# Исход.ч.2

Анатолий Мотовилов

ДВЕ ПОПЫТКИ         ПОПЫТКА ВТОРАЯ          ОПЫТ ВОЗВРАЩЕНИЯ К ИСТОКАМ         Они столкнулись в тёмном переходе нос к носу.   - Ну, вот и ты. Дождалась, - ничего не сказала Наташа. Смотрела.   - Наконец-то. Здравствуй, - промолчал Кончик. Разглядывал.   Её не разрушили годы и боль перенесённого. Пятьдесят два, - не сморщило, не согнуло прожитым, не вспугнуло, не измподступающим. Зелень в глазах чуть поблекла, кошачья раскосость чуть поникла, мешочки вокруг наметились и верхняя губа в скорби поникла. Элегантная седина - от пробора косо влево одной прядью. А так... Как было двадцать два... Тогда... Когда?   - Отойдем, мешаем, - приобнявшись, отошли, оглянулись.    Толпа мимо шествовала торжественная, молчаливая, всё больше старики, старухи и почему-то военные, рядовой состав, пехота, МВД. Лётчики экипажем полным прошли, штурман приотстал, на Наташу глаз положив.   - Как там? - показала она на выход.   - Пойдём со мной. Будет трудно, но тепло и весело, а там, - он обернулся назад, - светло, благополучно, но холодно. И тоска.   - Не могу, - вздохнула она грустно. - Иди, и возвращайся, я подожду тебя, - подхватила под руку разбитного штурмана, - слышишь, у нас всё ещё будет! Я жду тебя! - и исчезла за спинами.   Вспыхнуло над ними неярко, осветило на секунду искристо-голубым и погасло. Морозным сквозняком протянуло.   - Постой, - пытался крикнуть он, но не смог. Упустил...      2   Короче, Кончику досталось. Разлепил кое-как зенки, уставился, - где был туда и попал. Пусто вокруг, свет слабый откуда-то плывёт, подёргивается, потолок белёсый давит, и границ ему нет. Ледяные зрачки туда-сюда, не-а, ничего предметного, бело и сизо вокруг, - не на чем взор тормознуть.   И зябко, сил нет, как зябко. А над головой, или где-то за, будто на проржавевшей водокачке вокзальной, - бульк мерный, капель по бестолковке бьёт и комариный писк в ушах копошится. Поднапрягся было ситуацию размыслить, - не получается, не вытекает мысль - в холодце мозгов муть беспросветная. Ну, нет мысли, Кончик, подключи эмоции, давай, давай, работай ощущениями, слушай себя. Попробовал. Эмоции постояли рядом, слегка потолкались, пробиваться стали, прорвались, чёрный ход нашли. Нашли в степной казацкой песне - "Голова обвязана, кровь на рукаве..." Факт.   Чего - чего, а обвязок и обмоток пятнистых хватает. Голова, шея, грудь, рука левая, нога правая - всё спеленато и чем-то к чему-то прихвачено. Шель-шевель, - даром. Приторочен намертво, распят как Сын Божий, только что гвоздями не приколочен, - датчиками оклеен, трубками прозрачными защемлён, проводами опутан, - кукла куклой. Живой, понял, живой, но не сильно. С Этого Света, на Тот Свет пожаловал? Снова светопреставление? Где-то тут Петрович должен быть. Обещал.   Обвёл шарами по кругу, и поймал, наконец, картинку, - точно так, прикован к койко-месту. Притом, койко-место опять же не совковое. Не тянет на палату родную рассейскую, восьмикоечную, фанерными тумбочками отбитую, перловкой стылой и мочой благоухающую, судном бледным, эмалированным борт о борт постукивающую, душно храпящую, тараканьём осыпанную, смертью смердящую.   Чего-чего, а этого в своё время Кончик нахлебался, нанюхался - во! Под завязку.   Где это я? - прикинул и, видимо, молвил, потому что надвинулись тут же над ним, болотного цвета халатом обтянутые, тяжёлые человеческие титьки, а выше - раскормленный подбородок в два яруса и пара глаз женских внедряются с голубизной северной.   - Гляди-ка, девки, мотек очухался. Стоп, не отвечать, не напрягаться, - погрозила пальцем, жирным золотом окольцованным. - Доктор, глядите-ка, больной-то, - и что-то отдалённо знакомое прошелестела на языке иудейских предков.   - Ага, очухался, - не поверил Кончик, - может, уже списали? Не морг ли? - ещё раз пространство вокруг потревожил. - Нет, не взлётное место, не похоже, - и заузил взор, притомился, -получается, с Этого Света спрыгнул, и на Тот не твёрдо стал. Петровича что-то не видать, - кто теперь кормить будет? И доктор в глаз лезет, веки размежает, - на завхоза Жобиля похож мало, кудряв за ушами, бородёнка вперёд рыжим клинышком, халат цвета защитного, шапочка, горшком плоским, форменная, - нет, не похож. Живой я, живой, - обнадёжился, - только где, как не в России? Эскулап вон на иврите распинается, картавит отчаянно, - возбуждён больно успехами временными. Господи, неужто опять на историческую родину занесло? Какими силами?   Свел зрачки на кончик иглы, а укольчика и не почувствовал - в сон воздушный провалился. Сон, не сон - звуки расплывчатые, картинки пеленой подёрнутые...         3   И слышатся, с той стороны Кончику - гудочки, свисточки, паровое попыхивание; отдалённые, всё на "ё", команды диспетчеров, а на "е" посылы сортировщиков; грудничковый голодный вой, пьяный храпёж из тесноты скамеек; стук-постук профессиональных инвалидов с гармонями под мышками. Глухие деловито снуют с открытками подкрашенными - "Люби меня, как я тебя" и без текста, но завлекательней. Смачный мат ненадолго освободившихся, аккуратная работа заботливых катал. Буфет скудный казённой посудой брякает, лязг сцепок издали, ремонтники молоточками металлическую фальшь изыскивают. Собаки мокрые - очи бездомные... Вокзал по всем признакам, вокзал. А он, как бы, снаружи всё это выслушивает, выглядывает. Из окна вагона, похоже. Ну да, картинка дымком лёгким затянулась, дёрнулась и, нехотя так, в бок поплыла. Небо на землю падшее, голыми деревьями рваное, замельтешило и погасло, три буквы "...ЖАН" в конце названия станционного в память забросив. Отъехали толчками... По-ое-хали...   - Чей мальчик? - над головой услышал. Сурово упало и сипло.   - Наш мальчик, наш, - две тётки худющие - птицы остроклювые, лицами молочные, глазами блёклые, морщины водопадом вниз, с висков вокруг затылков седовласые, платками пуховыми крест на крест через грудя и талии обёрнуты. Сидят прямо, испуганно, как у товарища по партии Лаврентия Павловича на неожиданном приёме.   Пальцы костистые к Кончику тянут: - Присядь, Яшенька, поешь. Картошечки хочешь, или ягодки?   - Ты вот что, хозяйка, - мужик белобрысый в майке и галифе на босу ногу с верхней полки свесился, - иди вон по делам своим, мальца не пугай. Ладно?   - Так следите. Чё он в проходе болтается, крошками мусорит, - проводница важная, но зачуханная, чаю не предлагает, догадывается, что к чему. Не уважает. А чё их уважать - отсидевших политических, поделом им. И мало. А уж этих нехристей! Они, не иначе, всю революцию предали, пролетарского писателя ядами уморили. Эх, была бы влась моя! - Везёте ребёнка, следите, сказано! - Удавила б змей! И змеёныша их пархатого.   Чюхает паровоз с поездом в стылых забайкальских кручах, изгибается промеж сопок двадцатью вагонами с одним почтовым запечатанным, мягкий белый пар на ёлки-палки наматывая, -   "Любимая, свободная, широкая, зелёная, - земля родная, Родина, привольное житьё..." - радуется хор всесоюзного радио.   А за окнами, телеграфными проводами рассечёнными, - туманы, дожди переменчивые, пейзажи неброские, красками октября оживлённые, рябинами да калинами. Да полыхнёт, походя, в лощине клён, да свечёй сгорит на косогоре берёза, умчится вдаль стерня пожухлая, потухнет во мгле беспросветной, - только тук-тук, да тук-тук, да тук-тук на стыках и в памяти. Только полусон тревожный под свистящее перешёптывание тёток.   - Говорила, на перекладных добираться надо было.   - Перестань, Миля, хватит уже дрожать перед каждым, забудь.   - Ш-ш-ш... Твоими бы молитвами. Ничего не кончится пока усатый не кончится...   - Перестань. Слюдянку проехали, считай, на месте, прибыли...      Слюдянку так проехали: Байкал, мужики! Байка-а-ал! Рванул кто-то стоп-кран, полаялись с проводницей сиплой, потолкались в тамбуре, повисели на поручнях кто в чём, а кто и не в чём, спрыгнули дружно на крутую, светящуюся мокрой галькой насыпь и понеслись во тьму к шумящему там прибою. И ворвались с воплями, - О-о - Ё-ё-ё!   Береги яйца-а-а! - в первозданную стыль байкальскую. А нёс на руках и окунал в обжигающий прибой здоровенный белобрысый, белоусый с верхней полки в майке и галифе, - Не волнуйтесь, гражданочки! Байкал, - настоящему мужику мокнуться - святое дело! Раз в жизни даётся! Растирайте мальца, растирайте! Не жалейте водочку. И до серого утра не жалели водочку. Откуда что взялось, - Славное мо-оре, священный Байка-ал!   Песня хриплая, тени вялые, лица красные, слёзы пьяные...         4   Как в воду смотрел белобрысый, - очнулся Кончик, - ни разу в студёные волны чудо-озера не ступал боле. Жизнь пронесла мимо.   - А к чему это мне, - Байкал ночной, холод чёрный? Поезд пыхтящий, медлительный, теснинами гор зажатый. Тётки бледные, тоскливые, всё шёпотом, шёпотом, - чего боялись? Проводница, курва сиплая, - чем грозила? За что? Белобрысый в галифе и майке, - кто? Старик худой, простуженный на боковом месте у окна. Сухим кулаком подопрётся, смотрит, смотрит, подвывает, прощается.   Картошка горячая под укропом в бумажных коробочках на узловых многолюдных, гарью пропахших, долго не отпускающих станциях. Простокваша из крынок, - В свою прсудку, гражданочки, в свою посудку! Голубика подмороженная, вязкая - кульками из учебников потрёпанных с ятью. Смолка таёжная жевательная, пахучая, тягучая. Кипяток у водокачки в очередь. Откуда ехали? Куда? Когда...      - Ма кара, мотек? Ма царих? - улыбнулась сверху ангелочком чёрненьким сестрица - эфиопочка. Ох ты, губища-то, губища! А зубы!   - Ани ло медобер тов иврит, - выдавил Кончик, еле языком ворочая, - эйфо ани?   - Ата бэ "Ихилов". - Господи, какая славненькая...   - Ма зэ "Ихилов"?   - Зэ бейт-холим.   - Эйфо? - предпоследним усилием разлепляя рот.   - Тель-Авив, - и, прижав ладошкой развес печёных губ, - шекет, шекет, асур леха ледабер.   - Так, приехали, - отстранённо соображал Кончик, - ехали, ехали и приехали. Значит Израиль, Тель-Авив, больница "Ихилов", реанимация? Реанимация... - на то сил только и хватило, - на соображение несложное. Снова укольчик безболезненный и полубредовые видения...         5   Самоходка электрическая, стеклянная, трамвай называется, по рельсам от вокзала народ, узлами гружёный, котомками увешенный, развозит, - звенит, веселит, поскрипывает, покачивает. Мчит промеж домов тучных, долгих, насупленных, осенью промозглой набрякших.    - Проходите, граждане, не толпитеся на площадочках. Билетики приобретаем, билетики. Следующая - Дом Офицеров, дальше - Центральный рынок. А за рынком - и дома пониже, и асфальт пожиже, - частный сектор потянулся однообразно, безрадостно, жирными лужами да чёрными заборами мелькая. - Кто Каменку спрашивал, вы гражданочки? - Следующая. Выход - в переднюю дверь.   Вышли, выволокли поклажу. Вот она, Каменка-то. Домишки, вплотную притиснутые, столбы пьяные, деревья голые, скворечники на шестах, заборы прогнулись, скособочились, вниз к речке-вонючке нырнули. Кирпичными трубами крыши ощетинились, печным горьким дымом по гнилым дощатым кровлям накрылись. Дорог в Каменке нет - тропины частоколом зажатые, скользкой грязью размазанные, ступени, рваным камнем укреплённые, - туда же, с кручи - вниз. Пошёл - держись, гляди, чтоб не на пятой точке.   - Тридцать лет советской власти, а что изменилось? - обнаружила тётка Милица, - это мы обещали пролетариату?   - Да, и крестьянству! Миля, Миля, - горько ехидничает тётка Вера, - тебе бы всё равноправие. Не надоело? Лагерями, пересылками, лесоповалом не нахлебалась? Вот оно где - равноправие. Хватит уже, хватит. Войны нет и слава богу. Ребёнка поднимать надо. Мы его на произвол судьбы бросить не можем.   - Это меня, - понял Кончик... Если поднять меня повыше, река за бугром серебром сверкнёт, засветится широкая, мощная, Обь называется, городом серым, плоским, низким обложенная, - Новосибирск называется. Здесь жить теперь, в этом утлом бараке над Каменкой, куда поселила тёток строгая, но справедливая Советская власть, за которую они так долго и беззаветно боролись сначала с царскими палачами и сатрапами, потом с Колчаком, белочехами, сибирскими таёжными атаманами, потом с товарищами по партии, предавшими идеалы, потом с суками, вертухаями и вшами лагерными.   Во досталось-то! Комната в бараке о два окна, но со своей, глиной обмазанной, печью, двумя кроватями с бронзовыми набалдашниками на спинках и китайской соломенной ширмой, отделившей Кончику его угол с топчаном по невысоким нарам, из ящиков сколоченных, - всё чего достигли эти скорбные тётки - профессиональные революционерки Вера и Милица Конценбоген, делегатки 17 съезда ВКПб, в неустанной этой борьбе. Шаг влево, шаг вправо... Собаки... Дни потянулись холодные, однообразные, одеждой тяжёлой, шерстяной, колкой спелёнатые, пресные, невкусные.   - Необщительный ребёнок, неконтактный, замкнутый, - ябедничает тёткам Марь Афанасьевна, воспитательница детсадовская. - С девочками, - задавленно шепчет кривыми губами, - дурные наклонности проявляет, - и грозно, горланисто, орёт на публику, - дерётся, грубит, ест отвратительно.   А что там есть? Тыквенную кашу? Запеканку из лапши молочной с утра недоеденной? Чай с полупряником? А девочки? - Смотреть не на что. Не харбинские кружевные лапочки на еврейских сладких, звонких праздниках. Где было? Когда? С кем? Куда девались эти девочки с чёрными влажными глазами, смоляными сросшимися бровями, сахарными зубками и тонкими пальчиками на коротких печальных флейтах? И что это, - три буквы в конце названия станционного, - "...ЖАН"?   Одно лишь прочное, неистлевающее ощущение счастья оттуда, - долгие зимние вечера у тёплой подвывающей печи и вторящие ей голоса морщинистых тёток, - "Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам...". И каждый раз затаённая надежда, - не вскрикнет внезапно ужаленный князь.   Как долго он живёт, как долго ещё жить...         6   - Я ещё жив? - попытался улыбнуться Кончик.   - Куда б ты делся? Всё херово на Святой земле кроме медицины катастроф, в которой тоже всё херово.   - Ты, Дима?   - А кто ещё? - расцвёл Донатов, в толщину увеличивая голову, - кому ещё ты на хер нужен? - от него тонко несло вчерашним.   - Тель-Авив, правда? "Ихилов"?   - Тель-Авив, Тель-Авив. "Ихилов". Не болтай много, милосердные не велели, слаб ты пока.   - Как я здесь?   - Во избежание международного конфликта вернули.   По настоянию, представь себе, правительства и возмущённой русскоязычной общественности. Как единственного представителя демократического зарубежья, занесённого в ту кровавую кашу. И как безнадёжного.   - Какую кашу?   - О-о! Память из тебя вышибли? Расслабься, отдыхай, - он нырнул куда-то, исчез из поля зрения, - сейчас проясним, - и вынырнул с газетой. Потряс перед бескровным кончиковым лицом. - Я тоже в процессе поучаствовал, без ложной, так сказать...   - Читай, - Кончик прикрыл глаза, - потолок давил, - мне так легче.   - Может не сегодня? Переусердствую, Циклер мне потом вставит...   - Циклер кто?   - Циклер Миша. Светило, хирург из бывших наших. Резал тебя на части и сшивал поновой. Ничего получилось, похож. Может перенесём, что-то не свеж ты?   - Читай...   "...Вопль, животный вопль и стон разорвал вечернюю столицу. Площадь дрогнула, вздыбилась, упала, перевернулась, вскочила, понеслась мимо, спасаясь паническим бегом. Изошла визгом <женщин, свистом и матом молокососов, брызнула битым стеклом, харкнула кровью. Чёрная взбесившаяся толпа растекалась приступом тупой ярости, топча и сметая всё на пути своём. Дети, подростки, юнцы бритоголовые, палки, трубы, прутья, биты, крики, сопли красные, вой сирен, дикий ужас в глазах, оскал зубов перекошенный..." - перечитывал Дима своё эссе по следам недавних событий в Москве у станции метро "Царицыно".   - Наташа, - вспомнил Кончик. Потолок оторвался и опустился на лицо. - Наташу...   - Что, Кончик?   - Найди Наташу...   - Это кто? Кончик, Наташа, это кто? Кончик! Сестра! Доктора! Доктора...         7   ...Он догнал Наташу у выхода, у стеклянных обледенелых створок. Резвый штурман исчез. - ...Уходит, уходит! - снова возникло за спиной. То ли миштара, то ли кто, - замучили.   - Пойдём, не бойся Там не страшно. Я уже был Там.   - Я не боюсь, очень холодно, - и первая шагнула за Предел, исчезла в плотном морозном свете.   - Наташа! Наташа!!! - потеряно звал Кончик, но только звенело над ним, лопалось и осыпалось мелкой ледяной крошкой.   - Неймётся тебе, малохольный, - сурово встретил яйцеголовый, ниоткуда появившийся, - надоел. Туда - сюда, туда - сюда. Определяйся. Петрович, займись клиентом.   - А куда его? - высунулся из тумана умный функционер. - Здорово, Яков. Соскучился?   - Что у нас в кочегарке? - сверкнул зубом Жобиль, напомнил.   - Так забито всё. Чечня да Палестина, трясонуло вон в Иране, в Китае, в Индии наводнение, "Сибирь" хохлы сбили. Может на склад, временно? Затоварились, запурхались без помощников.   - А Соломон, герой войны и труда? Сам же за него просил.   - А что Соломон? Какой с него толк, одни теории экономические да басни еврейские. С ним не управишься.   - Пожалуй, - согласился завхоз, - забирай. А ты не мельтеши, Яша. На Том Свете грешишь, мечешься, на Этом под ногами путаешься. Не толки воду, определяйся. Ну куда, куда без очереди?! - и кинулся ко входу, - осади, осади, привыкли Там!   - Пошли, не отставай, потеряешься, - обдал Петрович паром заиндевелым, - ступай в след. Ну и пошли тем же путём. Тем же, да вроде и не тем, всё в гору, в гору. Тель-Авив не Тель-Авив, Бней-Брак? - не похоже. Картинки безрадостные, пустыня каменистая, стылая, кусты стеклянные, свет унылый, теней нет. И молчком всё, молчком, без комментариев.   - Петрович, ты же на Тот Свет метил. Или провинился в чём? Недоглядел кого? - не стерпел Кончик, уел.   - Кого тут глядеть? Сказано, - жмуры бесперспективные.   - Так в чём же дело? Отработал своё Здесь, - гуляй Там.   - Как завхоз решил, так тому и быть, Там я бренд раскрученный, прямой доход в кассу, а Здесь на складе материалов маюсь да коматозников, вроде тебя, к делу пристраиваю.   - Каких материалов, что ты мелешь? В слизь, в гниль же всё уходит, в прах, в тлен, в корм червю, в травку на бугорке, в гомон птичий.   - То телеса да кости. А души, а думы? Чем поросль человеческую  заправлять? Нового-то от Адама-грешника, да Христа-спасителя не разведено, не замешано.   - Вторсырьё, получается, пользуете? Душезаправка на отходах мук человеческих?   - Получается, что так. НОТ - научная организация труда и экономия средств называется. Я ж тебе в прошлый раз втолковывал, - Божий промысел, он в чём? Принять, распределить, отпустить, - всё.   Всё, пришли. Правда - склад. Нехитрое такое сооружение из металла гофрированного, по краям ржей поеденного. Ворота, тали, тачки, полки, стремянки, мешки бумажные на полках. Невеликие, на глаз, объёмы. Мелки, видимо, души и думы. Не Пантеон.   - Работа, - Петрович руками водит, просвещает, - не хитрая, не суетная. Принял, в мешок затарил, табличку навесил, складировал по секциям, в гроссбух занёс, - отдыхай. Заявку от Жобиля получил, отпустил по накладной, отметку сделал, - снова выходной. Не кочегарка с трудами скорбными, технически сложными, голову ломать не надо, - подтаскивай да оттаскивай.   - Точно, канитель складская, как в жизни. И какова норма выработки? В человеко-часах, в кубометрах?   - Интеллектуальный труд, не нормированный, - уклончиво пояснил Петрович.   - Если это интеллектуальный, что же было в кочегарке? А харч? Бытовые, так сказать, условия? Спецодежда?   - Это мы с тобой, Яша, проходили. Ничего не меняется в Царствии. Здесь жить будешь, пока в коме. Кормёжка, сортир, душ по временной схеме. Топчан предусмотрен, литература та же. А там посмотрим. Надейся, - завхоз суров да переменчив. Вот и помощник тебе, - поискал он вокруг, - Соломон, ты где? Покажись! Спит где-то теоретик.   - Нет, я вас спрашиваю, вы видели где-нибудь, что-нибудь подобное? Яша! Надо ж, встретиться в этой дыре! - вот и Соломон Брик нарисовался собственной персоной в рваном халате и в шлёпанцах. Ну, как живой.   - Здравствуйте, Яша, что слышно? Не надо, не отвечайте, я знаю. Что может быть нового на Том Свете, я себе представляю. Я уже не говорю за ту Святую землю с её избранным народом. Чтоб вы не надеялись, здесь тоже не курорт на Мёртвом море. Кругом террор и не хватает усилий. Сраный мир. Объясните мне, кто это всё соорудил на наше счастье? Этот жалкий Жобиль? Этот мрачный еврей? Пусть ответит. Мало изменился компаньон и голос не завял, и облик не поблек, - могуч лбом и носом.   - Уймись, Соломон, не гневи Бога, - помрачнел Петрович, - некогда, борт новосибирский прибыл. Работы невпроворот.   - Новосибирский? - оживился Кончик, родной нотой тронуло.   - Не повезло сибирякам, - ничего не объяснил хохмач, испарился.   - Ну, здравствуй, Соломон, - осознал, наконец, Кончик. - Я - понятно, а ты какими судьбами здесь?   - Вы наивный человек, Яша, честное слово. Вы всю жизнь пачкали по холсту маслом и ни черта не поняли, что же там изображено.   - А причём здесь живопись? Я про другое... И что же там изображено? - зацепило Кончика.   - Вы удивитесь, Яша, - продукты питания.   - Ты не прав, Соломон, у меня в основном пейзажи и натюрморты ностальгические.   - Пейзажи, Яша, это места произрастания продуктов питания и, чтоб вы мне больше не задавали идиотских вопросов, интерьеры и дворики - это там, где их готовят и едят, натюрморты - это конкретно то, что стоит на столе и производит аппетитные запахи, портреты - это либо он богатый и сытый, либо временные трудности, автопортреты - это вечно пустой холодильник, ушла жена, бросила любовница и мучает язва. Или у вас есть, что возразить?   - А батальный жанр, маринисты? - позволил себе Кончик.   - Я вас умоляю, Яша, - эти пошлые войны за пути доставки и рынки сбыта?   - А библейские сюжеты, Христос, Моисей, Иуда?   - А Суккот, пять хлебов, или сколько их там? А Тайная вечерия?   - Тогда - модерн, абстрактное искусство? Я понятно излагаю?   - Ответьте мне честно, Яша, - человек, у которого с неспешного утра бутерброд с беконом, икорка зернистая, яйцо в мешочек, французская булочка с изюмом и кофе с молоком, такой человек нарисует чёрный квадрат? Да? Перестаньте мечтать. Такой человек нарисует таки чёрный квадрат, а на нём изобразит всё это изобилие плюс кузнецовский фарфор и столовое серебро. Эти ребята думают, что они новаторы и реформаторы. Так пусть не думают. У них просто плохое питание, желудочные колики и газы.   - А великие, богатые, сытые? Дали, например?   - Переедание, запоры, каловые камни и обильные газы. И, как следствие этих мучений, сдвиг по фазе. Напомните мне быстро, чем кончил ваш Дали? Я уверен, ничем хорошим он не кончил.   - Ты просто философ, Соломон!   - Только не надо таких сравнений, Яша, я вас умоляю. Философы! Именно эти суки позорные напускают тень на плетень. Дайте им духовное заместо полезного и вкусного. Что б вы знали, Яша, дух, это когда человек правильно поел, прогулялся в саду, спит и ровно дышит. Пищеварение у него само по себе, дух соответственно. И сны у него тихие и про Одессу летом. Вы меня извините, Яша, какой может быть дух у человека, живущего в бочке? Я как-то подсчитал, не поленился, - этот сраный Диоген, через пару месяцев захлебнулся бы в своей бочке собственной мочой и калом. А вы говорите,  духовное! Вспомните басню говнюка Эзопа про бедную лисицу и виноград. Тоже, между прочим, философ.   - Я понял, Соломон, духовное в книге о вкусной и здоровой пище.   - Вы напрасно иронизируете, Яша. Правильное питание, это то, на что я истратил всю свою сознательную жизнь. И если бы не дикие советские законы... Да если бы... - грустно подытожил он. - Мне не пришлось бы воровать со складов, сидеть в лагерях и бежать в этот богом забытый Израиль. В эту несчастную, кровью затопленную страну, где я потерял детей и все, потом и здоровьем заработанные, деньги.   - Не все, Соломон, не все, - как-то не сразу признался Кончик.   - Вы хотите сказать, Яша, что воспользовались этими жалкими остатками? Я вас умоляю, вы поступили правильно. Зачем старому, мёртвому Соломону зелёные американские деньги. И что? И где? - всё ж не удержался он.   - В России, Соломон. Я здесь, а доллары в России. Долго рассказывать. Короче, я на твои деньги любимую женщину нашёл и потерял. Она, кстати, где-то здесь. Растерялись у входа.   - Вы наивный человек, Яша, клянусь. Тот Свет, райские кущи, древо познания, преисподняя. Верите во всю эту библейскую чушь? А здесь холод собачий, скукота, склад ржавый и работа тупая, Страшный суд называется. Я не буду рассказывать, сейчас сами увидите.   - А где мы, Соломон? Где мы конкретно? Всё та же богадельня на Бибихе? - вспомнил Кончик.   - Какая Бибиха? Что такое Бибиха? Кого вы слушаете, я удивляюсь. Холмик лысый против сада Гефсиманского. Жобиль напустил здесь тумана, думает, что все дураки, а сюда ночами с Того Света заблудшие овцы забредают. Не сплю, гоняю. Вы не поверите, Яша, мы снова в этой дивной стране. Приросли.   - Иерусалим? - изумился Кончик.   - Ерусалим, Яша, Ерусалим, - развёл тощими руками Соломон, - не Одесса, не Привоз. - и, склонившись к уху Кончика, зашептал быстро-быстро: - Если хотите знать, Яша, мнение много повидавшего еврея, никакой он не Единый, никакая это не Прямая связь и уж точно, не Страшный Суд. Суматоха, кругом пустая суматоха... А... вот и Петрович, очередную партию доставил. Пойдемте в склад, с работой ознакомлю. Убедитесь, если я не прав. Взволновав искристый туман, к воротам приближался функционер с пучками разноцветных воздушных шариков. Молчалив был и отрешённо сосредоточен. Пересчитывал на ходу, водя носом по кругу. Не шарики нес - ответственность.   - Что я вам говорил, а вы мне не верили? Эти вздутые гандоны, Яша, всё, что остаётся от нас на сороковой день.   - На тридцатый, - строго поправил Петрович, - хватит болтать, Соломон, принимай, затаривай, я пошёл, - отдал шарики и ушёл, утонул в голубом безмолвии.   - Ну да, ну да, на тридцатый, никак не могу привыкнуть. Следите, Яша, и запоминайте. Красные - вон их сколько, - это идейные и фанатики, идущие вместе. В мешки их и на нижнюю полку, к Засулич, Каплан, к Че Геваре поближе. Всегда под рукой должны быть. Эти самые оборотистые, неиссякаемый поток. Мир норовят перевернуть, вы заметили? А он давно уже на голове стоит без их мелкого вмешательства. Идём дальше. Голубые - активные и мошенники, розовые - пассивные и бесхарактерные, ну и, по половому принципу. Я хотел сказать, - по принципу половых предпочтений. Вам понятно? Большой спрос в последнее время.   Зелёные - легкомысленные, недалёкие, чокнутые, придурки и кругом идиоты. Тоже хорошо ходят. А что вы хотите, Яша, с такой жуткой экологией и стрессами? Обратите внимание, жёлтых нет почти, - жизнерадостных, дружелюбных, открытых, отзывчивых? А? Зато оранжевых прибавилось, - суетливых, пробивных, наглых, . Синие - это самая мразь, отмороженные, живодёры, убийцы, - Чикотило вон в углу, Джек - потрошитель.   - Фиолетовых почти нет, - заметил Кончик.   - Потому что штучный товар, - вожди, предводители, полководцы. Тела в мавзолеях, а души тут, на верхней полке.   - Сталин и Мао слушают нас?   - Вы хороший ученик, Яша, - расцвёл Соломон, - с вами легко.   - Есть пара серых.   - Не догадываетесь? Посредники. Церковно-приходская школа, духовная семинария, приход, синод, епархия, кардиналы, сотрудники органов тут же, шпионы, вертухаи.   - Это же профессии.   - Ошибаетесь, Яша. Это призвание. Движение души, так сказать, стезя по умыслу.   - А промашек не бывает? В суете не тот мешок или табличку? Не в ту колонку занесли? Кто потом расхлёбывает?   - Между нами, всё тут бывает, - доверительно склонился Соломон,- Давайте смотреть на вещи трезво. Вы спрашивали, как меня сюда угораздило, - я не ответил. Вы будите смеяться, Яша, - за заслуги. Этот безмозглый завхоз решил, что я святой. Якобы, старый одесский еврей Соломон Брик свернул голову фашизму и страдал в ледяных лагерях Колымы за чужие грехи. Если честно, я сам не понял, где свои грехи, где чужие. Всё это вместе строительством социализма называлось. Теперь на складе маюсь, как специалист по пересортице и припискам. Ну, не устали?   - Нет пока, Соломон. А этот куда, последний? Белый, пушистый и светится изнутри.   - О! Это святая душа, Яша, страдающая, страждущая и терпеливая, редкость необыкновенная. Бриллиант! Вам повезло.   - Наташа? - осенило Кончика, - Наташа! Он потянул к себе шнурок, шарик приблизился и вспыхнул ярким, ослепляющим светом...         8   - Вы нас пугаете, богьной, - тряся бородой, картавит Циклер, - вам гешитегьно негьзя вогноваться.   - Ты Ленин? - нашёл сходство Кончик.   - А кто еще? Конечно Генин. Сгава богу, кгизис миноваг. Сестга, никого к нему не пускать. Дима, пошог к ибениматеги!   - Миша, у меня подвал в завтрашнем номере. О твоих чудесах, кстати. Меня редактор за яйца повесит.   - И пгавигьно сдегает. Мы дгя тебя поггода с ним возимся? Пошог, пошог. Сестга, не пускать его ни под каким видом.   Задвинули шторы, процокали копытца эфиопочки. Укольчик. Отшумело в голове и палате. Тускло стало внутри и вокруг. Пусто.   - Устал, третий раз не вернусь, - решил Кончик. - Стоп. А не четвёртый ли?   - Четвёртый, - высунулся из памяти яйцеголовый, - четвёртый, Яша. Забыл?         9   ...Не забыл. Ничего он не забыл.   Даже тексты разоблачительные, нацарапанные подрастающим поколением на стенках лифта, возносящего их с Наташей на шестнадцатый этаж, выше которого только жирный блин луны и небо в хрустальных слезах. Ещё трясло и било раздолбанную кабину, ещё выли и скрипели канаты и противовесы, а они летали уже за пределами и целовали звёзды, соединившие их. Ещё стояли растерянно на пороге крохотной её квартирки в блёклом свете прихожей, а стены уже раздвинулись, бесшумно провалились в ночь, исчез свет, остались только тени, полутени, рефлексы и блики, изгибы, струистые линии, плавные подъёмы и спуски холмов и впадин их обнажённых тел. Неразделимых теперь, единых...   - И ладонь Бога подхватила их. И сказано им было: - Полюбите и любимы будете... И сказали они... И сказали... Что же они сказали?   - Кончай, Кончик, достал.   - Вас, мадам, достать не сложно. Стоит это ровно два стакана "Яблочной".   - Вить, скажи ему. Чё он оскорбляет. Пригласили, а сами...   - Девочки, де-воч-ки, перенесите внимание и не берите в голову. Яша - восторженная, тонкая, художественная, легко ранимая натура...   - О, слышала? Не дерзи живописцу, несносная.   - Хоссди! Жи-во-пи-сец! Придуривается тут. Лёльк, ты куда меня привела? Ты чё мне обещала. Этот, штоль, интеллигенция?   - А вы, мадам, что вы в сущности имеете за или против? Что вы  конкретно хотите? Чтобы что?   - Чтобы ты не выёбывался. Выпил, - закусывай. Живописец драный. Пригласили дам, а сами... Вить, ну скажи ему, правда.   - Мадам, я всё понял, я осознал, я удаляюсь. Приму ванну и вернусь во всём белом, тщательно заштопанном. Вы знаете, любезная, какие женщины оказывали честь этой мастерской? Вы знаете, какие ягодицы касались кресла, где сидите вы?   - Да пошёл ты!   - Пошёл, пошел. Витёк, не погоняй, трави по-малому. Сколько было нежных слов, сколько было грации, когда вместе мы тарам-пам-пам-пам, у канализации...Пот по лысине, меж бровей, с кончика носа, с подбородка, - бульк... бульк... бульк... "Ты послушай как из крана в ванну капает вода. Равномерно, неустанно - кап-раз, кап-два..." Пар вонючий ржавьё зеркала покрыл, ест глаза и почти не видно уже на поверхности медленно растекающегося бордового пятна. И уже не больно... Бульк, бульк, кап, кап... Это совсем не больно...         10   - Не богьно?   - Не больно, доктор.   - А здесь?   - И здесь не больно.   - А так?   - Да нет же, сколько можно?   - Почему так мгачно? Гадоваться надо. Выпогзаем потихоньку. Тгуп ведь по сути пгивезги. Что-нибудь оттуда помнишь?   - Глаза.   - Ггаза? Чьи ггаза?   - Женщины.   - Богьше ничего? Звуки, кгики?   - Дождь шёл...   - Ну?   - Шёл дождь...      ...Шёл дождь, Кончик поник в луже и уже не закрывался от ударов, самым краем жизни ощущая хруст разваливающегося черепа. Бритые мальчики сосредоточенно добивали его обрубками металлической трубы. Последнее, что выхватило сознание, - женщина, безжизненно осевшая на красный асфальт у открытой дверцы сияющей в брызгах "Вольво". Кровь заливала перевёрнутый мир...         11   - Какой год, доктор?   - Втогой.   - Что-о-о?!   - От Гождества Хгистова, если отбгосить две тыщи впустую чеговечеством истгаченные. Или ты в Тоге? Тогда пять тысяч  семьсот... Нет, не похоже, таких в Тоге не дегжат.   - Я нигде, доктор. Ни там, ни там. С Богом у меня отношения взаимные. Я в него не верю, он в меня.   - Убедитегьно. Бога нет, зато пгоггес нагицо. Сестга, свидания газгешаю. Погчаса, не богьше. Сидеть, ходить понемногу. Пога жить, богьной, хватит дгемать, - предрешил Циклер, гордо повёл рыжим клинышком и ушёл продолжать чудеса в медицине катастроф.      Отбросались шторы, распахнулись трисы, ворвалось солнце, сверкнуло белозубой улыбкой сестрички-эфиопочки, выявило под прозрачным её истинные формы, резануло по глазам, вышибло пару тёплых слёз, согрело. За окном возродились деревья, гонимые весенним шумным ветром, и крикливый поток еврейской действительности. Протиснулся в дверь и положил густую тень огромный Донатов.   - Что я тебе говорил, Кончик? Всё херово на Святой земле...   - Я проверил, Дима. Это так.   - Жаль, пить тебе запрещено. Щас бы... - пустил слюну Дима.   - Да уж. Это пресловутое правило говённых демократов.   - Именно. Ладно, всё впереди. Мишка Циклер обещает через неделю - две на волю. Какие планы?   - В пампасы. Какие у меня могут быть планы? Ни жилья, ни денег, ни работы. Одна надежда, - сын в Москве, отыскался, Наташа. Семья как-бы. Я тебя просил... Как там?   - Значит так, Кончик, - озабоченно сошлись морщины на мощном лбу Донатова, - докладываю: запрос по всем каналам сделан,  московские коллеги работают, Игорёк со своим, "Жди меня".   Стахановцы пера подключились. Но пока без результата. Пока ничего утешительного. Среди Герасимовых таких не нашлось, Солянка большая, в каждую дверь не сунешься. На передачу никто не обращался. Пелевина аккуратно достали, - говорит, не жил там никогда, открещивается, лается, как Чапаев в пустоте. Валя Пономарёва что-то слышала, и Люсю Герасимову знала, и жила с ней, но такой истории не помнит. Тоже не жалует.   - Но адрес-то она должна знать.   - Да в том-то и дело, что не было такой квартиры на Солянке! Не-бы-ло! У Трёх вокзалов жили. Имя твоё ничего ей не напоминает.   - Я что, всё это придумал?   - Я тебе этого не говорил, Кончик. Ищут. Но логических ходов всё меньше. Циклер психиатра советует после выписки.   - Да пошёл он. Быть этого не может.   - Говорит, может. Комплексная травма, несовместимая с жизнью. Голова - сплошь жестянка. Ты ещё в зеркале себя не видел. И не смотри, не советую.   - Не оставляй, Дима, прошу тебя. Это последнее, что меня держит. Это не высокие слова, ты меня знаешь. Ищи... - задавил слёзы Кончик.