# Переписка с Чичибабиным, которая не состоялась

Ицхак Мошкович

НЕ СОСТОЯВШАЯСЯ ПЕРЕПИСКА    С БОРИСОМ ЧИЧИБАБИНЫМ          Мое знакомство с поэтом-диссидентом, бунтарем против бесчеловечной власти и политзаключенным Борисом Чичибабиным было даже не шапочным, а скорее застольным. Встречались в Харькове по разным случаям, чокались рюмками, может быть о чем-нибудь незначительном говорили. Обычно его просили прочесть новые стихи. Меня, как всех, всегда восхищала смелость его поэтического слова.    Неуместно говорить о технических достоинствах поэзии, когда поэт все время на баррикаде, а уместно либо идти за ним, либо отойти в сторону.    В 1990 м году в составе большой делегации, около ста политических и общественных деятелей Украины, Чичибабин гостил в Израиле, и случилось так, что в один из дней он с женой пришел в Яд Вашем, и мы провели там несколько часов. Помню, как его потресло увиденное и то, что я ему показал и рассказал в этом скорбном месте.    В 1993 году в Литературной газете были опубликованы его стихи, посвященные нашему Мемориалу. Я привожу их здесь.             KОГДА МЫ БЫЛИ В ЯД-ВАШЕМЕ       Мы были там -- и слава Богу,    что нам открылась понемногу    вселенной горькая душа --    то ниспадая, то взлетая,    земля трагически-святая    у Средиземного ковша.       И мы ковшом тем причастились,    и я, как некий нечестивец,    в те волны горб свой погружал,    и тут же, невысокопарны,    грузнели финиками пальмы    и рос на клумбах цветожар...       Но люди мы неделовые.

не задержались в Тель-Авиве,

пошли мотаться налегке,    и сразу в мареве и блеске

заговорила по-библейски

земля на ихнем языке.       Она была седой и рыжей,    и небо к нам склонялось ближе,    чем где-нибудь в краях иных,    и уводило нас подальше    от мерзословия и фальши,    от патриотов и ханыг.          Все каменистей, все безводней    в ладони щурилась Господней    земля пустынь, земля святынь.    От наших глаз неотдалима          холмистость Иерусалима    и огнедышащая синь.          А в сини той, белы как чайки,    домов расставленные чарки    с любовью потчуют друзей.    И встал, воздевши к небу руки,    музей скорбей еврейских -- муки    нечеловеческой музей.          Прошли врата -- и вот внутри мы,       и смотрим в страшные витрины       с предсмертным ужасом в очах,       как, с пеньем Тор мешая бред свой,       шло европейское еврейство       на гибель в ямах и печах.       Войдя в музей тот, в Яд-Вашем, я,       прервавши с миром отношенья,       не обвиняю темный век --       с немой молитвой жду отплаты,       ответственный и виноватый,       как перед Богом человек.             Вот что я думал в Яд-Вашеме:       я -- русский помыслами всеми,       крещеньем, речью и душой,          но русской Музе не в убыток,       что я скорблю о всех убитых,       всему живому не чужой.       Есть у людей тела и души,       и есть у душ глаза и уши,       чтоб слышать весть из Божьих уст.       Когда мы были в Яд-Вашеме,       мы видели глазами теми,       что там с народом Иисус.       Мы точным знанием владеем,       что Он родился иудеем,       и это надо понимать.       От жар дневных ища прохлады,       над ним еврейские обряды       творила любящая Мать.       Мы это видели воочью       и не забудем днем и ночью          на тропах зримого Христа,       как шел Он с верными своими       Отца единого во имя          вплоть до Голгофского креста.             Я сердцем всем прирос к земле той,       сердцами мертвых разогретой,       а если спросите: "Зачем?" --       отвечу, с ближними не споря:       на свете нет чужого горя,       душа любая -- Яд-Вашем.          Мы были там, и слава Богу,    что мы прошли по солнцепеку    земли, чье слово не мертво,    где сестры -- братья Иисуса    Его любовию спасутся,    хоть и не веруют в Него.          Я, русский кровью и корнями,       живущий без гроша в кармане,       страной еврейской покорен --       родными смутами снедаем,       я и ее коснулся тайн       и верен ей до похорон.       1992          Прошло время, пока эти стихи попали ко мне в руки. Потом долго думал о них. Потом пришла мысль ответить и не стразу решился послать... В конце концов узнал, что посылать уже некому.       Ерушалаим       Дорогой Борис Алексеевич!    Я хорошо помню Ваш с Лилей визит в Яд Вашем. А вчера мне принесли Ваше стихотворение, напечатаное в "Лит.газете".    Нет ничего ни удивительного, ни плохого в том, что глубоко уважающие друг друга люди имеют разные мнения по какому-либо вопросу. Поэтому примите эту реплику на Ваши стихи, как выражение глубочайшего почтения к Вам и Вашему таланту.    С пожеланиями здоровья и всех благ Вам и Лиле    Ицхак Мошкович.       ***    Кто решил и послал, и устроил    Это утро и вечер затем,    Мы не знаем, но было нас трое    Среди стонов трагических стен.       Тесен мир. Снова утро и вечер,    Снова встречи, которых не ждешь    И внезапный из хлябей на плечи   -- Откровений спасительный дождь.       Вы, Борис, показались мне Ленским,    Познающим в могильной тиши,    В неизведанных дебрях вселенских    Всю жестокость нетленной души.       С Вами мы из похожего детства,    Позолоченного золой,    Нас воспитывали по соседству    И стегали похожей лозой.       В нашей яви, до жути убогой,    Мы лелеяли схожие сны,    Но к единому, вечному Богу    Каждый шел со своей стороны.       **    То ли был, то ли есть, то ли нету...    Если не был, то плачут о ком?    Я-то видел: Он шел по Кинерету    Не в баркасе, а так, босиком.       Уважали Его, потому что    Не смотрел Он на них с высоты,    Понимал, что на "ты" будет лучше.    (Можно, я буду тоже на "ты"?)       Он был добрым, простым, темнокудрым -    Слава Богу, не в городе рос -    И скорее душевным, чем мудрым,    И скорее Исус, чем Христос.       И не знал человеческой сути,    И не знал о грозящей беде,    И не думал, что добрые люди    Распинают людей на кресте.       А потом на Пути Долороса    Он смотрел им в глаза, между тем    Задавая им те же вопросы,    Что тебя привели в Яд Вашем.       Умер Он на людском пьедестале,    Умер Он, может быть, для того,    Чтоб другие потом распинали,    Славя светлое Имя Его.       Умер Он, не увенчан короной,    Руки вынули напрочь из плеч,    А наутро от скорби огромной    Из креста изготовили меч.       Меч и крест - даже выглядят схоже.    Погляди: суть и форма одна.    Только пусть тебя это не гложет:    Не твоя в этом, Боря, вина.       Распинали Его не однажды,    Утоляя к вражде аппетит,    Утоляя багровую жажду.    И еще разопнут, подожди.       Распинать, это ж кайф, это ж радость!    Ты пройди по столице любой,    Прогуляйся по Лувру и Прадо:    То ли казнь, то ли праведный бой.       **    Так-то, Боря, живем-поживаем,    То якшаемся, то стреляем.    Сколько раз я распят, представляешь?    Сколько раз я сожжен, ты хоть знаешь?    Сколько раз я живым погребен?    Мохом жизни своей обрастая,    Я и сам уже не понимаю,    В чем я, собственно, уличен?       Будут утро и полдень, и вечер.    Что добавить? - Да, собственно, нечего.    Без ответа оставим вопрос:    Отчего мои двери помечены    И болят от предчувствия плечи?    Может, все-таки знает Христос?       Я кончаю письмо. Мне мешают.    Шум какой-то... О, Боже! Ты нем...    Погляди: то ли крест воздвигают,    То ли новый - опять?! - Яд Вашем.