# Ничей ребенок-15-Эпилог

Ицхак Мошкович

Пятнадцатая глава

Эпилог

- Так вышло, что я нечаянно оказался хранителем его памяти, - сказал мне Лева.

- Я вас понимаю, Лева. Вокруг так много людей, равнодушных к своим родословным, как будто интерес к предкам - непременная привилегия аристократов. Между тем каждая мелочь в прошлом, в том числе в жизнях предков, представляет неимоверную ценность.

- Как хорошо, что мы с вами поняли друг друга.


Рано утром мне позвонили из клиники и сказали, что у Льва Броуна тяжелый приступ, и я помчался к нему.

Лева уже был помещен в реанимационную палату, и его положение, как я тут же убедился, было абсолютно безнадежным. Для меня, как для врача, это было полной неожиданностью, в этот день я собирался его выписать.

Накануне я почему-то вспомнил о Йоселе-меламеде и спросил его, не встречался ли он с этим стариком, после того, как они уехали из Чимкента.

- Как же, встречался. И папа тоже с ним разговаривал. В нашем городе.

- То есть? Он поехал за вами?

- Не за нами, а в свой родной штетл. Бывший штетл, который окончательно перестал быть штетлом, когда в нем был окончательно решен еврейский вопрос.

- Это когда убили баронессу Лили-Броху?

- Если бы только ее! Практически все, кто не успел или не захотел бежать на Восток, погибли. А Йоселе, вы знаете, он же был настоящим провидцем и ясновидящим. Мы привыкли скептически относиться к таким способностям, и только когда этих людей уже нет, и предсказанное ими тоже осталось позади, мы вспоминаем и говорим: э! а он-то все предвидел! Так вот Йоселе-меламед все, что я вам рассказал...

- Он знал, что это произойдет?

- Включая трагедию, о которой вы уже знаете. То есть, он не говорил мне ни о лимузине, ни о взрыве, ни даже о бензоколонках, но он сказал, что всех этих людей не станет, и что на моих руках останется ребенок, который назовет меня своим дедушкой. Даже если бы я всерьез отнесся к его предсказанию, я не смог бы воспользоваться его информацией для спасения этих людей.


***


Потом и у нас, как в свое время у Левы, были трудности с регистрацией опекунства. Мне пришлось соврать, что его мать тоже погибла и это кое-как прошло в суде, но самое неприятное произошло несколько лет спустя, когда мы с женой увидели в газете объявление о приезде оркестра Гроссмана на гастроли в Израиль. После чего нам стоило трудов добиться аудиенции у знаменитой пианистки.

Не знаю, хорошо ли она играла, и, если бы даже услышал, то скорее всего не оценил бы, но то, что она красивая женщина, так этого у нее не отнимешь.

- Вы уверены, что этот мальчик - мой сын? - спросила она.

- А вы сомневаетесь? - воскликнула моя жена, которой этот вопрос сразу не понравился.

- Видите ли... - что-то хотела сказать она, но, помолчав, спросила, чего мы ждем от нее.

- Вы его мать! - воскликнула моя жена.

- Ну, допустим. Вы хотите, чтобы я взяла его к себе? Но это будет сложно. Ведь вы, если я правильно поняла, усыновили ребенка.

- Госпожа Гроссман, мы усыновили вашего ребенка, и никогда от него не откажемся, - сказал я тоном прокурора. - Но вы его мать.

С этими словами я протянул ей фотографию Костика.

- Вот он какой! - удивилась она. - Красивый мальчик.

- Нет, вы посмотрите, как он похож на вас, - заметила жена.

- Действительно! - удивилась она. - Таки очень похож. Сколько вы хотите?

- За фотографию? - уточнила жена. - Можете взять.

- Нет, сколько вы хотите отступного, чтобы это не попало в прессу? Я терпеть не могу журналистских сплетен.

Мы ничего не ответили, а я в блокноте написал наш почтовый адрес и протянул ей листок.

- На тот случай, если захотите прислать Костику поздравительную открытку с днем рождения. Вы помните день, когда он родился, или написать?


Вышивают ли Мойры гобелены каждой жизни в отдельности или из-под их рук бесконечными лентами тянутся и переплетаются между собой гобелены династий, миллиарды династических гобеленов, а мы, каждый из нас, получает свой хвостик этой ленты, держится за него и только его и считает своей жизнью?