# Жозефина Богарне-продолжение

Ицхак Мошкович

Глава третья

Света подружилась с дочерью Жозефины Евелиной, а Леня поглядывал на обеих девушек, которые не принимали его всерьез. Он действительно всех своих называл на "ты", но не по причине невоспитанности, а потому, что - он слышал - в иврите форма обращения на "вы" отсутствовала, он же подогревал в себе еврейский национализм.

- Что значит, я подогреваю в себе еврейство? Что ты хочешь этим сказать? Учти, что в детстве я жил у дедушки и бабушки, в Днепропетровске. В доме говорили на идыш, дедушка иногда захаживал в синагогу и брал меня с собой. В пятницу бабушка пекла халы, а на Пейсах доставали мацу. Мясное не смешивали с молочным и никогда не ели свинины. Если это означало поддерживать в себе огонек национальной традиции, то считай, что я тоже, как ты говоришь, "подогреваю."

- Не вижу предмета для спора.

- Спор в том, где и как осуществить свой идеал. Я считаю, что тот, кто под видом алии едет на Запад, предает идеалы и совершает подлость.

- А я думаю, что едущий туда, куда ему хочется, осуществляет еще более высокий идеал - идеал свободы. Разве этого мало?

- Не мало, но почему непременно за счет Израиля?

Все бы ничего и я был готов принять его идеалы, если бы он их не приватизировал и не манипулировал своими бесконечными "измами". Он шагал по комнате, а наш Гораций, сидя на спинке стула, едва успевал поворачивать направо-налево свой могучий клюв. У Лени был большой, костлявый нос, почти такой же, как у Горация, и нам с вороном казалось, что во время одного такого спринта от правой стены к левой Леня проткнет носом стену и вывалится в соседнюю комнату.

- Мне Израиль близок своей уникальной способностью соединить национализм с социализмом не так, как это сделали нацисты в Германии, а на гуманистической основе.

- Гуманизм, социализм, национализм...Да перестань ты ораторствовать. Перед тобой не площадь у Финляндского вокзала, слезь с броневика, положи кепку на стол, сядь на стул и говори человеческим языком.

Все, что он говорил, было в принципе правильно, но я никак не мог понять, почему мне так не хотелось все это слышать именно от него. Если бы все это говорил кто-нибудь другой... Какой? Почему не Леня?

***

- А Евелина - настоящее имя или тоже прозвище? - спросил я у Светы.

- Настоящее. Хотя правильно: Ева-Лина. Так написано в метрике. Она мне рассказывала, что, когда она родилась, ее назвали Евой в память об одной из ее бабушек, а Линой - в память о другой. А ее мать

- Евгения Александровна Богорад. Вот откуда взялось: Жозефина Богарнэ.

- Вы подружились с Евелиной?

- Да, она мне нравится. Я хотела бы ей чем-то помочь. Им с матерью трудно. Евгения Александровна лингвист и владеет кучей языков, а Ева училась на третьем курсе физмата.

- Чем они занимаются?

- Обе работают в почтовом отделении. Разбирают почту, разносят газеты. Работа по вечерам, а иногда ночью. Зарабатывают гроши. Я хотела бы предупредить тебя, что если Жозефина тебе нравится и ты, в самом деле, собираешься за нею ухаживать...

- Я не собираюсь ухаживать за Евгенией Александровной.

- Понимаю. В таком случае я бы хотела предупредить, что, если она тебе понравится...

- Света, мне этот разговор неприятен.

- Ты много раз говорил мне, что иногда приходится выслушивать и неприятные вещи.

- Которые дочь выслушивает от отца, а не отец от дочери.

- Как хочешь. Напрасно ты так.

Обиделась и ушла. Мы всегда были друзьями, а с матерью она ссорилась. Только смерть помирила их. Кроме того, говорят, что в этой ситуации дочь испытывает чувство ревности. Она открыла дверь и бросила:

- Они в Израиль не собираются.

Все сидят в глухом отказе, работают истопниками, почтальонами, гардеробщиками, лифтерами, подрабатывают частными уроками и рассуждают о том, кто куда собирается. Света опять открыла дверь:

- Сегодня у них свободный вечер и я пригласила их к нам. Ты не возражаешь?

- Да, но нужно что-нибудь приготовить.

- Мне будет некогда. Сам. Они придут в семь.

- Света...

Закрыла дверь. Ненормальная девчонка!

Первым пришел Леня, которого никто не приглашал.

- Я принес тебе кое-что почитать. Это сборник статей

Жаботинского, это роман Зингера "Раб", а это - сам посмотришь. Самиздат. Извини, пожалуйста, вы ждете гостей?

- Все свои. Евгения Александровна с дочерью. Оставайся.

Он немедленно достал из портфеля завернутую в газету бутылку "Зубровки". Значит, он знал, что у нас гости? А, черт с ним! Звонят.

- Не беспокойся, я открою.

Леня отодвинул меня, как стул, и открыл дверь.

- Евгения! Ева! Здравствуйте девушки. Вы очаровательны. Ну, кто бы мог догадаться, которая из вас дочь, а которая мать?

- Если бы ты, как мы, оббежал с газетами штук сорок подъездов, то тоже очень быстро похорошел бы, - отрезала Жозефина Богарнэ, которая считала комплименты оскорбительными для женского достоинства. - Однако! Вы так красиво накрыли стол!

Первый тост, конечно же, за успешный выезд. С полной рюмкой в руке Жозефина задумалась.

- Подождите. Я подумала о том, как необычна и как непохожа ни на что на свете эта ситуация и этот тост. Подумайте о том, что мы мечтаем и молим Бога, и пьем вино, и боремся за то, чтобы страна, где мы родились и которая поэтому называется Родиной, отпустила нас, позволила нам уехать навсегда и больше никогда ее не видеть. Где еще в мире возможна такая ситуация? Либо навеки здесь, взаперти, либо прочь и без права даже навестить могилу родителей.

- Не слишком ли вы строги, Евгения Александровна? - сказал я. - И по адресу ли ваше обвинение? Можно винить ОВИР, гебистов, правительство, но не страну и народ.

- Вы добрый человек, Георгий Вольфович...

- Можете называть меня Жорой.

- Вы добрый человек и согласны только на такое обвинение, которое будет адресовано органам власти, в крайнем случае - силам, на которые она опирается. Но нас подвергает издевательствам не абстрактный ОВИР и не фантасмагорическая тетя по имени Власть, а этим заняты десятки тысяч конкретных людей при активной поддержке миллионов других и при постоянной готовности десятков миллионов третьих по первому сигналу апплодировать или улюлюкать.

- Евгения Александровна...

- Можете, как все, называть меня Жозефиной.

- Хорошо, Жозефина. Так вот, я хотел сказать, что наш народ всегда страдал именно от этого, то есть от коллективной ответственности, которую на него взваливали.

- Например? За что? За распятие Христа?

- Например, за распятие Христа.

- Как вы можете сравнивать? Они на протяжении веков постоянно обвиняли нас всех за то, что кто-то когда-то, неизвестно евреи или римляне, убил одного человека, сам факт существования которого исторически не доказан, а я обвиняю озверевшие толпы их людей, убивших моих близких и я обвиняю их в том, что сегодня они держат меня на запоре и не позволяют покинуть их землю, по которой я уже не в состоянии больше ходить. Вы чувствуете разницу?

- Народ - это не только погромщики и овировцы, это также Пушкин, Лермонтов...

- Я надеюсь, вы не станете продолжать этот славный список, потому что я все равно не пойму, какая связь между бандитами Григорьева, полицаями из Артемовска, чиновниками из ОВИР'а и поэзией Гумилева, которого они убили с таким же удовольствием, как моего прадеда, потом деда, потом отца и так далее, и конца этому не видно.

- Ну, хорошо, - сказал я. - А кто будет наказан за весь вред, который отщепенцы нашего народа причинили в этой стране? Мы никогда не узнаем размеров ущерба, который понесла Россия, связавшись с евреями. Каков, по-вашему, выход.

- Выход? - ответила Жозефина. - Есть очень простой выход: по-ленински - окончательно и решительно размежеваться. В истории, насколько я знаю, всем время от времени приходится начинать стройку с самого начала. Рецепт такой: прошлое помни, а будущее всякий раз строй по другому.

.

- Но с этим мы вроде бы все согласны, - примирительно сказал Леня и предложил, наконец, выпить. За все вышесказанное.

Во время моей третьей встречи с Фурцевым между дождевых туч начали появляться просветы.

- Георгий Вольфович, я внимательно проанализировал все, что вы мне тут прошлый раз наговорили. Независимо от того, что в вашей, простите за грубость, болтовне бредни, а что соответствует действительности, вот что я хочу вам сказать. Первое: я не собираюсь разыгрывать с вами спектакль, как вы выразились, вербовки вас в нештатную агентуру. У меня людей, слава богу, хватает. Причем, запомните: советских людей нет надобности вербовать, они сами приходят и предлагают нам свои услуги и помощь для борьбы с классовым врагом.

- Понял. Я так и думал.

- Прекрасно. Второе: вы мне нужны для выполнения только одного, довольно таки важного задания. Конкретно обещать ничего не могу, так как мы, вопреки тому, что о нас кое-кто думает, отнюдь не всесильны, но, если вы сделаете то, о чем я вас попрошу, то постараюсь... поговорю с майором Абрамовым. Согласны?

- Я пока не знаю, в чем состоит задание.

- Сейчас узнаете. Но прежде пообещайте - заметьте я полагаюсь только на ваше честно слово - что ни одна душа не узнает о нашем разговоре.

- Вы меня интригуете. Ну, хорошо, согласен.

- Это слово вы мне можете дать?

- Даю.

- Вы знакомы с гражданкой по имени Евгения Александровна Богорад?

- Если вы спрашиваете, то, значит, знаете, что знаком. Я надеюсь, она не шпионка ЦРУ?

- Нет, таких данных у нас не имеется. Вы достаточно близко с нею знакомы? Вы могли бы сойтись еще ближе?

- Что значит... Переспать, что ли?

- Ну, эти подробности нас не интересуют.

- Так что же вам от нее нужно?

- Чтобы она отказалась от намерения выехать в Израиль и вернулась к нормальной жизни.

- Я должен убедить ее забрать документы из ОВИР'а?

- Примерно так. Поймите, мы желаем ей добра. В память о ее муже, прекрасном специалисте, оказавшем стране огромные услуги. Мы не можем допустить, чтобы жена и дочь такого человека оказались в Тель-Авиве. Я не предлагаю вам делать ничего не честного и противоречащего вашей совести.

- Да, но каким образом?

- Н.

Отказники семидесятых-восьмидесятых представляли собой особую, ни на что ни в СССР, ни где бы то ни было в мире не похожую социальную группу. Мы были фактически лишены всех прав гражданства. Большинство потеряло работу и было вынуждено перебиваться, чем Бог послал. Время от времени кому-нибудь устраивали провокацию, предъявляли абсурдное обвинение в совершении уголовного преступления и отправляли на пару лет в лагерь. Допросы в КГБ чередовались с угрозами, обыски с задержаниями на ночь-другую в КПЗ. Отказы мотивировались "государственными соображениями".

Теперь, когда советской власти больше нет, а СССР развалился на пятнадцать составлявших его частей, историки имеют шанс заглянуть внутрь отказного движения и по достоинству оценить его роль в произошедшем. Диссиденты, те имели иногда более или менее четкие, чаще, впрочем, довольно смутные представления о том, чего они добиваются в стране, но, как правило, не выступали против режима. Их можно было обзывать "антисоветчиками" (был такой термин), но большинство диссидентов ими не было. Отказники же ставили себе ограниченную и очень личную цель: уехать, но сам факт демонстративного и официального заявления десятков тысяч евреев о своем желании покинуть Советский Союз наносил системе удар за ударом и сейчас остается только правильно оценить колоссальную разрушительную роль этого движения.

Если в оценке роли еврейской эмиграции и были преувеличения, то и тут первенство принадлежало не евреям, а властям. Я помню, как однажды два гебиста проводили со мной то, что они называли "беседой".

- Назовите мне ваши имена, - предложил я им и это соответствовало закону, по которому они обязаны были представиться. Они отказались.

- Вы только посмотрите на эти толстые стены, на решетки на окнах и на дежурного за дверью. И при этом вы меня боитесь!

- Еще чего! - скривил рот один из гебистов.

- Боитесь. И почему вы вдвоем? Один не в силах?

Конечно же, я бравировал, и вспоминая эти сцены, я думаю: чего ради я к ним цеплялся? Однако, в принципе, подозреваю, что был прав: они нас боялись. История подтвердила, что не без оснований.

Это не значит, что среди нас не было трусов, и что страх не разрушал наши души и тела. Мы не только не были солдатами, но большинство из нас были стариками, женщинами, больными, наконец детьми, а если и были среди нас мужчины, то все, что они могли испытывать, так это свою полную беспомощность перед лицом беспощадного противника. Но наш страх был другим.

Как-то, накануне моей очередной встречи с майором Фурцевым, Света спросила:

- Что же будет?

Я не знал, что ответить, и только сказал:

- Послушай, я играю с ним в такие шахматы, когда он видит мои фигуры, а я его фигур не вижу. У меня мало шансов выиграть, но если у нас есть хотя бы один шанс вырваться, то нужно постараться его не упустить.

***

Многие отказники приходили в наш дом. Одни - потому что не боялись и считали, что нужно бороться, хотя единственная доступная нам форма борьбы состояла в том, чтобы быть вместе. Другие жили в постоянном паническом страхе. Им все время казалось, что их вот-вот арестуют и отправят в тюрьму. Они приходили в надежде обрести спокойствие и внутреннее равновесие.

Не приходили и осуждали нас те, кто делал ставку на "житейскую мудрость" - самую ненадежную карту в этой ситуации. И не только в этой. Когда я встречал этих людей на улице, они говорили мне:

- Жора, ты ведешь себя неблагоразумно. Посмотри на нас: мы тихо сидим и ждем, а вы все время дразните гусей. Это добром не кончится, уверяю тебя.

- Например?

- Например, эта голодовка, которую вы устроили.

- Что в этом особенного? Двенадцать человек провели недельку в моей квартире. Очистили себе желудки. Очень полезно для здоровья.

- И об этом говорили все радиостанции за бугром.

- У них там свобода слова.

- Вы погубите и себя и всех нас.

- Но спасем свое человеческое достоинство.

- Вы себе не представляете, с какой силой вы имеете дело.

- Они беспомощны перед нами.

- Какая наивность!

- Это ты наивен. Неужели ты не понимаешь, что, если бы они могли, то всех, в том числе тебя, бросили бы в ГУЛАГ, но почему-то же не бросают.

- Плюнь через левое плечо.

- Лучше - им в лицо.

- Ты попрежнему во всем винишь жестокосердную власть, а не всех... их? - спросила у меня Жозефина и кивнула в сторону проходивших мимо - Я тоже, как и ты, встречаю сочувствующих мне и всем нам, но до чего ж их мало! Большинство людей вокруг меня так искренни в своей поддержке любого, самого глупого и самого жестокого шага московского правительства. А ты думаешь, многие из них не согласны с тем, что убивать афганцев, это "интернациональный долг"? Уверяю тебя, что, если этой стране дать свободу, то ее народа хватит... ну, дай Бог, чтобы на 10 лет, после чего он потребует плетки и диктатуры. Но, впрочем, довольно об этом. Ты хотел сказать мне что-то.

Когда мы хотели поговорить о чем-нибудь серьезном, то обычно выходили на улицу. Считалось, что в наших квартирах прослушиваются все углы. Телефон казался злейшим врагом, и повсюду чудились подслушивающие "клопы". Это было подогреваемым страхом преувеличением, но мы поступали по принципу: береженого Бог бережет. Мы с Жозефиной разговаривали в парке. Ленин на гранитном пьедестале повернулся к нам спиной и указывал пальцем на здание железнодорожного вокзала, что было очень символично.

- Да, я хотел кое-что сообщить, и давай обсудим. Дело в том, что я агент КГБ.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Я серьезно. Это не значит, что я на кого-нибудь стучу, но, так сказать формально, я состою в этом качестве.

- Объясни. Я не понимаю.

Я пересказал ей свои беседы с Фурцевым.

- Зачем ты согласился?

- Думаю, что я поступил правильно. Вначале я, ни на что конкретное не соглашаясь, выразил расплывчатое согласие неизвестно на что. По правде говоря, меня пожирало любопытство. Я хотел знать, что этот подонок собирается предложить, понимая - он не такой дурак, чтобы причислять меня к компании, из которой он набирает себе сексотов. Они держат нас в темноте, а я, как мне кажется, получил доступ к замочной скважине.

- Ты получил доступ к сточной трубе, по которой на тебя льются нечистоты.

- Возможно. Однако я не жалею о том, что сделал и выслушай, пожалуйста, почему.

- Не рассчитывай, что я буду на твоей стороне.

- Я ни на что не рассчитываю. Я хочу только одного: чтобы ты меня выслушала и чтобы знала, почему я так сделал.

Жозефина молча смотрела на развевающиеся фалды ленинского пальто.

- Он предложил мне убедить тебя взять документы из ОВИР'а. Почему именно тебя? Чего ему от тебя нужно? Я должен попытаться узнать.

- Он втянет тебя в худшее. Ты даже не заметишь, как окажешься по уши в дерьме.

- Я понимаю. Такое может случиться, но если таким образом я помогу тебе...

- Что ты хочешь этим сказать?

- То, что сказал.

- Других способов объясниться в... Ты что, с ума сошел?

- Нет, Жозефина, это не безумие, а холодный расчет. Я решил рискунуть.

- Ты не можешь играть с ними в эти игры. Они тебя переиграют. Они профессионалы, а ты дилетант.

- Другого пути я не вижу. Давай лучше вместе подумаем, почему он на тебя взъелся?

- Из-за моей бескомпромиссности. Вы всегда готовы искать оправдания их мерзостям. Я же - никогда.

- Жозефина, мне очень жаль, что ты с такой легкостью швыряешь меня в общее болото неопределенного "вы", но, по крайней мере, здесь, сейчас, нас двое, ты и я.

- Ты прав. Извини.

- Думай, что хочешь, и поступай, как найдешь нужным, но я не отступлюсь от своего намерения помочь тебе. Я подозреваю, что этот тип поручит кому-нибудь устроить тебе маленькую провокацию с большими последствиями. Во-первых, я прошу тебя соблюдать меры предосторожности, а во-вторых, мне хочется надеяться, что он поручит это дело мне.

- Лучше бы ты сделал то, что я хочу.

- Что именно?

- Поцелуй меня. Здесь, при всех.

- Папа, ты сегодня в настроении слушать мои глупости?

- Вполне, дорогая, но, как всякий отец, я все время жду и надеюсь, что ты скажешь, что-нибудь умное.

Мы сидели в моей рабочей комнате, Света - по ту сторону письменного стола, и ее глаза были копией глаз моей матери, и я предпочел бы, чтобы она ничего не говорила, а только сидела так, и чтобы приглушенный свет настольной лампы освещал ее лицо. В ней удивительно слились черты моей и ее матери и, глядя на нее, я видел их обеих. Мне было грустно и радостно.

- Ты хочешь сказать или спросить?

- То и другое.

- Что же ты хотела спросить?

- Что с нами будет?

- Не знаю.

- Тебя могут посадить?

- Могут.

- Это может стоить жизни?

- Другие обычно выдерживают. Даст Бог, и я выдержу.

- Тебе страшно?

- Бывает и такое.

- По тебе не видно. Ты не боишься, что сломаешься?

- В каком смысле?

- О тебе ходят нехорошие слухи.

- Что именно?

- Что ты сотрудничаешь с КГБ.

- Ты считаешь такое возможным?

- Нет.

- Значит, на этот вопрос ты ответила сама.

- А что ты сам скажешь?

- Я скажу, что гебистам стукачи необходимы, и они приобретают их самыми различными путями. Ты правильно поняла: главный инструмент добычи стукачей - не деньги и не обещание поблажек, а страх. Хотя... Как сказать? У нас нет возможности произвести социальное исследование, и вряд ли когда-нибудь такое будет сделано. Я могу только предположить, что самой многочисленной группой сексотов являются не испуганные и задавленные, а добровольцы, которые считают своим почетным долгом донести на соседа или сослуживца, если, скажем, его высказывания вызывают подозрение в нелояльности по отношению к обязательной идеологии.

- Такие могут быть и среди нас?

- Не исключено. Может быть, кто-нибудь из наших доносит, потому, что ему пообещали разрешение.

- Михал Михалыч?

- Не думаю.

- Марик?

- Не знаю.

- Леня?

- Мы не должны делать того, что ты делаешь сейчас. Как только микроб подозрительности и недоверия заведется в нашей компании, общество заболеет и распадется. Нам важнее держаться вместе, чем поймать стукача.

- Но он же доносит.

- О чем? Что новое сексот может сообщить в КГБ? Сам факт нашего желания покинуть СССР для них - контрреволюция самого высокого уровня и за это по их понятиям полагается расстрел. Ну, допустим, твой предполагаемый стукач сообщил оперу, что слышал, как я поносил советский режим. Им с этой информацией нечего делать. Единственное, на что они могут употребить донос, это, когда меня поведут на суд, раскрыть своего стукача и приказать ему повторить свои слова публично, на суде.

- Зачем же они прилагают такие титанические усилия и ...

- ...и ежедневно собирают тонны доносов? Внешне это выглядит так, как будто происходит сбор информации о состоянии умов, но на самом деле - я убежден в этом - информация трансформируется и деформируется. Каждый нижестоящий, составляя сводку для передачи наверх, в угоду вышестоящему слегка привирает и пока последняя сводка доходит до высшего эшелона... Я убежден, что их шеф Андропов понятия не имеет о действительном состоянии умов. Тонны доносов служат питательной средой, в которой паразитируют десятки и сотни тысяч абсолютно бездарных и неспособных на что-либо полезное подонков.

- Ты уверен, что это так?

- Никто ни в чем не может быть уверен, ни я, ни Андропов. Для уверенности нужны социальные исследования, а они не располагают для этого ни аппаратом, ни кадрами, ни - главное - идеологическим инструментом. Весь их инструментарий таков, что он способен производить только ложь. Все они для других и для себя строят модели воображаемого состояния дел. Это неизбежное следствие попытки осуществить неосуществимое.

- Ты не боишься, что нас подслушивают? Я слышала, у них есть импортная аппаратура.

- Аппаратура, возможно, есть, а обслуживает ее тоже техник из-за границы? А аппаратуру для выявления тех, кто разворовывает детали и запасные части, они тоже закупили? Нет, Светочка, единственный аппарат, который у них надежно работает, это механизм распространения в народе страха перед апаратурой для подслушивания всех и каждого. И при помощи того же механизма они вносят в наше пестрое и неустойчивое общество микробы страха и недоверия друг к другу. Кто-то сказал тебе и еще кому-то, что я сотрудничаю с КГБ, а поскольку они постоянно вызывают меня на допросы и беседы, и о чем мы там разговариваем никто знать не может, то есть о чем подумать...

- Есть о чем подумать... Да...Послушай, есть еще одна вещь, которую я хотела бы тебе сказать, и, пожалуйста не останавливай меня. Я уже несколько раз пыталась начать этот разговор, а ты всякий раз меня останавливаешь.

- Опять о Жозефине?

- Помолчи. Я понимаю, чего ты от меня ждешь и почему не хочешь, чтобы я говорила. А я, наоборот, хочу тебе сказать, что я за. Дело твое, и я не собираюсь вмешиваться. Я только не хочу, чтобы ты думал, что я против, и я заранее согласна со всем, что ты можешь об этом сказать.

***


Глава четвертая

- Я же вам сказал, что согласен помочь отговорить Евгению Александровну от мысли уехать с дочерью в Израиль, - сказал я Фурцеву. - Но мне не понятно, почему именно ее?

- Мы вообще против выезда евреев.

- Ясно, но вот ко мне, например, вы не приставили тайного агента, чтобы уговаривал, а к гражданке Богорад приставили меня. Послушайте! У меня родилась догадка: может быть, вы ее мобилизовали, чтобы уговаривала меня, а меня, чтобы уговаривал ее?

- Вы с нею уже близки?

- Прошлый раз вы сказали, что эта подробность вас не волнует.

- Я просто спрашиваю.

- У вас ничего не делается "просто".

- Вы умеете уклоняться от прямого ответа.

- Я не уклоняюсь, а не хочу отвечать на вопросы, не относящиеся к делу.

При подобных поворотах беседы, его глаза приобретали особый блеск. Подобные же искры можно увидеть в зрачках голливудских исполнителей ролей профессиональных убийц и непобедимых шерифов, но только у тех бенгальские огни, а у Фурцева - естественная, от самой его натуры готовность к нанесению смертельного удара. Впрочем, я никогда не заглядывал в глаза питона или кобры, а интересно бы сравнить.

- Я отвечу на любой ваш вопрос, если по делу и в рамках договора. Пока же могу сказать, что ваше поручение выполняется и антисионистская пропагандистская обработка ведется. Но вы все-таки не ответили на мой вопрос: почему именно Евгения Александровна?

- Я же вам сказал, что - из-за ее покойного мужа.

- ...который пять лет назад погиб в автомобильной катастрофе?

- Ну, так что? Государство не заинтересовано в утечке информации.

- По закону через пять лет даже носитель этой информации имеет право на выезд.

- Нет такого закона. Все зависит от характера информации. А Евгения Александровна считается ее потенциальным носителем.

- Однако ей отказано в выезде по причине, как это у вас называется, "недостаточного родства".

- Нам нужно, чтобы она сама отказалась. И вообще... Ваше дело: выполнять то, что вам поручено.

***

Гораций сидел у меня на плече и исподлобья разглядывал Жозефинины кудряшки. Удивительно, как "этот птиц" - Светыно выражение - помогал мне думать, но - еще важнее - определять свое отношение к собеседнику или объекту размышления. Этому трудно поверить, но очень часто я воспринимал мысль или эмоциональное движение, как наше с ним. А может быть он - тоже?

Я не мог бы сказать, как пишут в книжках, что меня к Жозефине тянуло "непреодолимо", просто потому, что я эту тягу и преодолевать не пытался. Скорее наоборот: культивировал ее в себе. Во мне было много жизненной силы, которой ей нужно было время от времени оттянуть на себя, чтобы продолжать метаться между ОВИР'ом и почтовым отделением, а от нее исходил аромат, который противостоял миазмам нашего тамошнего окружения. Оба мы, прежде чем прикоснуться друг к другу, долго испытывали себя, создавая атмосферу первого раза, и нам это неизменно удавалось.

Я почти физически чувствовал, как Гораций телепатировал мне ее недоверие ко мне. Она меня все время испытывала, в разговоре и в постели, даже во время прогулки, когда, то ускоряя, то замедляя шаг, поглядывала на меня: сделаю ли я то же самое, а я с удовольствием подчинял себя ее кошачьей воле.

- Как зовут твоего гебиста? - спросила она.

Гораций ущипнул меня за ухо, что по идее должно было означать: берегись, мина! Во-первых, мы несколько раз говорили на эту тему, но только теперь она заинтересовалась его именем, а во-вторых, на такие темы у нас принято было разговаривать вне дома, а заводить подобные разговоры в квартире считалось бестактным.

- Как, разве я тебе не говорил? Его фамилия Фурцев.

Она посмотрела на Горация и ворон, царапнув меня крылом, шарахнулся к подоконнику.

- Гораций не виноват в том, что фамилия моего гебиста Фурцев.

- Я прошу прощения у Горация, - так медленно проговорила она, что к концу этой невероятно важной фразы я чуть было не забыл, о чем речь.

- Жозефа, я ничего не понимаю.

Последнее время я постоянно чего-нибудь не понимал, и мне это уже надоело.

- Ты знакома с этим майором?

- Его фамилия Фурцев, ты говоришь. А как зовут?

- Виталий Львович.

- Виталий Львович, - опять медленно, заучивая на память повторила она. - Не волнуйся. Как это говорится на иврите? Ну, это выражение, которое любит повторять Фима? "Йихье тов". Все будет хорошо. И жизнь, мой дорогой, так прекрасна, что самое время, чтобы ты меня поцеловал.

***

Прибежал бледный Фима.

- У Михмиха (кличка Михал Михайловича) и Эсфири сегодня был обыск.

- По какому делу?

- Откуда я знаю? Мне Виктор сказал.

- Какой Виктор? А! Гринберг. Что у них могли найти?

- Взяли сборник статей Жаботинского, "Эксодус" и пару израильских журналов на русском языке.

- Откуда у них..?

- Ну, что, ты не знаешь? Ленька принес.

- Где он все это берет?

- А, черт его знает. Кажется, ему кто-то привозит из Москвы. Но Виктор точно знает, что эту литературу Ленька принес Михмиху дня два тому назад. Ты понял? Я давно говорил, что Леньке нельзя доверять.

- Перестань.

- Что значит "перестань"? Все знают, что ты наивный человек, но нельзя же до такой степени.

- Мы не должны так делать. Завтра заподозрят тебя, потом меня - и мы все разбежимся. Это именно то, чего они добиваются.

- Но почему вдруг обыск? - спросила Жозефина. - Обыск делается по определенному делу.

- Я думаю, это в связи с чьим-то арестом. Михмих дружил с Сергеевым.

- Кто это?

- Один диссидент. Знаком с генералом Григоренко. Боюсь, что его взяли.

- Кого? Григоренко?

- Не Григоренко, а Сергеева.

- Господи! Да объясни же ты толком. Кого и за что арестовали?

- Арестовали диссидента Сергеева, который знаком с Григоренко, а у Михмиха сделали сегодня обыск, потому что он часто бывал у Сергеева в гостях. А ты идиот, который этого не понимает и спрашивает: "За что?"

...С тех пор прошло пятнадцать лет и было время понять, но мне не удается. Недавно в Иерусалиме встретил Фиму, который приезжал в гости к родственникам. Живет в Бостоне. Посидели в кафе, что на углу Яффо и Кинг Джорж. Было 32 градуса жары и водку пить не хотелось. Да там и не держат. Вспомнили события пятнадцатилетней давности и он опять обозвал меня идиотом. Я не обижаюсь на него, так как, по-моему, он только делает вид, что понимает...

- Поедемте к ним. Нужно их поддержать, - предложил Фима.

- Странное у него имя: Михал Михайлович. У ашкеназийских евреев такого почти никогда не бывает - рассуждала в троллейбусе Жозефина.

- Его отец был Моисеем, в плену выбросил красноармейскую книжку, где было написано "еврей", а когда после плена восстанавливал документы, переделал "Моисея" в "Михаила" и фамилию "Шор" в "Быков", - объяснил Фима. А сына он еще раньше назвал Михаилом.

- Значит Михмих по паспорту русский?

- Вот именно, что по паспорту. У нас все по паспорту. Только бьют не по паспорту, а по морде.

Какую еврейскую жизнь ни возьми, можно писать психологический роман. Если бы было время и если бы нашлись издатели и читатели, непременно написал бы про Мойше Шора, про пыльную улицу маленького штетла, где жили его родители, про то, как он после революции приехал в большой город в поисках новой, интернациональной жизни, а вместо этого ушел на фронт, где многое понял и, в частности, что евреем быть еще опаснее, чем он думал прежде. Его отцу не могло бы прийти в голову, что внук станет Михал Михалычем, а сам он не мог предположить, что его сын размечтается о жизни в Нью-Йорке.

***

Михмих и Эсфирь Григорьевна сидели посреди беспорядка и выглядели скорее усталыми, чем испуганными.

- Как долго это продолжалось? - спросила Жозефина.

- Пять часов, с одиннадцати до четырех. Перерыли абсолютно все, даже в ведро в - извините - уборной и то заглянули.

- Вы еще извиняетесь! Они небось не извинились, - возразила Жозефина.

- Унесли целый мешок книг, в том числе таких, которые к политике никакого отношения не имеют. Особенно заинтересовались книгами на английском языке. Нашли старинный дедушкин молитвенник и учинили мне форменный допрос. - Что это? - Молитвенник. - А вы что, молитесь? -

- Допустим.

- А почему он лежит не там, где все книги, а в ящике платяного шкафа?

- Это память о дедушке и так мне удобнее.

- Странно!

Бросили молитвенник в свой мешок.

- Зачем он вам?

- Нужно проверить.

- И не вернут, - заметил Фима.

- Пусть подавятся, - сказала Эсфирь Григорьевна.

- В Америке купим другие книги, а молитвенник все равно не пропустили бы на таможне.

- Мы от этой грязи никогда не отмоемся, - сказал Михмих.

- Отмоемся, - возразил Фима. - И детей отмоем. А они - никогда. Ни через двадцать, ни через сто лет.

- Фима, вы не добрый, - серьезно сказала Эсфирь Григорьевна. - Терпеть не могу, когда вы так говорите. У каждого человека есть свой шанс. И у народа тоже. Я не знаю, что у них будет через двадцать лет. Может они коммунизм построят...

- Такого кошмара я даже им не желаю, - перебил ее Фима.

- Ну, вот, опять вы так. Не нужно, Фима. Вы хотите уехать, ну, и уезжайте с Богом, а у них тут пусть будет хорошо.

- Амен! - закруглил Фима.


- Мы не жаждем крови, - как можно мягче сказал майор Фурцев, который вдруг стал подполковником и по этому случаю сшил себе новый китель.

- Вас поздравить с повышением?

Я попытался отвлечь его от мрачных мыслей о кровопусканиях, но он настаивал на своем.

- Да. Спасибо. Так вот, я говорю вам, что мы крови не жаждем и предпочитаем обходиться без посадок.

- А Сергеева?

- Сергеев подозревается в совершении тяжкого преступления.

- А мы?

- Что - вы?

- Мы тоже на подозрении?

- Вы относитесь к категории людей, которых мы обязаны предупредить и удержать от совершения подобного. В частности - гражданка Богорад. Да, погодите вы! Что вы меня все время перебиваете? Слушайте, что я вам скажу. Мы Евгению Александровну пока что не трогаем. Но только пока. И мы надеемся, что вы, как человек здравомыслящий, поможете ей разобраться в обстановке и не делать глупостей. Вы видите эту папку? Вот эту, зеленую. Вот, я ее открываю. Видите, сколько здесь материалов? Все это компрометанты. Против Евгении Александровны. По крайней мере, на пять-шесть пунктов обвинения хватит. А номер статьи вам известен. До сих пор были шутки-прибаутки, а теперь пойдет серьезный разговор. Есть указание.

Он сделал паузу и при этом его атлетический торс изящно, по тигриному изогнулся и напрягся в готовности к смертоносному прыжку, а в глазах появился тот самый устрашающий блеск, от которого кролики прекращают сопротивление и добровольно позволяют удаву проглотить себя, а я очередной раз удивился, что мне ничуть не страшно. То есть я понимал, что он палач и что может убить, не моргнув, и что он из тех, которые... и так далее, но было в нем что-то... затрудняюсь даже назвать... трагически-опереточное, что ли. Я улавливал исходящие от него флюиды и жалел, что на моем плече не сидит мой добрый и мудрый друг. Вместе мы бы поняли. Сам же я не понимал и только сейчас, когда Фурцев далеко и на пенсии, я понимаю, что мне не было страшно потому, что страхом был пронизан мой мучитель и, когда он говорил: "Георгий Львович, нам нужна ваша помощь", он почти не преувеличивал - разве что самую малость - и ему нужна была моя помощь и моя рука, чтобы не упасть.

Чушь какая-то! Парадокс на парадоксе. А он продолжал:

- Хотите, прочту? Ну, скажем, это. Информатор сообщает, что видел в руках гражданки Богорад следующую запрещенную литературу: "Сборник статей Жаботинского", номер заброшенного в Советский Союз сионистского журнала "Израиль сегодня", учебник иврита и роман Зингера "Раб", изданный в Иерусалиме на русском языке. Дальше пишется о том, что гражданка Богорад в своих устных высказываниях отрицает святость родины и однажды, в присутствии...(Дальше перечислены имена ваших друзей и ваше имя тоже фигурирует)... в присутствии (и так далее) сказала так: "Именно потому, что я не сама выбрала себе место своего рождения, то меня с этим местом ничто не связывает. Мои родители тоже не имели права выбора места, где им хотелось бы рожать детей и, следовательно, к ним я тоже претензий иметь не могу. Культура этой страны мне чужда, а навязанная идеология внушает ужас." Читать дальше или остановимся на этом?

- Читайте. Мне интересно.

- В каком смысле?

- В смысле, недоступном вашему пониманию.

Я таки идиот! Сколько раз говорил себе этого не делать!

- Георгий Вольфович, запомните, что вы не умнее меня и что я сижу здесь, а вы там, и где вы будете сидеть завтра, пока не известно. А если вам дают шанс, то грубить не стоит.

- Хорошо, извините, больше не буду. Вырвалось.

- Пусть больше не вырывается.

- Но и вы поймите меня. Вы знаете многое такое, чего я не знаю. Вы не договариваете. Вы не отвечаете на вопрос, почему личность Евгении Александровны интересует вас больше, чем... я не знаю кто. Во фразе, которую вы процитировали, нет ничего особенного, и я слышу вещи похуже. Даже в автобусе.

- Мы знаем и ведем с этим борьбу, и если такие слова звучат в зале народного суда, то виновник получает по заслугам. Потому что это называется антисоветской пропагандой.

- Но почему именно Евгения Александровна?

Он поднял на ладони зеленую папку, показывая, какая она тяжелая.

- И на меня у вас тоже имеется такая же?

- Не такая толстая... пока что, но есть.

Он улыбнулся и подморгнул, и его улыбка была совсем не злодейской.

- Не волнуйтесь. Если вас посадят, то я попрошу своих друзей, чтобы режим был полегче. Вы мне нравитесь. А пока давайте-ка вместе потрудимся и удержим гражданку Богорад на свободе. Договорились?

***

С Леней таки пришлось поговорить с глазу на глаз.

- Прекрати свой треп о сионизме и социализме, сядь и слушай, что я тебе скажу. В принципе следует набить тебе морду, но мы не уголовники. Кроме того, морду тебе набьют они сами.

- О чем ты?

- Молчи и слушай. Нам стало известно, что ты стукач и провокатор. Тебе, мерзавцу, пообещали дать разрешение, если ты будешь делать то, что ты делаешь. Откуда я это знаю - неважно. Если тебе нужны доказательства, то они у меня вот здесь (Я показал на свой лоб).

- Ты сам стукач, - сказал Леня, встал во весь рост и посмотрел на меня сверху. - Я читал твой донос на Жозефину. У тебя есть псевдоним.

- У меня нет никакого псевдонима, и я не писал никаких доносов, а если бы написал, то тебе бы не показали. Ты врешь.

- Назвать твой псевдоним? "Перов". Ты подписываешься псевдонимом "Перов". Мне это давно известно.

- Леня, все это чушь. У меня нет никаких псевдонимов, и я не пишу никаких доносов.

- Жора, мы с тобой оба в дерьме и давай не будем... И давай не топить друг друга. И расскажи кому-нибудь другому, что ты встречаешься с Фурцевым для игры в шашки.

- Фурцев вызывает меня для бесед.

- И меня тоже - для бесед. И лучше будет, если не я тебя послушаю, а ты меня. Моему племяннику семнадцать лет. Через год - в армию, и тогда всему нашему семейству хана. И ради их спасения я все сделаю. Буду врать, выкручиваться, писать бумаги - все, что угодно. Все эти наши с тобой доносы...

- Я не пишу доносов.

- Хорошо, ты не пишешь, но если им понадобится, то они кому угодно все равно докажут, что пишешь. На собственную дочь. Понял? Но я тебе не Фурцев и поэтому слушай, что я тебе скажу. Все эти наши с тобой доносы - макулатура, которая будет валяться в их "кошкином доме" или, как они говорят, "храниться вечно". И на эти наши доносы кошки будут ссать. А нам нужно вырваться и вытащить отсюда своих детей. Будем отмываться на той стороне.

- Но человека могут посадить и на три года отправить в лагерь.

- На основании этих бумажонок? Ты хоть раз был на суде по политической статье? Ты хоть раз слышал, чтобы донос фигурировал в деле? Да донос по закону не может фигурировать в деле. Судебный спектакль составляется только из вещественных доказательств и показаний свидетелей следователю и судье.

- Не знаю. Возможно ты и прав, но ведь мы с тобой не уголовники и не можем так рассуждать. Существуют нравственные принципы.

- Какие там принципы? Проснись и подумай, с кем мы боремся. Какие там принципы? Принципы джунглей? Ну, хочешь, давай сейчас сядем и напишем доносы друг на друга. Напиши то, что я только что сказал и подпишешься своим псевдонимом.

- Нет у меня никакого псевдонима.

- Если нет, то они тебе придумают. Жора, нам нужно уехать отсюда и вывезти наших детей. А насчет доносов... Там разберемся. На той стороне.

***

Мой следующий серьезный разговор с Жозефиной состоялся в Привокзальном парке, за спиной Ильича.

- Ты мог бы съездить для меня в Москву?

- Конечно, съезжу, но зачем?

- В нижнем ящике твоего письменного стола я спрятала маленький пакетик. В нем магнитофонная кассета, и на листочке бумаги адрес и телефон человека, которому ты должен будешь эту касету отдать.

- Однако, Жозефина...

- Не говори, я все понимаю. Не пугайся, это не донесение в ЦРУ. Тем не менее, ты хочешь знать, что там. Я тебе все скажу. Только давай пройдемся. Мне трудно говорить об этом. Кроме того... Ну, вот знаю, что наши опасения преувеличены, но все время такое чувство, что они слышат, все, что я говорю. Уже не знаешь, где спрятаться.

Я положил ей руку на плечо. Это ей помогло, и она благодарно посмотрела мне в глаза. У нее был такой измученный вид, как будто ей пришлось выполнить непосильную работу. Она даже сгорбилась. Я взял ее под руку и повел к реке. Прохладный ветерок освежил ее и она снова заговорила:

- Я говорила с Фурцевым. Мы с ним давно знакомы. Много лет. Ему было тогда лет, примерно, двадцать семь и он был начальником первого отдела в нашем институте. Такой весь из себя красивый, спортивный и уверенный в себе. Прыгал с шестом, фехтовал, играл в футбол. Мы с ним познакомились в секции фехтования. Я когда-то увлекалась этим видом спорта. Это было трудное для меня время. Один за другим, почти одновременно умерли родители, и я осталась одна, в полупустой квартире, из которой пришлось вынести на продажу все ценное, так как моих ста пяти рублей в месяц хватало только на самое необходимое, а на другом конце города у меня еще жили дед и баба, которым нужно было помогать, так как у них не было почти ничего. И вместе жить мы тоже не могли. Были свои причины, но дело не в этом. Словом, трудно было. Не то, чтобы мне нужна была его помощь, но он казался мне - как бы тебе сказать - как вот эти перила, за которые можно держаться и не падать. Он часто говорил о чести и человеческом достоинстве и очень искренне рисовал мне картину счастливой жизни, в которой мы с ним были неотделимы от судьбы всей нашей великой страны. Мы с тобой эти бредни знаем на память. Разница в том, что для него это было реальностью и ему невозможно было не верить. И я видела, как он любит меня. Это не было похоже на флирт, на желание соблазнить, переспать и бросить. Не только тогда, я и сейчас не сомневаюсь в том, что он любил меня всем своим существом. Любила ли я его? Думаю, что да.

В это время мы шли по мосту. Она остановилась, наклонилась над водой и протянула руку, как будто хотела прикоснуться к речной свежести.

- Все кончилось однажды утром, после прекрасно проведенной ночи. Он предложил пожениться и это было вполне естественно, и я очень обрадовалась, и поцеловала его. И тут он сказал, что видит одно маленькое затруднение. Не то, чтобы это было так уж серьезно, но... давай, дескать, решим это вместе. Что именно? - Пятая графа.

Видишь ли, он-то сам против моей национальности ничего не имеет, тем более, что - заметь! - я на еврейку совсем не похожа, и он знает одного полковника КГБ, который женат на еврейке и - ничего, но все таки лучше будет... и он знает, как это сделать. Ты знаешь, что я сделала? Я встала, оделась, села на стул, усадила его напротив и начала говорить о евреях вещи, которые, наверное, даже антисемитам в голову не приходят. Вспомнила ему про кровь младенцев, которую эти сволочи кладут в мацу. А он слушал и кивал головой. А потом говорит: "Правильно, Женя. Я думаю, что не зря немцы евреев убивали. Как говорится, нет дыма без огня". Если бы я могла, я бы его взяла вот так за шиворот и выбросила бы в окошко. Но я сдержалась и даже поцеловала его на прощанье. Должно быть, это было началом шока. Я потом недели две не могла встать с постели. Он звонил, приходил и подолгу стучался, а когда я вышла на работу, подходил и пытался разговаривать. Я ему сказала, что говорить больше не о чем. Я много раз повторила ему эту фразу. Не помогало. И до сих пор не помогает. Вчера он сказал мне, что разведется с женой и бросит работу. Что устроится токарем на завод. Вот, брат, какая любовь! А ты говоришь, гебисты любить не умеют.

- Я ничего такого не говорил.

- Ну, не сказал, так подумал. А ты согласился бы ради меня оставить семью и работу? Можешь не отвечать. Знаю, что не оставил бы.

- Что было дальше?

- Дальше было сташное. Такое, что даже вспоминать страшно.

- Ты расскажешь?

- Не сейчас и не на этой стороне. Жора, послушай меня внимательно. Я не жду от тебя большой любви. Я никогда не требую от людей того, чего у них нет. Но у тебя есть то, чего нет ни у Фурцева - с ним я тебя и сравнивать не стану - ни у других людей, которых я знаю. Ты чистый, и ты говоришь то, что думаешь. Мне с тобой легко и я тебе верю. А сейчас - о пленке. У меня есть маленький диктофончик, который мне подарили московские друзья. Японский. Вчера, когда я ходила к Фурцеву, я взяла его с собой. Он лежал в этой сумочке. Я записала весь наш разговор. Ты не поверишь, но я заставила его признаться в таких вещах, что, если этот текст попадет на Запад, то ему цены не будет. А Фурцеву это будет стоить больше, чем карьеры. Ты все понял? Но сама я не могу повезти эту штуку в Москву, а повезешь ты. Примем все меры предосторожности. Попросим кого-нибудь, чтобы купил билет. Чтобы тебя не видели в кассовом зале. Потом ты сядешь на пригородный поезд, доедешь до ближайшей остановки московского поезда и там войдешь в вагон. Все.

***

Я сделал, как она сказала, позвонил ей, сказал условное "о-кэй" и предупредил, что задержусь в Москве, чтобы навестить родственников и купить кое-какие мелочи. Я знаю, что, получив мое "о-кэй", она должна была опять встретиться с Фурцевым, рассказать ему о пленке и объяснить, что нам, то есть ей и мне, эту пленку должны вернуть в Тель-Авиве и не позднее, чем через два месяца. В противном случае она будет передана по адресу, который определят там, в Тель-Авиве. А чтобы он не сомневался, она сняла с пленки копию и намеревалась отдать ему: пусть не думает, что она блефует.

С вокзала я поехал прямо к ней. На лестничной площадке, у ее двери, обтянутая черной тканью, торчком стояла крышка гроба. Дверь была открыта и слышны были голоса многих людей. Меня встретила Эсфирь Григорьевна, вся в слезах.

- Ой, Жора, вы даже не знали? Вы прямо с вокзала? Какой ужас! Убили. На улице. Из-за меховой шапки. Чем-то железным по голове.

- Где это случилось?

- Я же вам говорю: на улице, возле Лениного дома.

- Возле Лениного? Вы точно знаете?

- О чем вы спрашиваете, Жора? Вы думаете, этот мерзавец имеет какое-то отношение?

- Как Жозефина оказалась возле Лениного дома?

- Евелина говорит, что Евгения Александровна обещала этим вечером занести Лене какие-то книги. О, Господи! Кому они нужны, эти ваши дурацкие книжонки? Читала бы их уже на той стороне, а не на этой!

***