# Ничей ребенок - 6

Ицхак Мошкович

НИЧЕЙ РЕБЕНОК

Шестая глава

Вернувшись домой, в черной косоворотке под узкий кавказский ремешок с медными финтифлюшками на нем, в галифе и сапогах, Зюня Рашкович обнял любимую Эйтеле, в результате чего на свет, как мы помним, появилась их дочурка Рита, и немедленно включился в революционную борьбу в родном штетле, для каковой цели получил маузер и кожаный портфель.

- В голове этого парня было примерно то, что русские кулинары называют винегретом, от французского слова "vinaigre", что в переводе означает "винный уксус", - объяснил мне Элиэзер. - Вообще-то, все мы тогда были без Бога, но зато с большим количеством винегрета в башках.

Обычно в таких случаях добавляют, что время было такое.

- Видимо, время было такое, - повторил я ту же банальность.

- Не знаю, что это значит, - сказал Элиэзер. - Время, оно никакое. Разными в разное время бывают люди, а чтобы оправдать себя неизвестно перед кем, говорят: таким было время. Вроде бы мы тут не при чем. Если бы время было другим, то и мы тоже были бы другими. Убил, значит, время было убийственным. Украл, значит, время было не разбрасывать камни и не собирать, а время было грабить ювелиров. Иногда, очень редко, бывает время делать добрые дела, но в это время люди обычно бывают очень заняты, и время добрых дел проходит мимо.

- Видимо, вы правы, - согласился я.

- Зюня был нормальным ешиве-бохером, но не чувствовал полноты жизни, простора и стремился вырваться из этой тесноты, как будто у него была клаустрофобия. Его не призвали в армию, он сам, добровольно пошел воевать, хотя дома оставалась красивая и молодая жена. Ушел, сам не зная куда и никого не спросив, за что и зачем нужно стрелять и ловить пули. Потом связался с большевиками и поверил в то, что революция все исправит, и остановит войну, и все поставит на нужные места. Зачем, спрашивается, ему было исправлять то, чего он даже разглядеть не успел, и откуда ему было знать, нуждается ли это "все" в ремонте? Его не посылали в окопы мировой войны, но он решил, что там его место, потом научился скакать на лошади и рубить шашкой. Почему нужно было, чтобы ешиве-бохер Зюня кого-то лупил шашкой по голове? - возможно у него был ответ на этот вопрос, у меня лично не было. И тут же, вернувшись домой, он вспомнил - вспомнил! Как будто он Бог, чтобы вспомнить! - кто он и откуда, собрал таких же, как он сам, шлемпелей и шлумиэлей и организовал что-то вроде ешивы, только без религии и Бога. Это, он сказал, будет наш антирелигиозный хедер. Изучали современный, светский иврит, читали в переводах на иврит европейских писателей, учили историю еврейского народа по Герцу и Дубнову и были уверены, что таково время, и так надо. Он, между прочим, писал разные письма в Евсекцию. Задавал вопросы и вносил предложения о том, как развернуть работу на культурном фронте. Да, вот еще: он ввел в своей "ешиве" занятия по политграмоте и объяснял, как менять деньги на товар и обратно. По Марксу. Тоже мне гешефтмахер нашелся! И служил в ГПУ. Я вам говорю: форменный винегрет.


В это время Элиэзер, искренне желая помочь Лизе-Брохе, решает познакомить ее со своим родственником Зюней Рашковичем. Он же не знал, что эти двое уже знакомы. Что касается Зюниного большевизма и чекизма, то это даже лучше. Зюня, это же наш человек. Словом, он привел его к себе домой.

Можно себе представить, какой была эта встреча.

- Лиза! - воскликнул он.

- Зюня? - испуганно уточнила она, страшно побледнела и села на кровать, потому что не могда устоять.

За этим последовал долгий разговор с выяснением отношений и обстоятельств, а Шлимел все это время сидел на табурете и только переводил глаза с Лизы-Брохи на Зюню. Элиэзер, который предпочитал во всем ясность и порядок, попросил обоих помолчать и четко изложил родственнику суть дела.

- Зюня, я считаю, что мы с тобой должны этой женщине помочь.

- Она жена контрреволюционера. Не знаю. Как мы можем помогать контре.

В это время в комнату вошла Хая, мать Элиэзера.

- Я все слышала. Ты что, собираешься выдать эту женщину своим бандитам?

- Тетя Хая, лучше бы вы не вмешивались в эти дела.

- Ах ты ... Ты с кем разговариваешь? Попробуй только это сделать, паршивец ты такой! А штык дрек ты, а не комиссар! Все вы там цыдрейтерн. Комиссар мне нашелся!

- Тетя Хая, ты не имеешь права так обзывать красных комиссаров. Не для этого мы кровь проливали.

- Нет, вы только посмотрите на этого мамзера! - цыкнула на него Хая и замахнулась кочергой, так что Зюне пришлось отскочить, как будто это была казацкая сабля. - Послушай, ты, гоише коп, если ты это сделаешь, я пойду к твоему начальнику и такое про тебя расскажу, что тебе кисло станет. Я про тебя все знаю.

Что она про него знала? Наверняка, то, что знала Хая, Богу еще не доложили. Просто так ляпнула.

- Ладно, сказал Зюня, вы позволите нам с Лилей поговорить наедине?


Только когда они вышли, Зюня заметил сидевшего на табурете ребенка.

- Чей это?

- Мой. Чей же еще?

Он задумчиво посмотрел на мальчика, щека, на которой у него был шрам от виска до подбородка, дрогнула, левый глаз часто заморгал и он вытер его ладонью. Потом ему пришло в голову спросить, не его ли это сын, но сдержался. В самом деле, с чего бы это? Она ведь была замужем, и, значит, этот пацан сын контры. Да к тому же прошли годы. Сколько? Года четыре, кажется. Мало ли кому еще она, как ему, приказала снять штаны. Он пять посмотрел на мальчика. Хотя... Только этого не хватало!

- Не знаю, что мне с тобой делать, - сказал он и почесал щеку, ту, на которой был от виска до подбородка шрам от шашки.

- Что это у тебя? - спросила, подошла и осторожно провела по щеке.

- Ах это?

- Ну да. Тебя больно ударили?

- Ударили? Это шашкой. Беляки на память оставили.

- Господи! Так же убить можно! Болит? У меня есть хорошая мазь, чтобы не болело. Дать? Будешь мазать.

- Да нет, прошло уже. Давно прошло. Спасибо.

Она тогда, в госпитале выходила его. Если бы не она, то неизвестно остался бы он в живых или отправился бы к праотцам.

- Кроме Элиэзера и Хаи еще кто-нибудь знает, кто ты на самом деле?

- Ты знаешь.

- Лучше бы не знал.

- Конечно. Не пришлось бы решать, как быть со мною. Почти как в "Гамлете": убить или не убить?

- Кто такой Гамлет?

- Один человек, который сомневался, стоит ли ему убить мать, лучшего друга и многих других.

- И что он решил?

- Он их убил. И его тоже убили. Вообще, бывают такие трагические моменты, когда все только и делают, что убивают друг друга. Об этом потом сочиняют театральные пьесы, и люди приходят смотреть, как на сцене актеры понарошку колят шпагами и стреляют в живую плоть. А после спектакля зрители возвращаются домой и думают: а кого бы и нам тоже убить?

- Ты считаешь меня убийцей?

- Не знаю. Но думаю, что ты делаешь что-то не то.

- А что нужно делать?

- Откуда я знаю?

Они долго смотрели друг другу в глаза, а мальчик молча смотрел то на нее, то на него. Он пытался понять, но эти двое были слишком глупыми, чтобы их мог понять трехлетний ребенок.


- Так он ее выдал? - спросил я Элиэзера.

- Нет, не выдал. Но мог и выдать. Он был из непредсказуемых. Никогда не знаешь, что сделает в следующую минуту или на следующий день. Но выдать ту, что вернула его самого к жизни, этого Зюня, скорее всего, сделать не смог. Кроме того, там был этот мальчик, который мог оказаться его сыном. Он этого не говорил, но наверняка думал.


А если не выдавать, то надо сделать что-то такое, что исключило бы подозрения других. Тот факт, что она приезжая, мало кого смутил бы. Во время Гражданской войны все страна мигрировала. Кто куда, кто на чем, кто за чем, а кто просто так, например, в Ташкент, потому что "Ташкент - город хлебный". Кроме того, в двадцатые годы стукачество еще находилось в зачаточном состоянии. Не только народ, сами чекисты плохо еще владели этим инструментом страхо-терапии и воспитания нового человека.

- Давай зачислим ее в твой хэдэр, - предложил Элиэзер.

- Баронессу? - усомнился Зюня.

- Вот именно. Чтобы никто не догадался, что она баронесса, пусть изучает лошн койдеш, Пиркей Авос и всякое такое.

- Мы Пиркей Авос не изучаем, - напомнил Зюня.

- Ах, я забыл, что мы атеисты.


Так баронесса Лиля-Броха стала членом кружка по изучению иврита и основ еврейской цивилизации.


А однажды Элиэзер и Зюня встретились один на один, и вокруг не было ушей, во что тогда и на протяжении многих лет после этого трудно было поверить, так как уши всем мерещились даже в таежных дебрях и на просторах Кара Кумов или тундры.


Два полярника однажды оказались на оторвавшейся от материка льдине, и их несло в открытое море. Один другому хотел сказать, что, дескать, ну, в какую ж они ... мать... нас ... мать, лажу втравили, туды их перемать, но, оглянувшись, увидел внезапно вынырнувшего тюленя и ничего не сказал. А кто этого тюленя знает? Потом они, слава Богу, все-таки причалили куда-то и остались в живыхь, что для данной эпохи было не характерно.

- Ты мог бы стать раввином, - задумчиво заметил Элиэзер.

- Мог бы, - согласился Зюня.

- А стал кавалеристом и чекистом.

- Точно.

- Смерти не боишься?

- Рэб Тринкер был раввином. Так его расстреляли.

- По-твоему, существует способ выжить?

- Несмотря ни на что?

- Несмотря ни на что.

- Существует. Планируй жизнь не дальше сегодняшнего вечера. До вечера дожил, считай, что выжил, и планируй до следующего вечера.

- Так ведь вы, коммунисты, я слышал, планируете на века.

- Так то... - Зюня огляделся. - Так то коммунисты.

- Что?! А ты?!

- Элиэзер, чего ты пристал ко мне с твоими дурацкими вопросами?

- А что? Уже и спрашивать нельзя?

- Смотря что спрашивать.

- А ты сам себя спрашиваешь?

- Нет, живу без вопросов.

- А наш хедер не мешает твоей службе?

- Пока - не очень.

- Но немножко, все-таки, мешает?

- Самую малость. Но я проливал кровь за свободу.

- И теперь ты свободный?

- Наверное.

- Шмилек твой сын?

- Не знаю.

- Так спроси.

Зюня опять огляделся по сторонам, как тот полярник на льдине. Может, ему почудилось, что Шмилек его подслушивает?

- Не надо об этом, - сказал Элиэзеру.

- Боишься?

- Чего я боюсь?

- Не знаю. Ты скажи.

- Я две войны прошел. Смерти в глаза сто раз смотрел.

- А посмотреть в глаза Броне боишься.

- Однажды я почти умер.

- И Броня тебя спасла.

- Выходила. Можно считать, что спасла.

- А ты ее боишься.

- Я не ее боюсь, а того, что может случиться. Она жена контрреволюционера.

- Выходит, революционер боится жены контрреволюционера? Так боится, что не может спросить, не он ли отец ее сына.

- Довольно об этом.

- Белогвардейской шашки, значит, не боялся, а вопросов друга и родственника боишься. Зюня, я в серьез тебя спрашиваю: это и есть та свобода, ради которой ты шашкой размахивал и свою голову под шашки подставлял?

Зюня опять посмотрел по сторонам. Это называлось "бдительностью" и "чекистским нюхом".

- Отстань, Элиэзер. У меня нет для тебя ответов.

Он повысил голос: - Ну, нет у меня ответов, ты понимаешь или нет?

- Это я понимаю.

- Чего ты добиваешься?

- Уже добился. Хотел знать, есть ли у тебя ответы на мои вопросы. Хорошо бы теперь понять, чего добиваешься ты, не для мирового пролетариата, а для себя самого.

- Ничего не добиваюсь.

- Так какого же черта ты шашкой махал, хотел бы я знать?

- Чтобы чего-то добиться, нужно другим наступать на горло. Или вот так - шашкой - поперек горла. Такова жизнь.

- Которую вы нам тут шашками вымахали? Ну, и кому же ты теперь на горло наступаешь?

- Я не наступаю

- Чего ж так?

- Не могу. И не хочу.

- И не хочешь. Так брось все.

- Думаешь, это просто?

- Мне об этом думать не приходится. Я своим делом занимаюсь.

- Ну, и занимайся себе. И не задавай мне своих дурацких вопросов. Вот они у меня где, твои вопросы.

- Понял. На твое горло уже наступили. Об этом я не спрашиваю. Сам вижу.

Зюня промолчал. Так в футболе пропускают передачу. И слова Элиэзера пролетели мимо. Как мяч.

- Дальше будет хуже, - очень серьезно сказал Элиэзер.

- Ты знаешь, как быть?

Элиэзер поднял глаза к небу:

- Дай-то Бог, чтобы Бог знал, как быть. Но уверенности нету.

- Какая мне разница, знает Бог или не знает, если мне он все равно рецепта не пришлет?