическим и ничьим, но более реальным, чем улица.    О людях внизу она однажды подумала, что они произошли не от обезьян, как однажды показалось Дарвину, а от птиц, которые устали летать и, спрятав крылья в платяные шкафы, отправились на поиски других занятий, не связанных с полетами. Их крылья пришли в полную негодность и, одумавшись, они начали конструировать себе железные, причем пока это им не очень хорошо удается.    На дне чашки шевелились чаинки и выстраивались в ряды, напоминая камни мостовой, и Эмма еще яснее видела себя на балконе, под которым в обе стороны струилась улица.          3.    Эмма и Алекс встречались почти ежедневно. Бродили по городу, посещали музеи, глазели на витрины магазинов, удивлялись пестроте прохожих, слонялись по лабиринту Старого города, подолгу сидели на каменной скамье, что напротив Котеля.   -- Ты знаешь, здесь мне почему-то легче всего дышится. Что бы они здесь ни строили, это место никак не модернизуется, - сказала она. - Здесь время остановилось два тысячелетия тому назад и с тех пор ничего не изменилось.   -- Возможно, это потому, что Ерушалаим вовсе не город. Это Место, а то, что здесь строят преходяще, как люди, которые на этом Месте живут.   -- Здесь я не чувствую свого двадцатилетнего провала. Возможно потому, что на циферблате тысячелетий 20 лет - как 20 секунд. А там, в нашем Гило, в том реальном мире, где мы живем, технический прогресс, к которому вы привыкали постепенно, а на меня он свалился лавиной, давит мне на плечи, оглушает, ослепляет и лишает возможности различать детали. Я отключилась в мире черно-белого телевизора, советского радио плюс редкие "голоса из-за бугра" и генсека Брежнева, а очнулась в Иерусалиме и в семье взрослой дочери, на лице которой я все время ищу и не всегда нахожу черты моей девочки.   -- Значит тебе повезло, что ты не отключилась в самом начале века.   -- Правильно. Это то, что я говорю. Здесь, возле Котеля, время застыло и нет ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Эта стена - застывшая легенда, о которой говорит мне Дима, и мне жаль, что он не приходит с нами на эту скамью рассказывать о том, что я вижу только, как иллюстрацию к его рассказам. В этой атмосфере я бы лучше поняла, почему он отсчитывает свое время не от конкретной бабушки, которая кормила его манной кашей, а от абстрактного праотца Авраама, которого никто никогда не видел, а он, Дима, различает его следы на камнях и говорит так, как будто Авраам оставил эти следы на прошлой неделе.    - В самом деле? Так это звучит?   -- Он говорит, что жизнь и жизненный опыт каждого - это свеча, зажженная во Вселенной. В пламени каждой свечи отражена Вселенная, и Вселенная угасает всякий раз, когда угасает одна из свечей.   -- Этот ваш Дима рав или философ?   -- Вообще-то он программист, но, судя по тому, как он все это мне рассказывает, он поэт.   -- И пишет стихи?   -- Не знаю, может быть и пишет. Но не в этом дело. Этот парень поэтизирует все вокруг себя, и все серое в его описаии приобретает цвета и оттенки. Стоит мне прищурить глаза, и я вижу Котель Димиными глазами, и стена превращается в телеэкран и на ней - уходящие вдаль галактики горящих свечей.   -- Ты просила моей помощи. Мне это удается? - спросил он и взял ее за руку.    Она не ответила и закрыла глаза, наполняясь теплом его ладони, пытаясь вспомнить, каким еще бывает тепло человеческих рук.    Руки бывают теплее и прохладнее, суше и влажнее, жеще и мягче, но при этом ладонь каждого - это дверь, распахнутая в микровселенную, где всякий раз другие краски и паутины линий, чужих и близких, простых и запутанных, бодрящих и пугающих - всегда других. Ладони могут соприкоснуться, не оставив никакого следа, а могут вдруг все изменить в нашей жизни, и никто не знает, как и почему такое происходит.    Он осторожно убрал руку, но она так удивленно посмотрела на него, что он снова обнял ладонью ее пальцы и сжал их, и так они дошли до автобуса и доехали до дома, и поднялись к нему.    ***    Вечером, когда они вдвоем пили чай, Эмма вдруг замерла, внимательно вглядываясь в глубину чашки, как будто увидела что-то особенное.   -- Что с тобой? - беспокойно спросил Алекс.   -- Ничего, не волнуйся.   -- Но с тобой что-то происходит.   -- Со мной ничего не происходит.   -- Но все таки...   -- Не знаю, как тебе объяснить. Происходит то, что всякий раз, когда я пью чай, на дне чашки передо мной возникают всевозможные картинки. Люди, их лица, дома... Они движутся и разговаривают. И обращаются ко мне. Как на экране телевизора.   -- Ты жалуешься на то, что техника обогнала твое воображение, а оказывается, наоборот, твое воображение обгоняет современную технику, - попытался пошутить Алекс, но она подняла на него свои серые глаза и в них утонула его шутка. - Ты узнаешь знакомые лица?   -- Нет, пока что я еще никого не узнала. Может быть это картинки из моего провала, а может быть и нет.   -- В общем-то, ты знаешь, я скептически отношусь к явлениям из оккультно-мистических областей.   -- А мне не важно к какой категории явлений это относится. Но я вижу то, что я вижу, и никто не убедит меня в том, что это галлюцинации.   -- А если налить в чашку не чай, а, к примеру, кофе или кока-колу?   -- Пробовала. Никакого эффекта. Только чай.   -- Тогда, может быть, отказаться от чая или пить его, не заглядывая в глубину чашки и твоего прошлого? Эмма, здоровье дороже.   -- Не знаю. Возможно, но это не теле-сериал, который можно прервать на полу-кадре и больше не включать. Если правда, что я вижу кадры из моего провала, то ты же понимаешь, что такие вещи не отключают и не выбрасывают. Представь себе, что тебе дают тетрадь, в которой записано все, что ты забыл.   -- Может быть там будут записаны вещи, которые и помнить не стоит.   -- Может быть и так. Но кто, кроме меня, решит, какие страницы стоит вырвать и выбросить, а какие сохранить? Приходится читать все подряд.   -- А ты не рискуешь?..   -- У меня есть выбор?    На столе стояла чашка с остывшим чаем, и оба смотрели на нее, пытаясь найти разумное решение.   -- Скажи, Эмма, что конкретно ты надеешься увидеть на дне чашки?   -- Если конкретно, то понятия не имею, а если абстрактно, то надеюсь увидеть зло.   -- О чем ты говоришь? Какое зло? И зачем тебе смотреть на зло? Разве мы не стремимся оттолкнуться от зла, которое нам встречается на пути?   -- Мне нужно видеть его своими глазами, чтобы не страшно было жить.   -- Разумно ли это?    Можно подумать, что правильными бывают только решения, пропущенные через разум.       Б.    Глядя сверху, Эмма видела мостовую, а лица идущих по ней людей совсем не были видны. Двигалась вытянутая вдоль улицы толпа шляп, кепок, беретов и косынок. Немного похоже на первомайскую демонстрацию, которую выпустили без плакатов, знамен и бумажных цветов, без музыки и хора голосов, на демонстрацию, которую кто-то окатил с неба холодом и страхом перед тем, что ожидалось впереди.    Голосов почти не было слышно, а стук многих тысяч каблуков по булыжникам казался беспорядочной стрельбой из многих тысяч винтовок где-то далеко, за краем города и жизни.    Люди несли, кто в руке, кто за плечом, котомки, узелки и маленькие, фанерные сундучки, а многие, на согнутой в локте руке или на плечах держали маленьких детей. Дети, которые в состоянии были идти, семенили рядом с матерями, крепко ухватившись ручонками за их юбки.    Одна девочка лет четырнадцати подняла лицо к матери - видимо та ей что-то сказала - и Эмме ее лицо показалось чем-то знакомым. Такое часто бывает: ты едешь в автобусе и смотришь на плывущие в обратную сторону дома, на вывески магазинов и на прохожих. И вдруг мелькнет знакомое лицо, и ты вздрогнешь от неожиданности, а потом вспомнишь, что это не тот, о ком ты подумал, потому что того человека уже давно нет, он давно умер, и тебе просто показалось ...    Эмма даже не поняла, на кого похожа девочка, у нее не было времени подумать, так как мать вдруг сильно толкнула ребенка, и та буквально вылетела из строя идущих и сразу же исчезла среди стоявших на тротуаре равнодушных зевак. Мужчина в темном френче, с повязкой выше локтя и карабином в правой руке метнулся за девочкой, но споткнулся о бортовой камень и, уронив карабин, упал, а вокруг засмеялись, причем смеялись не только стоявшие на тротуаре, но и те, что брели в колонне.       4.    - Что ты имеешь против моих встреч с Алексом? - спросила Эмма у дочери. - Я понимаю, что мне не удастся восполнить выпавшие из моей жизни годы, но постарайся понять, что я вышла из поезда в твоем нынешнем возрасте и все эти годы просидела в полной темноте, в зале ожидания незнакомой станции. А что теперь? Могу я снова подняться в вагон и с твоего разрешения ехать дальше?    - Я понимаю это не хуже тебя. В каком-то смысле даже лучше, потому что я видела тебя на той станции, о которой ты говоришь. И мы делаем все, что можем, чтобы ты могла ехать дальше. Но, знашь ли ...    - Но что?    - Давай отложим в сторону метафоры, присядем здесь и поговорим.    Вика не знала, с чего начать и на всякий случай молчала. Наступила та тишина, которая своей тяжестью выдавливает из эфира волны откровения, тишина, которая давит на уши, как грохот обвала.   -- По-моему, мне уже можно сказать все, чего, ты не говорила прежде, - предложила Эмма, глядя на дочь исполобья.   -- Ты уверена?   -- Когда-нибудь же нужно.   -- Только ты не волнуйся.   -- Так говорят, когда собираются сообщить о катастрофе или чьей-нибудь внезапной смерти.   -- В данном случае - наоборот.    Они опять помолчали, и второй тишины хватило на то, чтобы Эмма догадалась.   -- Если наоборот, то это должно означать...   -- То, что ты подумала.   -- Твой отец жив?    Вика стала теребить край скатерти, и Эмма вспомнила, что в детстве ее дочка, когда волновалась, делала то же самое, но только там, в Киеве, на их столе лежала скатерть с бахромой и было, что теребить.   -- Сергей жив? Расскажи мне все. Я давно догадывалась. Когда-то, я помню, ты очень любила отца, а теперь никогда о нем не вспоминаешь. Это показалось мне странным.   -- Я не хотела говорить тебе, что он сошелся с другой женщиной.   -- Естественно. Не знаю, как я выглядела все эти двадцать лет, но догадываюсь, что это было похоже на Альцгаймер. Естественно, что ему нужна была жена без Альцгаймера. Жить со мной было все равно, что держать в доме шимпанзе. Он оставил меня и тебя с тетей Лизой, которая была этому только рада. Я давно об этом догадывалась.   -- Добрая, старая баба Лиза! Она так трогательно заботилась о тебе и пекла нам с тобой свои кнышеклах. Какой бы была ее жизнь, если бы не мы с тобой?   -- Плюс торговые ряды на толкучке.   -- И это тоже. Но такой была ее жизнь. Она занималась своим запрещенным бизнесом, плюс твоя пенсия, плюс деньги, которые приносил папа. Мы обе были ее детьми. Когда мы сказали ей, что собираемся в Израиль, она сразу погрустнела. Ты же понимаешь, что мы не оставили бы ее, но ей, видимо, такая перемена казалась катастрофой. Она не спорила, не возражала, вообще, не говорила об этом, а просто однажды не проснулась, и мы похоронили ее рядом с дедушкой. Теперь они там лежат рядом, дедушка Борис и баба Лиза.   -- Да, две сестры. Они обе были мне матерями.   -- А мы с тобой бабы Лизиными детьми.   -- Теперь за этими могилами некому ухаживать.   -- За ними кто-то ухаживает.   -- Что значит: кто-то?   -- Какая-то женщина время от времени выпалывает бурьян, высаживает новые цветы и красит оградку. Однажды я позвонила в кладбищенскую контору и спросила заведующего. Он сказал, что пару раз видел ее там, но я ее ни разу не встретила. Спросила отца, но он тоже не знает.   -- Странно. Кто-то, кого я не знаю, приходит на могилу моего отца, убирает ее и оставляет на ней цветы... Ну, ладно, так с кем же Сергей сошелся?   -- Ты должна знать, что это я уговорила его сойтись с этой женщиной. Ты помнишь Клару из его конструкторского отдела?   -- Помню. Блондинка.   -- Почти. Крашеная. Но это не важно.   -- А что важно?   -- Я увидела, что они встречаются и что ему хорошо с нею, и я подумала...   -- Можешь не уточнять. Я понимаю, что ты подумала.   -- Он не хотел этого делать.   -- Воображаю, как он сопротивлялся!   -- Не иронизируй. Он действительно, не хотел оставлять тебя, но ...   -- Не уточняй.   -- Я стараюсь ничего не уточнять, но есть вещи, которые тебе пора знать. Добавь к этому, что Дима настаивал на алие в Израиль, и это меняло дело. Учти, что на все это ушли годы, двадцать лет, а я пытаюсь - в двух словах.   -- Вика, очень хорошо, что ты все это мне рассказала, но не стоит меня уговаривать. У меня нет ни к кому претензий. Я благодарна тебе и папе за то, что вы не определили меня в психушку, в которой со мной уже никогда не произошла бы эта метаморфоза возвращения. Вы все, Сергей, тетя Лиза и ты, и, я уверена, Дима тоже, подготовили мое возвращение. Я до конца своих дней сохраню благодарность ко всем вам. Вопрос: как жить дальше? Ты объявила меня вдовой при живом муже и, наверное, сделала это по совету врача, а теперь посоветуйся с ним о том, как продолжить мою рекуперацию после двадцати лет сидения в темноте. В соседнем подъезде живет человек, который тоже стремится мне помочь.   -- Необычным способом.   -- А, по-моему, самым естественным и надежным.   -- Ты хочешь сказать, что полюбила его?   -- Я давно хотела тебе это сказать. Мы с Алексом любим друг друга и это... Я не знаю, как еще это назвать. Я живу полной жизнью.   -- В вашем возрасте такое случается не часто. Но все равно, мы с Димой очень рады за вас. Однако есть одно существенное затруднение. Все эти годы, что мы живем в Израиле, мы поддерживаем связь с папой. Иногда посылаем ему сотню-другую долларов. Ты знаешь, там теперь жизнь не легкая. А теперь, когда они с Кларой узнали о тебе, о том, что к тебе вернулась память, он опять один.   -- Не очень красиво с его стороны. Помнится, он был порядочным человеком.   -- Он пишет, что разрыв произошел по ее инициативе.   -- Я не понимаю. Я бы не хотела никому причинять неприятностей.   -- Ты тут абсолютно не при чем.   -- Выходит, я виновата в том, что выздоровела?   -- Ты говоришь глупости. Ты ни в чем, ни перед кем не виновата.   -- Чем я могу помочь своему бывшему мужу?   -- Вы по-прежнему женаты.   -- Как так? А, ну да. Поскольку мы официально не разведены, то выходит ...   -- Он хочет приехать к нам.    Эмма медленно поднялась и пошла к двери.   -- Мама, куда ты?   -- Этого не будет. Этого никогда, никогда не будет. Твой отец никогда больше не будет моим мужем. Мне нужно на воздух. Здесь стало душно.             В.    Девочка вбежала во двор, который оказался проходным, потом - дверь черного хода, потом - парадная, потом - вдоль улицы, параллельной той, по которой двигалась колонна, потом - поперек сквера, прыжком - через железную ограду и дальше, и дальше, через дворы и переулки, и, споткнувшись, упала, больно ударившись сразу всем телом, на груду кирпичей.    Это был разрушенный взрывом дом. Эмма помнила это место, так как это было недалеко от дома, где они жили. Одни говорили, что в дом попала немецкая бомба, другие - что его взорвали подпольщики. Хотя зачем было подпольщикам взрывать жилой дом? В нем же жили люди.    Ну, конечно же, Эмма помнила эти развалины, которые именно так выглядели, когда она проходила мимо них по дороге в школу. Потом их убрали и на этом месте построили другой дом, причем в нижнем этаже был магазин женской одежды.    Девочка поднялась, отряхнулась, села и подняла лицо к небу. Господи, что мне делать? Куда бежать? - сказали, обращаясь к небу, ее огромные серые глаза, между тем, как обеими ладонями она терла разбитую в кровь коленку.    Теперь Эмме хорошо было видно ее лицо.    Тетя Лиза в детстве! Ну, конечно же, это тетя Лиза. Эмма хорошо помнила тетину фотографию в альбоме, на которой она сидела рядом со своим братом, Эмминым отцом, а позади нее, положив ей руку на плечо стоял дедушка, их отец, в гимнастерке и при всех своих орденах и медалях.    Стоп-стоп! Это никак не могла быть тетя Лиза, потому, что там была другая история. Тете Лизе в это время, в 41 году, было уже лет семнадцать, не меньше, и она училась в десятом классе, и в середине июня она уехала к их родственникам в Москву. Поэтому она уцелела. Она не могла быть в это время в Киеве. Возможно, у них с папой была младшая сестра. Постой, постой, как ее звали? Папа говорил: Рохеле. Это была Рохеле, которая погибла при немцах. Папа не любил говорить об этом, и его можно понять.       5.    Эмма проводила много часов у телевизора, не очень вникая в суть происходящего на экране, часто отвлекаясь и не слыша слов участников программы и актеров, и это было совсем не трудно, если учесть, что в большинстве это были программы на незнакомых ей языках. Из кадров она вылавливала лишь всевозможные технические детали нового для нее мира и удивлялась внезапно обрушившимся на нее новинкам технологического прогресса. Часто она не понимала их смысла и того, как эти штуки работают или зачем они нужны. Зять очень охотно давал ей объяснения и делал это с таким рвением, как будто он сам изобрел компьютер или стиральную машину с программным управлением.    Однажды в каком-то фильме она увидела на экране мужчину, сидевшего у окна, спиной к ней. Между ними был покрытый белой скатертью стол и посредине, на кружевной салфетке, стояла хрустальная ваза и в ней несколько тюльпанов... Ну, конечно, эту вазу и эти тюльпаны Сережа подарил ей в день ее рождения. Ей тогда исполнилось... Ей исполнилось 31... Он принес вазу и тюльпаны, и ему вместо семи по ошибке сложили в букет восемь штук, а он не заметил. Была небольшая неловкость, но она быстро вынула один цветок из букета и отнесла на кухню вместе с вазой, чтобы наполнить ее водой. Когда она вернулась и поставила вазу с тюльпанами на стол, он сидел у окна, спиной к ней.    Ну, конечно, вот он сейчас повернется, и она увидит, что он ...    "Сережа, у тебя неприятности?" - мысленно повторила она вопрос, который задала тогда, двадцать лет тому назад. Он повернулся к ней лицом и сказал:   -- Не важно. Поговорим об этом завтра.    Эмма удивилась, что он все такой же моложавый и спортивный, хотя и с глубокими залысинами на висках. Те же очки в тяжелой коричневой оправе и та же белая, в синюю полоску, рубашка, которую тетя Лиза купила по ее просьбе у спекулянтов.    "Похоже, что-то серьезное. Не стоит откладывать. Ты понимаешь, что я буду волноваться, и это испортит мне праздник".    "Мне отказали".    Речь шла о переходе на работу в их же системе, но в другую, как они говорили, "контору", и это был "почтовый ящик", то есть бюро с высокой степенью секретности. Сергею их тематика открывала дорогу к защите диссертации и дальнейшему росту.    "Что за причина?"    "Мне не объяснили, но через некоторых людей я узнал. Причина в твоих родственниках".    "Мой отец? Но ведь он реабилитирован".    "Нет, дело не в отце. У тебя, оказывается, полно родственников за границей. В Штатах, в Израиле. Какая-то семья во Франции".    "О французских я никогда не слыхала, а о тех, что в Америке и в Израиле, дядя Сема что-то говорил".    "Он говорил это тебе, но в мое отсутствие"    "Ты считаешь, что я от тебя что-то скрыла?"    "Ты не скрыла, но и не сказала".    "Это чужие мне люди, с которыми у меня нет ничего общего и никакой связи. Нужно пойти и все объяснить. Если хочешь, я пойду".    "Там объяснений не спрашивают и не принимают".    "Что же делать?"    "Делать нечего. Судьба. Фатум. Боюсь, другого такого случая уже не будет".    "Выходит, я испортила тебе карьеру?"    "Ну, почему же ты? Не ты, а твои родственники".    "Когда ты собирался на мне жениться, я ничего о них не знала".    "Ты не знала, я не знал, но факт, что я остался за бортом".    "Есть выход?"    "Не вижу. Ты прекрасно знаешь, что в этой стране такие ребусы решения не имеют".    Как прошел праздник? Кажется, были гости. Запомнились только семь тюлпанов в хрустальной вазе. Накрывая на стол, она переставила вазу на пианино. Старое, бабушкино пианино со множеством кругленьких медалей на внутренней стороне крышки. Правая педаль западала.