# Наша няня Сима

Наталия Закарофф

Наша няня Сима.


Моя незабвенная няня Сима! Какое счастье, что она была моей

няней.

Не проходит и дня, чтобы я ее не вспомнила, хотя прошло вот

уже 20 лет со дня ее смерти, да и детство уже " далече" -

типичное нянино выражение.


Вообще-то, она сначала нянчила мою маму, а потом Митю

Орбели. И самое странное, что в раннем детстве я ее не

всегда любила. Она вовсе не была "дряхлой голубкой", как у

некоторых. Мучила она меня очень, слишком суровая была. У

нее был настолько тяжелый характер, что во время войны, в

эвакуации, моей бабушке Александре Ильиничне Вощининой

пришлось переехать в другой город, и оставить мою маленькую

маму в Уфе с няней. Насколько я знаю, маме тоже от нее

доставалось, хотя в то время, что няня растила меня, я все

время слышала:

- Вот Настасья была рябенок - это да-а! Уж такая послушная,

что чужие хвалили!

Как-то в наказание, няня выгнала маму ночевать на сеновал,

и сама же жалела об этом:

-Гляжу! Идет! Сянца взяла!

Тут ее начинали душить рыдания.

Но это только насчет мамы ее мучили угрызения совести, меня

она наказывала со всем размахом! Даже, вернее, ласка ее в

раннем детстве и не запомнилась, а запомнилось ее постоянное

присутствие, суровые методы воспитания и - бесконечное

ворчание. Но какие это были методы! И какое ворчанье!


С самого рождения я жила с няней на даче академика

И.О.Орбели, в Комарово. Няня Сима, перешедшая к Орбели от

моей, уже ею вынянченной и ставшей взрослой мамы, вырастила

и Митюшу Орбели, и стала членом также и их семьи. Иосиф

Обгаровича не было уже в живых, а Антонина Николаевна

Изергина ( я звала ее тетя Тотя) еще была весела и здорова,

моя бабушка Шура (А.И.Вощинина) тоже, они и дружили - и

работали вместе в Эрмитаже. Вот поэтому и стала дача в

Комарово - моим родным домом. Оттуда и первое мое

пробуждение сознания - я сижу в коляске и реву от страха, на

меня с дерева спрыгнули белки. На мой рев на веранду

выбегает няня, и я знаю, что я - спасена! Перила веранды

выкрашены в белую краску, сам дом - розовый, а няня -

крупная и темная фигура, в глубине веранды. Запомнилось, как

кадр из фильма.

Няню я вспоминаю все время в наклонной позе. То она

молится, то разжигает котел в ванной, то сгребает сугробы,

то подметает аллею, то с половой тряпкой лазает под

кроватями и шкафами. Одевалась она всегда в ситцевые платья

в мелких узорах, на голове у нее была неизменная белоснежная

косынка в черную точечку. Так и помню ее большой "ситцевый"

круп, постоянно мелькавший вровень с моим лицом, я же была

так мала. Я часто на "круп" наталкивалась в тесной ванной,

чем неизменно вызывала нянино ворчанье. Даже Митюша Орбели,

будучи маленьким, звал ее "Цупа ситцевая". "Цупа" -

неизвестно кто и что, но ужасно ей подходило. Второе слово -

"ситцевая", свидетельствует о тех же самых нарядах и в его

детстве.


Мне няня запомнилась крупной и древней старухой. У нее была

тяжелая, вразвалочку, походка. Если она уходила по

скучнейшим, хозяйственным делам в комаровскую "контору", то

я ее поджидала у ворот дачи. И уже издали, видя массивную

фигуру, раскачивающуюся, как пароход в шторм, узнавала ее.

Как сейчас, ощущаю ее шершавые ладони и вечную бородавку на

указательном пальце. Когда она завязывала мне тесемки на

шапке, то всегда царапала меня немного этой бородавкой, но

это было совсем не противно, а привычно и уютно. В печке

трещали поленья, по комнате разливалось тепло, и я, крепко

укутанная, собиралась строить снежное жилье в громадных

сугробах. Я очень любила разглядывать ее родное и суровое

лицо во время процедуры зимнего одевания, и смешила ее

разными наивными вопросами, касающиеся ее внешности.

Разглядывала я ее снизу-вверх, конечно...

Увидеть улыбку на ее лице, а тем более услышать смех -

удавалось не часто! В основном, няня состояла из

хозяйственных хлопот и ворчаний. А я была ее единственный

слушатель, т.к. в зимнее время жители дачи и ее гости были

заняты в городе. Летом бывало много народу и шумных

компаний, но я все равно была единственной няниной

"поверенной".

Она была чрезвычайно обидчивой, и держала меня в курсе всех

своих обид. Однажды она до слез обиделась на мою бабушку,

которая, наверное, и не заметила этого. Няня, утирая слезы

концами своего головного платка, жаловалась мне:

- Иду по колидору, кашу нясу, а навстречу мне Ляксандра

( А.И.Вощинина) :

-Зачем вы это приготовили Симочка, не надо

счас!

- А я што, откудова я знаю когда Ляксандре есть вздумается?

И ишшо Симочкой называт!

Вот на такое могла обидится.


У тети Тоти часто бывали компании, и конечно, за обедом

выпивали. Смех тети Тоти раздавался громче всех, чем вызывал

праведный гнев няни. Она приходила ко мне, почти спящей,

тяжело усаживалась на мою кроватку, и жаловалась:

-Ева! Антонина-то! Страм-то потяряла! Такая пьяная, что

иттить ня может, и в колидоре кул дверей валяецца!


Я, под предлогом ночного туалета, выглядывала в коридор, и к

своему изумлению видела тетю Тотю, лидирующую во главе

светской компании, а вовсе не валяющуюся на полу возле

дверей.

Ох не любила няня пирушек и гостей! Но кормила всех наславу!

Готовила она - по словам многих - замечательно. Но мне

явства были не впрок - еда в ту пору была для меня

проклятием. Для растивших меня - тоже, т.к. я почти ничего

не ела.

И вот вспоминаю рассказ Лидии Николаевны Браудо:

"Как-то летом приезжаю в Комарово. Дверь открыта настежь, но

в доме пусто. Только где-то в глубине раздаются тихие

всхлипывания. Прохожу на кухню, и вижу такую сцену - сидит

маленькая Наташка за столом, и глотает слезы. Перед ней

стоит тарелка с едой, а рядом с тарелкой лежит громадный

топор. Напротив восседает грозная няня Сима. Я в ужасе

спрашиваю: "Симочка! А топор-то зачем?" - она отвечает:

"Известно зачем! Для Натальи! С ей иначе нельзя!"


Вот как меня няня воспитывала. И естественно после таких

крутых мер, для меня был приезд мамы и других взрослых -

настоящим праздником! Нянина бдительность и террор

ослабевали, т.к. она хлопотала на кухне. В основном, я

вспоминаю летние пиры на веранде. Я лежу в гамаке под соснами, растущими рядом с верандой, а оттуда постоянно слышаться

взрывы смеха, лидируют или т.Тотя или Митя, а няня только и

знает, что бегает с дымящимися кастрюлями по коридору, и

сердито ворчит себе под нос. Я млею среди взрослых. Кроме

мамы и бабушки, совершенно боготворю и обожаю - дядю Митю,

т.е. Митю Орбели. С ним было так весело, так празднично! Он

был и красивый и элегантный, но самое главное - очень

ласковый. Помню, как он спокойно спас моего котенка, который

засосал пипетку с молоком. Котенок задыхался, мы все были в панике, а Митюша молниеносно пинцетом вытащил ее, и котик шумно задышал. (Потом-то этот трогательный котик превратился в злобную кошку-террористку по имени Дрыська. Злая Дрыська проживала у нас в течении

многих лет, нападая на гостей и прочий честной народ.)

А однажда и сам Митя принес в дом черного кота, и няня была в

совершенном отчаянии. Отреагировала она вот таким образом: "Эва

адиот! Прянес в дом ишшо адиота!" Митюша не обижался, а

хохоча рассказывал всем о няниной реакции. Домашних животных

няня не любила, и кота Локиса кормила плохо и небрежно. Я

ему завидовала. Один только раз жителям дачи удалось

услышать похвалу коту : "Вишь! Кот делом занявши - лягушку

прянес."


И о об этом коте у меня осталась память на всю жизнь - в

виде маленького шрама на бедре. Кот сидел у меня на коленях,

а я - в соломенном кресле на открытой веранде. Вдруг я вижу

неожиданно приехавшего Митю, и ликуя вскакиваю ему

навстречу, а кот зависает на мне, вцепившись когтями. Было

больно, и много крови утекло - зато какая память!


А однажды, взяв пример с любимого кота, Митюша тоже наловил

лягушек, и попросил няню приготовить. Она чуть не умерла от

ужаса и гнева! Пришлось Мите готовить их самому. Блюдо

удалось ему на славу - так я, благодаря Мите, попробовала

французкий деликатес, лет так-этак в шесть, да притом в

СССР.

С Митей на дачу приезжало всегда много молодежи, и шумели

они до рассвета. Няня несмотря на мои мольбы загоняла меня

спать, и пока она молилась, я забиралась в ее пышную, с

громадными подушками кровать. Я обожала эту ежевечернюю

процедуру. Няня зажигала лампадку около иконы, с кряхтеньем

становилась на колени и долго-долго, бухаясь глухо лбом об

пол, молилась. Я в это время, лежа в пуховых перинах,

хулиганила таким образом:

- Няня! говорила я -а я завтра не буду есть! Вообще! И уйду

завтра на море сама. И буду там долго-долго. А потом сяду в

поезд и уеду в Ленинград. И еще - вот встану сейчас, и пойду

на веранду к гостям. Вот ты что на это скажешь?

А няня только бормотала слова молитвы, и если и слышала мои

крамольные планы, то лишь мычала в ответ. Я с изумлением

слышала ее просьбы к Богу - помиловать и послать здоровья

рабам Божьим Антонине, Ляксандре, Настасье, Наталье, ну и

рабу Дмитрию, конечно. Вот - думала я - странно, она на всех

только и ворчит, и осуждает, а о милости и здоровье просит.

Почему это она?

Но вот нянюшка тяжело поднималась с колен, совершенно

умиротворенная распускала свои волосы, а потом заплетала их в

узкую, на конце похожую на крысиный хвостик косичку. И кряхтя

грузно укладывалась рядом со мной. Из-за стены слышались

взрывы смеха, а я засыпала рядом с теплой, верной, тихо шептавшей

слова очередного ворчанья или молитвы, няней.

Когда я стала постарше, няня и меня заставляла молиться

рядом с ней, и мне нравилось стоять на коленях, и повторять

за ней мудреные слова. Особенно - "помилуй мя". Такое

игрушечное слово "мя" - а призносится суровой няней на полном

серьезе.

Иногда няня возила меня "причащяцца в церкву". Мне кажется,

я ездила с ней в Никольский собор, где она заставляла меня

тоже бухаться лбом об каменный пол, а потом в награду (как

мне показалось), священник угостил меня вкуснейшим

церковным вином, да еще и побаловал моим любимым лакомством -

"просвиркой". "Просвирка" у няни была дома всегда, и лежала

рядом с ее чайной кружкой. Кружку помню - белая с

васильками, и всегда в ней остатки чая, и древний - уже без

запаха и вида - лимон. Чайные чашки, которыми я пользуюсь сейчас - очень похожи на нянину.


Гости, приезжавшие на дачу, часто дарили няне конфеты и

шоколад. Она почти никогда не ела сласти сама, а

припрятывала их. И вдруг, совершенно неожиданно, на меня -

откуда ни возмись - летели шоколад или конфеты, иногда

больно ударяя в какие-нибудь нежные места. "Сьешь

конфетину!" сурово приказывала няня и тут же удалялась,

чтобы не проявить (не дай Бог!) свою любовь и

сентиментальность. Ее любимыми конфетами были скучнейшие и

плебейские "Старт". А еще она варила упоительные варенья из

всего, что расло в саду. Самое вкусное было из райских

яблочек - ранеток. А также рябиновое. А

изумрудно-прозрачное из "кражовника" - мечта любого гурмана!

На застекленной веранде стояло много-много зеленых

эмалированных ведер, заполненных солеными грибами и квашеной

капустой.


Няня была на все руки мастер - крыла крышу угольного сарая

толем, рубила и пилила дрова, красила ставни, окучивала

"смороду" и "кражовник", стирала, гладила, прибирала, делала

сьестные заготовки и растила меня. Всю свою деятельность,

она считала настоящей работой, а занятия т. Тоти и моей

бабушки, и мамы - это все была ерунда! Про тетю Тотю

говорила что " где у людев мозги - у Антонины кот наклавши"

И это - про блистательную и умнейшую Антонину Николаевну

Изергину! Звезду искусствоведения!


У нее были кое-какие приятельницы в Комарово - няни и

домработницы на соседних дачах. Все дачи принадлежали

маститым академикам, и для простоты няня Сима и своих подруг

окрестила этими знаменитыми фамилиями. Помню визиты к Нюре

"Крачковской", весьма мрачной особе, к Нюре "Фокиной" -

особе повеселее, прямо-таки лелейной. Как увидит меня, так и

запоет - "ой-ты-слатенький-ты-мой". Няня не верила этой сладости и

ворчала потом -жутко! Ходили мы и на дачу к "Шишмарихе"

(Т.В.Шишмаревой). Напротив находилась дача знаменитого астронома Линника, и там на участке стояла крошечная обсерватория. По-видимому, няня не раз видела академика, когда он, нагнувшись, проникал туда. Комментарий был таков:

"Эва! Глядикось Линник в будку опять полез!".

Подруги принимали нас с няней совершенно классически - на

кухне, на месте своей работы. С бабушкой и мамой я ходила в гости

на те же дачи, но к "хозяевам", и тут уж нас принимали в

гостинной или столовой.


Однажды на дачу проникли грабители, и кажется нанесли

большой урон. Была вызвана милиция и следователь допрашивал

няню. На вопрос следователя, что делал один из воров в

такой-то момент, няня отрезала:

" Чаво!? Чаво!? Бляны пек!".


Няня была суровая деревенская особа, которая ни в коем

случае и ни при каких обстоятельствах - не должна была

выявить хоть малейший намек на ласку или умиление. И не

только с мамой, Митюшей и со мной она обращалась сурово, но

и с русским языком. Ну не могла же няня назвать маленькое

окно - форточкой! Ну как же, что это за ласковое слово с

нежным окончанием? Приказ был лаконичен - "закрой фортку!"

Или - "сьешь печенину!" А также на всю жизнь нам

запомнились: "тубаретка, колядор, не лезь пальцам, транвай".


Она почти никого не хвалила. Только раз, в раннем детстве,мне

удалось услышать из ее суровых уст похвалу: мы сидели вместе

на комаровской кухне, за окном валил снег, по-видимому нам

было скучно и мы наблюдали за птичками, сидящими на кустах

заснеженного жасмина. Вдруг под окнами прошел мужчина и мы невероятно обрадовались. Мне показалось, что неожиданно приехал мой

папа!

- Нее, куда-а там, размячталась - обронила няня не любившая

моего папу и называвшая его "пропойцей"( не без оснований, впрочем).

- Обгарик это - кусок золота!

"Обгарик" - Обгар Левонович Орбели, Митюшин двоюродный брат.

Еще раз я слышала похвалу из уст няни, когда я стала старше и мы жили в Ленинграде. Нянюшка жила далеко от нас, но поначалу часто навещала и наводила порядок и чистоту, не переставая ворчать и сетовать на то, что мы все такие "ляные". Иногда она останавливалась передохнуть, закатывала мечтательно свои серо-бесцветные глаза и восклицала:

"Господи Иисусе Христе! Вот ужо щас здоровья нет! А раньше-то, была благодать и - как я любила стирать!!!"

Хвалила она только моего отчима Анатолия Савельевича

Подоксика. Они очень симпатизировали друг-другу и вели

долгие беседы, от которых оба пребывали во взаимном восторге.

Потом няня нахваливала Толю мне:

- О-о-о! Толя! Хоть и ня нашей национальности, а такой

внямательный-внямательный! ( не решалась нянюшка "евреем"

Толю назвать!). Всягда спросить : как здоровье Ваше, Симочка? Не забыва-ат! И сесть всягда предложит, вежливый такой!

(Толе она "Симочку" прощала).

Няня никакую национальность особенно не предпочитала, но "инородцев" не любила и постоянно ворчала на мою маму, у которой была подруга армянка.

-Настасья! Остав ее! Ормянка тебя омманет! - мучила она маму.


Вопреки традициям, моя няня мне сказок не рассказывала и русских песен не пела. Никогда! Вместо этих прелестей, она меня: наказывала, бранила, почти все запрещала, насильно кормила, капризам не потакала. Единственное развлечение которое я вспоминаю - это когда она меня везла на комаровскую станцию, в магазин, на финских санях. Там и я, и няня попадали вдруг "в свет". Я разглядывала местных жителей и с интересом наблюдала их весьма дикие нравы, а няня покупала продукты и общалась с продавцами и покупателями. Запомнилось нянино восхищение одной мудрой старушкой:

- Эва! Онна стоит и причитат, што старось - не радось! Вот ведь правда! Все болит на старости лет, ох-хо. Права бабка!


У няни росла косточка на ступне около большого пальца, очень мешавшая ей жить, поэтому няня жаловалась без конца на больную "костку" и до самого лета ходила в валенках. Из-за няни - валенки - обожаю!


Мы с няней были вместе 24 часа в сутки. Но иногда и она была вынуждена посещать уборную. Если она там засиживалась, я соскучившись, повисала на ручке двери и раскачиваясь, допрашивала няню о ее занятии:

- Няня, ну няня!

- Ну чаво тебе?

- Что ты там так долго делаешь?

- Чаво?! Чаво!? Чай пью!

Я верила и изумлялась - да куда же няня в тесной уборной умудрилась поставить чайник и чашку?


Трэдаль 2005 г.